Александр Михайлович Плеханов, Андрей Александрович Плеханов

Военная контрразведка НКВД СССР. Тайный фронт войны 1941-1942

© Плеханов А.М., Плеханов А.А., 2016

© ООО «Издательство «Вече», 2016

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2019

Слово к читателю

Уважаемый читатель!

Когда издательство обратилось ко мне как к участнику Великой Отечественной войны с первых ее дней с просьбой ознакомиться с этой книгой и высказать свое мнение о ней, я сразу согласился не только потому, что ее название показалось мне интересным, но и потому, что она написана известными историками в области исследования деятельности спецслужб – отцом и сыном Плехановыми.

Прежде всего после празднования 70-летия Победы советского народа в Великой Отечественной войне хочу отметить, что книга вызовет повышенный интерес у читателя. Она посвящена исследованию самого трудного для страны начального периода войны и, в частности, напряженной работе органов военной контрразведки, принявших на себя основную тяжесть борьбы с подрывной деятельностью фашистских спецслужб – РСХА, абвера и гестапо.

Поэтому, дорогой читатель, наберитесь терпения и страница за страницей ознакомьтесь с содержанием этого оригинального исторического исследования. Надеюсь, что вы легко одолеете все восемь глав этого талантливого произведения.

Уже с первой главы «Накануне» на вас повеет не совсем приятный ветерок тревожных предвоенных дней, когда, казалось бы, мы были готовы к отражению фашистской агрессии, а на деле все оказалось далеко не так. Не были завершены реорганизация органов безопасности, укомплектование их опытными кадрами, создание работоспособного аппарата негласных помощников. Остался нерешенным ряд вопросов взаимодействия органов военной контрразведки с военным командованием. Тем не менее задачи, возложенные на органы военной контрразведки, они сумели выполнить.

В этом читатель может убедиться сам, прочитав третью главу книги о деятельности военных чекистов в приграничных сражениях, где они лицом к лицу встретились со спецслужбами фашистской Германии, прежде всего с абвером.

Оригинально подан в книге материал о правовом положении органов военной контрразведки, чему в ранее опубликованных изданиях не всегда уделялось должное внимание. Основной мотив данного места исторического очерка – деятельность органов военной контрразведки, даже в таких сложных условиях, как начальный период войны, осуществлялась публично, в строгом правовом поле.

Хотелось бы обратить особое внимание читателя на шестую главу очерка, где характеризуются основные направления деятельности органов военной контрразведки в начальный период войны. Здесь авторы сумели доходчиво и интересно подать материал об информационной и фильтрационной работе особых отделов, их борьбе с фашистскими шпионами, диверсантами, а также дезертирами и паникерами.

Не обошли вниманием авторы и такие направления деятельности органов военной контрразведки в начальный период войны, как их участие в проведении эвакуационных мероприятий, охране тыла действующей армии, поддержании режима секретности и сохранения государственной и военной тайны. Для читателя будет небезынтересно и то место в книге, где повествуется о зафронтовой работе военных контрразведчиков в этот период. Не случайно зафронтовая работа военных контрразведчиков в этот период затем получила широкое распространение в деятельности центрального аппарата и республиканских (краевых, областных) управлений НКВД.

Для того чтобы по достоинству оценить напряженную деятельность органов военной контрразведки в начальный период Великой Отечественной войны, следует, дорогой читатель, подробно вникнуть в содержание заключительных, седьмой и восьмой глав книги, посвященных военной контрразведке в сражении за советскую столицу и во время контрнаступления под Москвой. В них отчетливо просматриваются два этапа в деятельности органов военной контрразведки. Первый – их работа в период оборонительного сражения за Москву и второй – во время контрнаступления советских войск, когда был развеян миф о непобедимости фашистской армии. Причем авторы сумели глубоко профессионально передать незаметный на первый взгляд механизм перестройки деятельности особых отделов от обороны к наступлению. Он касается задач, сил, средств и методов реализации тех или иных мероприятий.

Вот и перевернута последняя страница этого самобытного исторического исследования, который, я надеюсь, читатели прочтут на одном дыхании. И у каждого останется в памяти образ особиста, израненного, изможденного, пропахшего дымом, порохом и кровью, но честно сделавшего свое благородное дело в самый трудный период защиты родного Отечества от нашествия немецко-фашистских захватчиков.

Участник Великой Отечественной войны с 1941 по 1945 г., заслуженный деятель науки Российской Федерации, член Союза писателей России, Почетный сотрудник органов безопасности, доктор военных наук, профессор, полковник в отставке

А. Цветков

Дело Красной армии – защищать социалистическое Отечество. Наше дело – защищать армию от всего того, что может ослабить или замедлить ее удар, что может причинить ей вред или вызвать лишние жертвы.

Ф.Э. Дзержинский[1]

Это – наша война.

А.М. Плеханов

Предисловие

Великая Отечественная война 1941–1945 гг. занимает особое место в многовековой истории России. Исполнилось 70 лет Великой Победы нашего народа в этой самой тяжелой и кровопролитной войне ХХ века. Об этой войне написаны тысячи томов, но все равно историки, публицисты, журналисты и писатели снова и снова возвращаются к событиям тех далеких, долгих 1418 дней и ночей, чтобы осмыслить и описать события от трагического июня 1941 г. до победного мая 1945 г.

Бескомпромиссная, кровопролитная и жестокая война, особенно в начальном периоде, потребовала от нашей страны мобилизации и предельного напряжения всех ее сил и средств, оборонных возможностей и прежде всего срочной перестройки работы органов государственного управления, в том числе ведомства госбезопасности, применительно к нуждам военного времени. В основу решения этой задачи был положен принцип максимальной централизации политического, хозяйственного и военного руководства. Организационно это выразилось в создании системы руководящих органов, наделенных чрезвычайными полномочиями для решения народнохозяйственных задач в интересах обороны и обеспечения безопасности, переводе экономики и всего уклада жизни страны на военные рельсы, усилении боевой мощи Красной армии и Красного флота.

Особого внимания заслуживает большая часть начального периода войны, первые десять месяцев, с 22 июня 1941 г. по 20 апреля 1942 г., потому что они были самыми тяжелыми, героическими и трагическими, включившими в себя поражения на театре военных действий в приграничном сражении, стратегическую оборону Советских Вооруженных сил, к которой они перешли на советско-германском фронте в конце июня 1941 г.: отступление в глубь страны, ожесточенные кровопролитные бои на всех фронтах, Смоленское и другие сражения, разгром немецких войск в контрнаступлении под Москвой.

Первые месяцы войны наложили свой отпечаток на весь ее дальнейший ход. Именно в этот период фактически была воссоздана Красная армия, приобретен первый боевой опыт в борьбе с противником, осуществлена эвакуация значительных материальных средств в глубокий тыл страны. В органах госбезопасности проведена реформа, позволившая сосредоточить в одном ведомстве борьбу с разведывательными и контрразведывательными службами Германии и ее союзников. В условиях военного времени была перестроена кадровая политика, мобилизованы силы и средства на отпор врагу, четко определены основные направления, формы и методы борьбы с противником, правовое положение органов и войск НКВД, налажено взаимодействие с другими наркоматами. В результате этого военная контрразведка внесла существенный вклад в разгром вермахта под Москвой и крушение плана нацистской Германии – «молниеносной войны» («блицкриг»).

Понеся большие потери в живой силе и технике в приграничье, Советский Союз сумел отстоять Москву и остановить врага. Ни в Польше, ни во Франции и Бельгии, ни в Греции и Югославии ничего подобного не происходило. Наша страна сражалась с Германией и ее союзниками на каждом рубеже[2].

Атмосфера развертывавшейся всенародной борьбы была полной противоположностью тем апатии и безразличию, которые предопределили падение Франции и других государств в 1939–1940 гг. Тогда независимость европейских стран и их институты были принесены в жертву правителями в обмен на личную безопасность. В той же Франции мелкие удовольствия и привычную удобную жизнь можно было, как казалось многим жителям этой страны, сохранить, просто отказавшись воевать. Наши соотечественники в 1941 г. были далеки от подобных мыслей, а полны решимости отстоять свободу и независимость своей Родины.

Нацисты не ожидали встретить такого упорного сопротивления, стойкости и мужества оборонявшихся при всей их на первых порах явной неподготовленности к обороне, недооценили особенности и возможности Советского Союза. «С того момента, – писал немецкий исследователь Хаффнер, – когда русскому народу стали ясны намерения Гитлера, немецкой силе была противопоставлена сила русского народа. С этого момента был ясен также исход: русские были сильнее прежде всего потому, что для них решался вопрос жизни и смерти»[3].

Исход войны был решен в результате неимоверных, нечеловеческих усилий и жертв миллионов простых людей, которые вопреки просчетам и преступлениям политиков, идеологической пропаганде сами определяли для себя ценности и идеалы. Эта победа досталась очень дорогой ценой. И совершенно прав историк советских спецслужб И.И. Леган, утверждающий, что «война – это и неудачи, и отступления, и ошибки, и кровь, и гибель солдат и офицеров, и мирных граждан, слезы родных и близких. Война – это и радость победы, которую словами не объяснишь, ее надо прочувствовать. На войне решается вопрос: быть или не быть стране?»[4].

Для народов Советского Союза война носила справедливый характер, в ходе которой она стала освободительной войной. Ведь речь шла о независимости государства, о судьбе нашего народа, который должен был одолеть противника во что бы то ни стало. В Декларации Советского Правительства от 24 сентября 1941 г. указывалось на недопустимость того, чтобы «шайка вооруженных до зубов гитлеровских разбойников, возомнивших и объявивших себя высшей расой, безнаказанно громила города, села, опустошала земли, истребляла многие тысячи и сотни тысяч мирных людей во имя осуществления бредовой идеи, господства гитлеровской банды над всем миром»[5].

Взаимоотношения России и Германии имеют многовековую историю и не всегда были безоблачными. Предшествующая история наших народов свидетельствует не только о войнах и военных конфликтах, но и о сотрудничестве и взаимовлиянии наших народов и культур, что, естественно, отразилось на глубинном, генетически обусловленном, взаимном тяготении. Но в XX в. наши государства дважды противостояли друг другу в мировых войнах. Многие публицисты и журналисты постарались, чтобы в сознании каждого из нас утвердилась фактически ненаучная точка зрения: будто бы 22 июня 1941 г. началась война только двух идеологий – нацистской и коммунистической, двух государств – Германии и Советского Союза. На деле же на полях сражений в смертельной схватке сошлись два народа – немецкий и «новая историческая общность» – советский. Один, одурманенный нацистской, расистской идеологией превосходства немецкой нации над другими народами, опьяненный победами своей армии на европейском континенте, подкормленный за счет выкачивания ресурсов из побежденных стран, в своем абсолютном большинстве веривший в своего фюрера, с лучшей армией, пожалуй, не только в Европе, но и в мире, и другой – недавно восстановивший свое народное хозяйство после Первой мировой и Гражданской войн и еще не оправившейся после «Большого террора», разделявший в своем большинстве коммунистическое мировоззрение и веривший в мощь своей «несокрушимой и легендарной» Рабоче-Крестьянской Красной армии.

Исходя из своих политических интересов на краткосрочный период, советское руководство перед войной не занимало четкой позиции по отношению к нацистской Германии, которая почти два десятилетия являлась одним из союзников СССР. Перед роковым 22 июня 1941 г. советские средства массовой информации постоянно сообщали новости о победах вермахта над войсками англо-французской буржуазной коалиции. И ничего не было удивительного в информации советских контрразведчиков в начале войны о том, что некоторые красноармейцы отказывались выполнять приказания командиров стрелять по солдатам вермахта. Даже среди советских руководителей на самом высоком уровне было убеждение, что «немецкий рабочий не позволит Гитлеру совершить агрессию против нас». Но реальность была другой.

Руководители нацистской Германии сделали все, чтобы отравить, посеять раздор между нашими народами. Поэтому отношение советских людей к немцам постепенно менялось: от доброжелательности до откровенной ненависти не только к немцам, но и ко всему немецкому. Война на многие десятилетия привела к забвению всего позитивного. Накануне войны, 30 марта 1941 г., на совещании политических и военных руководителей германского рейха А. Гитлер заявил: «Наши задачи в отношении России – разгромить ее вооруженные силы, уничтожить государство. Уничтожающий приговор большевизму не означает социального преступления, речь идет о борьбе на уничтожение. Мы ведем войну не для того, чтобы законсервировать своего противника. Будущая картина политической карты России: Северная Россия отойдет к Финляндии; протектораты – в Прибалтике, на Украине, в Белоруссии. Эта война будет резко отличаться от войны на Западе. На Востоке сама жестокость – благо для будущего»[6]. В плане «Барбаросса» утверждалось: «Создание военной державы западнее Урала не может снова стать на повестку дня, хотя бы нам для этого пришлось воевать сто лет. Все последователи фюрера должны знать: империя лишь тогда будет в безопасности, если западнее Урала не будет существовать чуждого войска»[7]. Однако реализовать эти планы нацистам не удалось по многим причинам, в том числе и той, о которой писал автор книги «Тотальный шпионаж» Курт Рис (1945 г.): «Русская авантюра Гитлера с первого же часа была обречена на провал из-за недостатка достоверных и полных данных, представленных военной разведкой». И в этом бесспорная заслуга военных контрразведчиков НКВД СССР. Но лишь в результате колоссального напряжения сил и многомиллионных жертв народам Советского Союза удалось отстоять свою независимость и освободить народы Европы от «коричневой чумы». Вооруженная борьба между СССР и Германией, продолжавшаяся почти четыре года, была жестокой и кровопролитной – от московского народного ополчения 1941 г. − до берлинского фольксштурма 1945 г.

При рассмотрении проблем истории Великой Отечественной войны следует учитывать и тот факт, что другие государства мира в ХХ в. не испытали столько потрясений, сколько их выпало на долю России, которая прошла через три революции, изнурительную Первую мировую и братоубийственную Гражданскую войны, через красный и белый террор, преобразований такого масштаба, как индустриализация и коллективизация, репрессии 1930-х гг., ломку всего уклада общественно-политической жизни в конце 1910-х и 1990-х гг. При этом нельзя забывать, что к началу 1940-х гг. прошлого столетия часть населения страны до конца не примирилась ни с коммунистической идеологией, ни с политикой советской власти и была настроена враждебно к ней.

Когда речь идет о настроениях советских людей в те годы, то следует иметь в виду, что на них не могли не сказаться события недавнего прошлого. Проследим судьбу советского человека, родившегося в 1900 г.: в 1919 г., в самый разгар Гражданской войны, он был или «белым», или «красным», но никак не нейтральным; в 1931 г. – активист по раскулачиванию, кулак или подкулачник, 1941 г. для него был годом зрелости с четко определившимся отношением к власти. Оно было разным у бывшего красноармейца и бывшего белогвардейца. Последний мог «разоружиться», стать сторонником власти, мог быть и лояльным гражданином, выполнявшим все решения органов власти под угрозой уголовного преследования, и оставаться ее врагом до конца своих дней. Понять это явление поможет ознакомление с выступлением писателя Ф.И. Панферова на ХVII съезде ВКП (б) («съезде победителей» в 1934 г.), в котором он говорил об отношении к преобразованиям в стране его земляка, односельчанина – крестьянина Матвея.

Во время Гражданской войны Матвей сражался за землю, в перерыве между боями брал ее в руки и говорил: «Сеять и пахать охота»; в годы нэпа, получив землю, дневал и ночевал в поле; во время коллективизации хотел остаться «индивидуалом», но вынужден был вступить в колхоз и плакал, когда вел свою лошадь в колхозную конюшню. Затем стал конюхом. Во время отпуска писатель спросил земляка: «Как тебе живется?» Тот ответил: «Хорошо. Хорошо с советской властью живется, с ней по пути идти, да по пути-то ей вилы в бок воткнуть!» Через несколько лет новая встреча. Дядя Матвей стал бригадиром тракторной бригады и как передовик прибыл на съезд колхозников в Москву. И на вопрос Панферова «Как тебе живется при советской власти?» ответил: «Душа на место встала!» У крестьянина Матвея ушло много лет на признание власти. А у сотен тысяч других? Ведь только в ходе «Большого террора» было арестовано более 1,5 млн человек, из них осуждены 1 млн 344 тыс., в том числе расстреляны почти 700 тыс. И в 1941 г. многие родственники этих людей, имевшие весьма смутное представление об идеологии и политике нацистов, избавление от диктаторского режима Сталина связывали с именем Гитлера.

Нацисты не без основания надеялись и на то, что сталинская внутренняя политика нанесла серьезный удар по национальным чувствам вступивших в состав СССР народов. Поэтому из числа обиженных и репрессированных появились предатели, дезертиры, пособники оккупантов, участники антисоветских вооруженных формирований. «При таком положении чему удивляться верней – тому ли, что приходу немцев было радо слишком много людей? Или еще слишком мало?», – справедливо пишет один из историков[8]. И совершенно прав писатель А.А. Проханов, указавший на эволюцию в сознании советских людей: «В 1941 г. в войну вступал разрозненный народ – раскулаченные и их палачи, наследники и белых, и красных. После Победы возник единый, спаянный, преображенный народ, которому за три года удалось восстановить страну, а потом запустить человека в космос[9].

И все же в годы войны, в это тревожное время, абсолютное большинство советских людей, забыв обиды и ошибки руководства страны, проявили отвагу и массовый героизм и на фронте, и в тылу. Подтверждением этому является труднейшая судьба Ольги Берггольц. Ее мужа расстреляли в 1937 г. как врага народа. Была арестована и Ольга, но потом ее отпустили. Ольга ответила горькими поэтическими словами на смерть мужа и дочери, которые заканчивались словами:

Как мы любили горько, грубо,

Как обманулись мы, любя,

Как на допросах, стиснув губы.

Мы отрекались от себя[10].

Ни одна страна мира не явила таких примеров жертвенности, самоотверженности и героизма, как несколько поколений бойцов и командиров, советских солдат и офицеров, не вернувшихся с войны. Из каждых ста юношей 1923–1924 гг. рождения, встретивших врага у рубежей Родины, до Победы дожил только один[11].

Казалось бы, Великая Отечественная война давно уже стала достоянием истории. Но, осмысливая ее, каждый из нас сталкивается с настоящим, потому что эта война связана с тяжелейшими испытаниями, со смертью соотечественников, родных и близких и никогда не будет только прошлым, а останется на долгие годы в сознании народа. Мы, авторы, можем гордиться тем, что и наши родные внесли свой вклад в Великую Победу: отец и дед, Плеханов Михаил Яковлевич, был начальником РО НКВД в Омской области, тесть, Важенин Георгий Александрович, – офицером «Смерш», теща, Важенина Мария Павловна, – выпускница Пермского мединститута, ушла на фронт и закончила войну в Инстербурге (Черняховск Калининградской области), дядя, Плеханов Федор Яковлевич, прошел всю войну, участвовал в обороне Ленинграда, встретил победный май в Вене, его жена, Анна Ивановна, – медицинская сестра в действующей армии, вернулся с войны дядя, Степанов Иван Тимофеевич, на полях сражений пали смертью храбрых Николай и Федор Матвеевы. Этот список можно продолжить. Трудности военной поры на своих плечах вынесли многодетные матери: Важенина Екатерина Павловна и Плеханова Анна Тимофеевна.

Старший из нас принадлежит к детям военного времени, которые не стояли в стороне: будучи школьником, выступал в военном госпитале с чтением стихов, помогал раненым писать письма и вместе со всем народом испытал трудности военного времени.

Все дальше и дальше от нас, мальчишек и девчонок военных лет, уходит война, уже десятилетия минули после ее окончания, но с прожитыми годами она как бы снова начинает приближаться, и все чаще и пронзительнее начинаешь понимать, что именно эта война и была главным событием в жизни старшего поколения. То, что поначалу нам казалось обыденным и несущественным, со временем стало значительной величиной, заслоняющей многое из того, что когда-то волновало и даже потрясало нас. Поэтому-то очевидцу начала 1940-х гг. выступать в роли историка сложнее, чем тем, кто непричастен лично к минувшим событиям.

Память человеческая не вечна, потому что люди смертны. И остается от них то, что запечатлено на бумаге и в воспоминаниях очевидцев. Память судит, будоражит Совесть. Это один из великих законов бессмертия. И каждый из нас будет лучше понимать историю Родины, если она станет восприниматься через судьбу дедушек и бабушек, отцов и матерей, независимо от того, кем они были. И совершенно прав писатель П.И. Ткаченко в своем утверждении: «Только упрощенное, ущербное сознание, лишенное живого восприятия жизни, может с такой легкостью отказываться от одних и принимать другие мировоззренческие ориентиры. Разве не урок для нас, что за неполный век, по сути, на протяжении одной человеческой жизни, нас пытаются втянуть в решительный бой за… уже противоположные «идеалы». Но жизнь народная не может поворачиваться, как флюгер, в одночасье, принесенные жертвы и пролитая кровь не пустят»[12]. И это свидетельство не догматического мышления, а реальных раздумий о своей судьбе, судьбе дела, которому посвятили всю жизнь.

Старший из нас имеет полное право отнести и в свой адрес слова поэта-суворовца Леонида Филатова из его обращения 20 декабря 2010 г. к выпускникам Ташкентского и Ленинградского СВУ НКВД-КГБ СССР, надевших погоны в 10–12 лет:

Славлю тех, кто носил погоны

С детских и юных лет.

Для кого уже стало законом

За все держать личный ответ.

Кто с поры той послевоенной

В суете нашей жизни обыденной

Не предал мечты дерзновенной

И не вычеркнул все до обидного.

Кто с десяти лет неустанно

Не давал в сердцах дружбе угаснуть,

Кто ряды смыкал постоянно,

Брешь закрыв расчету согласно.

Славлю тех, кто живет и поныне

По законам людским, а не стаи

За правдивость, что горше полыни,

И за то, что жить не устали.

Одной из причин обращения авторов к событиям тех лет является то, что споры о причинах, ходе и итогах войны не утихают до сих пор.

Авторам нет необходимости подробно останавливаться на самом ходе боевых операций, поскольку они достаточно подробно описаны во многих исторических трудах. Их внимание обращено на малоизвестные станицы истории одной из советских спецслужб, на трудную повседневную и специфическую работу в частях и подразделениях армии и флота, преимущественно на фронте и в прифронтовой полосе.

Что же написано о деятельности предтечи Смерша – военной контрразведки НКО и НКВД? Насколько эта тема разработана? В чем необходимость ее дальнейшего исследования? Дадим краткую справку.

Начнем с того, что в отечественной историографии эта проблема до последнего времени оставалась малоизученной. На то были свои причины: во-первых, господство определенных идеологических установок в историографии советского периода, где о борьбе чекистов не принято было говорить; во-вторых, закрытость источников по изучаемой проблеме; в-третьих, специфика работы органов безопасности, руководство и сотрудники которых не заинтересованы в раскрытии форм и методов деятельности.

С начала Великой Отечественной войны вышли книги и статьи «по горячим следам». У истоков изучения истории советских органов безопасности стояли непосредственные участники сражений на фронтах Великой войны. В январе 1942 г. была создана Комиссия по истории Великой Отечественной войны Академии наук СССР для научного изучения документов и материалов о войне и проведения исторических исследований во главе с профессором Г.Ф. Александровым. Следует иметь в виду, что сбор и обобщение документов о работе органов НКВД и НКГБ велись с начала войны также сотрудниками аппаратов этих ведомств, особых отделов НКО и НКВМФ СССР, Высшей школой НКВД. Но, как правило, эти материалы носили закрытый характер и не были доступны широкой общественности.

Дальнейшее изучение деятельности ОО НКВД получило в послевоенный период до середины 1950-х гг. Масштаб публикаций весьма незначителен из-за узости источниковой базы и «одномерного идеологического мышления». К тому же, действовала практика, сложившаяся с середины 1920-х гг. – почти ничего не писать о работе органов и службе войск ведомства безопасности. Она утвердилась еще при первом председателе ВЧК-ОГПУ Ф.Э. Дзержинском, который считал, что историю органов безопасности можно будет писать лишь после того, как исчезнет нужда в них»[13].

Ограничение доступа к материалам центральных и ведомственных архивов, фактическое отсутствие научных публикаций способствовали утверждению официоза и рождению различных мифов. В ход шло все что угодно, по принципу «чему-нибудь да поверят», лишь бы не верили в то, что войну выиграл русский народ. И мифы множились в диапазоне от «войну начали выигрывать только после того, как Москву облетела на самолете чудотворная икона» до «кровавой гэбни», которая только и заставила «русских рабов» воевать[14]. В годы войны эти мифы можно было как-то оправдать, но сегодня от мифов следует отказаться во имя исторической правды, как бы они ни были привлекательными. Но 1950-е годы – время и начала осмысления такого грандиозного явления, как Великая Отечественная война, когда была задана его идейно-политическая направленность, что оказало значительное влияние на последующее изучение проблемы. Существовала как бы «официальная» история, состоявшая из постановлений партии и правительства и комментариев к ним в пределах решений последнего партийного съезда. Право на жизнь имели «нормативные» знания в отрыве от реальной действительности. Идеологическое клише заменяло аргументацию, и отечественная история проигрывала от этого, потому что не было возможности сравнить различные точки зрения на пути к познанию истины.

Углубленное изучения истории Великой Отечественной войны началось с середины 1950-х гг. Частичный допуск к закрытым архивным фондам дал мощный импульс ученым, и историческая наука с известными издержками продолжила развиваться. При этом шло постоянное расширение тематики исследований: были изданы мемуары и очерки, написанные ветеранами разведки и контрразведки, начальниками управлений НКВД и НКГБ, сотрудниками этих ведомств, в том числе и особых отделов. Было положено начало изданию книг о деятельности чекистов. Вышли первые научные исследования по истории советской контрразведки в годы Великой Отечественной войны, в которых наряду с другими рассматривались и проблемы начального периода войны. Были изданы работы немецких исследователей. Их появление во многом помогло понять действия немецких спецслужб на различных участках фронтов.

С середины 1980-х гг. создаются новые условия для творческой деятельности историков: настает время дискуссий, разного рода конференций, «круглых столов» во имя более объективного освещения деятельности чекистов. Этому способствовали открытый допуск ко многим фондам архивов, рассекречивание и публикация неизвестных документов ЦК КПСС, НКВД, НКГБ и военной контрразведки, издание большого количества мемуаров и научно-популярных работ, посвященных изучению ранее закрытых тем. Параллельно начался процесс, который все более набирал силу прежде всего стараниями либеральных публицистов. Особенно обидно, когда в СМИ образ военного контрразведчика преподносился в искаженном виде, ничего общего не имевшем с героической профессией. Знакомясь с публикациями многих историков, часто встречаешься с негативной оценкой деятельности органов госбезопасности. На наш взгляд, это является автоматическим перенесением событий 1930-х гг. на 1940-е. Было бы глупо отрицать, что многие негативные стороны деятельности органов НКВД, «нажитки» сказывались и в работе военных контрразведчиков. Многие сотрудники НКВД 1940-х годов, не могли в корне изменить свое поведение, свои взгляды на борьбу с «врагами народа» в 1941–1942 гг.

В числе дискуссионных вопросов оказалась и история особых отделов. При этом, как правило, «новооткрыватели» старались принизить их роль. Безусловно, в критике деятельности военных чекистов НКВД, которая носила фундаментальный характер, существовало много направлений, но ряд из них вышел за рамки плюрализма.

Особенно опасными стали субъективные, непрофессиональные суждения, которые уводили в сторону от истины. В пылу политической полемики некоторые историки стали давать отрицательную оценку работы военной контрразведки чаще всего из-за незнания или при выполнении социального заказа. При решении служебных задач тысячи чекистов отдали свои жизни. Но вместо светлой памяти этих людей, их героического труда в ряде средств массовой информации, на экранах телевидения и кинотеатров зрителей потчуют развесистой клюквой вроде многосерийных телефильмов «Штрафбат», «Диверсант» и прочих нелепых фантазий нынешние «открыватели неизвестных страниц войны». Нам не мешало бы обратиться к опыту США и Европы, где писаке или режиссеру фильма, очерняющему даже в обобщенной форме военнослужащего периода войны, дорога в издательство или на студию закрывается. В этих странах само участие людей в боевых действиях считается священным, а прошлое становится неприкосновенно для грязных рук[15].

В результате субъективного подхода на смену былой апологетике и иконизации чекистов как «защитников Отечества» пришли их дегероизация и обличение. Новыми «исследователями» велся односторонний подбор документов во благо новой политической конъюнктуры, а сама трактовка не только не приближала к исторической истине, а отдаляла от взвешенных и исторически достоверных оценок. «Герои дня» – разного рода публицисты «делали погоду» на сенсационных фактах большей частью сомнительного свойства, «недоказанной достоверности».

У нас свободная страна. В сложнейших условиях после уничтожения Советского Союза многие представители неолибералов изображают историю войны как сплошную цепь безобразий и преступлений, даже заявляют, что никакой Великой Отечественной войны не было, а была позорная война, в которой мы, оказывается, потерпели поражение. При этом предпринимаются попытки пересмотреть всю отечественную историю. Одни заявляют, что «русский фашизм страшнее немецкого»[16]. Другие сравнивают сотрудников военной контрразведки с эсесовцами. Эти люди открыто стремятся присвоить себе монопольное право на трактовку событий нашего прошлого. Хотя большинство из них скомпрометировали себя тем, что с начала 1990 гг. сознательно преподносили обществу грубо сфальсифицированные объяснения мотивов и механизма крупных событий в нашей внутренней и внешней политике. А слово историков и участников войны, пытающихся рассматривать прошлое с объективных позиций и руководствующихся здравым смыслом, и сегодня подвергается нападкам.

Конечно, измышления фальсификаторов являются обманом и находят отклик в определенной части народа лишь потому, что честной истории советского периода так и не было создано. Еще недавно тысячи и тысячи специальных людей в институтах, академиях, управлениях, издательствах воспроизводили специальное Военное Вранье. В нашей официальной истории несколько десятилетий назад были заложены мины государственной исторической неправды[17].

А борьба с прошлыми, уже преодоленными несправедливостями, использовалась для создания несправедливостей новых, революционного беззакония. Но не велика ведь мудрость бороться с несправедливостями прошлыми, когда-то бывшими, уже изжитыми, в то время, когда это безопасно и велено…По сути, бороться со своей историей, тем самым вовсе не устанавливая справедливость, а разрушая свою нынешнюю жизнь[18]. Обращаться к тому времени столь тенденциозно, да еще и не подготовленным можно разве что с целью дальнейшего поддержания в обществе состояния гражданской войны. Других целей, тем более научных, здесь не просматривается[19].

Нашему вдумчивому читателю навязывается негативный взгляд даже на героические страницы истории войны. Как исследователи, которые называют гитлеровскую агрессию «превентивным ударом» и рассуждают о «неприемлемой цене победы», так и псевдопатриоты, находящие причины наших военных неудач в чем угодно, только не в серьезных стратегических ошибках политического руководства и, прежде всего И.В. Сталина, принимавшего единоличные решения по всем важнейшим вопросам жизни страны.

Пусть предвзятость и необъективность «новооткрывателей» останутся на их совести. Вольно или невольно некоторые журналисты стараются присвоить себе исключительное право на «объективность». Пользуясь легальными возможностями, они стараются сформировать общественное мнение в определенном «правильном» направлении. С нами ведут борьбу не недоучки, фанатики и бандиты, а образованные, подготовленные в идеологическом и финансовом отношении люди. В условиях всеобъемлющей коммерционализации часто берут верх не гражданская позиция и профессионализм. Выход на первый план непрофессиональных историков вполне объясним. Историку нужны не только документы, но и время для их осмысления, проверки, сопоставления, выработки своей точки зрения. И для читателя всегда важно проводить четкую градацию, отделив научные работы от сочинений различных журналистов, публицистов, социологов, политологов и пр. И речь идет не о принижении роли представителей этих профессий, просто это другие профессии. Они больше ставят вопросов, чем дают на них ответов. Их работы зачастую написаны без тщательной проверки документов, во многих случаях на эмоциональном подъеме и пр., что свойственно «желтой» прессе. Наступившую свободу слова многие из них восприняли однозначно как свободу без всякой ответственности. Само освещение тематики приобрело негативную направленность. К сожалению, и сегодня некоторые исторические исследования о начале войны строятся исключительно на публицистических посылах, на критике оппонентов и апологетике послевоенных взглядов. Именно в официальной истории этого периода и закладывались мины исторической неправды.

Сейчас, как никогда, для правдивого исследования истории советской военной контрразведки важны труды российских ученых, которыми за последние годы сделано немало. Важнейшее значение для изучения событий 1941 г. имеют книги профессиональных разведчиков и фронтовиков. Они много внимания уделяют исследованию причин предательства Родине, дезертирства, коллаборационизма (сотрудничества с оккупантами). Историческая литература о Великой Отечественной войне пополнилась книгами иностранных авторов о вермахте и абвере, мемуарами немецких военных.

Важным событием в исследовании истории советских органов госбезопасности явился выход по указу Президента России в 2013 г. ряда томов 12-томного издания о Великой Отечественной войне 1941–1945 гг., в том числе и «Великая Отечественная война 1941–1945 годов. Том шестой. Тайная война. Разведка и контрразведка в годы Великой Отечественной войны». – М.: Кучково поле, 2013. Впервые в отечественной истории всесторонне показана работа сотрудников органов безопасности, которые внесли значительный вклад в победу над нацистской Германией. Данный том является результатом совместного труда представителей спецслужб и других ведущих ученых России. В основе его лежат уникальные документы и материалы центральных и региональных архивов, воспоминания ветеранов, научные исследования специалистов по данной проблеме. Но даже в таком солидном исследовании ввиду ограничения объема издания не отражена в полном объеме многогранная работа военных контрразведчиков в начале войны. Среди ряда авторов утвердилась «облегченная» точка зрения, которую они провели в томе. Суть ее сводится к тому, что следует показать роль военной контрразведки только в борьбе со шпионами, диверсантами, террористами, остальное, мол, это не наше. Но это совершенно не отражает события 1941 г. – начала 1942 г. Можно прямо сказать, что она ЗАНИМАЛИСЬ ВСЕМ, к чему ее вынуждали политическое положение и оперативная обстановка. В первые недели войны военные контрразведчики решали в оперативном порядке и несвойственные им задачи, на что отвлекалась значительная часть сил и средств.

В связи с выходом шестого тома и изданием десяти томов сборников документов по истории органов безопасности в годы Великой Отечественной войны начали звучать голоса о завершении изучения их опыта под наивным предлогом «Все написано!». Это «добросовестное» заблуждение или элементарное незнание истории Отечества?! Смеем утверждать, что наши историки по существу только делают первые шаги в осмыслении Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. Отметим, что в то время, пока в Советском Союзе писали 12-томную историю боевых действий Красной армии, в Великобритании издали 40, а в Японии – 110 томов, посвященных Второй мировой войне.

Следовательно, несмотря на наличие большого количества работ историков и публицистов, все же не даны ответы на многие вопросы о конкретной работе ОО НКВД в июне 1941 г. – апреле 1942 г. А это крайне важно для формирования мировоззрения нашего народа. Важно соблюдение одного из требований не только к историкам: с прошлым обращаться очень осторожно, не драматизировать то, что было негативным, поскольку хорошо быть умным потом, а не тогда. Об этом следует помнить нам, изучающим войну и занятым поисками истины. Тем более что на многих шкафах и дверях архивов еще висят «амбарные» замки, и до сегодняшнего дня огромные пласты документального материала все еще скрываются от народа без всякого пристойного объяснения. Тем не менее того, что уже стало достоянием исследователей, вполне достаточно, чтобы в общем оценить события 1941–1945 гг., но все еще не хватает многих деталей, чтобы разобраться по существу и дать ответы на многие вопросы, особенно по истории советских спецслужб. При этом все, что относится к воинским подвигам, должно возводиться в культ: русские всегда уничтожали своих врагов, должны уничтожать и будут уничтожать. Нельзя отрывать русских от своих корней и забывать традиции – от прибивания щитов на вратах Царьграда до установки Красного флага над Рейхстагом.

Нас порой удивляет пофигизм молодых людей. Может, оттого, что война уже далеко, может, родители ничего не объяснили, может, потому, что сегодня фашистом называют кого ни попало. Последнее, пожалуй, самое важное. Простота, с которой фашистом именуется любой, кто не мил нашей политике, та безответственность, с которой этот ярлык вешается любому несогласному в политических передачах. Все это снижает трагизм воистину героической Победы.

Сегодня, как и в прошлые времена, историческая наука выполняет две основные функции: познание прошлого и «воспитание историей». В ходе постоянной работы по воспитанию историей нельзя отклоняться от принципа правды, даже если она сурова и неприятна. Любое умолчание или приукрашивание фактов минувшего делает историю бесплодной в научном и общественном отношении, ибо всякая полуправда приносит только вред. И хорошо известно, что история состоит не только из позитивных, достойных высокой оценки фактов, но и из негативных, вызывающих протест и осуждение. «Правда о войне, даже самая горькая, нисколько не принизит величие подвига народа, а помогает еще глубже его осознать, увидеть героизм масс, позволяет правильно понять уроки и сделать необходимые выводы», – писал историк А.М. Самсонов[20]. Но правда о трагических страницах нашей истории в последнее тридцатилетие воспринималась некоторыми нашими гражданами крайне болезненно. Во времена, когда председателем КГБ СССР был Ю.В. Андропов, был взят курс на открытость этого ведомства, и профессорско-преподавательский состав Высшей школы КГБ им. Ф.Э. Дзержинского часто выступал по линии парткома и общества «Знание» с лекциями в трудовых коллективах, перед студентами вузов и др. Нам особенно памятна поездка по районам Липецкой области, августовские встреча с учителями. Мы работали вдвоем, с преподавателем Военно-воздушной академии им. Жуковского полковником С. Згоржельским: он рассказывал о новых страницах истории Красной армии, я – органов госбезопасности. Однажды получили записку такого содержания:

«В президиум, лекторам лично.

Уважаемые товарищи!

Мы благодарны Вам за интересные факты из нашей истории. О чем-то мы уже слышали, что-то узнали впервые. Но по-прежнему, а, может быть, даже еще острее встает вопрос: как же жить? Во что верить? На что надеяться. Ответьте залу. Очень тяжело жить без веры и правды».

Но мы рассказывали правду очень осторожно, не драматизируя события. И оказалось, что часть аудитории не была готова воспринять объяснение недавнего прошлого. Это потому, что задавший вопрос «…много видел счастья в бурной \ И удивительной стране. \ Она – что хорошо, что дурно, \ Не сразу втолковала мне»[21].

И все-таки зачем нам изучать историю? Тем более, что жизнь убеждает нас в том, что история ничему не учит. Каждый из нас, историков, утверждая правду, должен помнить слова известного писателя П.И. Ткаченко о том, что «никакие разоблачения и увещевания не уберегают людей от новых бед, не уберегают по той простой причине и очевидности, что история не знает повторений. Знание прошлого, его живое восприятие необходимо, но оно не спасительно. А разоблачение его, повторяюсь, бессмысленно потому, что оно невозвратно и неповторимо. Обычно в Него впадают тогда, когда не вполне понимают его истинный смысл или преднамеренно искажают его… Не только произведения литературы, не только даже самые обжигающие человеческие документы и свидетельства, но даже заповеди Божьи не ограждают еще людей от новых ошибок, не спасают от новых бед. Все равно они повторяют предшествующие ошибки с удивительной последовательностью и, кажется, неотвратимостью»[22].

Заглянуть в прошлую эпоху, всмотреться в ее персонажи нас побуждает, может быть, не вполне осознанно то, что все повторяется с пугающей последовательностью и, кажется, никакая сила не может прервать эту апоплексическую цепь. И мы всматриваемся в ту эпоху в большей мере не только для того, чтобы понять, что было там, а уяснить, что происходит теперь. И самое удивительное, как ни странно, может быть, нас ждут находки не только в архивах, а на пути трезвой оценки уже хорошо известных фактов, на которые не обращали внимание[23].

Данная книга – продолжение многолетнего исследования героической и трагической истории ОО НКВД начала войны. Она написана в условиях нарастания интереса российского общества к отечественной истории, его готовности самостоятельно оценить прошлое и понять историческую правду. Но сделать это можно лишь опираясь на труды историков.

Значимость вклада военной контрразведки в нашу Победу так велика, так масштабна, так всеохватывающа, что описать его даже в десятках книг не по силам отдельным историкам. Нужна работа многих коллективов ученых. Наш скромный труд – лишь несколько страниц будущей многотомной истории.

Авторы выражают глубокую благодарность коллегам, всем тем, кто оказал как конкретное консультативное содействие, так и моральную поддержку при подготовке, написании и выпуске книги: М.В. Алексееву, С.Г. Бандурину, К.Э. Безродному, Н.Н. Булатову, В.П. Галицкому, А.П. Горячевскому, Т.Н. Грозмани, Я.Н. Едынаку, А.А. Здановичу, В.М. Прилукову, Н.В. Передерий, В.Ф. Тимофееву, Г.А. Тихомирову, Г.К. Уторбаеву, В.Н. Хаустову и А.И. Цветкову.

Особая благодарность Людмиле Георгиевне Плехановой, которая более полувека, будучи женой и мамой, сопровождает нас по жизни, за ее бесконечное терпение и поддержку, во многом обеспечившим успех в работе.

Глава I. Накануне

Итак, каково же было международное и внутреннее положение Советского Союза? Что представляли собой Красная армия и Военно-Морской флот СССР? Каков был противник в лице армии и спецслужб нацистской Германии и ее союзников? В каком состоянии находилась советская военная контрразведка к концу июня 1941 г.?

К началу 1940-х гг. ХХ в. на Западе многие столетия внедрялся миф о русской опасности. И совершенно прав писатель В. Кожинов, утверждающий, что «многократно и громогласно возвещавшееся в Европе предупреждение, что де Россия собирается ее завоевать – не более чем пропагандируемый в тех или иных целях идеологический миф, или, вернее сказать, блеф, который, в частности, призван был оправдать походы с Запада на Россию в Смутное время, при Петре I, в 1812, 1854-м и т. д.»[24].

В 1941 г. основной ударной силой противников Советского Союза с конца 1930-х гг. стала нацистская Германия. По состоянию на 18 сентября 1940 г. угроза с ее стороны советским руководством явно недооценивалась. В этот день, ведя речь о силах вероятных противников СССР, нарком обороны С.К. Тимошенко, начальник Геншаба К.А. Мерецков представили в ЦК ВКП (б) И.В. Сталину и В.М. Молотову записку «Об основах развертывания Вооруженных Сил Советского Союза на Западе и Востоке на 1940 и 1941 гг.». В записке не без основания отмечалось, что документальными данными об оперативных планах вероятных противников Генштаб не располагает. Данное замечание отражало серьезный недостаток, имевшийся в деятельности Разведупра, сотрудники которого к концу 1940 г. не смогли добыть документальные материалы по этому вопросу, так как ослабленная репрессиями военная разведка еще не смогла завербовать агентов, работавших в высших штабах германской и японской армий[25].

20 марта 1941 г. генерал Ф.И. Голиков представил руководству доклад, содержавший сведения исключительной важности, в том числе и свое заключение: «1. На основании всех приведенных выше высказываний и возможных вариантов действий весной этого года считаю, что наиболее возможным сроком начала действий против СССР будет являться момент после победы над Англией или после заключения с ней почетного для Германии мира.

2. Слухи и документы, говорящие о неизбежности весной этого года войны против СССР, необходимо расценивать как дезинформацию, исходящую от английской и даже, может быть, германской разведки»[26].

Накануне Великой Отечественной войны обстановка на европейском континенте оставалась крайне сложной. Наряду с Германией, враждебные по отношению к СССР позиции занимали правительства Италии, Финляндии и Польши. Так, польское руководство во главе с Ю. Пилсудским вынашивало идею продвижения границ Польши на Восток за счет территории Советского Союза, главным образом, Советской Украины. Ее спецслужбы вели активную разведывательно-подрывную работу против СССР, в которую поляки настойчиво втягивали белоэмигрантские и националистические антисоветские организации[27].

Стремясь взять реванш за поражение в «зимней войне» 1939–1940 гг., Финляндия во второй половине мая 1941 г. приняла решение об участии в войне против СССР на стороне Германии. К весне 1941 г. Германия захватил почти всю Европу: в 1939 г. за 17 дней разгромила буржуазную Польшу, за шесть недель 1940 г. победила Францию, Бельгию и Голландию; весной 1941 г. оккупировала Болгарию, Югославию и Грецию.

В связи с нападением Германии на Польшу Англия и Франция 3 сентября 1939 г. объявили ей войну, но военных действий практически не вели. Эту войну сами немцы называли «сидячей войной» (Sitzkrieg).

Гитлеровские войска вышли непосредственно на границу нашей страны. До 22 июня 1941 г. Советский Союза неукоснительно соблюдал договор о ненападении, заключенный с Германией 3 августа 1939 г., по которому «Договаривающиеся Стороны обязуются воздерживаться от всякого насилия, от всякого агрессивного действия и всякого нападения в отношении друг друга как отдельно, так и совместно с другими державами». Политическое, экономическое и военное сотрудничество СССР с нацистской Германии в 1939–1941 гг. является достоверным фактом[28], и планов нападения на Германию у советских руководителей не было.

Прав историк Р. Иринархов, утверждающий, что совершенно неподтвержденной фактами является версия готовящегося превентивного удара Красной армии по войскам Германии, о чем свидетельствовала политическая обстановка, сложившаяся к 1941 г. в Европе. Вся она была или оккупирована войсками вермахта, или находилась в союзнических отношениях с Германией. «Так зачем Сталину воевать со всей Европой? Если бы он хотел нанести удар по Германии первым, то лучшего момента не было, когда немцы воевали с Францией или с Югославией. Тогда Германии пришлось бы вести боевые действия на два фронта»[29].

О несостоятельности этой версии свидетельствуют и бывшие руководители вермахта. Так, генерал В. Мюллер вспоминал: «За все время подготовки к войне против СССР вопрос о превентивном нападении со стороны России ни разу серьезно не рассматривался. Необходимые на этот случай оборонительные мероприятия не проводились – ни в пограничных районах, ни в глубине расположения германских войск не было создано никаких укрепленных рубежей… Стратегические резервы противника находятся в глубине русской территории. Это обстоятельство особенно убедительно подтверждало чисто оборонительные намерения русских»[30]. И даже известный фашистский пропагандист Фриче признал на Нюрнбергском процессе: «Никаких оснований к тому, чтобы обвинять Советский Союз в подготовке военного нападения на Германию, у нас не было»[31].

После заключения пакта о ненападения Германия не собралась выполнять все пункты договора, а старалась его максимально использовать в своих политических целях. В мае 1940 г. через источник в чешской разведке было добыто содержание выступления Й. Геббельса в узком кругу своих соратников в декабре 1939 г. Разъясняя внешнеполитическую линию гитлеровского режима, он заявил: «…Мы используем сейчас русских во имя туманного союза, а в действительности же для того, чтобы они помогали нам победить Францию, Англию, чтобы нам разместиться повсюду, где это найдет необходимым сделать наш главный штаб, и чтобы окончательно свести наши старые счеты с самой Россией… Наш самый большой враг – Франция, политически и морально. Наш экономический враг – Англия. Наш географический враг – Италия. Мы должны помешать ее влиянию в Центральной Европе, на Балканах, на Средиземном море. Но нашим смертельным врагом всегда останется СССР»[32]. Уничтожение Советского Союза должно было стать итогом молниеносной войны (Blitzkrig). Главнокомандующий Сухопутными войсками вермахта генерал-фельдмаршал В. Браухич в апреле 1941 г. заверил фюрера, что Красная армии будет разбита в ходе «ожесточенных приграничных сражений» за четыре недели, после чего «нужно будет считаться лишь с незначительным сопротивлением»[33]. А его подчиненный, начальник Генерального штаба Сухопутных войск генерал-полковник Ф. Гальдер заявил: «Советская Россия все равно, что оконное стекло: нужно только раз ударить кулаком, и она вся разлетится на куски»[34].

Однако дальновидные немецкие генералы уже тогда считали, что на стратегическую внезапность германское командование не могло рассчитывать. Самое большее, чего можно было достигнуть, – это сохранить в тайне срок наступления, чтобы тактическая внезапность облегчила вторжение на территорию Советского Союза. Уже после начала войны, 23 ноября 1941 г., английский министр иностранных дел А. Иден в письме к своему сотруднику Г. Никольсону от 13 ноября 1941 г. заявил следующее: «Старые немецкие генералы не только высказывались против кампании в России, но даже придерживались особой точки зрения в отношении наступления. А генерал фон Лееб дважды подавал в отставку»[35]. 31 января 1941 г. А. Гитлер одобрил секретную директиву Главного командования Сухопутных войск Германии. В документе, носившем название «Директива по стратегическому сосредоточению и развертыванию войск» (операция «Барбаросса»), указывалось, что операция должна быть проведена таким образом, чтобы посредством глубокого вклинивания танковых войск была уничтожена вся масса русских войск, находящихся в Западной России. При этом необходимо предотвратить возможность отступления боеспособных русских войск в обширные внутренние районы страны»[36].

30 апреля 1941 г. нацистское руководство на совещании высшего командного состава вермахта наметило начать восточный поход 22 июня 1941 г., который должен был проводиться с невероятной жестокостью. В директиве А. Гитлера речь шла о поголовном истреблении пленных комиссаров Красной армии, работников органов безопасности, представителей советской интеллигенции и военнослужащих еврейской национальности. Об этом было официально сообщено высшим командирам и начальникам штабов вермахта несколько ранее, на совещании 30 марта 1941 г., то есть за три месяца до нападения на Советский Союз.

22 ноября 1945 г. на Нюрнбергском процессе Ф. Гальдер заявил о том, что А. Гитлер прямо сказал: «Война в России будет такой, которую нельзя будет вести по рыцарским правилам. Это будет борьба идеологий и расовых противоречий, и она будет вестись с беспрецедентной и неутомимой жестокостью. Все офицеры должны отвергнуть от себя устаревшую идеологию… Я категорически требую, чтобы мои приказы беспрекословно выполнялись. Немецкие солдаты, виновные в нарушении международных правовых норм… будут прощены»[37]. Замыслы немецких нацистов по колонизации территории Советского Союза, уничтожению местных жителей и заселению захваченных земель немецкими колонистами отражены в т. н. генеральном плане «Ост». Этим планом предусматривалось выселить в течение 30 лет около 31 млн человек с территории Польши и западной части Советского Союза (80–85 % польского населения Западной Украины, 75 % населения Белоруссии, значительной части населения Литвы, Латвии и Эстонии) и поселить на эти земли 10 млн немцев. В соответствии с этим планом должны были быть истреблены целые нации и народы – поляки, евреи, русские, украинцы, белорусы, а остальные подлежали онемечиванию[38].

С февраля 1941 г. Германия начала переброску войск к советским границам. Поступавшие в Генеральный штаб, Наркомат обороны и Наркомат иностранных дел СССР данные все более свидетельствовали о непосредственной угрозе агрессии[39]. К этому времени армия нацистской Германии была одной из самых сильных и не только в Европе, но и в мире, что было следствием серьезной подготовки к современной войне. Об этом свидетельствовали и советские военачальники. Так, командующий Белорусским военным округом командарм И.П. Белов (впоследствии необоснованно расстрелянный), побывав в служебной командировке в Германии, еще 7 октября 1930 г. писал наркому обороны СССР К.Е. Ворошилову: «…Когда смотришь, как зверски работают над собой немецкие офицеры – от подпоручика до генерала, как работают над подготовкой частей, каких добиваются результатов, болит нутро от сознания нашей слабости…»[40].

Мощь вермахта значительно возросла с началом Второй мировой войны. На него работала промышленность 11 оккупированных стран: около 6,5 тыс. предприятий, в распоряжение германской армии перешли орудия, боеприпасы и снаряжение 180 дивизий – 92 французских, 30 чехословацких, 22 бельгийских, 12 английских, 18 голландских и 6 норвежских[41]. К лету 1941 г. высокая степень моторизации немецкой армии делала его дивизии маневренными, давала возможность быстро покрывать большие расстояния. К тому же к июню 1941 г. вермахт приобрел некоторый боевой опыт. Ее командный состав получил практическую школу современной войны на полях сражений в Польше, Бельгии, Дании, Голландии, во Франции, Югославии, Греции и других странах. К исходу 21 июня основные военные силы нацистской Германии – почти три четверти всей ее армии – сосредоточились вдоль советской границы. Армия вторжения насчитывала 5,5 миллионов солдат и офицеров, 3712 танков, 4950 боевых самолетов, 47 260 орудий и минометов. Вместе с немцами против Советского Союза выступили 900 тысяч европейцев. На Восточном фронте вермахт развернул группы армий: «Север» (командующий – фельдмаршал В. Лееб), «Центр» (фельдмаршал Ф. Бок), «Юг» (фельдмаршал Г. Рундштет), отдельную германскую армию «Норвегия». К нападению подготовились финляндская, две румынские армии и венгерская корпусная группа. В первом стратегическом эшелоне противника находились 153 дивизии и 19 бригад (из них немецких – 125 дивизий и 2 бригады) общей численностью почти 4,4 млн человек[42]. Никогда еще не создавалась такая мощная военная группировка для вторжения.

Пользуясь безнаказанностью, немецкое командование с помощью авиационной разведки в течение 1940–1941 гг. собрало важные данные о наших военных объектах в Прибалтике и западных областях Украины и Белоруссии, которые в сочетании со сведениями, добытыми наземной войсковой агентурной разведкой, позволили составить представление о группировке войск Красной армии и состоянии системы обороны на западной границе СССР.

С каждым днем немецкая авиация вела себя все наглее. С октября 1939 г. до 22 июня 1941 г. более 500 раз немецкие самолеты вторгались в наше воздушное пространство, в том числе 152 раза – в 1941 г. Но инструкция запрещала зенитной артиллерии открывать огонь на поражение, не сбивать нарушителей. Им предлагалось принуждать немецкие самолеты к приземлению на один из наших аэродромов, но те уклонялись и свободно уходили на свою территорию. Значительно возросло количество нарушений государственной границы. В мае и за 10 дней июня 1941 г. был задержан 461 нарушитель государственной границы[43].

В докладе от 21 мая 1941 г. немецкая военная разведка с чувством глубокого удовлетворения констатировала: «…Восстания в странах Прибалтики подготовлены, и на них можно надежно положиться. Подпольное повстанческое движение в своем развитии прогрессирует настолько, что доставляет известные трудности удержать его участников от преждевременных акций»[44].

Учитывая серьезность угрозы войны и зная, что СССР к отпору врага еще не готов, Советское правительство и руководство Красной армии и Военно-Морского флота начали принимать срочные меры, направленные на подготовку населения к войне.

Отметим, что важнейшее значение для повышения обороноспособности Советского Союза имело вхождение в его состав трех прибалтийских республик, в результате чего государственная граница СССР была отодвинута на 250–300 км. Если бы эти превентивные меры не были приняты, то Польша была бы полностью оккупирована Германией и нападение последней с польского плацдарма в июне 1941 г., когда пространственный фактор играл далеко не последнюю роль, могло бы иметь более грозные последствия для судеб нашей страны и всей Европы[45].

В июне 1941 г. западная граница благоустраивалась, и предстояло еще многое сделать. Но наше население было глубоко убеждено в правдивости популярного выражения: «Советская граница на замке», хотя это было далеко до реальности. И в наши «приграничные села иногда проходили каким-то путем подвыпившие латвийские унтеры и солдаты, действовали контрабандисты из числа местных жителей»[46].

В начале 1941 г. ряд советских дивизий, проводивших скрытую мобилизацию под видом больших учебных сборов, принял в свой состав свыше 750 тыс. человек из Приволжского, Орловского, Северо-Кавказского и Харьковского военных округов[47]. А в мае 1941 г. правительство объявило мобилизацию[48] и был создан Центральный Совет из представителей НКГБ СССР, НКО, НКВМФ и НКВД СССР в составе народного комиссара госбезопасности СССР, народного комиссара внутренних дел СССР, начальника Третьего управления НКО и начальника Третьего управления НКВМФ, а на местах, в военных округах – аналогичные советы в составе руководителей местных органов НКГБ и НКВД СССР и начальников соответствующих периферийных органов Третьих управлений НКО и НКВМФ. Образованные советы должны были координировать борьбу с антисоветскими элементами, вырабатывать общие методы работы, давать установки и указания по отдельным делам и вопросам, затрагивавшим интересы соответствующих органов НКО, НКВМФ, НКГБ и НКВД, разрешать возникавшие в процессе работы разногласия и др. Центральный Совет и советы на местах должны были собираться «по мере необходимости, но не реже одного раза в месяц». Отметим, что до сих пор исследователями в архивах не найдено документов о работе данных советов. Видимо, потому что с созданием Государственного Комитета Обороны, сосредоточившего в своих руках всю полноту власти в стране, надобность в них отпала.

В Красной армии были предприняты меры по повышение боевой готовности войск прежде всего западных приграничных военных округов. Но эти мероприятия проводились на основе новой военной доктрины, принятой в конце 1930-х гг. Она исключила длительную стратегическую оборону, предписывая Красной армии в кратчайший срок ответит на удар врага более мощным ударом, перенести боевые действия на территорию противника. Вследствие этого были прекращены работы по подготовке кадров и закладке баз, расформированы спецшколы, и в войсках ни командный, ни тем более рядовой состав уже не получал знаний, которые дали бы им возможность уверенно действовать в тылу врага[49]. А боевые действия на собственной территории с целью отражения агрессии не были интересны советскому руководству даже как тема для оперативной игры[50].

К тому же, как и органы НКВД, Красная армия была значительно ослаблена массовыми репрессиям 1937–1938 гг. «Без тридцать седьмого года, – отмечал маршал А.М. Василевский, – возможно, и не было бы вообще войны в сорок первом году. В том, что Гитлер решился начать войну в сорок первом году, большую роль сыграла оценка той степени разгрома военных кадров, который у нас произошел… Был ряд дивизий, которыми командовали капитаны, потому что все, кто был выше, были поголовно арестованы»[51]. Сам Гитлер незадолго до войны, 23 ноября 1939 г., говорил: «Фактом остается, что русские вооруженные силы в настоящее время имеют низкую боеспособность. В ближайшие один или два года сохранится нынешнее положение»[52]. К июню 1941 г. Вооруженные силы СССР находились в стадии «коренных военных реформ», поиском новых способов использования боевой техники, технического перевооружения и совершенствования организационно-штатной структуры[53].

Для усиления Западного военного округа еще во второй половины апреля 1941 г. началось формирование десяти противотанковых бригад резерва Главного командования и четырех воздушно-десантных корпусов; из внутренних округов, с Дальнего Востока и из Забайкалья перебрасывались восемь стрелковых дивизий и две воздушно-десантные бригады; 13 мая 1941 г. Генеральный штаб дал указание о переброске к западным границам еще 28 сд (стрелковых дивизий) и четырех армейских управлений, которые должны были войти в состав трех армий второго стратегического эшелона и одной армии для усиления войск Киевского Особого военного округа; через два дня Генеральный штаб разрешил держать боезапас в танках и запретил командованию западных приграничных округов все перемещения войск[54].

15 мая 1941 г. на стол И.В. Сталина легла написанная по поручению наркома обороны С.К.Тимошенко и начальника Генштаба Г.К. Жукова записка с соображениями по стратегическому развертыванию, в которой содержалось предложение о нанесении предупреждающего удара. В последние годы вокруг этого документа было много споров. «Добросовестный и непредвзятый подход к оценке предложения военных об упреждающем ударе, как справедливо считают авторы исторических очерков «Великая Отечественная война…», позволяет с полным основанием утверждать, что упреждение не планировалось заранее, а предложение о нем явилось следствием действий германского командования по созданию своей группировки вторжения»[55]. И.В. Сталин не принял предложения военных, всячески стремясь избежать столкновения в 1941 г. В то же время он разрешил провести в мае-июне частичный призыв около 800 тыс. человек для пополнения приграничных округов.

27 мая Генеральный штаб распорядился в каждом округе немедленно начать строительство полевых командных пунктов; 12–16 июня Главный Военный совет дал указание подтянуть войска вторых эшелонов округов ближе к государственной границе, районы сосредоточения которых были выбраны в нескольких суточных переходах от нее; с 14 июня началось скрытное выдвижение к границе сд, расположенных в глубине территории пограничных округов. Соединения первого эшелона армий прикрытия, располагавшиеся вблизи границы, перемещению не подлежали. Их выдвижение непосредственно к границе могло быть осуществлено только по особому приказу.

В итоге на западном участке государственной границы, от Баренцева до Черного моря, была сосредоточена огромная группировка войск Красной армии, Военно-Морского флота, пограничных и внутренних войск НКВД, имевших подготовленный личный состав и большое количество боевой техники: около 39,4 тыс. орудий и минометов, 9,1 боевых самолетов и 11 тыс. танков, из них 1861 единицу не имевших себе равных по тактико-техническим данным танков «Клим Ворошилов» и «тридцатьчетверок» с противоснарядным бронированием, 481 «устаревший», но все равно превосходивший любую вражескую технику, надежный и хорошо отработанный танк Т-28. Расположение советские войск имело глубоко эшелонированный характер. В первом эшелоне армий прикрытия на расстоянии до 50 км от границы находились 56 стрелковых и кавалерийских дивизий и две отдельные стрелковые бригады. Во втором эшелоне армий на удалении 50-100 км от границы дислоцировались 52 дивизии, еще 62 дивизии находились в резерве командования западных приграничных округов, располагаясь в 100–400 км от границы. Каждая дивизия РККА имела в своем составе по 8–9 тыс. человек, но не располагала полностью предусмотренной по штату боевой техникой. Кроме того, здесь же дислоцировались 7 дивизий, 2 бригады, 11 оперативных полков внутренних войск и 49 пограничных отрядов[56].

В первых эшелонах армий прикрытия каждой стрелковой дивизии выделялся рубеж обороны от 33 до 40 км. При этом в непосредственной близости от границы располагались лишь отдельные роты и батальоны. Главные же силы дивизий размещались в местах постоянной дислокации – в военных городках или лагерях, где занимались боевой подготовкой.

Выполняя решения Политбюро ЦК ВКП (б), советские войска были организованы следующим образом: Северный фронт (командующий генерал-лейтенант М. Попов), Северо-Западный (генерал-полковник Ф. Кузнецов), Западный (генерал армии Д. Павлов), Юго-Западный (генерал-полковник М. Кирпонос), Южный (генерал армии И. Тюленев). Для повышения боевой готовности войск западных военных округов маршал С.Тимошенко дал указание в период с 21 по 25 июня вывести управления укрепленных районов на полевые командные пункты, провести мероприятия по маскировке аэродромов, воинских частей и важных объектов. Несколько ранее, 19 июня 1941 г., в соответствии с решением Политбюро ЦК ВКП (б) были созданы Северо-Западный, Западный, Юго-Западный, а несколько позднее и Северный фронты. 21 июня Политбюро решило организовать еще один фронт – Южный.

При подготовке к отражению агрессии высшим политическим руководством страны 8 февраля 1941 г. была проведена очередная реорганизация органов государственной безопасности. Из всех наркоматов, пожалуй, только на НКВД было возложено непомерное количество разных задач, которые снижали его эффективность в борьбе с противником. Это защита государственной безопасности, охрана общественного порядка и государственных границ, войсковая охрана особо важных промышленных предприятий и железнодорожных сооружений, руководство местами заключения, противопожарная охрана, местная противовоздушная оборона, управление шоссейными дорогами, содержание в лагерях и организация трудового использования осужденных, проведение крупнейших хозяйственных работ, освоение новых районов в отдаленных северных областях СССР, руководство архивным делом и запись актов гражданского состояния и др. Поэтому НКВД СССР был разделен на два ведомства: НКВД СССР и НКГБ СССР.

В связи с необходимостью максимального улучшения агентурной работы органов госбезопасности и возросшим объемом решаемых задач НКВД СССР, их многообразием в состав НКГБ вошли разведывательное, контрразведывательное, секретно-политическое управления, управление коменданта Московского Кремля, следственная часть и некоторые самостоятельные отделы. Главное экономическое и Главное транспортное управления были упразднены. Кроме того, из системы НКВД-НКГБ выведены особые отделы.

В совместном Постановлении ЦК ВКП (б) и СНК СССР от 8 февраля 1941 г. отмечалось: «В настоящее время, в связи с укреплением Красной армии и Военно-Морского Флота, значительным усилением их мощи и боевой готовности, ростом хорошо подготовленных и преданных делу партии Ленина-Сталина кадров командного и политического состава, ЦК ВКП (б) и СНК СССР считают целесообразным передать органы особых отделов из ведения НКВД в ведение Наркомата обороны и Наркомата Военно-Морского Флота». Третьи управления НКО и НКВМФ должны были вести борьбу с контрреволюцией, шпионажем, диверсией, вредительством и всякого рода антисоветскими проявлениями в Красной армии и Военно-Морском Флоте; выявлять и информировать НКО и НКВМФ о всех недочетах в состоянии частей армии и флота и имеющихся компрометирующих материалах на военнослужащих армии и флота. Вместе с тем, при НКВД СССР был организован 3-й отдел с функциями чекистского обслуживания пограничных и внутренних войск НКВД СССР. Постановление подробно регламентировало процесс передачи ОО НКВД в Третьи управления НКО и НКВМФ (кадры, подчинение, взаимодействие, структура, финансирование и другие вопросы) в течение пяти дней[57].

При внимательном анализе данного постановления следует согласиться с А. Стародубцевым, утверждающем, что особые отделы передавались в НКО и НКВМФ чисто формально и аргументация их передачи выглядит малоубедительно. Они оставались тесно связанными с ШСГБ, служившие в них сотрудники госбезопасности для конкретной работы по-прежнему использовали оперативные возможности (наружное наблюдение, сбор данных о людях по месту жительства, оперативная техника) подразделений родного ведомства. Забегая вперед, отметим, что «экскурсия» особистов в структуры НКО оказалась непродолжительной: спустя почти два месяца после начала войны они снова были переданы в возрожденный НКВД СССР.

НКГБ был освобожден от проведения всякой другой работы, не связанной с решаемыми им задачами. Он должен был обеспечить ведение разведывательной работы за границей; борьбу с подрывной, шпионской, диверсионной, террористической деятельностью иностранных разведок внутри СССР; оперативную разработку и ликвидацию остатков всяких антисоветских партий и контрреволюционных формирований среди различных слоев населения СССР, в системе промышленности, транспорта, связи, сельского хозяйства и пр.; охрану руководителей партии и правительства[58].

Руководителем НКГБ был назначен В.Н. Меркулов, Л.П. Берия возглавил НКВД. Кроме того, как зам. Председателя СНК СССР он курировал работу НКВД и НКГБ. Внешняя разведка вошла в НКГБ в качестве его 1-го Управления. Его начальником остался П.М. Фитин.

Накануне войны серьезные изменения произошли в пограничных войсках НКВД СССР, находившихся под общим командованием Л.П. Берии. В 1939–1940 гг. они были выведены на линию новой государственной границы. Кроме того, они охраняли зону заграждений по линии старой границы, участвовали в поддержании режима безопасности на новой территории, вели борьбу с бандитизмом и диверсионно-террористическими формированиями. С вхождением в состав СССР Прибалтики, Бессарабии, Западной Белоруссии и Западной Украины государственная граница была перенесена в Прибалтике на 670 км, в Белоруссии и на Украине – до 300 км. К 22 июня 1941 г. повышена плотность охраны ее западного участка от Баренцева до Черного моря. Граница тогда охранялась восемью пограничными округами, которые включали в себя 49 погранотрядов, 7 отрядов пограничных кораблей, 10 отдельных пограничных комендатур и 3 отдельные авиационные эскадрильи. Их общая численность составляла 87 459 человек, из которых 80 % личного состава находились непосредственно на государственной границе, в том числе на советско-германской границе – 40 963 человек. Штатная численность погранзастав в июне 1941 г. была от 42 до 64 человек в зависимости от конкретной обстановки. На вооружении заставы были 1 станковый пулемет «Максим», 3 ручных пулемета Дегтярева и 37-мм пятизарядная винтовка образца 1891/30 г.; боезапас погранзаставы составлял патронов калибра 7,62 мм – по 200 штук на каждую винтовку и по 1600 штук на каждый ручной пулемет Дегтярева, 2400 штук на станковый пулемет, ручных гранат РГД – по 4 единицы на каждого бойца и 10 противотанковых гранат на всю погранзаставу. Каждая погранзастава круглосуточно охраняла постоянный участок государственной границы протяженностью от 6 до 8 км. Отсюда вполне понятно, что состав и вооружение заставы позволяли ей успешно вести борьбу с одиночными нарушителями границы, РДГ и небольшими отрядами противника (от отделения до двух взводов пехотной роты).

Предпринимаемые военно-политическим руководством страны меры способствовали пресечению разведывательно-диверсионной деятельности спецслужб противника в условиях надвигавшейся войны. Конечно, секретных планов Гитлера на столе у Сталина никогда не было, но фактическая передислокация немецких войск отслеживалась советской агентурной, авиационной и радиоразведкой достаточно подробно[59].

В мае 1941 г. в Центре стало известно о том, что германские власти запретили движение пассажирских поездов в районах сосредоточения своих войск вдоль советской границы, стали создавать склады, формировать дополнительные военные пункты медицинской помощи, отозвали германских специалистов из других стран, активизировали строительство сооружений военного предназначения, усилили систему противовоздушной обороны восточных районов Германии.

Советские органы безопасности приняли меры по пресечению диверсионных актов в приграничных районах, выяснению причин прибытия подозрительных лиц в местах расположения объектов, представлявших интерес для нацистской разведки, активизировали ведение разведки и приняли другие меры.

При вхождении прибалтийских стран в состав Советского Союза в условиях активизации иностранных разведок и антисоветских организаций одновременно с вводом войск на их территории активно действовали оперативные группы НКВД. Они захватили архивы разведывательных и полицейских органов, арестовали крупных чиновников аппарата управления, предотвратили грабежи и в интересах контрразведывательных органов получили сведения об агентуре, работавшей по иностранным государствам. Еще 4 декабря 1939 г. Политбюро ЦК ВКП (б) возложило на НКВД СССР реализацию решения о выселении всех проживавших в Западной Украине и Западной Белоруссии осадников вместе с их семьями. Такого рода меры исходили из того, что «Союз осадников» был создан после окончании советско-польской войны 1920 г. специальным законом польского правительства, утвержденного сеймом, и рассматривался как военно-политическая опора властей и пограничной стражи в отошедших к Польше украинских и белорусских областях. Целью насаждения осадников являлось укрепление пограничной полосы преданными государству элементами, создание боевых дружин для борьбы с революционным движением украинцев и белорусов, связанных с СССР. Осадники наделялись лучшими землями, и им предоставлялся ряд льгот. Они могли стать опорой и создаваемого подпольного движения, а также привлекаться для проведения диверсионно-террористической деятельности и шпионажа.

16 мая 1941 г. был подготовлен проект постановления ЦК ВКП (б) и СНК СССР «О мероприятиях по очистке Литовской, Латвийской и Эстонской ССР от антисоветского, уголовного и социально опасного элемента», по которому предполагалось привлечение к уголовной ответственности и выселение «активных членов контрреволюционных партий и участников антисоветских националистических организаций»[60]. Поэтому органами НКВД СССР из прибалтийских республик в районы Красноярского края, Новосибирской, Омской и Кировской областей были административно высланы 38 928 человек: «бывших людей», семьи националистов, различный антисоветский элемент. За два дня до начала войны, в 2 часа ночи, была проведена операция во всех западных областях Белорусской ССР. К 6 часов утра арестован 501, выселены 2425 человек.

Аресты и выселение по своим последствиям имели двойные значение. С одной стороны, они, без сомнения, нанесли удар по националистическому подполью Прибалтики, на что указывал обзор Полиции безопасности и СД Латвии, составленный в декабре 1942 г., в котором отмечалось, что «советами весной 1941 г. было арестовано около 5000 лиц, связанных с германской агентурой». С другой стороны, они нанесли определенный ущерб авторитету советской власти ввиду того, что значительное число было выслано без достаточных на то оснований.

Одним из важнейших направлений деятельности советских органов госбезопасности было всестороннее изучение международного и внутреннего положения страны и оперативной обстановки и на основе этого информирование руководства страны об агрессивных устремлениях нацистской Германии. Несмотря на достоверную информацию, И.В. Сталин не принимал необходимых мер, хотя еще в марте 1940 г., отправляя военную делегацию в Берлин, он сказал старшему группы: «У нас, конечно, договор с Германией о ненападении, но вы учтите, что фашизм – злейший враг, и война у нас с ним неминуема». Невольно возникает вопрос: почему политическое руководство страны пренебрегало получаемой информацией внешней разведки, военной контрразведки, пограничных войск, территориальных и транспортных органов, по дипломатическим каналам и от друзей СССР и даже руководителей капиталистических государств?

Нельзя не учитывать того, что в сообщениях на имя Сталина не было объективной информации ГРУ РККА. По утверждению всех высших военных руководителей того времени, Генеральный штаб Красной армии не располагал данными о планах вероятного противника. Вернее, советская разведка сумела добыть определенную, но не всю информацию о подготовке к нападению на СССР. В апреле 1941 г. начальник его особого отдела А.Н. Михеев направил на имя наркома обороны СССР С.К. Тимошенко документ, в котором отмечалось, что Разведупр никаких агентурных позиций в Германии не имеет, а в Японии только «какой-то Рамзай» дает сомнительные данные, в Китае и Монголии агентуры также нет.

Как можно говорить об объективной информации ведомства, которое с июля 1940 г. возглавлял Ф.И. Голиков – человек, писавший так, как хотелось Сталину. Он был неспособен идти ему наперекор в оценке общеполитической обстановки. У всех в памяти еще были недавно минувшие годы, и заявить вслух, что Сталин неправ, что он ошибается, попросту говоря, могло тогда означать, что еще не выйдя из здания, ты уже поедешь «пить кофе» к Берии[61]. А те, кто предупреждал политическое руководство страны о грозившей опасности, были репрессированы: в 1936–1940 гг. расстреляны пять начальников ГРУ Генштаба: С.П. Урицкий, Я.К. Берзин, С.Г. Гендин, А.Г. Орлов, И.И. Проскуров. Но к июню 1941 г. Сталин, как никто другой, особенно после военных конфликтов на оз. Хасан, у р. Халхин-Гол и советско-финляндской войны понимал: Красная армия и страна в достаточной степени к войне не подготовлены. Сознание этого и недостаток времени для приведения Вооруженных сил страны в надлежащий вид заставляли его с фанатическим упорством соблюдать «дух и букву» договоров 1939 г.: «не поддаваться на провокации», «не дать врагу никакого повода для агрессии». К тому же общая обстановка в Европе давала возможность все же рассчитывать на то, что нацисты не начнут войну против Советского Союза, не обеспечив тылы на Западе, не рискнут пойти на авантюру борьбы на два фронта. У Сталина, кроме того, была надежда в случае предъявления Германией претензий к СССР оттянуть время путем дипломатических переговоров.

Поэтому советское политическое руководство не боялось нападения Германии. В апреле 1941 г. в ответ на сообщение югославского посла о возможном нападении немцев на Советский Союз Сталин сказал: «Мы готовы, если им угодно – пусть придут»[62]. Его убеждение основывалось также на том, что Красная армии имела большое количество подготовленных боеспособных соединений, артиллерии, многочисленные укрепленные районы, превосходило войска вермахта по танкам и самолетам. А всероссийский староста М.И. Калинин, выступая 5 июня 1941 г. перед слушателями Военно-политической академии, сказал: «На нас собираются напасть немцы… Мы ждем этого! И чем скорее они нападут, тем лучше, поскольку раз и навсегда свернем им шею»[63].

В июньские дни 1941 г. поток информации о подготовке вторжения частей вермахта шел по нарастающей. Сотрудники зарубежных резидентур Разведупр Генштаба Красной армии в мае-июне 1941 г. своевременно добыли достоверные сведения о подготовке Германии к войне с Советским Союзом. Эти сведения в виде докладов, разведывательных сводок и специальных сообщений направлялись высшему политическому руководству СССР, наркому обороны СССР и начальнику Генштаба РККА. Среди многочисленных сообщений о германских военных приготовлениях у советских границ за период с 15 по 21 июня 1941 г. наибольший интерес вызывает «Календарь сообщений агентов берлинской резидентуры «Корсиканца» и «Старшины» с 6 сентября 1940 года по 16 июня 1941 года». 16 июня в последнем предупреждении агентов «Старшины» и «Корсиканца» из Берлина, в частности, говорилось: «1. Все военные мероприятия Германии по подготовке к вооруженному выступлению против СССР закончены, и удар можно ожидать в любое время…»[64]. Сталин вызвал к себе наркома госбезопасности В.Н. Меркулова и начальника 1-го Управления НКГБ СССР П.М. Фитина. Генсека интересовали подробности об источниках берлинской резидентуры НКГБ «Старшине» и «Корсиканце». Отвечая на вопросы, Фитин объяснил, почему разведка им доверяет. Завершая беседу, Сталин заметил: «Идите, все уточните, еще раз перепроверьте эти сведения и доложите мне». Выполняя указание Сталина, «немецкое» отделение разведки подготовило к 19 июня указанный «Календарь…», включая в него сообщения этих агентов с 6 сентября 1940 г. по 16 июня 1941 г. В этом документе, подготовленном зам. нач. отделения З.И. Рыбкиной, ставшей позднее известной писательницей З.И. Воскресенской, были сконцентрированы все основные донесения, предупреждавшие о подготовке к войне. Следует также особо подчеркнуть, что информация «Старшины» и «Корсиканца» подтверждалась также и многочисленными сообщениями иных источников НКГБ, как разведывательными, так и контрразведывательными, а также данными разведотделов пограничных войск НКВД СССР. В частности, пограничная разведка докладывала: немцы создают военно-фашистские организации из числа украинских националистов, перешедших на германскую территорию из Западной Украины, концентрируют вновь созданные подразделения в городе 3асане и местечке Радомно. В районе Карпат формируется воинская часть «Сечь Великая» численностью 15 тысяч человек[65]. Работник 5 отделения 23 Краснознаменного пограничного отряда НКВД майор Антонюк на протяжении нескольких месяцев перед войной информировал управление войск НКВД о готовившемся нападении на СССР. Он, имея в достаточной степени правдивую закордонную агентуру, сумел добыть важные стратегические документы фашистского Генштаба и сообщил о них в Управление войск НКВД Молдавской ССР. Антонюка сочли за дезинформатора, а агентуру, с которой он работал и которая связала свою судьбу с Советским Союзом, назвали двойниками, которые с целью провокации вводят советскую разведку в заблуждение.

В интервью с молодым летчиком (в дальнейшем Героем Советского Союза) С.Ф. Долгушиным, опубликованном в газете «Красная звезда» 18 декабря 2001 г., тот говорил: «В ясную погоду с высоты двух тысяч метров мы видели немецкий аэродром, забитый разными машинами. А двадцать первого июня, в шесть вечера, закончив полеты, получили приказ: снять с самолетов пушки, пулеметы, ящики с боеприпасом и хранить все это на складе. Но это же… Даже говорить страшно… Похоже на измену! Все тогда недоумевали, пытались узнать, в чем дело, но нам разъяснили: это приказ командующего войсками округа, а приказы в армии не обсуждаются…»[66].

17 июня 1941 г. нарком госбезопасности В.Н. Меркулов направил в ЦК ВКП (б) и СНК СССР сообщение, в котором, ссылаясь на источник, работавший в штабе германской авиации, отмечал: «Все военные мероприятия Германии по подготовке вооруженного выступления против СССР полностью закончены, и удар можно ожидать в любое время…»[67]. В тот же день нач. 1-го Управления НКГБ СССР П.М. Фитин направил на имя И.В. Сталина и В.М. Молотова агентурное сообщение, полученное из Германии, о готовности Германии к вооруженному выступлению против Советского Союза. Но Сталин не поверил в это и написал следующую резолюцию: «Т-щу Меркулову. Может, послать ваш «источник» из штаба герм. авиации к еб-ной матери. Это не «источник», а дезинформатор. И. Ст.». В тот же день, после сообщения адмирала флота Советского Союза Н.Г. Кузнецова члену ЦК ВКП (б) Г.М. Маленкову о некоторых подготовительных мероприятиях на флоте, тот посмеялся над ним и сказал: «Вы хотите действовать так, как будто уже завтра будет война!»[68]

И все же на основании полученных разведывательных данных И.В. Сталин составил довольно четкое представление о неизбежности военного нападения немцев и его сроках. Об этом он уверенно заявил, в частности, в беседе с премьер-министром Англии У. Черчиллем во время приезда британского руководителя в Москву в августе 1942 г. Отвечая на вопрос Черчилля по поводу английских предупреждений, Сталин сказал: «…Мне не нужно было никаких предупреждений. Я знал, что война начнется, но думал, что мне удастся выиграть еще месяцев шесть или около этого»[69].

В июне 1941 г. руководство СССР было твердо уверено в том, что Вооруженные силы страны смогут отразить удар войск вермахта и перейти в победоносное наступление. Считалось, что даже при неблагоприятном исходе боев на границе наша армия сумеет остановить дальнейшее продвижение войск противника. К этому времени уже была создана глубоко эшелонированная оборона, в которой, как считало советское командование, «увязнут» ударные группировки врага. Вот тогда и перейдут в решительное наступление части Красной армии. И когда основная масса войск второго стратегического эшелона, перебрасываемая из глубины территории страны, начала занимать предназначенные им районы сосредоточения, последовал приказ об отводе войск от границы. Немецкому руководству как бы демонстрировали, что СССР не готовится к войне, и удар войск вермахта будет действительно неожиданным для Красной армии.

Следовательно, советское политическое руководство было хорошо информировано о готовности Германии к началу военных действий, но ошиблось в дате нападения. И за эту ошибку советский народ заплатил миллионами погибших людей и поломанных судеб.

Любопытно обсуждение членами Политбюро ЦК КПСС текста статьи «90 лет со дня рождения И.В. Сталина», подготовленной для публикации в газете «Правда», где речь шла об определении И.В. Сталиным сроков нападения Германии. На дворе был декабрь 1969 г. Л.И. Брежнев добавил в текст слово «определенный» просчет в оценке сроков возможного нападения гитлеровской Германии на СССР. А.Н. Косыгин подчеркнул слова «допустил просчет в оценке сроков нападения гитлеровской Германии на СССР» и написал: «Это вызовет недоумение у многих и вызовет новую волну обсуждения этого вопроса». П.Е. Шелест зачеркнул слова: «Допустил просчет в оценке сроков возможного нападения гитлеровской Германии на СССР» и написал: «Исключить. Это противоречит утверждениям многих видных военных деятелей»[70]. В статье, опубликованной в «Правде» 21 декабря 1969 г. за подписью К.У. Черненко, было написано: «допустил определенный просчет в оценке сроков возможного нападения гитлеровской Германии на СССР»[71]. Как видим, руководство КПСС даже в 1969 г. не дало объективной оценки действий Сталина накануне Великой Отечественной войны.

Последние предвоенные дни прошли в Москве в тревожном ожидании. Однако магия уверенности в том, что столкновения с Германией удастся избежать, настолько овладела Сталиным, что даже получив от Молотова подтверждение об объявлении Германий войны, в директиве, отданной 22 июня в 7 часов 15 минут Красной армии на отражение вторгнувшегося врага, он запретил нашим войскам, за исключением авиации, пересекать линию немецкой границы. Значит, дезинформационная операция нацистских спецслужб своей цели достигла[72].

Шапкозакидательские настроения господствовали и в Красной армии от рядового до генерала. Одной из причин такого положения было прекращение антинацистской пропаганды с осени 1939 г. Оно оказало резко отрицательное воздействие на общественное сознание народа, подготовке к отражению военного нападения на СССР. Этот поворот был связан с заключением в августе-сентябре 1939 г. советско-германского договора. Уже на другой день после подписания пакта о ненападении, 24 августа 1939 г., «Правда» опубликовала редакционную статью с настораживающими словами об отсутствии вражды между СССР и Германией. Из советской печати и устной пропаганды исчезло обличение нацизма, антинацистская пропаганда свертывалась[73]. Свою лепту внесло дезинформационное сообщение ТАСС от 14 июня 1941 г., в котором опровергались слухи о возможности войны между Советским Союзом и Германией. Это сообщение многие советские люди, в том числе и военные, восприняли со вздохом облегчения, сделав вывод, что войны в ближайшее время может не быть[74]. Данное заявление фактически поставило Красную армию, органы госбезопасности и советский народ перед внезапностью нападения.

О настроении личного состава Красной армии тех дней свидетельствует не только настроение пограничников: «Любой враг разобьет свой медный лоб о советский пограничный столб». Красноармейцы 1930-х гг. запомнили слова Полевого устава 1936 г., в 1-м параграфе которого утверждалось: «Всякое нападение на социалистическое государство рабочих и крестьян будет отбито всей мощью Вооруженных сил Советского Союза, перенесением военных действий на территорию напавшего врага»[75].

В строевых частях царило благодушное настроение. От бойцов до старших и высших командиров – все воины считали, что трудящиеся капиталистических стран в случае опасности вооруженного столкновения агрессора с СССР единодушно выступят в защиту первого в мире пролетарского государства. Занятия с командирами по изучению армий основных капиталистических стран почти не проводились, и их вооружение практически не изучалось. Как вспоминал генерал И.И. Федюнинский (в 1941 г. командир 15-го ск КОВО): «Среди бойцов и молодых командиров имели место настроения самоуспокоенности. Многие считали, что наша армия легко сумеет одержать победу над любым противником, что солдаты армий капиталистических государств, в том числе фашистской Германии, не будут активно сражаться против советских войск. ‹…› Недооценивались боевой опыт германской армии, ее техническая оснащенность. Надо признать, что недооценка гитлеровской военной машины в первых боях нанесла нам большой вред. То, что враг оказался сильнее, чем его представляли, для некоторых командиров явилось неожиданностью»[76].

Маршал артиллерии В.И. Казаков (в июне 1941 г. начальник артиллерии 7-го механизированного корпуса) писал: «По подразделениям ползли тревожные слухи, различные догадки. О войне офицеры думали и говорили по-разному. Молодежь вообще мало верила в реальность военной опасности, а старшие и наиболее дальновидные офицеры понимали, что война назревает, но и они не теряли надежды на возможность избежать ее. Только в одном все были единодушны – если грянет война, то она будет короткой и завершится полным разгромом врага. Так уж мы были воспитаны»[77]. А вот что вспоминал о подготовке к выезду в Тернополь накануне войны маршал Советского Союза И.Х. Баграмян: «Невозмутимое спокойствие командования округа, деловитость и четкость при формировании и сборах в дорогу аппарата фронтового управления подействовали на всех благотворно. Особой тревоги никто не проявлял. Кое-кто из административно-хозяйственного аппарата высказал даже надежду, что это плановый выезд учебного порядка, что не позднее следующей субботы все возвратятся в Киев»[78].

Для судьбы нашей страны, хода и исхода войны особое значение имели два дня ее истории: 21 и 22 июня 1941 г.

21 июня 1941 г. информация о начале вторжения вермахта поступила от нескольких перебежчиков. В 20 часов 21 июня на погранзаставу около г. Владимир-Волынского перебежал фельдфебель германской армии Альфред Лисков, коммунист из г. Гамбурга. Он сообщил начальнику заставы о том, что отдан приказ немецкой армии в 4 часа утра 22 июня начать войну против Советского Союза. Это сообщение и сам немец были отправлены в высшие погранинстанции. В этот же день на советскую территорию перешел ефрейтор 222-го саперного полка вермахта. Он показал, что выступивший перед ними в этот день командир взвода сказал, что в ночь на 22 июня после артиллерийской подготовки будет форсироваться река Буг на плотах, лодках и понтонах[79].

Последнее сообщение от перебежчиков германской армии о начале войны было получено около 1 часа ночи 22 июня. Перешедший военнослужащий 602-го артполка германской армии заявил, что вторжение немецких войск в СССР начнется через несколько часов[80].

В 3 часа 10 минут 22 июня 1941 г. разведывательный отдел штаба Западного Особого военного округа сообщил нач. ГРУ генералу Ф.И. Голикову:

«1. По имеющимся данным, которые проверяются, основная часть немецкой армии в полосе ЗапОВО заняла исходное положение.

2. На всех направлениях отмечается подтягивание частей и средств усиления к границе»[81].

Еще вечером 21 июня Сталин разрешил привести войска в боевую готовность после получения шифровки авторитетного резидента: «В германском посольстве в Москве считают, что наступившей ночью будет решение. Это решение – война». Но было уже поздно[82].

Приграничным округам (фронтам) была направлена директива за подписью народного комиссара обороны С.К.Тимошенко и нач. Генерального штаба Красной армии Г.К. Жукова, в которой говорилось: «В течение 22–23.6.41 г. возможно внезапное нападение немцев». Предлагалось в течение ночи скрытно занять огневые точки укрепленных районов на границе, все части привести в боевую готовность, держать войска рассредоточенно и замаскированно, перед рассветом рассредоточить авиацию по полевым аэродромам, привести в боевую готовность противовоздушную оборону, подготовить затемнение городов. В директиве указывалось, что «нападение немцев может начаться с провокационных действий», и при этом подчеркивалось, что «задача наших войск не поддаваться ни на какие провокационные действия, могущие вызвать крупные осложнения»[83].

Директива начала передаваться в войска по средствам связи в 23 часа 30 минут 21 июня, и ее передача закончилась в 00 часов 30 минут 22 июня 1941 г., когда до начала войны оставались считанные часы. Ни нарком обороны, ни нач. Генерального штаба далее не предприняли никаких других действий, чтобы как-то сориентировать руководящий состав западных округов о времени возможного удара и посланной им директивы для ускорения приведения войск Красной армии в боевую готовность.

Сам Сталин, переговорив напоследок о чем-то с Берия, около часа ночи 22 июня 1941 г. спокойно отправился к себе на дачу в Кунцево, возлагая большие надежды на боеспособность Красной армии[84].

В военных округах многое зависело от поведения и решений командного состава, особенно в критической обстановке. Одни действовали, как командующий Западным Особым военным округом генерал Д.Г. Павлов, командующий 10 армией генерал-майор И.Г. Голубев, генерал-майор Коробков, другие – как нач. пограничных войск Ленинградского пограничного округа генерал-лейтенант Г.А. Степанов, генерал-майор М.М. Иванов и др.

Вечером 21 июня руководство Западного округа спокойно отдыхало в театре, предоставив событиям развиваться в своем направлении. Во время концерта к командующему ЗапОВО подошел нач. разведотдела С.В. Блохин и доложил, что на границе очень неспокойно. «Этого не может быть, чепуха какая-то, разведка сообщает, что немецкие войска приведены в полную готовность и даже начали обстрел отдельных участков нашей границы», – сказал Павлов и, приложив палец к губам, показал на сцену[85].

Перед началом военных действий поступало много неясных распоряжений и указаний войскам военных округов, вызывавших вопрос: это предательство или чья-то вопиющая неграмотность? Речь шла о запрете на рассредоточение авиации; изъятии боекомплектов из дотов и танков и сдаче их на склады; просушке топливных баков самолетов; изъятии с пограничных застав автоматического оружия для проведения его осмотра; запрете на ведение огня по самолетам, нарушившим государственную границу и др. Да и последующие действия руководящего состава Красной армии, корпусов, дивизий, полков и батальонов даже при переходе противника в наступление не были заранее четко определены, все упиралось в слова «Ждать дальнейших указаний!».

Командование Западного особого военного округа ограничивалось только докладами в Москву о надвигающейся опасности, хотя имело возможность принять многие неотложные меры по повышению боевой готовности вверенных им войск. Но этого не произошло. В военном округе под давлением сверху было приостановлено выполнение некоторых, отданных ранее приказаний: запрещалось начавшееся минирование на опасных участках обороны, у бойцов сд отбирались боеприпасы и сдавались на гарнизонные склады. Генерал-майор А.А. Коробков хотел поднять по боевой тревоге 42-ю сд, находившуюся в Брестской крепости, но генерал Д.Г. Павлов не разрешил. А в штаб командующего 10-й армией генерал-майора И.Г. Голубева поступил из округа приказ: ждать распоряжений. Примерно в 1 час ночи 22 июня Павлов позвонил по ВЧ и приказал привести войска в полную боевую готовность, заявив, что приказ полностью сообщит шифром. Около 3 часов ночи все средства связи были нарушены. К 10–11 часам утра шифровка, подписанная Д.Г. Павловым, А.Я. Фоминых и В.Е. Климовским, была получена, но в ней говорилось, что необходимо привести войска в боевую готовность, не поддаваться на провокации и границу не переходить. А к этому времени войска противника уже углубились на нашу территорию местами на 5-10 км.

Следует отметить, что части и соединения Западного Особого военного округа, предназначенные для непосредственного прикрытия границы, так и не получили распоряжения немедленно приступить к выполнению боевой задачи – прикрытию границы. Кодовый сигнал «Гроза» запоздал. В штабах 3-й и 4-й армий успели только дать войскам некоторые распоряжения о его выполнении, а командование 10-й армии не сделало и этого.

О поведении других высших военных чинов в эти критические дни в исторической литературе и архивах встречаются противоречивые оценки. Так, в сборнике «Великая отечественная катастрофа. 1941 год. Причины трагедии» указывается, что 21 июня командующий Прибалтийским военным округом генерал-полковник Ф.И. Кузнецов предупредил войска о возможном нападении Германии и приказал вывести части из военных городков в ближайшие леса, привести их в боевую готовность. Причем механизированным частям собираться на одном направлении запрещалось, чтобы не попасть под бомбардировку на марше[86].

В других источниках, наоборот, отмечается беспечность Кузнецова и члена Военного совета Диброва, культивировавших благодушные настроения: «Немец не нападет, и нечего приводить части в боевую готовность», «Хотя Германия и фашистская страна, но момент, когда она может начать войну против СССР, еще не назрел, и просто у нас от страха расширяются зрачки». Будучи в 125 сд, Дибров дал распоряжение разминировать поля и отобрать у бойцов боевые патроны, оставить их только у постовых и караульных, мотивируя это тем, что может получиться провокация со стороны красноармейцев. Начальник ОПП 125 сд Левченко показал: «Я доложил, что, по полученным сведениям от начальника разведотдела Кукренко, на нашем участке немцы сосредоточили 8 дивизий и эвакуировали семьи из городов Тильзита и Клайпеды… Диброву было доложено, что нами приняты меры на случай начала военных действий, а именно минированы мосты, некоторые дороги и личному составу дивизии выданы боеприпасы. Дибров на это заявил, что мы не трусы и паникеры, и здесь же приказал никого из семей начальствующего состава не эвакуировать. 21 июня 1941 г. вечером мосты и дороги разминированы и боеприпасы отобраны…». А в ночь на 22 июня 1941 г. командование армий вообще получило приказ от начальника штаба ПрибОВО на отвод войск от границы[87].

Генерал-майор П.А. Теремов (в 1941 г. – офицер разведотдела штаба ЗапОВО) вспоминал: «Время было очень тревожное. Мы, офицеры, работавшие на западной границе, видели, что война накатывается на рубежи Белоруссии. Немецкие самолеты вели разведку. Множество жителей Польши, спасаясь от фашистского варварства, бежали к нам, сообщали о передвижении к нашей границе крупных немецких войск. По имеющимся данным, на рубеже Остроленка – Гольдап и западнее сосредоточилось около 1 млн немецких солдат. Хотел передать сведения о сосредоточении немецких войск, Минск не стал принимать, ушел со связи. Радиосвязь со штабом ЗапОВО не была восстановлена и на следующий день.

И сейчас, 23 года спустя, у меня нет удовлетворительного ответа на этот вопрос. Самое страшное для командира – потерять управление. Мое начальство не теряло управления, оно само отказалось управлять»[88].

Как приговор военному командованию звучат слова маршала Советского Союза К.К. Рокоссовского: «Из тех наблюдений, которые я вынес за период службы в КОВО и которые подтвердились в первые дни войны, уже тогда пришел к выводу, что ничего не было сделано местным командованием в пределах его прав и возможностей, чтобы достойно встретить врага… Войска этого округа с первого же дня войны оказались совершенно неподготовленными к встрече врага. Их дислокация не соответствовала создавшемуся у нашей границы положению явной угрозы возможного нападения. Многие соединения не имели положенного комплекта боеприпасов и артиллерии, последние вывезли на полигоны, расположенные у самой границы, да там и оставили».

Но было бы несправедливо бросать упрек в адрес тех командиров и начальников, не растерявшихся в сложных, противоречивых условиях и принявших необходимые меры к отражению нападения врага. Так, более благополучно обстояло дело на Военно-Морском флоте, так как маршал Тимошенко напрямую предупредил наркома адмирала Кузнецова о необходимости приведения флота в боевую готовность № 1. Тот сразу же установленным паролем отдал соответствующие распоряжения. В результате флот и войска Одесского военного округа были приведены в боевую готовность за 3–4 часа до начала войны. После получения по аппарату ВЧ сообщения из Москвы генерал-майор 3ахаров в 23 часа 21 июня 1941 г. решительно, без всякого промедления отдал войскам следующий приказ: штабы и войска поднять по боевой тревоге и вывести из населенных пунктов; частям прикрытия занять свои районы; установить связь с пограничниками. Командующему ВВС округа генерал-майору Ф.Г. Мичугину немедленно, не ожидая рассвета, рассредоточить авиацию по полевым аэродромам[89].

По данным военной контрразведки, лучше, чем остальные, оказался подготовленным к боевым действиям и 16-й ск генерал-майора М.М. Иванова. Еще в мае 1941 г. личный состав 5-й и 33-й сд обустроил свою полосу обороны: отрыл окопы, хода сообщений, оборудовал дзоты, на некоторых участках установил проволочные заграждения. К 22 июня командир корпуса своим решением выдвинул на огневые позиции часть артиллерии и приказал выдать артполкам снаряды. Именно поэтому немцы не застали врасплох батальоны прикрытия, расположенные на границе, им оказала своевременную поддержку артиллерия[90].

Командование 5 сд правильно оценило обстановку и приняло на себя ответственность, отдав частям боевой приказ: огнем отразить нападение противника. Боевые действия разворачивались в полную силу, когда опять раздался звонок из штаба корпуса: «Не ввязываться в боевые действия, а то будете отвечать»[91].

5 июля 1991 г. в газете «Красная звезда» была опубликована статья начальника пограничных войск СССР генерала армии В.А. Матросова. Он утверждал, что «пограничные войска до начала боевых действий не получили указаний на случай нападения войск фашистской Германии на СССР»[92]. Это соответствует действительности, но следует отметить, что так же, как и в Красной армии, были командиры, принявшие необходимые меры для подготовки к отражению врага. Например, 21 июня 1941 г. нач. пограничных войск Ленинградского пограничного округа генерал-лейтенант Г.А. Степанов по своей инициативе отдал приказ заставам о занятии оборонительных сооружений в опорных пунктах[93]. Подобный приказ в начале ночи на 22 июня был отдан и нач. 106-го Таурагского отряда пограничных войск Белорусской ССР подполковником Л.А. Головковым. Благодаря их разумной инициативе потери среди личного состава были значительно меньшими, чем в соседних погранотрядах. Другой пример: поскольку частей прикрытия Красной армии на участке Либавского пограничного отряда Прибалтийского пограничного округа не было, нач. отряда принял продиктованное обстановкой решение – отвести все пограничные заставы к штабам пограничных комендатур, сформировать из них взводы и роты и сдержать противника до подхода частей Красной армии. К 12.00 пограничные заставы были стянуты к штабам пограничных комендатур и переформированы[94].

Ввиду того, что политическое и военное руководство страны не дало разрешения на приведение войск в полную боевую готовность до позднего вечера 21 июня 1941 г., нацистскому командованию удалось достичь внезапности, на что и рассчитывали Гитлер и его генералы.

Война началась 22 июня 1941 г. с приграничного сражения и продолжалась 1418 дней.

Глава II. Нацистские спецслужбы

При подготовке к войне против Советского Союза нацисты сделали основную ставку на свои вооруженные силы, но вместе с тем в планах военного командования важнейшее место отводилось спецслужбам, которые развили активную подрывную работу, ставя главной задачей изучение объектов первоочередного нападения вермахта. В связи с тем, что немецкое руководство планировало провести молниеносную войну против СССР, основная цель агентов немецкой разведки состояла в выявлении дислокации частей Красной армии. С этой целью абвер стремился использовать прежде всего местное население.

Одно из главных мест среди спецслужб нацистской Германии занимал абвер (в переводе «опор», «защита», «оборона») – военный разведывательный и контрразведывательный орган. Он был создан еще в 1919 г. на правах отдела в составе военно-статистического отдела Войскового управления Имперского военного министерства и официально значился как контрразведывательный орган рейхсвера. После прихода нацистов к власти в феврале 1934 г. абвер был включен в отдел Войскового управления Имперского военного министерства.

С 1938 г. в связи с переходом нацистской Германии к открытой подготовке войны была проведена реорганизация, в результате которой при штабе Верховного командования вооруженных сил (ОКБ) появилось Управление «Абвер-заграница». Перед этим управлением стояла задача организовать широкую разведывательную и подрывную деятельность против стран, на которые готовилась напасть Германия, особенно против Советского Союза.

С конца 1939 г. на советско-германской границе немцы создали широкую сеть вербовочных и переправочных пунктов. Наиболее активно работали немецкие разведывательные органы в пограничных с Германией республиках и областях СССР. Они использовали установление в 1939 г. нормальных взаимоотношений с СССР для переброски к нам по легальным каналам большого количества квалифицированной нацистской резидентуры. Эти шпионские кадры были засланы как беженцы из занятых немцами районов Польши, жители прибалтийских стран, реэмигранты, представители торговых фирм. Сотрудники абвера восстановили связи со своей старой агентурой, осуществляли новые вербовки и значительно усилили шпионско-подрывную работу. Однако в своей деятельности они встречали серьезные трудности, потому что в СССР был жесткий контрразведывательный режим, осуществлялся полномасштабный контроль за иностранцами, велась эффективная работа агентурного аппарата советской контрразведки. Все находившиеся в стране германские граждане были взяты под плотное агентурное наблюдение. Только в 1937–1939 гг. из страны были высланы многие немецкие инженеры и техники, трудившиеся на наукоемких промышленных производствах. На каждого выявленного разведчика велось досье, тщательно фиксировались все его связи. И речь здесь не идет о какой-то «шпиономании». Разведкой в немецком посольстве занимались почти все. Достаточно сказать, что в числе установленных сотрудников резидентуры германской военной разведки оказался даже личный камердинер посла Шуленбурга Г. Флегель[95].

До 1941 г. правом ведения разведки на территории других стран наряду с абвером обладало и 6-е управление РСХА, которое являлось главным организатором и исполнителем подрывной работы, нацеленной на СССР. В середине 1941 г. к ним присоединилось и МИД Германии[96].

В мае 1941 г. для организации разведывательно-диверсионной и контрразведывательной деятельности всеми немецкими спецорганами на будущем советско-германском фронте в системе абвера создан разведывательно-оперативный центр «Штаб Валли». А 1 июня 1941 г. в составе групп армий «Юг», «Центр» и «Север» организованы специальные подразделения абвера – «фронтовой разведки». Членами этих формирований стали военнослужащие полка, укомлектованные националистами и эмигрантами из России. В группу армий «Север» для этой цели направлены 7-я (командир – обер-лейтенант В. Котешке) и 5-я (командиры – обер-лейтенант 3. Граберт и лейтенант В. Кнаак) роты батальона полка «Бранденбург-800». Перед ними поставлена задача: сбор развединформации о стратегических объектах и фортификационных сооружениях, а для выполнения специальных поручений предназначены подразделения «Бранденбург-800». Все его военнослужащие являлись агентами абвера, обученные диверсионно-разведывательному делу. Каждый из них имел по две солдатские книжки: одну на вымышленную фамилию – для использования во фронтовой обстановке, а другую, с подлинной фамилией, – для немецкого командования.

Для руководства этой деятельностью был создан специальный орган Управления «Абвер-заграница» на советско-германском фронте, условно именовавшийся штаб «Валли», полевая почта № 57219. В подчинении «Валли 1» находились разведывательные команды и группы, приданные штабам армейских группировок и армий для ведения разведывательной работы на соответствующих участках фронта, а также команды и группы экономической разведки, проводившие сбор разведывательных данных в лагерях военнопленных.

Отдел «Валли 2» руководил абверкомандами и абвергруппами по проведению диверсионной и террористической деятельностью в частях и в тылу Красной армии.

Отдел «Валли 3» руководил всей контрразведывательной деятельностью подчиненных ему абверкоманд и абвергрупп по борьбе с советскими разведчиками, партизанским движением и антифашистским подпольем на оккупированной советской территории и в зоне фронтовых, армейских, корпусных и дивизионных тылов[97].

Одной из самых зловещих полицейских организаций в Германии была государственная тайная полиция («Гехаймстатсполицай») – гестапо, в компетенцию которого входила только территория самой Германии и Западной Польши, включенной в состав Третьего рейха, и оккупированная часть Франции. Гестапо тесно сотрудничало с СД, при этом СД, как правило, занималась сбором информации о подрывной деятельности, а гестапо осуществляло аресты противников нацистов[98].

К числу вспомогательных учреждений немецкой разведки принадлежал специальный институт-библиотека, в котором был собраны все материалы о России, имевшиеся в Германии. Перед войной институт находился в г. Бреслау и занимался сбором сведений о советской экономике, шоссейных и железных дорогах, отношениями между народами, населявшими СССР, о политической жизни в стране и др.[99].

В сентябре 1939 г., во время вторжения в Польшу, по распоряжению А. Гитлера к каждой из пяти германских армий была присоединена специальная эйнзацгруппа, каждая, как правило, насчитывала до 100 человек. С началом войны с СССР были сформированы четыре айнзатцгруппы: группа «А» для действий на территории, занимаемой армейской группой «Север», группа «В» – на территории действий армейской группы «Центр» и группы «С» и «Д» – на территории, занимаемой группой армий «Юг». В дальнейшем сформированы еще четыре айнзатцгруппы: «Е», «D» и «Н», а также эйнзацгруппа «Хорватия»[100].

С конца 1939 г. на советско-германской границе немцы создали широкую сеть вербовочных и переправочных пунктов. Наиболее активно работали разведывательные органы в пограничных с Германией республиках и областях СССР, особенно в западных районах Украины, Белоруссии и прибалтийских республик. Так, «Бюро Целлариуса» (филиал абвера) при содействии финской разведки готовило диверсионные группы из эстонцев, проживавших в Финляндии, для заброски в тыл Красной армии, захвата стратегически важных пунктов и организации националистических повстанческих отрядов в Эстонии. При подборе агентуры немцы использовали доверенных лиц из украинских националистов и белогвардейцев, которые вели работу по своим обширным связям среди участников различных антисоветских формирований, самостоятельно проводя вербовки, инструктаж и выброску агентуры на территорию СССР. Заброска вражеских агентов в тыл Красной армии в 1941 г. возросла по сравнению с 1939 г. в 14 раз. В 1940–1941 гг. центр тяжести деятельности иностранных разведок переместился на территорию западных областей СССР. По мере укрепления нацистского государства фактически все контакты иностранцев с советскими людьми, которые в качестве потенциальной базы в иностранных разведок, находились под контролем органов госбезопасности. В определенной мере пресекались попытки сообщения за границу фактов о реальных проблемах социально-экономического развития СССР, а также отдельные попытки «инициативного шпионажа»[101]. При подготовке к ведению боевых действий против Советского Союза особое место в планах нацистской Германии занимала Прибалтика. Еще до начала войны нацисты приложили серьезные усилия к созданию на этой территории «пятой колонны», которая поддержала бы наступление частей вермахта и ударила в тыл Красной армии. Советская внешняя разведка располагала сведениями о том, что Прибалтика рассматривалась как удобное предполье для нападения и ведения войны. Находясь на маршруте предстоящего движения немецких войск, она представляли для Берлина важный элемент будущего театра военных действий.

Вопрос о судьбе Прибалтики неоднократно обсуждался германским руководством на самом высоком уровне. Так, 29 мая 1939 г. на совещании в рейхсканцелярии А. Гитлер заявил: «Для нас речь идет о расширении жизненного пространства и обеспечения снабжения, а также о решении балтийской проблемы. Продовольственное снабжение можно обеспечить только из районов с невысокой плотностью населения. Население негерманских областей не несет военной службы и поэтому должно использоваться как рабочая сила»[102].

На территории Прибалтики шпионажем в пользу Германии занимались практически все организации балтийских немцев, плотно курируемые «Великогерманским балтийским союзом» под управлением А. Розенберга и рядом нацистских спецслужб (от абвера и морской радиоразведки, «Нахрихтендинст» до «Иностранной организации НСДАП»), а также важные военные и государственные чиновники Литвы, Латвии и Эстонии.

Настоящими кузницами агентуры для немецкой разведки были находившиеся под ее контролем такие националистические организации, как «Организация обороны Литвы», «Комитет спасения Литвы», «Фронт литовских активистов», «Союз литовцев в Германии», латышские «Айзсарги», «Перконкруст», эстонские «Изамаалиит», «Легионерское движение Востока» и другие. Помимо названных организаций, с помощью абвера и СД готовили вооруженные восстания в республиках, начало которых было приурочено к моменту перехода частями вермахта советской государственной границы.

За несколько месяцев до нападения на СССР в Прибалтийские республики стали засылаться немецкие агенты и эмигрантские эмиссары с целью установления контактов и координации действий «лесных братьев», отряды которых по распоряжению германского военного командования стали переходить к активным действиям. Только из эстонцев подготовлены и заброшены в советский тыл РДГ численностью до 900 человек. Непосредственно перед нападением на Советский Союз для активных националистов немцы назначили пароли: для литовцев – «Дюнкирхен», для латышей – «Дебериц», для эстонцев – «Мюнхен». Кроме паролей особо обученные специалисты по саботажу получили специальный опознавательный знак в виде темно-красного куска ткани размером с носовой платок с желтым круглым пятном в центре, который они должны предъявлять представителям немецких войск»[103].

С весны 1941 г. деятельность немецких и союзных им спецслужб приняла прямой характер подготовки к военным действиям. Началась переброска в пограничные советские республики подготовленных агентов из числа русских белоэмигрантов, латышей, литовцев, эстонцев, поляков и чехов, окончивших специальные школы в Штеттене, Кенигсберге и Вене, снабженных портативными приемно-передающими радиостанциями. Наряду с другими перед ними были поставлены следующие задачи: создавать в советском тылу сеть нелегальных радиостанций для связи в военное время; устанавливать ориентиры для бомбардировки объектов военной обороны и государственного значения; обучать кадры сигнальщиков, обеспечивавших немецкой авиации бомбардировку советских объектов; создавать опорные базы для германских парашютных десантов; готовить вооруженные антисоветские выступления украинских и других националистов; осуществлять теракты против командования и партийно-советских руководителей.

В связи с крайне узкой информационной базой немецкой разведки в СССР нацистским спецслужбам приходилось поддерживать активные контакты со спецслужбами сопредельных с СССР государств, прежде всего Японии, Словакии, Финляндии, Румынии и др. Так, «Бюро Целлариуса» при содействии финской разведки готовило диверсионные группы из эстонцев, проживавших в Финляндии, для заброски в тыл Красной армии, захвата стратегически важных пунктов и организации националистических повстанческих отрядов в Эстонии. При подборе агентуры немцы использовали доверенных лиц из украинских националистов и белогвардейцев, которые вели работу по своим обширным связям среди участников различных антисоветских формирований, самостоятельно проводя вербовки, инструктаж и выброску агентуры на территорию СССР.

На советской границе были сосредоточены мощные разведывательный, контрразведывательный и диверсионный аппараты: не только военная разведка и контрразведка (абвер), но и органы имперской безопасности (РСХА), основу которых составляли полиция безопасности (гестапо), служба безопасности (СД), разведка Министерства иностранных дел и иностранного отдела Министерства безопасности. Каждой армейской группировке, которой предстояло действовать на советско-германском фронте, были приданы соответствующие абверкоманды. Помимо этого были созданы оперативные группы (айнзатцгруппы) для карательной деятельности. К началу войны значительно расширен аппарат Главного управления имперской безопасности. В оперативных группах полиции безопасности и СД, при армейских группировках «Север», «Центр» и «Юг» насчитывалось около 3 тысяч сотрудников гестапо и политической разведки и свыше 20 подчиненных им особых и оперативных команд в составе более 4 тысяч человек.

Перед началом военных действий против СССР усилили свою деятельность румынская и финская разведки по изучению нашей приграничной полосы, дислокации частей и системы оборонительных сооружений. Они также стали активно перебрасывать своих агентов на советскую территорию[104]. На предвоенные и первые недели военных действий приходится заброска через демаркационную линию, а затем и за линию фронта наибольшего числа заблаговременно подготовленных агентов абвера и СД. В 1941 г. по сравнению с 1939 г. заброска вражеских агентов в тыл Красной армии в 1941 г. возросла в 14 раз[105].

В ориентировке 3-го Управления НКО СССР от 25 мая 1941 г. о деятельности германской разведки приведены конкретные задания, получаемые агентурой противника, и, в частности, отмечено, что «основным контингентом агентуры, используемой германскими разведывательными органами, забрасываемой к нам через западную границу, являются поляки – 52,4 %; второе место по численности среди агентуры занимают украинские националисты, которые составляют около 30 %; около 20 % агентуры составляют белорусы, литовцы, латыши, эстонцы, русские белоэмигранты и незначительное количество евреев. Среди агентуры – до 10 % женщин молодых, с красивой внешностью… Больше половины всей агентуры, засылаемой на советскую территорию, имеет возраст до 25 лет»[106].

И все же наиболее серьезным противником была профессиональная агентура, прошедшая специальную подготовку, имевшая значительный опыт работы и находившаяся в советском глубоком тылу. Она была заброшена или внедрена в советский и хозяйственный аппарат еще в довоенный период. НКВД СССР информировал органы внутренних дел союзных и автономных республик и начальников УНКВД краев и областей о том, что располагает многими данными о задержании в самых отдаленных местах Советского Союза германских шпионов и диверсантов.

По традиции германская военная разведка и контрразведка располагала наиболее квалифицированными кадрами профессионалов, сыгравшими далеко не последнюю роль в осуществлении политики агрессии, в планировании, подготовке и ведении войны против Советского Союза и антигитлеровской коалиции в целом.

Руководителями абвера являлись адмирал Канарис[107][108], генерал-лейтенант Ф. Бентивенья, адмирал Л. Бюркнер, генерал-майор Г. Остер, полковник Г. Пиккенброк и полковник Э. Лахузен[109].

Что это были за люди? Ответ на это вопрос дает краткая справка о Канарисе и Г. Пиккенброке.

В 1935–1944 г. абвер возглавлял адмирал В. Канарис1. Руководитель отдела Генштаба «Иностранные армии Востока» Рейнхард Гелен отмечал: «…В Канарисе, наряду с его религиозностью и верностью офицерской чести, пожалуй, сильнее всего поражала фундаментальная образованность – явление довольно редкое среди высших офицеров…»[110]

С 1936 по 1943 г. абвер 1 возглавлял Ганс Пиккенброк, выходец из богатой католической семьи, участник Первой мировой войны, который начал сотрудничать с немецкой военной разведкой в 1921 г. в бытность своей службы в рейхсвере. Его связи с абвером в еще большей степени упрочились с переходом в гитлеровский вермахт, где ему вскоре было присвоено звание майора, в 1937 г. – подполковника и в 1940 г. – полковника. Среди своих коллег по работе в военной разведке и контрразведке Пиккенброк, отличавшийся высоким интеллектом и широким кругозором, слыл одной из наиболее заметных и влиятельных после Канариса фигур. Неудивительно, что тот считал его своей «правой рукой», «непосредственным заместителем во всех случаях и по любым поводам».

В качестве тайного эмиссара нацистской верхушки Пиккенброк, наделенный чрезвычайными полномочиями и пользовавшийся полным доверием Гитлера, исколесил всю Европу, побывал на Ближнем Востоке, навещал и временно оккупированные районы Советского Союза. Пиккенброку периодически поручались и тайные миссии, связанные с активизацией пронацистских сил в странах, которым грозило нападение фашистской Германии. Гитлер за верную службу Пиккенброка нацистскому режиму наградил многими высокими наградами, в том числе «Золотым германским крестом» и «Дубовыми листьями» к «Рыцарскому кресту».

Исходя из стратегического замысла плана «Барбаросса» – разгрома и покорения СССР в летне-осенней кампании – абвер основной упор сделал на оперативно-тактическую разведку и масштабную подготовку диверсионно-повстанческих подразделений. Это несмотря на то, что накануне войны высшее военное руководство Германии располагало весьма обширным данными, собранными и обобщенными германской разведкой о Советском Союзе и Красной армии, особенно о войсках, дислоцированных в западных приграничных округах.

В ходе начавшейся войны с Советским Союзом сотрудники абвера должны были обеспечить сбор разведывательных данных как на фронте, так и в тылу советских войск; организовывать диверсии на оборонных предприятиях, аэродромах, электростанциях, линиях связи, железнодорожном транспорте; распространять панические слухи среди личного состава Красной армии и гражданского населения с целью их деморализации; срывать эвакуацию предприятий, работающих на оборону; создавать в советском тылу сеть нелегальных радиостанций для связи в военное время; устанавливать ориентиры для бомбардировки объектов военной обороны и государственного значения; организовывать опорные базы для германских парашютных десантов; готовить вооруженные антисоветские выступления националистов; создав диверсионные группы и банды для действия в тылу Красной армии, осуществлять теракты против ее командования, партийно-советских руководителей и решать другие задачи[111].

В начале войны абвер показал свою эффективность в борьбе с советскими органами военной контрразведки, во многом обеспечив наступление частей вермахта. Так, многие агенты спецслужб Германии весьма успешно действовали против Ленинградского, Волховского и Карельского фронтов. В их числе были два территориальных органа (Рига, Таллинн), три абверкоманды (Псков), 11 абвергрупп, 14 разведывательных и диверсионных школ[112]. Против частей Красной армии Калининского фронта в основном вели разведывательную деятельность 103-я и 104-я абверкоманды и ряд подчиненных им абвергрупп. В тыл фронта направлялась агентура, окончившая разведывательные школы в м. Мыза Кумна, Борисовскую и разведывательно-диверсионную школу в Витебске[113].

Агенты абвера противостояли военной контрразведке НКВД. И в этом достигли серьезных успехов. Например, они постоянно информировали руководство Германии о действиях советской агентуры. Об этом дают представление сводки, направленные айнзатцгруппой А начальнику полиции безопасности и СД в Берлин 10 декабря 1941 г., 9 и 12 января 1942 г. В них сообщалось, что на Ленинградском фронте практической засылкой агентов и отчасти партизан занимаются особые отделы и отделы разведки 42-й и 55-й армии; особый отдел и разведотдел Балтийского флота; разведкоманда Зверева; разведподразделения Л.12 и Л.13; разведывательное и партизанское подразделения Института им. Лесгафта. Каждое из подразделений располагает местами по вербовке агентов при различных советских учреждениях. ОО (Особый отдел) 55-й армии содержит для своих агентов две частные квартиры, в то время как агенты других разведподразделений находятся вместе на казарменном положении. Институт им. Лесгафта располагает специальным центром подготовки в Кавголово.

На конспиративных квартирах проводится инструктаж предполагаемых для использования в разведывательной работе лиц, которым часто лишь здесь сообщается, что они завербованы для осуществления разведывательной деятельности. После получения задания агенты получают довольствие и номер части. Как правило, они не ходатайствуют об отпуске в городе.

Советские органы по-прежнему посылают агентов в занятые области с разведывательными целями. Большинство из них доставляется на место назначения самолетами и затем десантируется, а не пробирается через линию фронта, как это было прежде. Во время полета агенты должны сидеть на крыльях самолета. В качестве транспортного средства обычно используются истребители-бипланы типа «Чайка», экипаж которого состоит из одного пилота и одного бортстрелка. За один вылет доставляют двух человек, которые сидят на конце нижних крыльев спиной к направлению полета и опираются на стропы. По сигналу, который пилот дает карманным фонариком, они должны повернуться так, чтобы сидеть по направлению движения самолета. По следующему сигналу они должны выдернуть кольцо парашюта, чтобы раскрылся маленький парашют, который вытягивает большой парашют, стаскивающий, в свою очередь, парашютиста с крыла. Таким образом становится возможным прыжок с небольшой высоты. Сразу же после прыжка агентов на багажном парашюте в специальной упаковке сбрасываются довольствие, снаряжение, а часто также и рация. Кроме одежды и предметов жизнеобеспечения, сбрасывают довольствие в среднем на 15 дней.

Сводка № 144 о событиях в СССР из г. Красногвардейска сообщила начальнику полиции безопасности и СД в Берлин о разведке Ленинграда: «Разведка Ленинградского фронта в последнее время вновь осуществляет засылку агентов, при этом количество женщин незначительно, а в основном отправляют молодежь в возрасте до 16 лет и мужчин старше 60 лет. Во многих случаях агенты имели задание раздобыть на оккупированной территории документы с немецкими печатями и соответственно поручать лицам из числа местного населения систематически похищать документы. Кроме того, ряд агентов получают задание в случае отступления немецких войск отходить вместе с ними, и в каждом населенном пункте у последнего колодца или в другом заранее обусловленном месте (например, в Луге таковым был тайник на вокзале) закапывать донесение о немецких укреплениях, направлении отступления и т. д.

В целом достижения советской разведки, как явствует из показаний советского офицера контрразведки, стали очень незначительными. Например, ничего не известно о численности противостоящих немецких войск, а также о месторасположении высших немецких штабов. Так, предполагается, что командование армий находится в Красном Селе, а командование группы армий – в Луге»[114].

Руководство абвера внимательно следило за деятельностью своего ведомства и при необходимости вносило коррективы. Так, некоторые итоги работы сотрудников подвел Канарис в докладной записке Верховному командованию вермахта от 4 июля 1941 г., то есть уже через две недели после начала вероломной агрессии: «В распоряжение штабов немецких армий направлялись многочисленные группы агентов из коренного населения – из русских, поляков, украинцев, грузин, финнов, эстонцев и т. п. Каждая группа насчитывала 25 или более человек. Во главе этих групп стояли немецкие офицеры. Группы использовали трофейное советское обмундирование, военные грузовики и мотоциклы». Они должны были просачиваться в советский тыл на глубину 50-300 километров перед фронтом наступающих немецких армий, с тем чтобы сообщать по радио результаты своих наблюдений, обращая особое внимание на сбор сведений о резервах Красной армии, состоянии железных и прочих дорог, а также о всех мероприятиях, проводимых противником[115]. Но масштабы вторжения, политические амбиции и экономические расчеты были столь непомерны, что ограничиваться в агентурном обеспечении блицкрига оказались недостаточными. Требовались новая «агентурная политика», набор агентурного инструментария самого разного применения: шпионы, способные оценить обстановку и своевременно ориентировать руководство; сигнальщики для обозначения целей бомбардировки; подрывники на путях отступления советских войск; распространители панических слухов среди мирного населения; наемные убийцы для совершения террористических актов против государственных деятелей и др.

Нач. штаба оперативного руководства вооруженными силами Германии генерал-полковник Йодль – самый главный военный советник Гитлера, сформулировал новые требования к разведке. На нынешнем этапе, говорил он, Генеральный штаб меньше всего нуждается в информации о доктрине, состоянии, вооружениях Красной армии в целом. Задача абвера – внимательно следить за изменениями, происходящими в войсках противника на глубину пограничной зоны. От имени Верховного командования Йодль фактически отводил абвер от участия в стратегической разведке, ограничив его действия узкими рамками сбора и анализа конкретной, чуть ли не сиюминутной оперативно-тактической информации.

Скорректировав программу своих действий в соответствии с данной установкой, Пиккенброк занялся организацией целенаправленного шпионажа. Были тщательно отработаны задачи каждого подразделения абвера, запланировано вовлечение в разведывательные операции возможно большего числа агентов. Специальные и общевойсковые разведывательные подразделения отдельных армий и армейских групп усилили заброску агентуры. Но территорию, на которой должны были осуществляться все такого рода операции, предстояло ограничить прифронтовой зоной. Показательно, что директива Йодля имела долговременные последствия, о которых вскоре после капитуляции на допросе 17 июня 1945 г. генерал-фельдмаршал В. Кейтель вынужден был констатировать: «В ходе войны данные, поступившие от нашей агентуры, касались только тактической зоны. Мы ни разу не получали сведений, оказавших бы серьезное воздействие на развитие военных операций. Например, нам так и не удалось составить картину, насколько повлияла потеря Донбасса на общий баланс военного хозяйства СССР». Разумеется, в столь категорическом утверждении начальника штаба Верховного командования немецких вооруженных сил следует усматривать и попытку переложить ответственность за провалы на фронте на абвер и другие службы «тотального шпионажа»[116].

В переориентации служб «тотального шпионажа» против Советского Союза значительную роль сыграли результаты инспекционной поездки Канариса и его ближайших помощников на Восточный фронт, предпринятой в сентябре 1941 г. по указанию Гитлера. Знакомясь с работой подчиненных абверу подразделений, Канарис пришел тогда к выводу, что сопротивление, на которое наткнулся блицкриг, поддержка мировым общественным мнением мужественной борьбы советского народа против фашистской агрессии требуют серьезного пересмотра разведывательной стратегии в целом и многих тактических приемов в частности. И вместе с перестройкой работы абвера с учетом рекомендаций Йодля, возвратившись в Берлин, Канарис издал приказ, обязывавший все подразделения абвера принять меры к стремительному наращиванию разведывательной активности за пределами прифронтовой полосы, целеустремленно и упорно продвигаться в глубинные районы Советского Союза. Повышенный интерес проявлялся к Кавказу, району Волги, Уралу и Средней Азии. В тылу Красной армии предполагалось усилить диверсионную и террористическую деятельность.

С учетом итогов первых месяцев сражений на Восточном фронте, в марте 1942 г. РСХА был создан специальный разведывательно-диверсионный орган под условным наименованием «Унтернемен Цеппелин» («предприятие Цеппелин»). Какие же обязанности возлагались на этот новый разведывательный орган? Как сказано в приказе рейхсфюрера СС Гиммлера от 15 февраля 1942 г., руководство страны предписывало «Цеппелину» программу масштабных военно-политических действий. Во-первых, от «Цеппелина» требовали произвести «расшифровку» морально-политического единства СССР; во-вторых, ослабить экономические возможности Советского Союза путем диверсий, саботажа, террора и других средств. Поэтому в свое деятельности «Цеппелин» руководствовался т. н. «планом действий для политического разложения Советского Союза». Главные тактические задачи «Цеппелина» определены этим планом следующим образом: «…Надо стремиться к тактике возможно большего разнообразия. Должны быть образованы специальные группы действия, а именно:

1. Разведывательные группы – для сбора и передачи политических сведений из Советского Союза.

2. Пропаганистские группы – для распространения национальной, социальной и религиозной пропаганды.

3. Повстанческие группы – для организации и проведения восстаний.

4. Диверсионные группы – для проведения политических диверсии и террора»[117].

Необходимо отметить, что содержание приказа рейхсфюрера СС было косвенным признанием того факта, что для нацистской разведки (и, более того, для гитлеровского руководства) политико-моральное единство советского народа оставалось сложным шифром. Непонимание природы советского общества, источников его силы явилось одним из главных просчетов гитлеровского руководства.

«Цеппелин» тесно взаимодействовал с абвером, главным штабом командования немецкой армии и имперским министерством по делам оккупированных восточных областей. Подрывные акции осуществляли четыре зондеркоманды, укомплектованные опытными разведчиками. К их формированию были привлечены разведывательно-диверсионные школы «Цеппелина», размещавшиеся в то время в местечке Яблонна (под Варшавой), в Евпатории и Осипенко, в местечке Освитц (близ Бреславля), а также под Псковом, недалеко от деревни Печки.

В повышении активности абвера и других спецслужб Германии важнейшее значение имела не только подготовка профессиональной агентуры, требовавшей значительного времени, но и массовой агентуры из военнопленных, исходя из того, что ее можно быстро подготовить для разведывательной работы и легче внедрить в части Красной армии[118].

Массовая заброска агентуры давала противнику возможность получить необходимую информацию о частях, непосредственно расположенных на линии фронта, распространять листовки, слухи, вести антисоветскую агитацию и пр.

Хорошо известно: для того, чтобы человек стал агентом, его следовало завербовать. В кругах нацистской ставки бытовал такой афоризм: «Россию можно победить только Россией». Применительно к деятельности разведки этот афоризм означал необходимость привлечь попавших в беду советских людей для нанесения ущерба их же собственной стране. «Тотальный шпионаж» против СССР – порождение германской разведки в годы Второй мировой войны – можно было осуществить лишь руками тысяч и тысяч попавших в плен воинов Красной армии.

Можно с полным основанием утверждать, что первоначальному успеху вербовочных акций абвера и СД не могло не способствовать и то обстоятельство, что какая-то часть наших людей была потенциально подготовлена для контактов с любым военным противником задолго до начала войны.

Само собой разумеется, абверу и СД нетрудно было найти подход к таким лицам и, склонив их к сотрудничеству, использовать во враждебных Советскому Союзу целях. Агенты из подобной среды представляли серьезную опасность для нашей страны прежде всего тем, что на них возлагалось выполнение наиболее сложных заданий диверсионно-террористического характера. Известны многие случаи, когда, чтобы завладеть личными документами советских военнослужащих, они шли на убийства. При захвате таких агентов они, как правило, оказывали отчаянное сопротивление, пуская в ход все оружие, которым были снабжены. Но относительно к общей массе военнопленных число этих людей было сравнительно невелико.

С продвижением частей вермахта в глубь нашей территории германская разведка перешла к упрощенным методам вербовки. В основном абвер осуществлял вербовку в тюрьмах и лагерях военнопленных. К тому же вербовочные пункты «Цеппелина» возникли во многих лагерях для советских военнопленных, которые со временем стали основной базой пристального изучения контингента, способного, по мнению нацистского командования, послужить мощным источником агентурных резервов.

Вербовочная работа шла буквально днем и ночью. Сначала она продвигалась медленно, но скоро нацисты набили руку, и темп и результативность ее стали, по их собственной оценке, более высокими. Ее суть заключалась в том, что главные работники, преимущественно офицеры, оформляя вербовку в лагерях военнопленных, тюрьмах, отдельных квартирах и блиндажах, опрашивали объекта по биографическим данным и предлагали сотрудничать с немецкой разведкой.

На линии фронта вербовка носила несколько упрощенный характер: после 2–3 допросов, обработки в направлении «неизбежности поражения Советского Союза», обещания выдать хорошее вознаграждение и при положительном ответе вербуемому предлагали освобождение из плена, тюрьмы, материальную помощь или разрешение проживать на родине. Нередко вербовка сопровождалась угрозами, относившимися как непосредственно к объекту, так и к близким родственникам. В целом ряде случаев вербовка оформляется без подписки. У вербуемого предварительно отбирались все известные ему данные о частях Красной армии. Имелись также факты, когда согласие на вербовку давалось под угрозой расстрела. Задержанных у себя для вербовки военнослужащих немцы направляли обратно на нашу сторону через два-три дня с тем, чтобы отсутствие военнослужащего не вызвало подозрения.

Сама же технология вербовочной работы в спецслужбах Германии была хорошо отработана. Нацисты открыто заявляли, что отбираемых кандидатов из числа советских военнопленных надо было прежде всего ошеломить, сбить с толку. Действовали по принципу: чем наглее ложь, тем больше вероятность, что ей поверят. Это, по замыслу нацистов, облегчало дальнейшую психологическую и идеологическую обработку избранных жертв и достижение конечного результата – получения «добровольного» согласия на тайное сотрудничество. Но уже на первой стадии выяснилась ненадежность значительной части завербованных таким путем агентов, в том числе тех, кого привлекали к сотрудничеству прямо в прифронтовой полосе. Будучи заброшены в тыл Красной армии, многие из них либо не выходили на связь с разведцентрами, надеясь уклониться от контроля противника, либо добровольно являлись с повинной в органы Советской власти.

Усвоив этот отрицательный опыт, нацисты пришли к выводу, что одного «добровольного согласия» оказавшегося в плену советского военнослужащего сотрудничать с ними мало. Для закрепления вербовки надо было поставить человека в положение, когда бы он почувствовал, что обратного хода нет. Смысл вербовочной тактики сводился при этом к тому, чтобы принудить вербуемого к нарушению воинского долга и заставить его сообщить известные ему сведения о Красной армии, что можно было бы интерпретировать как выдачу врагу военной тайны. Другой прием: с помощью откровенной провокации опорочить его, превратив в источник информации об антифашистски настроенных солагерниках. Наконец, наиболее верный путь связать ему руки – участие в расстрелах, карательных операциях против партизан и местного населения на оккупированной территории[119].

Это видно на многочисленных примерах, на судьбе бывших красноармейцев: Бенедежных, Литвиненко, Петухова, Сиротина, Харитонова, Штрейт и тысяч других.

Красноармеец Бенедежных из 256-й сд с группой бойцов в количестве пяти человек попал в окружение противника, где был пленен. В плену он находился всего несколько часов. Там его накормили, угостили вином, ознакомились с его биографией, завербовали и направили в расположение наших частей с заданием шпионского характера.

Сын репрессированного из Полтавской области Литвиненко сдался в плен добровольно и, когда немцы предложили ему сотрудничать, охотно согласился. Вербовка Литвиненко была закреплена следующим образом: сначала его использовали в розыске местных коммунистов и комсомольцев. После того, как он обнаружил двоих и их расстреляли, оказался надежно «привязан» к абверу как предатель, и нацисты переправили его через линию фронта, где он принялся было за выполнение полученного задания, но был разоблачен.

Красноармеец Петухов в октябре 1941 г. в районе г. Ржева отстал от своей части и в пути следования к с. Медное был захвачен в плен немцами. На допросе немецкий офицер накормил его, угостил папиросами и на следующее утро отпустил, подчеркнув при этом, что немцы хорошо обращаются с [пленными], в чем Петухов сам убедился. Никаких подписок немецкий офицер у Петухова не брал. Здесь был расчет на то, что Петухов в своей части расскажет о хорошем обращении немцев с пленными.

Красноармеец Сиротин из 421-го сп дезертировал с поля боя, сдался в плен врагу и был завербован. После пленения Сиротин четыре раза допрашивался немецким офицером. Допрос сопровождался избиениями. Сиротин сообщил все, что он знал о своей дивизии. Допрашивавший его немецкий офицер стал убеждать его в непобедимости германской армии, что Советская власть ничего хорошего для трудящихся не сделала, а крестьяне только после прихода немцев получают землю. Сиротину заявлено было, что он будет освобожден из плена после того, как даст согласие на выполнение заданий шпионского характера. При переходе линии фронта Сиротин был арестован[120].

Красноармеец Харитонов из 256-й сд был захвачен немцами с передовой линии фронта и через несколько часов отпущен обратно в свою часть с заданиями шпионского характера. При переходе линии фронта Харитонов был задержан.

Красноармеец Штрейт, арестованный по подозрению в шпионаже 2 декабря 1941 г., показал, что, будучи в течение двух суток в плену у немцев, несколько раз допрашивался немецким офицером и, в конечном счете, под угрозой расстрела дал согласие на выполнение заданий шпионского характера.

При вербовке немцы в ряде случаев отбирали подписку о сотрудничестве в пользу Германии[121].

Первоначальная эйфория, охватившая руководящие круги абвера после того, как они приобрели в лице сотен тысяч пленных красноармейцев и командиров огромный источник рекрутирования агентуры, прошла довольно быстро. Настоящие профессионалы, столкнувшись с тем, как трудно шла вербовка этого контингента, поняли, что среди советских военнопленных было не так уж много таких, кто готов был всерьез связать свою жизнь с вражеской разведкой и наносить ущерб собственной стране. Конечно, в огромной массе советских военнослужащих, попавших в плен, оказывались люди разные. Были среди них неустойчивые, просто паникеры, трусы, антисоветски настроенные и добровольно перешедшие на сторону врага. Но при вербовке немецкие спецслужбы допустили серьезный просчет, который потом признали и сами их руководители. Он состоял в переоценке степени влияния драматически сложившихся обстоятельств первого этапа войны, при которых многие красноармейцы и командиры оказались в плену, на все дальнейшее их поведение и отношение к «победителям». В Берлине считали, что советские граждане, сдавшиеся или захваченные в плен, самим ходом военных событий уже подготовлены к союзу с нацистской разведкой. Но это было не так.

Во-первых, подавляющее большинство попавших в плен советских воинов, несмотря на ужасающий террор, дикие зверства, остались непокоренными, мужественными борцами против нацизма. Так, отказались от сотрудничества с немцами командующий 5-й армией Потапов, командующий 20-й армией Ершаков, командующий 19-й армией Лукин, командир 8-го ск Снегова, командир 10-й танковой дивизии Огурцов и др.[122]. Немало было таких, кто предпочел смерть в гитлеровских концлагерях и тюрьмах сделке с совестью.

Во-вторых, многие военнопленные, как вскоре стало ясно, не выдержав неимоверного психического и физического воздействия, хотя и давали согласие сотрудничать с разведкой врага, в действительности и не помышляли выполнять ее задания. Считая себя обреченными, они в самом предложении видели выход из тяжелого положения, в котором оказались в плену. Альтернатива одна – смерть за колючей проволокой. А согласие на вербовку предоставляло шанс вырваться из неволи – ведь даже беспримерные по дерзости побеги из плена редко кому удавались. А тут возникала надежда, пусть иллюзорная, с трудно предсказуемыми последствиями, но позволяющая рассчитывать на возможность прийти к своим, воссоединиться с семьей на родной земле. Ради этого некоторые, чтобы привлечь внимание абверовских вербовщиков, сознательно выдавали себя за выходцев из кулацких семей, священнослужителей, приписывали себе несуществовавшие судимости, громогласно высказывали обиду на советскую власть. Оценив по достоинству их поведение, добавим, что многие из них отдавали себе отчет: в обстановке, унижающей человека всеобщей подозрительностью к бывшим военнопленным в собственной стране, их ждет суровое наказание по законам того времени за «измену Родине» и «предательство».

Руководство абвера в своих планах тайных операций на Восточном фронте отводило важную роль русской эмиграции. Шелленберг писал, что «это был значительный «ресурс», из которого могла рекрутировать агентов советская разведка. «Со своей стороны мы намеревались использовать этот источник и в собственных целях, перевербовывая многих работающих на Советы агентов и организуя их работу по системе троек…»[123]. Бывший генерал-майор императорской и белой армий, член Русского общевоинского союза (РОВС) В.П. Бресслер показывал, что с 1941 г. до середины 1943 г. некоторые члены РОВС служили в немецкой армии переводчиками, как и члены «Союза русских офицеров», «Союза служивший в Российском флоте», «Балтийского союза»[124]. Как покажет на следствии на Нюрнбергском процессе Штольце, в числе специальных агентов, которых ему удалось привлечь к работе против СССР, были бежавшие на Запад в годы Октябрьской революции Достовалов, в прошлом царский генерал; Дурново, бывший царский полковник, основавший по заданию нацистской разведки опорный пункт в Белграде; капитан в отставке Кляйн, плацдармом для шпионских действий которого стал Каунас[125]. Но практика показала, что агенты из белоэмигрантов плохо ориентировались в советской действительности. К тому же, немцы не очень-то доверяли белой эмиграции. И для этого были основания. 25 июня 1941 г. лондонская газета «Таймс» опубликовала письмо князя Всеволода – племянника Николая II – царя, казенного в 1918 г.: «Мы сражаемся, – писал князь, – против общего врага, и, каковы бы ни были наши разногласия в прошлом, я чувствую, что пришло время всем славянским народам объединиться, чтобы избавить мир от нацизма». В одном из немецких документов осени 1941 г. зафиксировано: «На политических основаниях в новом строительстве не могут быть использованы ни эмигранты и их потомки, ни православная церковь, несмотря на их однозначные антибольшевистские настроения»[126].

Таким образом, за первые полгода войны с СССР изменения позиции, занятой абвером по отношению к эмиграции, не произошло.

Просчет, заключавшийся в ставке на военнопленных и эмигрантов, СД и абвер пытались восполнить усилением вербовочной работы среди населения оккупированных немецкими войсками районов советской территории. Но и эта затея не достигла цели. В такой обстановке абвер начал использовать в качестве диверсантов детей и подростков, рассчитывая на то, что они вряд ли могли привлечь внимание советской контрразведки. К тому же и население снисходительно относится к ним.

Абвер и союзнические ему спецслужбы не чуждались вербовкой и уголовников. Так, в ночь с 4 на 5 сентября 1941 г. 13 пехотный полк 17 дивизии финнов вышел к Лодейному Полю. В его авангарде двигались два батальона шведской добровольческой бригады. На пути шведов совершенно неожиданно оказался Лодейнопольский исправительно-трудовой лагерь, спецконтингент которого органы советской власти не успели эвакуировать из-за стремительного продвижения противника[127]. Многие лица, содержавшиеся в ИТЛ, стали агентами финской разведки.

В связи со значительными потерями квалифицированных агентов и недостаточно эффективной работой массовой агентуры с начала 1942 г. немецкая разведка делает ставку на более качественный отбор вербуемых элементов и на лучшую их подготовку. Постепенно шел отказ от практики, при которой завербованным из числа рядового и младшего начсостава Красной армии не давали явок и связей, а рекомендовали связываться с высаживаемыми десантами и в качестве пароля и связи поднимать правую руку вверх и идти им навстречу. Новоиспеченных агентов не стали направлять в тот же день на выполнение задания.

Улучшилась индивидуальная подготовка агентов из числа советских военнопленных, особенно в тех случаях, когда это было связано с выполнением каких-то важных заданий. Сразу же после вербовки они получали гражданскую одежду и жили большей частью на частных квартирах, где и проходили индивидуальное обучение. Это были одиночки, не знавшие о существовании друг друга, их поведение и настроение контролировались настолько тщательно, что вероятность измены с их стороны, как считали в Берлине, сводилась к минимуму.

В большей своей части разведывательные операции против Советского Союза, и, в частности, связанные с достаточно широким использованием советских военнопленных, нацистские спецслужбы готовили с особой тщательностью. Как правило, у агентов была практически безупречная экипировка, прочная легенда, подкрепленная надежными, хотя и фальшивыми документами. Безукоризненно сработанные удостоверения личности, командировочные предписания, обраставшие отметками этапно-заградительных комендатур, продовольственные аттестаты способны были ввести в заблуждение большинство людей, проверявших документы. Нужен был профессиональный навык, чтобы обнаружить фальшь в документации. Эта подготовка агентов спецслужб противника велась в специальных школах и на курсах. Сначала эти школы комплектовались кадрами, завербованными из белоэмигрантской молодежи и членов различных антисоветских националистических организаций (украинских, польских, белорусских и др.). Опираясь на опыт разведывательных школ, существовавших в Германии до нападения на СССР, в присоединенной Австрии, в оккупированных Варшаве, Гааге и Белграде, абвер и СД в первые же месяцы войны развернули подобные учреждения на оккупированной советской территории. Первые такие школы возникли в Риге, белорусском городе Борисове, в местечке Катынь под Смоленском, позже – в Харькове, Орле, Курске и других городах и селах. Разведывательные школы и курсы для обучения подростков-диверсантов и подростков-шпионов существовали в Белоруссии (Орша и Бобруйск), в Донецкой области Украины (г. Славянск и пос. Райгородок), в Харьковской области (пос. Протопопово), на территории России в городах Смоленск, Мценск и Белгород. Густая сеть разведывательных и контрразведывательных школ охватила многие города Ленинградской области, например, Любань, Тосно, Шапки, Сланцы. В Пскове имелось пять разведшкол абвера.

Как видим, значительно возросла численность школ на оккупированной территории. Если в 1941 г. их было 13, в которых к концу года обучалось свыше 5 тыс. человек, то уже в мае 1942 г. абвером дополнительно организованы 16 разведывательно-диверсионных школ, в которых в течение 1942 г. обучалось свыше 10 тыс. человек. К тому же, на советско-германском фронте действовало более 130 разведывательных и полицейских органов, работало около 60 специальных школ по подготовке шпионов и диверсантов[128].

Абвергруппы и абверкоманды активно использовали агентов, окончивших Брайтенфуртскую и Мишенскую разведывательные школы. Первая из них находилась в 20 км западнее Вены. На ее базе был организован проверочно-подготовительный лагерь, в который поступали отобранные для вербовки советские военнопленные. После предварительной подготовки они направлялись для обучения в Варшавскую разведывательную школу. Вторая школа «Абверштелле Кенигсберг» находилась в м. Мишен около города. В школе проходили обучение русские белоэмигранты, украинцы, поляки, латыши, литовцы и эстонцы, завербованные в Польше и на Балканах.

Преподавательский и инструкторский состав школ формировался главным образом, особенно первое время, из числа офицеров абвера и СД, считавшихся «знатоками России». Как правило, они свободно владели русским языком, были хорошо знакомы с условиями советской жизни, так как находились в нашей стране на разведывательной работе, числясь многие годы служащими дипломатических и иных официальных представительств Германии.

Часть постоянного персонала школ составляли агенты немецкой разведки из числа русских эмигрантов (правда, доступ их к строго охраняемым тайнам, особенно связанным с обеспечением агентуры личными документами, по соображениям конспирации был ограничен). Позднее в качестве инструкторов были привлечены несколько бывших офицеров Красной армии. Но это было исключением из общих правил и касалось лишь тех военнопленных, которых нацистам удалось прочно «прибрать к рукам».

Важнейшее место в программе обучения занимало освоение агентом методов подрывной работы: всякий раз для каждого в зависимости от характера предстоящего задания, то есть в соответствии с профилем его будущего использования. Но были общие вопросы, которые изучали все, независимо от специфики будущей задачи. Это организация советских вооруженных сил, уставы, наставления и вооружение Красной армии, инженерное дело, топография и тактика, строевая подготовка и парашютизм.

Будущих диверсантов обучали способам подрыва поездов (прежде всего воинских эшелонов с живой силой, боевой техникой и боеприпасами), разрушения железнодорожного полотна, мостов, линий высоковольтной передачи и других сооружений стратегического значения. Теоретические знания закреплялись практическими прикладными занятиями в полевых условиях, приближенных к реальной обстановке.

Много времени уделялось пользованию оружием, методам бесшумного захвата и умерщвления жертв нацистской разведки.

В разведшколах шла интенсивная антисоветская обработка, которая в общем-то находила известную почву, особенно в первый период войны, породившей растерянность среди определенной части красноармейцев и командиров. Слушателей разведывательных школ вовлекали в антисоветские организации типа «Союза борьбы за освобождение России» и «Национально-трудового союза». Важнейшей целью антисоветской обработки агентов, как ее понимали руководители абвера и СД, было внушить мысль, что они не просто шпионы в обыденном смысле этого слова, а «русские, украинские, грузинские патриоты, ведущие борьбу за лучшее будущее своей страны и своего народа».

Читателю, интересующемуся подготовкой агентуры спецслужбами Германии в годы Второй мировой войны, авторы рекомендуют обстоятельную книгу Ф. Сергеева («Тайные операции нацистской разведки 1933–1945 гг.». М., 1991).

Особое внимание уделялось подготовке агентов-радистов. Она была обособлена, строжайше засекречена и проводилась в основном в крупных разведывательных школах: под Берлином, в районе Варшавы, Белграда и Гааги и др., в том числе развернутых на оккупированной советской территории. Работа велась над тем, чтобы, с одной стороны, обеспечить создание надежно функционирующих агентурных радиопередатчиков, а с другой – организовать в короткие сроки подготовку значительного числа квалифицированных радистов, обратив особое внимание на отработку скорости и четкости передачи. Немцам удалось создать шифры, которые с большим трудом поддавались раскрытию. Радиосвязь потеснила личные встречи, курьеров, использование тайников и др. и стала преобладающей. Срок обучения агентов зависел от характера их будущей деятельности: для разведчиков ближнего тыла – от двух недель до месяца, разведчиков глубокого тыла – от одного до шести месяцев, для диверсантов – от двух недель до двух месяцев, радистов – от двух до четырех месяцев и больше.

После окончания теоретического курса и практических занятий с учетом личности нелегала и характера возлагавшихся на него заданий тщательно и во всех подробностях отрабатывалась легенда, под которой ему предстояло выступать – легенда прикрытия. Их обстоятельно инструктировали, на этот раз, конечно, порознь. Случалось и так, что у некоторых агентов было две и даже три легенды – этого требовали условия, в которых они могли оказаться по ходу дела. Значительное внимание уделялось деталям легенды, в частности, таким, как метка на нижнем белье, фасон обуви или что-нибудь другое, в обыденной жизни не привлекающее, казалось бы, никакого внимания. В РСХА стремились добиваться такого положения, чтобы нелегал в любой ситуации безупречно знал «свой маневр», мог, что называется, во сне безошибочно воспроизвести детали своей биографии и данные, касающиеся его семьи, других родственников, особенно если эти данные поддавались проверке (например, адреса, описание местности и т. д.). Нелегал должен был свободно описать предприятие, где он якобы работал, соседей, которые жили по указанному им адресу. Он обязан был не только в совершенстве владеть языком страны, где ему предстояло работать, но и твердо держаться одного какого-либо диалекта, присущего населению определенной территории. Важно было знать особенности «своего» региона, ориентироваться в обычаях и нравах местных жителей, чтобы какой-либо оплошностью не возбудить подозрений.

В подкрепление легенды готовились соответствующие фальшивые документы, личные письма, фотографии. В первый период войны подбор таких документов не составлял большого труда: много всяких бланков попало в руки противника среди трофейного имущества, оставленного советскими частями при отступлении или которое было оставлено учреждениями, эвакуировавшимися под огнем противника. Однако со временем менялись старые и появлялись новые формы документов и бланков, становился иным характер печатей, создавались и расформировывались воинские и гражданские учреждения, менялась их дислокация.

По соображениям конспирации (особенно в тех случаях, когда задание предусматривало установление связи с агентами, оставленными нацистами на освобожденной нашими войсками советской территории), они должны были время от времени менять местожительство, а также свои имена, используя имевшиеся запасные комплекты фальшивых документов. Вооружение лазутчиков составляло табельное оружие Красной армии – ППШ, пистолеты, гранаты, кинжалы, ножи.

Во все времена решающим условием успешной деятельности разведчика была и остается надежная связь с центром. В военной обстановке, когда ситуация может мгновенно и радикально изменяться, а своевременно добытые данные о предполагаемом маневре противника способны спутать все его карты, значение четко работающей связи возрастает во сто крат. Поэтому в каждой группе агентов, включавшей обычно 5–7 человек, непременно имелся радист с коротковолновой приемопередающей радиостанцией, шифрами и дешифровальными блокнотами[129].

Во время войны для заброски агентов на советскую территорию использовалась эскадрилья «Гартенфельд». Агентов сбрасывали на парашютах и снабжали топографическими крупномасштабными картами с нанесенным маршрутом движения из района приземления. Некоторые агенты нелегально переходили линию фронта, просачиваясь через боевые порядки советских войск. Агенты-одиночки проникали в наш тыл под видом беженцев, выходящих из окружения бойцов Красной армии, солдат, отставших от своих частей и др. Из общего количества агентов, заброшенных в СССР, непосредственно в зону боевых действий Красной армии было направлено 55 %[130].

Имея хорошо подготовленные кадры, немецкие спецслужбы в начале войны переигрывали советскую военную контрразведку не только в прифронтовой полосе, но и на оккупированной территории. Так, из донесения № 393 от 16 июня 1942 г. в штаб 11-й армии вермахта стало известно, что противник имел довольно много информации о планах советского командования. Пленные парашютисты далеко не все отстреливались до последнего патрона и, попав в плен, рассказывали немецкому командованию об организационно-штатной структуре специальных подразделений, местах их дислокации, характере подготовки наших диверсантов-разведчиков. По данным противника, с октября 1941 г. до середины июня 1942 г. на территорию Крыма было выброшено 328 советских парашютистов, из которых немцам удалось захватить 140 человек.

Наиболее удачно была проведена немцами операция по ликвидации разведывательно-диверсионных групп в начале марта 1942 г. Из 145 выброшенных в тыл противника парашютистов группами по 3–5 человек было захвачено 112 человек. «Бросается в глаза, – отмечалось в контрразведывательной сводке от 17 июня 1942 г., – что агентов не особенно подбирают, не обращая внимания на их особые способности, возраст или пол, и в большом количестве забрасывают в тыл немецких войск. Посылается до 10 агентов для разведки одного объекта в одном и том же районе. Поэтому часто получается, что хотя бы один агент выполнит задание и возвратится обратно. Используют в качестве агентов в массовом масштабе девушек, которые особо обучают, и нам, немцам, в будущем придется с этим считаться»[131].

Можно согласиться с выводами абвера о том, что в 1941 – начале 1942 г. в силу многих причин советская контрразведка на фронте и на временно оккупированной территории частями вермахта работала слабо, и ее достижения были весьма скромными. Но она мужала в борьбе и постепенно начали одерживать успехи. Перелом произошел уже в 1943 г. в пользу особых отделов НКВД. Но впереди были месяцы тайной войны, значительные жертвы, приобретение так необходимого опыта как залога успехов в борьбе с врагом.

Следовательно, на советско-германском фронте советским органам военный контрразведки противостояли спецслужбы нацистского государства, подготовленные к ведению широкомасштабной войны. Они имели хорошо подготовленные профессиональные кадры, получившие опыт ведения наступательных операций во время завоевательного похода в Европе. В войну абвер и другие спецслужбы вступили в условиях, не требовавших коренных реформ каждой из них. Но уже первые месяцы войны избавили немцев и их союзников от поверхностной оценки состояния советских Вооруженных сил, решимости нашего народа сражаться с агрессорами. Поэтому руководство абвера предприняло меры к перестройке, прежде всего, к улучшению подготовки кадров.

Заслуживает высокой оценки сложившаяся система подготовки агентуры противника в спецшколах и на курсах. С немецкой аккуратностью были разработаны методы вербовки, подготовки, заброски агентов, поддержания связи и возвращения из-за линии фронта. Не случайно руководство НКВД нацеливало своих сотрудников на самое внимательное изучение опыта работы абвера.

Проигрыш приграничного сражения и оборонительных боев Красной армии в начале войны показал не только ее неготовность в равной мере противостоять вермахту, но и особых отделов НКВД абверу. Впереди предстояла борьба на незримом фронте, приобретение необходимого опыта, укрепление советских спецслужб, при помощи которых были одержаны победы над нацистской Германией.

Глава III. Начало. Приграничное сражение (22 июня – 9 июля 1941 г.)

22 июня 1941 г. немецкие войска вторглись на территорию Советского Союза. Началась Великая Отечественная война[132][133]. Накануне германское главнокомандование передало в штабы групп армий условный сигнал «Дортмунд» – приказ о вторжении в СССР. На рассвете группы армий «Север», «Центр» и «Юг» нарушили государственную границу СССР на трех главных стратегических направлениях, нацелившись на Ленинград, Москву и Киев с задачей за одну кампанию рассечь, окружить и уничтожить войска советских приграничных округов и выйти на линию Архангельск – Астрахань. Совместно с Германией в войну с СССР вступили Испания, Италия, Дания, Норвегия, Венгрия, Румыния, Словакия, Финляндия и Хорватия.

Можно с полной уверенностью утверждать, что Советское правительство и высшее военное руководство ожидали этого вторжения, чтобы в глазах мирового сообщества выглядеть не агрессором, а страной, подвергнувшейся нападению. Одним из первых данную версию выдвинул Н.Г. Кузнецов. Прибыв после начала боевых действий в Кремль за получением указаний, он удивился царившей в нем безмятежности: «В Кремле было так же спокойно, как в обычный выходной день. Видимо, происходит какое-нибудь совещание и где-нибудь в другом месте. Но что совещаться, когда война налицо, и если ее не ожидали, то следовало хоть теперь со всей энергией организовать отражение врага. Что происходило в этот момент на самом деле, я рассказывать не берусь, но как нарком Военно-Морского флота по-прежнему никуда не вызывался и никаких указаний не получал»[134].

Главной ударной силой Германии, как и при вторжении на Западе, служили четыре мощные бронетанковые группы. Две из них, 2-я и 3-я, были включены в состав группы армий «Центр», призванной быть главным наступательным фронтом, и по одной – в состав групп армий «Север» и «Юг». Гитлеровское командование серьезно рассчитывало на то, что Красная армия подтянет ближе к государственной границе главные силы фронтов, где следует их окружить и уничтожить. Это была главная цель плана «Барбаросса» в начале войны.

3 июля 1941 г. в своем выступлении по радио И.В. Сталин, обращаясь к советскому народу, сказал: «Прежде всего необходимо, чтобы наши люди, советские люди, поняли всю глубину опасности, которая угрожает нашей стране, и отрешились от благодушия, от беспечности, от настроений мирного строительства, вполне понятных в довоенное время, но пагубных в настоящее время, когда война коренным образом изменила положение…»[135].

В первые 18 дней, с 22 июня по 9 июля 1941 г., произошло приграничное сражение, в ходе которого советские войска вели тяжелые оборонительные бои в Прибалтике, Белоруссии и на Западной Украине, а затем были вынуждены отступить в глубь страны. Именно в эти дни противник решил не только тактические, но и стратегические задачи.

С начала войны политическое руководство Советского Союза приняло необходимые, хотя и во многом запоздалые меры для отражения агрессии. В ночь на 22 июня первым приехал в Кремль Л.П. Берия, за ним появились И.В. Сталин и остальные члены Политбюро ЦК ВКП (б). В 5 часов 45 минут у Сталина началось совещание, на котором присутствовали В.М. Молотов, Л.П. Берия, К.С. Тимошенко, Л.З. Мехлис и др. Совещание приняло директиву № 2: «Войскам всеми силами и средствами обрушиться на вражеские силы и уничтожить их в районах, где они нарушили советскую границу. Впредь до особого распоряжения наземным войскам границу не переходить». В 14 часов принята директива № 3 о контрнаступлении, разрешившая войскам Красной армии переход государственной границы. В этот же день была создана Ставка Главного Командования, изданы указы Президиума Верховного Совета СССР о мобилизации военнообязанных, о военных трибуналах и введении военного положения.

Судя по записям, сделанным дежурными секретарями о посетителях Сталина, с 21 по 28 июня 1941 г. он ежедневно проводил совещания, на которых обсуждались актуальные проблемы обороны и обеспечения безопасности страны. Чаще всего встречи происходили с Берией – 17 раз. Это были продолжительные беседы, порой по несколько часов. С Меркуловым – 5 раз, по 15–30 минут. С Голиковым беседовал лишь трижды (первый раз 24 июня), каждый раз не более, чем по часу. Актуальные вопросы обсуждались и на совместных совещаниях представителей различных ведомств, как это было 27 июня 1941 г., на котором присутствовали Тимошенко, Голиков, Берия и Кузнецов[136].

В приграничном сражении одним из самых трудных был первый день войны. В сражение с вермахтом вступил личный состав частей и подразделений Красной армии и пограничных войск НКВД, дислоцированных на западном участке государственной границы. Но многие командующие и штабы армий в первые часы нацистской агрессии не приняли никаких самостоятельных решений, действуя согласно планам прикрытия государственной границы, которые уже не соответствовали новой ситуации.

22 июня передовые части вермахта, как писал в «Военном дневнике» Ф. Гальдер, «захватили пограничные мосты через Буг и другие реки без боя и в полной сохранности». И первые дни немцы шли только по шоссе, по бетону и асфальту, не затрудняя себя маршами по бездорожью. Для нарушения управления войсками немецкие самолеты бомбили узлы и линии связи, боевую технику и живую силу Красной армии. И все же основными объектами первых авиационных налетов была сосредоточенная на приграничных аэродромах советская авиация. Уже в первые часы войны немецким воздушным силам удалось добиться господства в воздухе путем почти тотального уничтожения советских самолетов прямо на земле. Только на 26 аэродромах Западного округа они уничтожили в первый день войны 738 боевых воздушных машин[137]. Немецкая авиация взяла под контроль шоссейные дороги, расстреливали машины. Шоссе Белосток – Волковыск было забито трупами людей, автомашинами, танками, и прибывавшим советским частям невозможно было пробиться к линии фронта.

Солдаты и офицеры вермахта были самоуверенны и наглы, считая себя победителями. Эту черту у немецких военных отмечали русские солдаты Первой мировой войны. «Я немцу его умелость прощаю, – говорил русский, – я бы у него и поучиться захотеть смог. А не прощаю я ему, что он тебя ну просто и за полено не считает, ну просто как бы и не видит тебя вовсе»[138]. На высокомерие уверенного в своей безнаказанности указывали фронтовые корреспонденты К. Симонов и К. Федин. К. Симонов вспоминал о поведении военнопленных немцев: «…было непонятно, кто из них храбр, кто труслив. Все человеческие качества в них заглушил, перекрыл гонор – общая, повсеместная наглость захватчиков. Видя, что их не бьют и не расстреливают, они корчат из себя храбрецов. Они считали, что война кончится через две недели, что этот плен для них, так сказать, вынужденный отдых и что с ними по-человечески обращаются только из страха, от того, чтобы избежать мести впоследствии. Сейчас это исчезло. Армия наглецов в дни поражения переменилась»[139]. А вот что писал К. Федин: «…я был в лагере военнопленных и видел немецких летчиков, сбитых нами в самых первых боях… Все они были похожи друг на друга – с заносчивым огоньком в глазах, с высокомерными, глуповато вздернутыми физиономиями. Кое-кто из них насчитывал с полсотни налетов на Лондон, кто-кто успел покидать бомбы в Польше, Греции, над Парижем. Все были награждены за свой разбой «пряжками» и Железными крестами. Им казалось, они отправились в развлекательную прогулку покорения России, и они очутились в лагере явно к великому своему удивлению»[140].

На картах, заготовленных немецким Генштабом, кощунственно были начертаны немецким шрифтом названия исконно русских деревень, сел и городов, рек и озер. Например, на карте белорусское село Малая Рыбаковщина – Malaya Rybakowschtschyna. Под всеми названиями сел и деревень стояли цифры. Вначале они указывали число дворов, после того, как там побывали нацисты, эти цифры становятся черным итогом пожара: деревня такая-то, сожжено дворов столько-то[141].

К вечеру 22 июня на Юго-Западном фронте противнику удалось продвинуться на 15–20 км. На Львовском направлении части вермахта вторглись на 10–15 км, передовые его танковые дивизии, преодолев пограничную полосу, где все еще шли бои, прорвались на глубину от 30 до 50 км, а на Брестском – до 50–60 км, и заняли г. Кобрин. Но в сводке Главного командования РККА за первый день войны, переданной Телеграфным агентством Советского Союза (ТАСС) сообщилось, что противник всюду отбит с большими для него потерями и только на гродненском направлении достиг незначительных тактических успехов[142].

Успехи вермахта были бы невозможны без четкой работы немецких спецслужб и прежде всего абвера, который сосредоточил основные усилия на разведывательном обеспечении боевых операций войск, имея в виду задачи первого этапа плана «Барбаросса». Поэтому сотрудники абвера значительно активизировали работу своей агентуры.

Внедренные по методу полковника Николаи высококвалифицированные разведчики делали свое дело: в этом можно было убедиться уже по точности первых захваченных у немцев в начале войны топографических карт, по перечням оборонных объектов, куда, прежде всего, будущие захватчики намеревались направить свои удары, и по заранее подготовленным спискам «подлежащих уничтожению враждебных элементов» в Советском Союзе. На основании архивных документов, на предвоенные недели и первые недели военных действий приходится заброска через демаркационную линию, а затем и за линию фронта наибольшего числа заблаговременно подготовленных агентов абвера и СД.

В первые месяцы войны агентура абвера в большинстве случаев перебрасывалась через линию фронта без предварительной подготовки и тщательного инструктажа. Наибольшее распространение имела практика переброски агентов-одиночек под видом беженцев, бежавших из лагеря военнопленных, отставших от своих частей, выходящих из окружения красноармейцев. Они сравнительно легко просачивались в ближайшие тылы советских войск. В одиночку, естественно, засылались и крупные агенты абвера, направляемые для выполнения какого-либо особо важного задания. На этом этапе были установлены лишь отдельные факты тщательной подготовки агентуры из числа советских граждан. Абвер в прифронтовой полосе получил задание собирать различные образцы документов, действительных на советской территории. Особое внимание было обращено на сбор чистых бланков врачебных заключений, удостоверений о болезни и отпусках, проездных документов, паспортов, военных удостоверениях и др.

Немцы рассчитывали на дезорганизацию советского тыла, не уделяя достаточного внимания обеспечению своей агентуры необходимыми документами для прикрытия, тем более что абвером в ходе боев было захвачено большое количества различных документов и материалов войсковых штабов, партийных и советских органов, шифров, которые явились важным источником разведывательной информации. «В начале войны, – говорил один из руководителей абвера генерал Г. Пиккенброк, – командование германской армии не проявляло интереса к сведениям агентурной разведки, так как в его распоряжении имелось большое количество пленных и трофейных документов, которые достаточно подробно характеризовали положение, а немецкий Генеральный штаб имел полное представление о войсках противника», но для получения разведывательных сведений им приходилось делать ставку на легальные возможности[143].

Активно действовали немецкие мобильные «разведотряды», которые состояли из солдат и офицеров на мотоциклах, бронемашинах, бронетранспортерах с прицепленными к ним противотанковыми орудиями и нескольких легких и средних танков. Ранним утром 22 июня 1941 г. роты полка «Бранденбург-800» двигались в авангарде наступающих частей вермахта. При пересечении советско-германской границы в районе г. Бреста первой шла 12-я рота 3-го батальона, личный состав которой был одет в красноармейскую форму[144]. Разведотряды двигались по дорогам со скоростью 40 км/час. Следом вплотную за ними шла основная масса танков, поддерживавшая постоянную радиосвязь с передовым отрядом и готовая по сигналу развернуться в атакующие порядки, если авангард натолкнется на сопротивление. Позади танков в арьергарде двигалась смешанная группа из мотопехоты и дивизионной артиллерии[145].

Абверу удалось значительно дезорганизовать наше управление войсками. В первые часы войны немцы выбросили на парашютах множество диверсионных групп численностью от нескольких десятков до двухсот человек. Лазутчики из специальных диверсионно-разведывательных формирований абвера: «Бранденбург-800», «Нахтигаль», «Эрна» и др., переодетые в форму советских военнослужащих, проникали в армейские тылы для дезорганизации управления войск. Подключившись в наши линии связи, они давали ложные и противоречивые команды, значительно усложняли управление воинскими частями и соединениями, нарушали работу тыла, захватывали мосты, железные дороги, аэродромы и другие военные объекты, сеяли панику среди бойцов, командиров и местного населения, распространяли ложные слухи[146].

С самого начала войны немецкие спецслужбы запятнали себя преступлениями. Так, еще 18 июня 1941 г., за четыре дня до нападения на Советский Союз, батальон «Нахтигаль» получил приказ подтянуться к границе, а 22 июня он вошел в с. Разымн и через три дня двинулся по направлению ко Львову. Банды оказались в городе раньше эсесовских частей и специальных команд СС. По существу, командование вермахта выдало город на разграбление, уничтожение и поругание батальону. Головорезы из абверовского батальона были в форме фашистского вермахта, но с желто-голубыми полосками и с металлическим значком «трезубец». Батальон бесчинствовал в городе семь дней и ночей. Пьяные вооруженные головорезы вламывались в квартиры, грабили, жгли, насиловали. Людей расстреливали сотнями, заживо закапывали в землю, забивали насмерть прикладами, травили овчарками. У командования батальона был заранее продуманный и согласованный с высшими инстанциями план полного истребления коммунистов, советских патриотов и львовской интеллигенции, а затем значительной части остального населения города. В городе говорили: «Гитлеровцы на завтрак едят евреев, на обед – поляков, на ужин – украинцев»[147].

В первый день войны в штабы советских военных округов из различных источников поступала самая противоречивая информация, зачастую провокационного и панического характера. Генеральный штаб, в свою очередь, не мог добиться от штабов округов и войск точных сведений. Так, в течение 22 июня 1941 г. командующий и штаб Западного фронта не получили ни одного донесения из армий. А частая потеря управления ставило в затруднительное положение Главное Командование и Генеральный штаб, не позволила сосредоточить основные усилия обороняющихся на угрожаемых направлениях. Наступивший в первые дни войны короткий, но очень болезненно воспринятый информационный вакуум кардинально повлиял на характер и дальнейшее ее развитие. Советские военачальники, не имея объективных сведений о состоянии дел на фронтах и находясь в плену довоенных представлений, вместо организации оперативного отхода войск отдавали приказы на нанесение контрударов по противнику.

К тому же поступавшая с фронтов информация подвергалась сомнению высшими должностными лицами. В то время, когда на границе уже шли бои, в Минске раздался звонок, и взявший телефонную трубку генерал-лейтенант И.В. Болдин (командующий округом в это время вышел) услышал от наркома обороны С.К. Тимошенко следующие слова: «Товарищ Болдин, учтите, никаких действий против немцев без нашего ведома не предпринимать. Ставлю в известность вас и прошу передать Павлову, что товарищ Сталин не разрешает открывать артиллерийский огонь по немцам. Разведку самолетами вести не далее шестидесяти километров»[148]. И это нелепое указание было немедленно передано в части, и на некоторых участках обороны вдруг умолкли орудия, перестали стрелять по бомбящим самолетам зенитки.

При первых налетах немецкой авиации 22 июня 1941 г. командующий Черноморского флота вице-адмирал Ф. Октябрьский доложил о налете неизвестных самолетов в Москву: «То, что произошло в последующие минуты, врезалось в память навсегда, – писал позднее Октябрьский. – В трубке раздался властный голос потревоженного не во время человека.

– Говорит Берия. Что там у вас происходит?

Не дослушав мой доклад, Берия грубо прерывает меня.

– Какой там на вас налет! Вы с ума сошли!

– Я со всей ответственностью докладываю, что в Севастополе идет самый настоящий бой с авиацией противника, идет война!

Берия вновь раздраженно кричит:

– Какая война? Какой противник?

– Доложить точно, какой противник, я не могу, но что это враг, никакого сомнения быть не может.

Он вновь кричит:

– Какой может быть враг! Вы провокатор! Вас свои бомбят! Вы не знаете, что у вас под носом делается! Это ваша авиация! Какое вы имеете право говорить о войне!

Тогда я докладываю:

– Мы имеем уже полсотни раненых, десятки убитых, уже сбили несколько неизвестных самолетов.

Берия бросил трубку»[149].

Когда рев тысяч моторов выдвигающихся к Бугу немецких войск стал уже слышен невооруженным ухом, командир 10 сад полковник Белов получил новую шифровку из штаба округа: приказ от 20 июня о приведении частей в полную боевую готовность и запрещение отпусков отменить[150].Бывший начальник штаба 94-го кавалерийского полка У.А. Гречаниченко вспоминал: «22 июня 1941 г., до начала боевых действий, получил из штаба дивизии по телефону приказ – боевая тревога, людей из казармы не выводить. А в 4 часа утра налетели бомбардировщики»[151].

До 6 часов 30 минут войскам приграничных округов не давалось разрешение на ответные боевые действия, что привело к непоправимым последствиям. Система противовоздушной обороны, не приведенная в боевую готовность и не получившая приказа на открытие огня, не смогла дать отпор вражеской авиации. К тому же многие ее части находились на различных сборах, вдали от мест своего расположения. В Белостоке до 8 часов утра 4-я бригада ПВО бездействовала и не сделала ни одного выстрела по противнику. Она имела специальный приказ от помощника командующего Западным военным округом по ПВО до особого распоряжения не стрелять по вражеским самолетам. Молчала и наша тяжелая артиллерия, не получившая приказа на вступление в боевые действия. Следовательно, если на рассвете 22 июня 1941 г. и произошло что-то «неожиданное» для командного состава среднего и высшего звена, то этой и ошеломляющей неожиданностью было отсутствие приказа о начале боевых действий. К тому же, различные приказы и распоряжения доходили до войск с большим опозданием и не соответствовали сложившейся обстановки. А потеря управления и преступная беспечность привели к полной дезорганизации ряда частей Красной армии. Так, в сводках военных контрразведчиков сообщалось, что личный состав 4-й армии к 22 июня 1941 г. жил на квартирах в населенных пунктах. При первых же выстрелах среди красноармейцев началась паника, а мощный огонь немецкой артиллерии уничтожил две дивизии. По рассказам красноармейцев, которым удалось спастись, заслуживает внимания и тот факт, что не все части и соединения имели боеприпасы, не было патронов и у бойцов. Командование 4-й армии, несмотря на то, что наxодилось в пограничной области, не подготовилось к военным действиям. Застигнутые внезапным нападением командиры растерялись. Можно было наблюдать такую картину, когда тысячи командиров от полковников до младших командиров и бойцов обращались в бегство, а военное руководство не приняло решительных мер. В ряде мест партийные работники вместе с группами пограничников пытались задерживать бегущих с фронта. Но этого оказалось недостаточно[152]. Решения, принятые на основе искаженной информации, не отвечали обстановке, а выводы – реальным событиям. Во всем Западном округе 21 июня 1941 г. в 4.30 была прервана связь штаба с 3-й и 10-й армиями; в районе Гродно противник к середине дня вывел из строя все узлы связи. Ни со штабом фронта, ни с соседями не удавалось связаться в течение суток; были выведены из строя и линии связи в Прибалтике, это привело к тому, что штаб фронта с 23 по 26 июня не мог связаться с 11 армией.

В связи с выводом из строя узлов и линий связи диверсантами абвера командование ряда армий, корпусов и дивизий оказалось неспособным управлять своими войсками и организовать отпор врагу. Командование немецкой группы армий «Центр» было удивлено содержанием перехваченной телеграммы с тревожным запросом советского военного передатчика: «Нас обстреливают. Что мы должны делать?». В ответ из штаба последовал ответ: «Вы, должно быть, нездоровы? И почему ваше сообщение не закодировано?»[153]. У немцев вызывало недоумение и поведение ряда частей Красной армии. В боевых донесениях они писали: «22.06.1941 г. В 3 часа 30 минут вся наша артиллерия открыла огонь. И затем случилось то, что казалось чудом: русская артиллерия не ответила. Только изредка какое-нибудь орудие с того берега открывало огонь. Через несколько часов дивизии первого эшелона были на том берегу. Переправлялись танки, наводились понтонные мосты, и все это почти без сопротивления со стороны противника. Не было никакого сомнения, что 4-я армия и 2-я танковая группа застали русских врасплох»[154].

При переходе противника в наступление бездействие руководящего состава армий, корпусов, дивизий, полков, батальонов упиралось в слова: «Ждать дальнейших указаний!». А какие могут быть указания, когда на твои части движутся вражеские цепи и уже отсутствует связь с вышестоящим командованием. Приказ в этом случае мог быть один: «Огонь!» А этого, к сожалению, 22 июня 1941 г. не произошло. Германские войска на большинстве участков наступления встретила лишь стрельба из стрелкового оружия. К тому же в частях РККА была плохо организована разведка, поэтому противник всегда появлялся неожиданно. Служба тыла дезорганизована, при проведении контрударов механизированные соединения вводились в сражение по частям, без четкой организации взаимодействий и надежного прикрытия с воздуха.

Сложившуюся обстановку усугубило и то, что многие командующие и штабы армий в первые часы нацистской агрессии не приняли никаких самостоятельных решений, а действовали согласно планам прикрытия государственной границы, которые уже не соответствовали сложившейся ситуации и оказались неспособными управлять своими войсками. В создавшейся обстановке от командного состава Красной армии требовалось перейти на всем советско-германском фронте к обороне, подтянуть свежие соединения и части, провести тщательную разведку, глубоко проанализировать обстановку и только после этого выработать решение на дальнейший ход боевых действий. Но пришедшая вечером 22 июня 1941 г. директива № 3 приказала войскам наступать, наступать и еще раз наступать. Это было желанием политического и военного руководства переломить ход событий[155].

В начале войны наибольшую организованность и боеспособность показали пограничные войска НКВД. Первый удар противника принял на себя личный состав 485 пограничных застав, дислоцированных на западных участках государственной границы[156]. Пограничные заставы, управления комендатур и отрядов, их узлы связи были в числе первоочередных объектов огневого поражения вражеской артиллерии и авиации. Места расположения застав были заранее установлены противником и служили хорошим ориентиром. Участок границы, охраняемый одной пограничной заставой, к началу войны составлял в среднем 6–8 км. Такой же была ширина полосы наступления немецкой дивизии на главном направлении. Как правило, застава подвергалась налету 6–9 бомбардировщиков и 2–3 истребителей. По меркам Большой войны, их личный состав с винтовками и пулеметами был почти безоружен, но на 100 % укомплектован, хорошо обучен, а главное, входил в жесткую структуру НКВД и по сути всегда находился в состоянии боевой готовности[157]. Конечно, утрата связи с ГУПВ и армейскими частями прикрытия, общая неразбериха первых дней войны привели к тому, что пограничники либо были в полном неведении, либо имели самое приблизительное представление об оперативной обстановке на фронте. Но о том, как они встретили врага, можно судить по Белорусскому пограничному округу (начальник генерал-лейтенант И.А. Богданов), в состав которого входили 17-й Брестский Краснознаменный, 87-й Ломжинский, 86-й Августовский и 88-й Шепетовский отряды.

Две немецкие дивизии наступали на участке 86-го Августовского погранотряда. 12 часов героически сражались в окружении бойцы 1-й погранзаставы под командованием старшего лейтенанта А.Н. Сивачева. Бессмертным стал подвиг 3-й заставы лейтенанта В.М. Усова. В течение 9 часов семь яростных атак отразили пограничники. Из 30 бойцов в живых осталось 16. Погиб и начальник заставы, удостоенный впоследствии посмертно звания Героя Советского Союза. Шесть атак отбила 5-я застава во главе со старшим лейтенантом А.А. Морозовым, до вечера дрались с врагом и защитники 4-й заставы старшего лейтенанта Ф.П. Кириченко. Мужественно боролись с вражеской пехотой и танками заставы 87-го и 88-го пограничных отрядов. Израсходовав боеприпасы, они дрались врукопашную, почти на два дня задержав наступление противника. Герой Советского Союза Н. Кайманов проявил героизм и отвагу в первые дни войны, организовав оборону 6-й заставы Суоярвского пограничного отряда, отражая атаку за атакой финнов в течение 19 суток, а когда кончились продукты питания и боеприпасы, умело вывел оставшихся в живых пограничников и даже вынес тяжело раненных, сохранив им жизнь. В дальнейшем этой заставе было присвоено его имя[158].

Пограничники боролись с врагом не только на территории застав, но и непосредственно на границе, находясь в составе усиленных нарядов. Старшина 5-й заставы 17-го погранотряда П.П. Максимов вспоминал: «Часть пограничников была на границе, остальные заняли круговую оборону заставы, благо за два дня до начала войны были вырыты еще два окопа. Первым встретил немцев наряд в составе четырех человек. На понтонном мосту они подбили бронетранспортер и мотоциклиста. Почти в семь утра появилась первая цепь немцев. Наступали плечом к плечу с трубками во рту. Мы подпустили их на бросок гранаты и открыли огонь из имевшихся у нас винтовок и пулеметов. Наступление было отражено. Фашистам только оставалось подогнать несколько танков, погрузить на них трупы и отвезти за Буг»[159]. На ряде участков, где быстро было организовано взаимодействие с находившимися там частями Красной армии, некоторое время линия государственной границы удерживалась. Так было в 79-го пограничном отряде (г. Измаил), где оборона границы успешно продолжалась до конца июня. В итоговом докладе начальника отряда отмечено, что в процессе обороны убито 327, взято в плен 665 военнослужащих противника[160].

Части пограничных войск и Красной армии не только оборонялись, но и переходили в наступление. Так, профессионально действовали пограничники 92-го Перемышльского отряда, которые отбили все атаки немецкой дивизии, наступавшей на город, и отошли по приказу на линию обороны Красной армии, а затем вместе с 99-й дивизией ночной атакой очистили Перемышль от противника. Впервые немецкие войска вынуждены были отступить и оставить город[161].

На государственной границе по Дунаю наши войска не только успешно оборонялись, но и высаживали десанты на румынскую территорию. На второй день войны был совершен первый такой рейд. Под прикрытием утреннего тумана пограничные корабли с бойцами штурмового отряда во главе с капитаном Бодруновым подошли к о. Раздельный. Штыковой атакой пограничники выбили врага с острова. День спустя они нанесли удар по гитлеровскому гарнизону в с. Пардина на правом берегу Дуная. Штурмовой отряд во главе с лейтенантом Богатыревым выбил противники с занимаемых позиций и захватил большие трофеи, в том числе и два тяжелых орудия. 25 июня, во время третьего рейда, в котором участвовали и подразделения 23 сп 51-й сд, в предутренних сумерках после артиллерийской подготовки четыре бронекатера под прикрытием двух мониторов высадили отряд, разгромили две роты противника и взяли в плен 70 солдат и офицеров. Для развития успеха отряда на мыс был переброшен стрелковый батальон 287-го сп 51-й сд. Совместными усилиями они расширили плацдарм и полностью очистили мыс Сатул-Ноу от врага. 26 июня группа наших войск при поддержке речной флотилии форсировала Дунай и захватила выгодные пункты, 510 пленных,11 орудий и много снаряжения. Советские войска стойко отразили все атаки противника. Только за один день потери немцев составили более 100 человек убитыми и столько же ранеными. По приказу командования отряд капитан-лейтенанта Кубышкина благополучно возвратился в расположение своих войск[162].

Многие командиры проявляли решительность и инициативу, беря на себя руководство боем. Именно так поступил командующий пограничным флотом Рогачев. В телеграмме из Пинска в 20.15 на имя наркома ВМФ Кузнецова он сообщил: «Отдельные оторванные группы частей беспорядочно отходят на Пинск. Ответственного командира на этом направлении нет. Оборону Пинска взял на себя кораблями флота и частями».

По сообщениям военной контрразведки, под натиском врага переходили в контрнаступление 86-я и 113-я сд, наиболее организованно отходили подразделения 11-го механизированного и 6-го кавалерийского корпусов, сметая выставленные на их пути немецкие заслоны. Активно боролись во вражеском тылу партизанскими методами 20-й и 63-й ск, 107, 132 и 134-я сд и другие части Красной армии.

Мужество и героизм пограничников, красноармейцев, командиров и политработников способствовали распространению среди немецких солдат, особенно в пехоте, тревожного чувства, вызванного тем, что им приходилось сражаться с противником почти сверхъестественной силы и стойкости. Было очень много случаев отчаянного сопротивления отдельных групп красноармейцев и командиров, которые вели бой до последнего патрона, до последней гранаты, последнего удара саперной лопатой в рукопашном бою. Немецкий танкист, воевавший на Востоке и на Западе, пришел к такому выводу: «Пятеро русских представляли большую опасность, чем тридцать американцев»[163]. А командир полка в начале войны доктор Отто Корфес вспоминал: «С выносливостью и потрясающим героизмом советских солдат я столкнулся впервые в июньские дни 1941 г. Мы продвигались вперед между Рава-Русской и Львовом и натолкнулись на цепь бетонированных, снабженных орудиями мелких укреплений, которые упорно сопротивлялись. Когда у советских солдат не оставалось никакой возможности и дальше удерживать укрепленный пункт, они подрывали его и погибали в нем сами»[164].

Но день 22 июня 1941 г. показал не только героизм пограничников, но и преступную беспечность политического руководства страны, полное пренебрежение историческим опытом сражений на государственной границе. Противник не раз вторгался на нашу территорию. Так было в 1812 и 1914 гг., и его всегда встречали пограничники. В 1812 г. они были сняты с границы, стали арьергардом русских войск и участвовали в «малой войне». В 1914 г. по мобилизационному плану бригады Отдельного корпуса погранстражи были преобразованы в пограничные полки и приняли участие в боевых действиях русской императорской армии. А в 1941 г. пограничники фактически были брошены на произвол судьбы. На тех направлениях, где наступавшие части вермахта имели в своем составе танки и бронемашины, советские заставы смогли сдерживать неприятеля на линии границы всего лишь 1–2 часа напряженного оборонительного боя, а на ряде участков и того меньше. Отсутствие противотанковых средств делало их беспомощными перед бронированной техникой противника. Недоставало автоматического оружия, практически не было радиосредств, особенно на заставах, что привело к потере управления ими со стороны комендантов пограничных участков и начальников погранотрядов[165]. Немецкие танки пушечным и пулеметным огнем уничтожали пограничников, давили их гусеницами танков. В неравной бою с врагом почти весь личный состав погибал в пределах своих застав. Так погибли пограничные заставы 1-й и 2-й погранкомендатур 86-го Августовского, 1, 2 и 3-й погранзастав 88-го Шепетовского пограничного отрядов. Судьба многих погранзастав до настоящего времени неизвестна.

Утром 22 июня 1941 г. началась героическая и трагическая оборона Брестской крепости. В 12 часов ночи со стороны Германии в районе Бреста были даны германскими воинскими частями сигнальные ракеты красного, белого и зеленого цвета. Начсостав и члены их семей в крепости считали, что происходит учение германских войск, такое же, как в нашей армии. Никаких мер предосторожности командованием гарнизона предпринято не было. После сигналов на стороне противника в 1–2 часа ночи в г. Бресте немецкие диверсанты нарушили всякую связь. Крепость спала мирным сном, когда прогремел первый залп немецкой артиллерии. Густая пелена дыма и пыли, пронзенная огненными вспышками разрывов, заволокла всю территорию. По ней вела сосредоточенный огонь артиллерия 45-й пехотной дивизии, артиллерия XII армейского корпуса и приданных ему частей. Поднятый в воздух аэростат наблюдения корректировал огонь. Орудия девяти легких и трех тяжелых батарей, батареи большой мощности и трех дивизионов мортир, десятки минометов буквально засыпали территорию крепости снарядами и минами. К 7 часам утра Брест оказался в руках немцев. Оставшийся в крепости гарнизон насчитывал 7–8 тыс. человек, к 9 часам утра крепость была полностью окружена немецкими частями, наступили трагические дни ее обороны[166].

Начало войны показало, что там, где командный состав смог навести порядок, смог уберечь своих солдат от заражения всеобщей паникой, там Красная армия и Военно-Морской флот давали достойный отпор агрессорам. Некоторые исследователи событий июня 1941 г. как бы не замечают героического поведения многих советских воинов в это трудное время. Даже немецкие генералы отмечали, что комиссары вместе с наиболее храбрыми и дальновидными офицерами Красной армии сутками, не покладая рук, старались сформировать новые части из невооруженных резервистов, солдат, отставших от своих полков или возвращавшихся из отпусков, гарнизонных подразделений. Сооружения взрывались, склады поджигались, спешно строились полевые укрепления[167].

На появление вражеской авиации оперативно отреагировал лишь командующий Черноморским флотом вице-адмирал Ф.С. Октябрьский, который через 7 минут доложил наркому обороны о подходе со стороны моря большого количества неизвестных самолетов и просил указаний. Командующему флотом было приказано встретить самолеты огнем зенитных средств.

Так закончился первый день войны. До победы оставались 1416 дней. Именно в этот день в нацистской газете «Фелкишер беобахтер» появилась статья, в которой указывалось: «Русский солдат превосходит нашего противника на Западе своим презрением к смерти. Выдержка и фанатизм заставляют его держаться до тех пор, пока он не убит в окопе или не падет мертвым в рукопашной схватке»[168]. Ф. Гальдер, подведя итог военным действиям 22 июня, пришел к выводу: «Упорное сопротивление русских заставляет нас вести бой по всем правилам наших боевых уставов. В Польше и на Западе мы могли позволить себе известные вольности и отступления от уставных принципов; теперь это уже недопустимо»[169].

С первых дней войны борьбу с противником вели не только части Красной армии, Военно-Морского флота и войск НКВД, но и сотрудники третьих управлений НКО и НКВМФ, ОО НКВД, территориальные органы НКГБ и НКВД.

Важнейшее значение имела работа военных контрразведчиков в частях и соединениях действующей армии. В свое время первый чекист России Ф.Э. Дзержинский писал: «Дело Красной армии – защищать социалистическое Отечество. Наше дело – защищать армию от всего того, что может ослабить или замедлить ее удар, что может причинить ей вред и вызвать лишние жертвы»[170].Поэтому военная контрразведка была нацелена на выявление агентуры противника на стадии проникновения ее как непосредственно в войска, так и в зону боевых действий; розыск шпионов, диверсантов и террористов; борьбу с изменниками, дезертирами, паникерами и распространителями провокационных слухов; оказание помощи военному командованию и политическим органам в охране секретов и укреплении боевой готовности частей и соединений. Она действовала в чрезвычайных условиях ожесточенных оборонительных боев, отступающей армии, паники, растерянности, потери управления войска и вместе с личным составом частей и подразделений Красной армии и пограничных войск, дислоцированных на западных участках государственной границы, приняла на себя первый удар противника. Характерными для того времени были во многом необоснованными упреки по адресу сотрудников органов безопасности в том, что оставление городов и сел, всеобщая неразбериха свидетельствовали «о бездействии оперативно-чекистского аппарата». Наоборот, абсолютное большинство его сотрудников вело себя так, как этого требовали нравственный долг и приказы руководства ведомства. В трагические и героические дни особисты находились как при штабах фронтов, армий, корпусов, дивизий и полков, так и в первых эшелонах наступавших и оборонявшихся войск, при командных пунктах. Их конкретное место работы обусловливалось складывавшейся боевой и оперативной обстановкой. Наравне с бойцами и командирами действующей армии руководители и рядовые военные контрразведчики принимали участие в боях с противником, в трудную минуту брали на себя руководство боем. Об ответственном поведении чекистов в сложной оперативной обстановке свидетельствуют рапорты сотрудника Ленинградского управления, старшего оперуполномоченного, сержанта ГБ М.Г. Панова: «22-го июня, в день нападения на Советский Союз фашистских орд, я вместе с другими сотрудниками УНКГБ Ленинградской области находился в командировке в Западной Белоруссии. Наш поезд, в котором мы ехали, подвергся внезапной бомбардировке с воздуха. Нападение вражеского самолета было произведено утрам в 4 час. 45 мин. Мы все спали в вагонах, утомленные работой и неудобствами транспортировки, пока ехали до г. Белостока. Я ехал в вагоне № 8, проснулся, падая с верхней полки. Резкая остановка поезда сопровождалась сильным грохотом, звоном разбитых стекол и криками людей.

Сначала никто не знал, что случилось, но затем раздались крики о немедленном оставлении вагона, поезд бомбили с воздуха. Мои товарищи стали выскакивать из вагона. Я тоже выскочил из вагона. В этот момент от головы поезда на бреющем полете летел фашистский самолет и стрелял по окнам из пулемета. Я прыгнул с площадки вагона и отбежал несколько шагов. Самолет пролетел над моей головой отвесно. Я залег в канаву у железнодорожного полотна, выжидая, что будет дальше. Большинство вагонов горело. Из них выскакивали люди и отбегали от полотна. Развернувшись, самолет уже довольно высоко полетел, удаляясь от поезда. Я вместе с другими товарищами решил вернуться в вагон, чтобы взять одежду. В вагоне еще остались мои кое-какие личные вещи и, в частности оружие. Подойдя к поезду, увидел, что он уже оцеплен охраной, горящие вагоны тушат пожарники. Зайдя в вагон, увидел, что внутри его ничего уже нет, все оставшиеся вещи изъяты и неизвестно, куда отнесены. Я их не нашел.

Разыскать мое оружие я не мог и был временно вооружен браунингом одного из наших товарищей, которое было взято из груды бесхозного оружия, собранного в одно место. Браунинг, который временно находился у меня, по приезде в Ленинград 26/VII-41 г., мною был сдан в оружейную мастерскую УНКГБ Ленинградской области. Из 50 находившихся в эшелоне сотрудников Ленинградского управления у ст. Лида погибли 10 человек и еще один, оперуполномоченный 4-го отдела Н.С. Тихонов, скончался в госпитале»[171].

В первый день войны каждый наркомат издал руководящие указания о действиях своих сотрудников. Они, как правило, не учитывали реальной обстановки на фронте. Так, организуя работу военной контрразведки, руководство 3-го Управления НКО СССР и 3-го Управления НКВМФ СССР не имели достаточного представления о складывавшейся на линии фронта и в прифронтовой полосе оперативной обстановке. Для пресечения подрывной деятельности агентуры иностранных разведок и антисоветских элементов, проникших в армию, нач. 3-го Управления НКО СССР, майор ГБ А.Н. Михеев 22 июня подписал директиву № 34794 на имя всех нач. третьих отделов округов в связи началом военных действий, в которой им было предложено: немедленно форсировать работу по созданию резидентур и обеспечению их запасными резидентами, при этом подразделения войсковых частей и соединений, выбывающих в районы военных действий, укомплектовать полноценными резидентурами; активизировать разработку подучетного элемента, направить агентурно-осведомительный аппарат на своевременное вскрытие и ликвидацию агентуры противника по линии шпионажа, диверсии, террора; своевременно предотвращать случаи дезертирства и измены Родине; решительно пресекать все антисоветские проявления и вражескую работу по разложению личного состава воинских частей; не допускать фактов разглашения государственной и военной тайны, особенно работниками штабов и узлов связи; агентурно-осведомительной сети вскрывать недочеты, отрицательно влияющие на выполнение боевых задач; командировать на месте работников своего аппарата для оказания практической помощи. От всех органов 3-го Управления НКО ССР и каждого оперативного работника в отдельности Михеев потребовал «быстрого, четкого и неуклонного выполнения задач, поставленных настоящей директивой»[172].

В свою очередь, народный комиссар госбезопасности В.Н. Меркулов в этот же день, 22 июня, в 9 часов 10 минут, направил народным комиссарам госбезопасности союзных и автономных республик, начальникам краевых и областных УНКГБ директиву № 127/5809 о мероприятиях органов госбезопасности в связи с начавшимися военными действиями с Германией, который потребовал немедленно привести в мобилизационную готовность весь оперативно-чекистский аппарат НКГБ-УНКГБ; изъять разрабатываемый контрреволюционный и шпионский элементы; мобилизовать внимание всей агентурно-осведомительной сети на своевременное вскрытие и предупреждение всех возможных вредительско-диверсионных актов в системе народного хозяйства и в первую очередь на предприятиях оборонной промышленности и железнодорожного транспорта; при поступлении данных о готовящихся государственных преступлениях – шпионаж, террор, диверсия, восстания, бандитские выступления, призыв к забастовкам, контрреволюционный саботаж и т. д. – немедленно принимать оперативные меры к пресечению всяких попыток вражеских элементов нанести ущерб советской власти. Меморандумом было предложено совместно с НКВД-УНКВД обеспечить: строгую охрану важных промышленных предприятий, железнодорожных узлов, станций, мостов, радиотелеграфных, телеграфных станций, аэродромов, банков и т. д.; мобилизовать внимание работников милиции на борьбу с возможными проявлениями паники; привести в боевую готовность пожарные команды. Все намеченные мероприятия должны были согласовываться с первыми секретарями ЦК компартии республики, крайкомов и обкомов ВКП (б), а о результатах проведенной работы немедленно телеграфировать в НКГБ СССР[173].

Как видим, первые директивы, направленные центральным аппаратом военной контрразведки различных ведомств на места, носили достаточно абстрактный, «дежурный» характер. К тому же задача на ведение разведывательной работы агентурно-осведомительной сети не ставилась, она ориентировалась на деятельность в краткосрочном конфликте. Обращает на себя внимание и тот факт, что не было детальных конкретных указаний по борьбе со шпионажем, они давались в общем плане в документах ГКО, НКО, НКВД и НКГБ. При этом особистам нельзя было не учитывать наличие серьезной социальной базы у противника, а отсюда и возможного предательства, перевербовки наших агентов. Это было следствием некачественной подготовки в начальный период войны резидентов, агентов и осведомителей к действиям в особых условиях. Однако в первых документах военной контрразведки уже были заложены все основные направления ее будущей работы в годы войны.

К началу июля 1941 г. фронт вооруженной борьбы увеличился с 2 до 4 тыс. км. Овладев стратегической инициативой, противник всеми силами развивал успех. К исходу 25 июня вермахт продвинулся на 250 км. К 10 июля гитлеровская армия находилась уже на северо-западном направлении на 500, западном – 600, юго-западном – на 350 км от границы. Враг захватил Латвию, Литву, значительную часть Украины, Молдавии и Белоруссии. 29 июня 1941 г. армия «Норвегия» начала наступление на Кольском полуострове, нанося главный удар в направлении Мурманска, а также развернув бои на кандалакшском и кестеньгском направлениях. В ночь с 30 июня на 1 июля 1941 г. финские войска вторглись на территорию СССР. Следует отметить, что и без помощи союзников, противник был доволен результатам военных действий в приграничной полосе. 4 июля 1941 г. передовые немецкие части 4-й танковой группировки пересекли границу Ленинградской области и вторглись в Псковщину, после двухдневных боев советские войска оставили г. Остров[174].

На границе продолжались бои. Некоторую дезорганизацию в боевую деятельность пограничников вносили поступавшие из центра приказы. Для многих застав и комендатур стало распоряжение нач. пограничных войск Г.Г. Соколова нач. пограничных отрядов, комендатур и застав об оборудовании запасных командных пунктов, вне населенных пунктов, «неуязвимых для бомбардировки», которые должны отвечать условиям военного времени[175].

Выполняя роль боевого охранения войск прикрытия, пограничники, красноармейцы и командиры делали все от них зависящее, чтобы выиграть время, дать возможность дивизиям Красной армии организовать прочную оборону. Так, на Рава-Русском направлении 41-я сд совместно с батальонами укрепрайона и 91-м пограничным отрядом пять дней сдерживала продвижение 4-го армейского корпуса 17-й армии вермахта[176].

С первых недель войны пограничники активно участвовали в разведывательно-диверсионной деятельности в тылу противника. Когда же после тяжелых боев они отошли от линии границы на рубеж обороны войск прикрытия, то поступили в оперативное подчинение командованию Красной армии, отдельные командиры дивизий и корпусов, в чьих полосах обороны они оказались, стали создавать из пограничников специальные (РДГ) и засылать их в тыл наступавшего противника. Так, при обороне 45-й сд и 98 пограничным отрядом рубежа Заполье – Куты в тыл 17-го армейского корпуса вермахта в ночь на 24 июня 1941 г. было выслано 8 РГД в составе 4-10 пограничников каждая. Они вскрыли перегруппировку частей вермахта и в течение ночи совершили ряд диверсий на дорогах. С 22 июня по 3 июля 1941 г. Псковский погранотряд ежедневно высылал оперативные группы на розыск и ликвидацию парашютных десантов, мелких групп противника, выбрасываемых последним в приграничные районы Латвии и Эстонии, главным образом, на участке 9-й комендатуры в Абренском уезда[177]. Разведгруппа 1-й комендатуры Элисенваарского погранотряда в количестве 15 красноармейцев под командованием пом. нач. штаба комендатуры младшего лейтенанта Сытника, ведя разведку в тылу врага, в 5 км от линии границы обнаружила отдельный дом, охраняемый финским солдатом. Мл. лейтенант снял часового и с группой ворвался в дом, уничтожив 29 финских солдат и взяв одного офицера в плен. Пленный дал ценные сведения о системе обороны противника, резервах и др.[178].

Тысячи воинов продолжали защищать границу, а знаем мы о них, к сожалению, очень мало или ничего, потому что среди безвозвратных потерь в приграничном сражении более 90 % составили пропавшие без вести. На 1 апреля 1942 г. в пограничных войсках НКВД СССР насчитывалось убитыми и умершими от ранений 3684 человек, пропавшими без вести – 35 298 человек, попавшими в плен – 136 человек, раненными и обмороженными – 8240 человек. Бывший начальник 91-го Рава-Русского пограничного отряда, генерал-майор в отставке Я.Д. Малый вспоминал: «Совершенно неизвестными остались, например, подробности гибели личного состава… Спустя месяц-полтора я подписал 560 извещений родным о погибших и пропавших без вести – эти потери мы понесли, главным образом, в первые часы и минуты войны…». И до сих пор остается неизвестной судьба десятков пограничных застав, сотен и тысяч их воинов. К середине сентября 1941 г. многие пограничные части оказались обескровленными и перестали существовать как боевая сила. По этой причине приказом наркома внутренних дел от 25 сентября 1941 г. 13 пограничных отрядов, два резервных полка, четыре отдельные пограничные комендатуры были расформированы[179].

Высокую оценку героического поведения пограничников давали советские военачальники. Так, маршал Советского Союза К.К. Рокоссовский писал: «…мужественно, стойко, не щадя сил и самой жизни, сражались с врагом советские люди и в частности, славные советские пограничники… Лично мне во время войны не раз приходилось быть свидетелем славных ратных дел пограничников»[180]. А дважды Герой Советского Союза, прославленный командарм-65 П.И. Батов отмечал: «…Они были первыми героями величайшей битвы, хотя, погибая, многие из них еще не знали ни ее размаха, ни ее грандиозности, ни ее последствий. Верные присяге, они сражались до последнего патрона, до последнего дыхания…Особенно хороши, просто незаменимы были пограничники в разведке. Здесь они чувствовали себя, словно рыба в воде»[181].

Обобщив опыт первых дней боев на границе, зам. наркома внутренних дел СССР, генерал-лейтенант И.И. Масленников в три часа ночи 27 июня 1941 г. направил шифровку начальникам погранвойск, штабы которых находились в Мурманске, Петрозаводске и Ленинграде, следующего содержания:

«В связи с осложнившейся обстановкой на границе Финляндией, приказываю:

1. Личный состав подразделений вывести и расположить блокгаузах и окопах, приспособленных для упорной обороны.

2. На отдельных направлениях, особенно там, где нет частей Красной армии, заставы по 2–4 свести в группы под командованием лучших, волевых командиров.

3. Оборону строить на основе тщательного изучения прилегающей местности, полного использования всех огневых средств и четкого знания личным составом своего места и задачи общей системы обороны.

4. Вести бой максимальным напряжением до подхода частей Красной армии, отходить только под давлением превосходящих сил противника. Организуя подвижную оборону, стремиться нанести удары по флангам и тылам противника, широко использовать пограничную хитрость и смекалку.

5. Ни при каких обстоятельствах в плен врагу не сдаваться, не допускать захвата противником раненых бойцов и их оружия… В ранцах иметь наибольший запас патронов и продуктов, другими предметами их не загромождать…

7. Не допускать ни малейшего проявления паники, всемерно развивая выдержку, хладнокровие, дух дерзости и отваги в борьбе с врагами Родины.

8. Лиц, способных сеять панику, больных и морально неустойчивых, с границы снять, направить в тыловые подразделения.

9. Особо напоминаю о связи на случай военных действий…»[182].

Продолжалась героическая оборона Брестской крепости. В то время, когда обком и горком компартии вместе с областными управлениями НКВД и НКГБ оставили город, в крепости продолжил борьбу ее гарнизон. В состав защитников крепости входили подразделения 6-й и 42-й сд, 17-го пограничного отряда и 132-го отдельного батальона войск НКВД – всего около 3,5 тыс. человек. Находясь в окружении, они героически обороняли крепость от превосходивших сил противника. Организаторами и руководителями героической обороны были капитан И.Н. Зубачев, полковой комиссар Е.М. Фомин, майор П.М. Гаврилов, старший политрук Н.В. Нестерчук, старшие лейтенанты В.И. Бытко и Ф.М. Мельников и др. В состав гарнизона входила и 9-я застава 17-го Брестского пограничного отряда. Ни ожесточенные бомбардировки, ни артиллерийские обстрелы, ни непрерывные атаки гитлеровцев, ни голод и жажда не сломили воли защитников крепости. От отчаяния они шли на крайние меры. Так, 29 июня один форт выбросил белый флаг. Большая группа немцев поднялась к форту и была расстреляна защитниками крепости. Бои в Брестской крепости закончилась 20 июля. Начальник штаба 4-й немецкой армии генерал Г. Блюментрит в своем дневнике отмечал, что оборонявшиеся защищали старую крепость, несмотря на ее обстрел из тяжелых орудий и бомбежку с воздуха, «сражаясь до последнего человека, оказывали фанатическое сопротивление»[183].

И все же исход войны предстояло решать частям Красной армии и Военно-Морского флота. Героические подвиги пограничников и оборона Брестской крепости смогли лишь на ряде участков государственной границы на некоторое время задержать части наступавшего вермахта. Но многие дивизии Красной армии из-за неумелого руководства были дезорганизованы и отступали в панике. Так, не успел командующий 13-й армией сосредоточить свои силы, привести в порядок отходившие от границы части, в том числе и 5-ю танковую дивизию из Северо-Западного фронта, как в восемь часов вечера 25 июня к командному пункту армий прорвалось одно из передовых подразделений 20-й танковой дивизии генерала Штумпфа с десантом пехоты на броне. Генерал П.М. Филатов вместе с начальником штаба комбригом А.В. Петрушевским, приказав своим подчиненным сменить командный пункт, уехал. Противник захватил большую часть автомашин, в том числе и с шифровальными документами. Остатки штаба вывел в расположение 44-го ск зам. нач. штаба подполковник С.П. Иванов. Командующий и нач. штаба армии появились только к вечеру 26 июня, а около 50 командиров штаба пропали без вести, штаб лишился и почти всех средств связи. Разобщенные части 3-й армии под сильным натиском противника начали беспорядочный отход вдоль р. Неман в направлении Лунно, Мосты и на Россь[184]. Они собирались заградотрядами и снова вливались в эти же дивизии.

Ряд дивизий, переброшенных из некоторых внутренних военных округов на рубеж рек Западная Двина – Днепр, вступил в схватку с врагом неукомплектованными ни личным составом, ни транспортом, ни даже личным оружием. 7 июля 1941 г. Мильштейн сообщил Берия о том, что в районе Кировограда, в беспорядке отступая с фронта, 223 сд открыла проход на Восток. Эта дивизия прибыла из Харькова к концу июля. Отправлять ее на фронт было нельзя, т. к. она не подготовлена к боевым действиям: в дивизии отсутствовала связь, не было гранат, а снарядов имелось 25 боекомплектов, командование дивизии не знало местности и обстановки, не было карт, не налажено взаимодействие с соседями. Из телеграммы секретаря Гомельского обкома Жиженкова И.В. Сталину: «Бюро Гомельского обкома информирует Вас о некоторых фактах, имевших место с начала военных действий и продолжающихся в настоящее время… Посылка безоружных мобилизованных в районы военных действий противника (27 июня по приказу командующего в Жлобине было выгружено 10 000 человек, направляемых в Минск»[185].

Отметим, что практика направления на фронт неподготовленных частей и подразделений была характерна для всего начального периода войны. Так, 7 октября 1941 г. Мехлис сообщил Щаденко и Шапошникову о том, что при комплектовании бригад в Гороховецком районе Ивановской области в 25 артполку имеется только одно орудие, в стрелковых полках на 7–8 тыс. человек 100–200 винтовок. В маршевой роте 2-го учебного батальона 107-го сп на 400 человек бойцов имеется 20 винтовок, противогазов БС-90, пулеметов и гранат нет. Личный состав бригад положенным вещевым довольствием не обеспечен. Из общего состава только 10 тыс. человек получили обмундирование. Значительная часть нуждается в обуви и одежде, отдельные военнослужащие ходят в лаптях, в совершенно рваной обуви и даже босиком. По сообщению НКВД Уральского военного округа, отправленные в Действующую армию маршевые подразделения имели недостатки в боевой подготовке, а 16 января из 11 запасного кавалерийского полка были отправлены на Брянский фронт два сабельных маршевых эскадрона без коней и оружия.

Ожесточенные бои развернулись в Прибалтике и на Украине. Особенно большие трудности в работе испытывали ОО НКВД в Прибалтике, где нацисты сумели создать широкую сеть для подрывной деятельности. Здесь в конце июня 1941 г. перед ними основной задачей было противостояние наступлению германских войск, поддержанных националистами, которые, как и в Западной Украине, Западной Белоруссии и Молдавии, нападали на мелкие группы военнослужащих, милиционеров, советских и партийных работников, совершали террористические акты, сеяли панику среди населения, буквально охотились за чекистами, командирами и политработниками Красной армии. В специальном приказе командующего Северо-Западного фронта от 24 июня 1941 г. отмечалось, что «в последние дни немецкие шпионы из местного населения и бандиты в некоторых пунктах портят линии связи и нарушают общественный порядок с целью нарушить работу государственных учреждений, также терроризировать советских активистов»[186].

22 июня 1941 г. в Латвию вторглась группа армий «Север» под командованием генерал-фельдмаршала В. фон Лееба, наносившая удар в четырех направлениях: на Лиепаю, Даугавпилс, Крустпилс и Ригу. Внезапное нападение немецких войск застало врасплох части Красной армии, и они начали хаотично отступать. На шяуляйском направлении противник нанес поражение частям 125-й и 48-й сд и вышел к р. Дубисса.

В Литве на третий день соединения 3-й танковой группы вермахта смяли не успевшие развернуться части 128-й и 184-й сд 11-й армии. Они сумели захватить неповрежденными все три моста через р. Неман, что способствовало беспрепятственному развитию наступление в глубь советской территории и прорыву обороны 11-й армии на нескольких направлениях. «Для 3-й танковой группы, – вспоминал Гот, – явилось большой неожиданностью, что все три моста через Неман, овладение которыми входило в задачу группы, были захвачены неповрежденными»[187].Но немцы встретили серьезное сопротивление в Лиепае, где 23 июня попали в окружение подразделения 67-й сд генерал-майора Н.А. Дедаева и части Военно-морского флота. В оборонительных боях за Лиепаю на стороне советских войск сражались и группы латвийского комсомольского актива. При наступлении вермахта на город мосты в порту остались не взорванными: не было ни взрывчатки, ни специалистов-подрывников. У рабочих и тех немногих красноармейцев и краснофлотцев, которые защищали старый город, не было артиллерии, минометов, а только винтовки, ручные гранаты, легкие пулеметы, несколько станковых. Партийный комитет Лиепаи получил от командования гарнизона около 300 винтовок и вооружил ими рабочих для охраны предприятий и патрулирования по городу. Рабочие поймали несколько диверсантов, вооруженных винтовками и ракетами, и передали их прокурору[188]. Оборона города имела не только военное, но и большое политическое значение. Как и при обороне Бреста, защитники Лиепаи, находившейся недалеко от границы, оказали захватчикам ожесточенное сопротивление и держались до последней возможности.

25 июня 1941 г. в Риге враждебные элементы развернули активные действия. Командир 5-го мотострелкового полка НКВД объединил все части войск Рижского гарнизона, усилил охрану важнейших объектов, выставил посты и пикеты на улицах города, организовал систематическое патрулирование города и повел жестокую борьбу с «пятой колонной». На каждый произведенный выстрел из окон, с башен, с колоколен воины-чекисты отвечали огнем пулеметов и танковых пушек. По приказу начальника охраны Северо-Западного фронта генерал-майора К.И. Ракутина были расстреляны 120 пойманных боевиков из «пятой колонны», о чем было объявлено населению[189]. Но немецкие войска быстро продвигались вперед и 26 июня заняли Даугавпилс. На следующий день Советское правительство Латвии покинуло Ригу и перебралось в г. Валку, однако из-за быстрого продвижения вермахта в ночь с 4 на 5 июля перебазировалось в Новгород.

28 июня 1941 г., еще до того, как последние части Красной армии оставили г. Ригу, вооруженные отряды националистов захватили радиостанцию, послали в эфир сообщение о создании Временного латвийского правительства и провозгласили независимость Латвии. 30 июня 1941 г. передовые части 1-го и 26-го армейских корпусов немецкой 18-й армии ворвались в город и захватили мосты через Западную Двину. Ригу защищали только части не закончившей формирование 22-й дивизии внутренних войск НКВД СССР и отряды рабочей гвардии. 1 июля немцы заняли город. Зам. редактора журнала «Пограничник», батальонный комиссар Барышников 7 июля 1941 г. в письме на имя Берии отметил, что 23 июня был командирован в формирующуюся 22-ю дивизию войск НКВД. «…Я был с дивизией во время обороны Риги и ее отхода на восток… Имея только винтовки и пулеметы, наши обороняющиеся части не могли подавить немцев. Немцы же били по нашим частям из орудий, минометов, бомбили с самолетов. Как оборона Риги, так и последующие события показали, что у командования 8 армии и 10 ск не было ясного представления о противнике и четкого понимания задач»[190].

Противники советской власти несколько усилили свои позиции после чистки частей латышского корпуса от «антисоветских элементов». В результате чистки до 1 июля 1941 г. было уволено 2080 военнослужащих, в том числе бывших офицеров, занимавших командные должности в РККА – 635 человек, лиц рядового и младшего командного состава – 1445. Все уволенные военнослужащие разошлись по домам, многие из них пополнили ряды участников националистических организаций. 2 июля 1941 г. в сводках особых отделов сообщалось об оставлении техники и боеприпасов, о том, что на складах Шауляя и Риги находилось не менее месячного поступления военного имущества и боеприпасов, но при беспорядочном отступлении врагу оставлены материальная часть и боеприпасы. И «вместо принятия мер к задержанию потока отступающих войск и организации обороны, командование 65 ск бросилось в бегство, внеся еще больший беспорядок… По неполным данным, только одних 3-линейных винтовок было оставлено противнику 160 тыс. штук, к ним более 50 млн патронов. Потери частями личного состава достигли колоссальных размеров». Так, после 10-дневного отступления в 10 сд насчитывалось 1100 человек, в 48 сд – 500, в 125 сд – 980, в 11 сд – 1 тыс. В 101-й танковой дивизии танкисты подожгли и взорвали танки, убегая с поля боя, 38 сд и другие не обеспечили охрану своего тыла. К 9 июля 1941 г. немецкая армия оккупировала всю территорию Латвии. При поспешном отступлении частей Красной армии из Литвы 23 июня вооруженные отряды Фронта литовских активистов (ФЛА) в Каунасе захватили военные склады. В руки восставших попали 25 тыс. единиц стрелкового оружия, склады с горючим, техникой и боеприпасами советских воинских частей. Вечером того же дня вспыхнуло восстание в Вильнюсе. Литовские солдаты, полицейские, студенты и служащие захватили важнейшие административные объекты города, а на башне Гедиминаса вывесили национальный литовский флаг. Фронт литовских активистов создал Временное правительство Литвы (ВПЛ) – «до установления отношений между независимой Литвой и Германией»[191].

С 24 по 27 июня 1941 г. аппарат НКВД-НКГБ Литовской ССР вместе с отступающими частями Красной армии с боями отошел с территории республики сначала в г. Полоцк, а 29 июня – в г. Витебск.

Сводный полк НКВД Литвы практически не участвовал в боевых действиях, а был местом сбора всех литовских чекистов и базой для подготовки партизанских отрядов. Были подобраны 24 сотрудника НКВД, позже к ним присоединились еще 30 сотрудников НКГБ. Их снабдили штатской одеждой, оружием (по два пистолета на человека) и деньгами (в сумме 8 тыс. рублей из фондов НКВД и 3 тыс. рублей – НКГБ) для заброски за линию фронта. 5 июля 1941 г. нарком внутренних дел Гузявичус получил указание от С.С. Бельченко передислоцировать сводный полк в г. Смоленск. В дальнейшем полк был направлен в г. Горький на переформирование.

К южным границам Эстонии фронт подошел 7 июля 1941 г. В это время в эстонских лесах скрывалось около 20 тыс. дезертиров из Красной армии и лиц, уклонившихся от призыва, «лесных братьев», гражданского населения, спрятавшегося от июньской депортации. К активным действиям приступила эстонская диверсионная группа полковника Курга, имевшая кодовое наименование «Эрна». Она прошла подготовку в разведшколе в Финляндии и начала вести шпионско-диверсионную деятельность на шоссейных и железных дорогах в тылу Красной армии.

Наступавший противник встречался с упорным сопротивлением только на ряде участков советско-германского фронта, и это изменить ход войны не могло. Например, войска 8-й армии отходили так быстро, что народное ополчение, партийный и советский актив южных районов Эстонии не успели эвакуироваться. Подразделения ополченцев Валгаского, Выруского, Петсериского и Пярнуского уездов в течение нескольких дней фактически являлись арьергардом отходящих советских войск[192].

Во время обороны Таллина 16-я сд откатывалась к городу, и только требование 3-го отдела КБФ к комдиву полковнику Бородулину привести части в порядок и занять покинутые рубежи – или он будет расстрелян – заставило его вернуться на позиции[193].

Преступная беспечность военного руководства привела к тому, что в войсках не хватало самого необходимого. Сотрудники ОО сообщали ГКО о том, что расположенные вокруг Таллина четыре 100-мм батареи бездействуют, так как к их орудиям нет ни одного снаряда. Но город упорно защищался. В последние дни обороны Таллина чекисты вместе с морскими пехотинцами в течение нескольких дней удерживали ряд опорных пунктов и были эвакуированы из города одними из последних. Около 70 % личного состава органов госбезопасности погибли в ходе боев и эвакуации из г. Таллина. Оставшиеся в живых были направлены в органы военной контрразведки и территориальные подразделения НКВД Ленинградской и Калининской областей[194]. При взятии города к фашистам в плен попало 12 тыс. красноармейцев, еще больше осталось в окружении. Они пытались небольшими группами или в одиночку прорваться к своим через р. Нарову, но «лесные братья» и боевики «Омакайтсе» устраивали на них облавы, в ходе которых попало в плен около 27 тыс. советских военнослужащих, погибло более 2,5 тыс.[195].

В Эстонии работа чекистов была организована по-другому, чем в Латвии и Литве. В связи с тем, что немецкая армия начала наступление на территорию республики почти через месяц после начала войны, они хорошо подготовились к боевым действиям, активизировав оперативную работу. Но возникли серьезные трудности в работе с агентурой. Регулярная связь с большинством источников была нарушена. Многие агенты были призваны в армию или эвакуированы из ЭССР в тыловые районы. Сотрудники органов госбезопасности Прибалтики оперативной работой фактически не занимались, так же как и подготовкой к предстоящей деятельности на оккупированной территории. Они становились бойцами истребительных и заградительных отрядов. 4 июля 1941 г. истребительная группа в 70 человек под командованием капитана Григорьева ликвидировала банду в уезде Харью-Яни, уничтожив восемь бандитов и захватив 12 в плен. Истребительный батальон г. Острова 5 июля совместно с частями Красной армии принял участие в отражении атаки немецких танков. К 7 июля 1941 г. истребительным батальоном НКВД Эстонской ССР в боевых столкновения ликвидировано 149 бандитов, из них убито 135, захвачено 14, при этом изъято 200 единиц нарезного оружия, боеприпасы, ВВ, радиопередатчик и приемник, пять автомашин[196].

ОО НКВД проводили оперативные мероприятия по выявлению и ликвидации бандитских элементов и формирований. Так, 15 июля 1941 г. заградотрядом в районе расположения 320-го сп были пойманы два шпиона из местного населения, которые сообщали противнику о расположении частей Красной армии. Шпионы были расстреляны на месте. Такая же судьбе постигла и трех задержанных местных жителей с телефонным аппаратом. Они включались в провода связи с целью подслушивания разговоров.

В начале войны на сторону вермахта переходили целыми подразделениями прибалтийские формирования. Снижали боеспособность частей и ошибки кадрового состава Красной армии. Неизвестно, по какой причине и по какой необходимости части, расположенные непосредственно в ближайшей полосе к границе, оказались укомплектованы в ряде случаев на 30 % контингентом жителей западных областей, который являлся источником панического настроения и бегства и даже вражеских проявлений. Еще до начала военных действий в частях, где они проходили службу, отмечались многочисленные случаи различных антисоветских проявлений, дезертирства, измены Родине. Среди них значительный процент составляли лица, состоявших ранее в антисоветских и националистических организациях. Многие жители этих районов стали активнее в преступной деятельности, в распространении провокационных слухов, пораженческих настроениях и дезертирстве, которые приняли массовый характер. Свое пребывание на передовых позициях они считали наиболее удобным местом для предательства и прямой измены. Но во многих частях продолжалась практика посылки в разведку и боевое охранение непроверенных бойцов, семьи которых проживали на территории, занятой немцами.

22 июня 1941 г. в 29-м Литовском территориальном ск РККА начались убийства командиров (не литовцев) и массовое дезертирство – из 16 тыс. военнослужащих с частями Красной армии отступили лишь 2 тыс. человек. При вступлении немецких войск в Литву три или четыре вооруженных литовских батальона – дезертировавшие красноармейцы и милиционеры – предложили немецкому командованию свои услуги и были включены в состав вермахта[197].

Дезертирство латышей из РККА также носило массовый характер. 25 июня 1941 г. командир отдельного батальона связи во время передвижения подразделения в составе 48 человек разоружил находившихся под его командой восемь русских красноармейцев и с остальными офицерами и солдатами-латышами, захватив пять автомашин, радиостанцию, вооружение и боеприпасы, ушел в лес. Ежедневно из частей корпуса дезертировали по 100–150 военнослужащих. За первую неделю войны (до 29 июня) из подразделений корпуса дезертировали с оружием 124 офицера. 3 июля 1941 г. по распоряжения командования, с ведома члена Военного совета Диброва были распущены офицеры 24 латвийского корпуса, которые ушли к немцам.

Из созданного на базе эстонской армии 22-го территориального корпуса при отходе часть личного состава разбежалась, примкнув к «лесным братьям», часть – вернулась домой. Из оставшихся 7 тыс. эстонцев в боях погибли 2 тыс., перешли на сторону противника 4,5 тыс. человек. По сообщению 3-го отделения КБФ в ГКО и на имя Л.П. Берии, части 3-й стрелковой бригады отступили на последний рубеж, а все эстонские батальоны перешли на сторону врага. Население острова Эзель с чердаков стреляло по нашим войскам.

В ночь на 26 июня 1941 г. из 207 гаубичного артиллерийского полка, входившего в состав 26-й армии Юго-Западного фронта, дезертировали 230 «западников». 2 июля, во время боя при форсировании р. Прут у местечка Унгена, с поля боя из 241 сп дезертировали 700, а из 57-го артиллерийского полка – 300 бессарабцев. В результате полк, понеся большие потери, вынужден был отступить. Командир 3-й стрелковой роты 187 горно-стрелкового полка Козлов, обращаясь к командованию, сказал: «Если бы у меня их забрали, я бы в 10 раз имел больше успеха, а из-за них я ничего не могу сделать. Как только они услышат орудийный выстрел, бросают винтовки и падают на землю, чем наводят панику на других бойцов».

14 июля 1941 г. в ГКО на имя Сталина, Берии, Молотова и Маленкова поступило сообщение от УОО НКО СССР об отходе частей Красной армии и предательском поведении военнослужащих, призванных из западных областей Украины, Белоруссии и Бессарабии. Недавно впервые призванная в Красную армию молодежь областей Западной Украины, менее двух лет бывших советскими и оставляемых нами. Новобранцы до восемнадцати росли и жили в панской Польше. Политработники старались создать обстановку, при которой не было бы различия в отношении к «новым» и «старым» советским гражданам. Но разница все же чувствовалась: одни – советские с рождения, другие выросли в старом мире, за границей[198].

Когда речь идет об участии прибалтов в Великой Отечественной войне, то немало наших граждан негативно настроены к ним. Однако все же надо иметь в виду, что жители этих республик по-разному относились к советской власти. Многие из них плечом к плечу с представителями других народов сражались в Прибалтике, под Нарвой, обороняли Ленинград. В боях отличились части 131-й и 634-й эстонских гвардейских сд под командованием гвардии полковника А. Фельдмана и др.[199], а Латышская сд явилась первым из национальных соединений Красной армии, родившейся в годы войны. Она послужила базой для последующего формирования 130-го Латышского ск, который с честью прошел боевой путь от Москвы до берегов Балтики[200].

На Украине в прифронтовой полосе националистические формирования оказывали всемерную поддержку наступавшим частям вермахта. С первых дней войны пограничным войскам Юго-Западного фронта пришлось вести жестокую борьбу не только с немецкими войсками, но и с бандеровцами. Еще накануне войны С. Бандера издал директиву, в которой, в частности, говорилось: «С приходом союзнической армии навстречу ей выходят представители ОУН (гражданской и военной власти), приветствуют ее как союзницу и заявляют, что ОУН уже очистила свою территорию от большевиков и взяла власть в свои руки, установила повсюду свой строй и порядок.

…Военные представители ОУН заявляют, что они хотят в дальнейшем с немецкой армией воевать против Москвы».

30 июня 1941 г., на второй день после вторжения немцев во Львов, Бандера в семи километрах от города в с. Винники собрал представителей ОУН во главе с Ярославом Стецко и провозгласил создание украинского правительства[201]. Большая группа бандеровцев следовала с немецкими войсками в качестве «зондерфюреров», т. е. представителей ОУН особого назначения – переводчиков, проводников и т. п. В ряде немецких передовых частей имелись отдельные солдаты-украинцы, которые выслеживали расположение частей Красной армии, вели нацистскую агитацию среди населения, а во время прорывов помогали танковым и мотомеханизированным частям. Для этого на перекрестках дорог они устанавливали условные знаки. Так, если на повороте дороги лежал пук соломы, то танк в этом направлении не должен продвигаться, и, наоборот, если не дороге лежала ветка, то танк мог следовал дальше.

С конца июня 1941 г. основные направления деятельности военных контрразведчиков диктовались обстановкой на фронтах и в тыловых районах СССР. Анализ постановлений, приказов и директив начала войны свидетельствует о том, что их главной задачей было контрразведывательное обеспечении частей и подразделений действующей армии.

В связи с резко менявшейся обстановкой, с возможным неудачным исходом боев армий прикрытия в приграничном сражении и отступлением частей Красной армии 24 июня НКГБ СССР издал новую директиву № 136 «О задачах органов безопасности в условиях военного времени», направленную Меркуловым в Киев, Минск, Ригу, Таллин, Кишинев, Ленинград, Петрозаводск и Мурманск. В ней отмечалось, что «…в условиях военного времени органы НКГБ должны еще тверже стоять на своем посту, действуя в тесном контакте с командованием частей Красной армии и рационально используя совместно с органами Наркомвнудела, чекистские оперативные войска». Управлениям НКГБ было предложено: форсировать эвакуацию арестованных, в первую очередь из районов, в которых создалось напряженное положение; архивные материалы и другие секретные документы, не являющиеся необходимыми для текущей оперативной работы, тщательно упаковать и отправить в тыловые органы НКГБ под надежной охраной; особо охранять шифры, совершенно исключив возможность попадания их в руки противника; ни в коем случае не покидать обслуживаемой территории без специального разрешения вышестоящих органов НКГБ, виновные в самовольной эвакуации, не вызванной крайней необходимостью, будут отданы под суд. Совместно с органами НКВД сотрудники НКГБ должны были организовать решительную борьбу с парашютными десантами противника, диверсантами и бандитами, повстанческими группами, контрреволюционными элементами; в каждом органе НКГБ следовало создать крепкие, хорошо вооруженные оперативные группы с задачей быстро и решительно пресекать всякого рода антисоветские проявления, особое внимание обратив на организацию связи, принимая все необходимые меры, чтобы быть в курсе происходящих событий, в частности, знать, в каком состоянии находится тот или иной периферийный орган НКГБ; не реже двух раз в сутки информировать НКГБ СССР всеми доступными способами о положении дел на местах; решительно пресекать малейшие проявления паники и растерянности среди оперативного состава органов НКГБ, арестовывая паникеров и трусов. В работе с агентурой было предложено не ослаблять связи, тщательно проверять получаемые материалы, выявляя двурушников и предателей; при отходе войск оставлять агентуру на местах, поникать в глубь расположения войск противника, вести подрывную, диверсионную работу, при возможности обуславливая формы и способы связи с ними[202].

Неустойчивость воинских частей, несанкционированное отступление с занимаемых позиций, паника среди личного состава вызвали к жизни 27 июня 1941 г. директиву № 35523 3-го Управления НКО, подписанную А.Н. Михеевым органам 3-го Управления НКО, работа которых в военное время должна слагаться из агентурно-оперативных мероприятий в частях Красной армии, в тылах, обеспечивающих действующие на фронте части, и среди гражданского окружения, борьбы с дезертирством, работы на территории противника, в частях Красной армии на флоте – из работы с агентурно-осведомительным аппаратом и оперативно-профилактической деятельности.

Своей оперативной работой военные чекисты должны были не допускать в армию вражеские элементы и очищать ее от них; вскрывать факты вражеских действий и принимать все меры вплоть до ареста; вести борьбу с диверсантами противника, по выявленным недочетам информировать командование и добиваться устранения выявленных недостатков. Они были обязаны проводить дознание, расследовать преступную деятельность как военных, так и гражданских лиц, связанных с военными. С помощью командования было приказано создать на железнодорожных узлах, на дорогах подвижные контрольно-заградительные отряды для задержания дезертиров и всех подозрительных элементов, проникших через линию фронта[203].

28 июня 1941 г. нарком ГБ СССР Меркулов в меморандуме на имя наркомов НКГБ, союзных и автономных республик, нач. УНКГБ краев и областей указал не необходимость активизации борьбы с распространением провокационных слухов[204].

Особое значение для чекистов имела совместная директива ЦК ВКП (б) и СНК СССР № П509 от 29 июня 1941 г. всем партийным и советским организациям прифронтовых областей, определившая основные задачи в партийно-государственных органов в условиях войны[205]. На основе данной директивы каждый наркомат четко сформулировал приоритеты своей деятельности. Так, на органы внутренних дел возлагались борьба с дезертирством, мародерством, очистка городов и оборонно-хозяйственных пунктов от преступных и антисоветски настроенных элементов; выявление и изоляция агентов вражеских спецслужб, паникеров и распространителей пораженческих слухов; охрана государственных и промышленных объектов, железнодорожного и водного транспорта; борьба с хищениями эвакуируемых и военных грузов, разгрузка транспортных путей от пассажиров, чье передвижение не было связано с военной или хозяйственной необходимостью; обеспечение организованной эвакуации населения, промышленных предприятии, различных хозяйственных грузов. Кроме того, органы НКВД, как было сказано выше, обеспечивали проведение в жизнь приказов и распоряжений военных властей, регламентировавших режим военного положения. Весь комплекс этих новых задач не освобождал НКВД от выполнения своих основных функций – охраны общественного порядка и безопасности граждан, борьбы с преступностью и нарушениями административного и уголовного законодательства, изоляции и трудового использования лиц, признанных преступниками.

1 июля 1941 г. НКГБ СССР была принята директива № 168 «О задачах органов госбезопасности в условиях военного времени», дополнявшие и конкретизировавшие предыдущие указания. В ней говорилось: «Чекистский аппарат, как гласный, так и секретный, должен быть подготовлен для активной борьбы с врагом в любых условиях, в том числе в подпольных. В этих целях было приказано: весь негласный штатный аппарат НКГБ, сохранившийся от расшифровки, подготовить для оставления на территории в случае занятия ее врагом для нелегальной работы против захватчиков. Аппарат должен быть разделен на небольшие резидентуры, которые должны быть связаны как с подпольными организациями ВКП (б), так и с соответствующими органами НКГБ на территории СССР. Способы связи должны быть заблаговременно определены. Перед резидентами поставить задачу организации диверсионно-террористической и разведывательной работы против врага. Из нерасшифрованной агентурно-осведомительной сети также составить отдельные самостоятельные резидентуры, которые должны вести активную борьбу с врагом. В качестве одного из методов зашифровки агентуры, оставляемой на занятой врагом территории, практиковать фиктивные аресты и заключение в тюрьму якобы за антигосударственные преступления отдельных влиятельных агентов, осведомителей.

В директиве еще раз было подчеркнуто, что «в случае вынужденного отхода частей Красной армии работники органов НКГБ обязаны до последней минуты оставаться на своих боевых постах в городах и селах, борясь с врагом всеми возможными способами до последней капли крови». Эвакуироваться разрешалось только с последними частями Красной армии, предварительно приняв исчерпывающие меры по проверке, насколько тщательно уничтожено на занимаемой противником территории все, что могло бы оказаться полезным врагу[206].

Следовательно, для противостояния спецслужбам противника руководство НКО, НКГБ и НКВД начало разработку единой системы борьбы с подрывной деятельностью немецко-нацистских разведывательных органов. Она включала в себя не только оперативные и заградительные, но и профилактические мероприятия. В дальнейшем эта работа была завершена УОО НКВД с учетом опыта приграничного сражения.

Центральные аппараты НКО, НКВД и НКГБ оказывали всемерное содействие своим сотрудникам в частях и подразделениях Красной армии. На фронт выезжали оперативные работники с заданием организовать борьбу с паникерством и дезертирством, наблюдать за выполнением боевых директив штабов фронтов и своевременным снабжением войсковых частей боеприпасами и материальной частью. Так, по докладу зам. нач. 3-го Управления НКО СССР капитана ГБ Клыкова, на Северо-Западном фронте начальник 3-го отделения управления НКО батальонный комиссар Яковлев с двумя оперативными работниками был направлен в 27-ю армию с заданием организовать борьбу с паникерством и дезертирством; старший лейтенант Молодцов с той же задачей – в 8-ю армию; капитану Куропаткину в штабе округа было поручено организовать наблюдение за выполнением боевых директив штаба фронта и своевременным снабжением войсковых частей боеприпасами и материальной частью. По приказу Меркулова сотрудники НКГБ центра 28 июня 1941 г. выехали в 3-й отдел Северо-Западного фронта для оказания помощи в работе особому отделу фронта для борьбы «с паническими настроениями на фронте в среде командного состава передовых частей, проявившимися в первые дни военных действий». На фронт выехал и начальник 3-го отдела НКО Михеев. Своих подчиненных он просил никому не рассказывать, «в какой переплет мы попали, а то найдутся и такие, которые скажут: «Зачем их понесло в окопы?» А нам это надо было. Особенно мне. Я лично хотел видеть в бою наших красноармейцев, быть с ними рядом и на себе ощутить психологическое состояние человека в момент фашистской атаки. Одновременно я хотел ознакомиться с условиями работы наших оперативных работников на передовой».

В первый день своего пребывания на фронте А.Н. Михеев, будучи на позиции одной из рот, в которой после десяти танковых атак противника за день осталось всего восемь человек, лично принял участие в отражении одиннадцатой атаки противника. Уже на следующий день он оборонял Киев. По приказу Михеева впервые в истории Великой Отечественной войны было сформировано несколько десятков оперативных групп для оказания помощи командованию фронта в наведении порядка в прифронтовой полосе.

С 14 сентября части Юго-Западного фронта сражались в окружении. Михеев вместе с несколькими своими подчиненными обеспечивал безопасность Военного совета фронта и возглавил одну из групп, которая с боем прорывалась из окружения по направлению с. Жданы в Полтавской области. В одном из боев Михеев был ранен в ногу, но продолжал руководить чекистами. Будучи раненым, он шел врукопашную, опираясь на палку, и из личного «маузера» уничтожил 8 солдат противника.

21 сентября 1941 г. группу Михеева снова окружили шесть танков и около 30 солдат. Отстреливаясь до последнего патрона, комиссар ГБ 3-го ранга А.Н. Михеев геройски погиб[207].

Наряду с решением чисто оперативных задач, военные контрразведчики выполняли многие обязанности, не имевшие прямого отношения к оперативной работе: оказание всемерной помощи партийным и советским органам в подержании общественного порядка, эвакуации населения, предприятий и учреждений и в решении других задач, в том числе и налаживание своевременной бесперебойной информации о боевом и политическом состоянии фронтов. Им даже было не до борьбы со шпионажем, которая отошла на второй план.

Сотрудникам госбезопасности давалась распоряжения о восстановлении работы органов советской власти, возвращении сбежавших чиновников в села и города, в которых население ими было оставлено на произвол судьбы. Так, по распоряжению Берии было возвращено руководство Киева и других городов Украины, но этого не удалось сделать в Прибалтике. В отдельных случаях чекисты брали власть в свои руки, как это было в Белостоке. Там в ночь с 22 на 23 июня из города сбежали представители всего советского и партийного аппарата, некоторые работники НКВД и НКГБ. Поэтому военные контрразведчики сформировали оперативную группу при коменданте города. Усиленная пограничниками, она «с применением всех мер военного времени» восстановила порядок в городе.

Общее отступление советских частей отрицательно влияло на настроение красноармейцев и командиров. Вместе с военными по фронтовым дорогам брели тысячи и тысячи стариков, женщин и детей. Бросив свои дома, они спешили на Восток, лишь бы спастись от нацистского ига. А над ними с ревом проносились вражеские самолеты. Именно в эти дни К.Симонов писал: «Опять мы отходим, товарищ, \ Опять проиграли мы бой, \ Кровавое солнце позора \Заходит у нас за спиной. \ Мы мертвы глаза не закрыли, \ Придется нам вдовам сказать, \ Что мы не успели, забыли \ Последнюю почесть отдать… \ Ты можешь ответить, что мертвых \Завидуешь сам ты судьбе, \ Что мертвые сраму не имут, \ – Нет, имут, скажу я тебе»[208].

Местное население задавало нелегкие вопросы чекистам и командирам отступавших армий. Д.Д. Лелюшенко вспоминал: «Когда я достал из планшета карту, ко мне подошел старик.

– Ты, видно, будешь начальник? – спросил он.

– Да, – ответил я.

Он взглянул на меня глазами, наполненными горечью и страданием, и едва выговорил:

– Видишь, как получается: говорили, ни за что не допустим врага на нашу территорию, а на деле выходит по-другому…»[209].

В эти трудные дни самым главным и благоразумным были твердость и понимание каждым красноармейцем и командиром своего места в общем строю. Им, воспитанным в духе непоколебимой веры в «мудрость вождя», уверенным, что Красная армия в любое время готова «тройным ударом» ответить на удар врага и сразу же перенести военные действия на его территорию, непросто было разобраться в создавшейся обстановке, причинах жестоких неудач. Они не знали о вопиющей некомпетентности многих высших военачальников, пришедших на смену репрессированным военным профессионалам. Ничего им не было известно о крупных просчетах и грубых ошибках, допущенных военным руководством при подготовке армии к войне, а также при планировании, обеспечении и ведении операций по отражении возможной агрессии[210].

К середине июля 1941 г. из 170 советских дивизий 28 оказались в окружении и не вышли из него, а 70 понесли серьезные потери, лишились более чем половины личного состава и военной техники и нуждались в пополнении личным составом, боеприпасами, горючем, вооружением, транспортом и др. Понесенные потери тяжело отразились на боеспособности советских войск.

Окруженные части и подразделения Красной армии заходили в леса и устраивали там круговую оборону. Немцы продолжали свое продвижение на Восток. Стоило только находившимся в лесу частям обнаружить себя, немецкая авиация начинали бомбить их, а полевые войска – обстреливать из артиллерии и минометов. В конечном счете бросались техника, боеприпасы, уничтожались, закапывались и зарывались в землю штабные и другие документы, а бойцы и командиры расходились кому куда заблагорассудится. Некоторые командиры вели себя недостойно. Например, командир 61-го ск генерал-майор Бакунин с группой штабных работников в количестве 32 человек распустил весь оставшийся личный состав, который долгое время ходил в тылу противника, не проявляя никакой активности и лишь искал возможность перейти линию фронта. Командир 21-го ск генерал-майор Борисов, нач. его штаба генерал-майор Закутный, командир 37-й сд этого корпуса полковник Чихарин и др. для того, чтобы удачно самим было скрыться, разогнали от себя бойцов и младших командиров. Оперативная группа из Белостока, идя 10 дней по территории, захваченной противником, видела большое количество красноармейцев, бросивших оружие, бродивших по селам. Немецкими войсками они не задерживались, в плен их не брали, но командный состав расстреливался на месте любыми чинами немецкой армии.

17 ноября 1941 г. начальник Политуправления Западного фронта дивизионный комиссар Лестев в докладе «О политико-моральном состоянии войск» писал: «Тяжелораненные или раненые в ноги, которые не могли идти и даже ползти, в лучшем случае оставались в деревнях и просто бросались на поле боя, в лесах и погибали медленной смертью от голода и потери крови. Все это происходило на глазах у людей и являлось одной из причин того, что многие красноармейцы и командиры стремились уклониться от боя, ибо в ранении видели неизбежность гибели». По сведениям, приведенным Г.Ф. Кривошеевым, 200 (двести) армейских госпиталей пропали без вести,17 – вышли из окружения «с большими потерями»[211].

Рассуждения о том, что «раненые, которых не удалось эвакуировать, были переданы на попечение местного населения» звучат кощунственно. Каким образом «местное население», в доме у которого не было ни медикаментов, ни даже лишних продуктов, могло взять на себя тяжело раненных?

Из окружения каждая часть или подразделение Красной армии выходили по-разному. Во многом это зависело не только от обстановки, но и от понимания каждым окруженцем своего воинского долга. Встречались и слабые духом, трусы и паникеры, занимавшие выжидательную позицию (чья возьмет?), и отвратительные себялюбцы, воспользовавшиеся добротой колхозников, их отношением к Красной армии. Они оставались на оккупированной территории, становились примаками и жили в свое удовольствие. Некоторые красноармейцы и командиры сдавались врагу, но абсолютное большинство отступало с решением либо пробраться к своим, либо умереть.

В июле 1941 г. на кингисеппском участке фронта начальник ОО 10-й сд дивизии батальонный комиссар Г.Ф. Васин, старый член партии, человек необычайного мужества и спокойствия, выполняя свои чекистские обязанности, оказался с группой воинов в окружении. Он был старшим по званию и принял на себя командование. Группа вступила в бой с гитлеровцами и сумела задержать продвижение немецкого мотополка. В результате из окружения вышли около 500 советских бойцов и 150 автомашин с боеприпасами.

Т. Строкач в течение 35 дней, попав с группой руководителей и сотрудников НКВД УССР в окружение, с боями вывел 338 человек в советский тыл по оккупированной немцами территории. По некоторым данным, именно за «операцию спасения», в том числе наркома В. Сергиенко, Строкач получил орден Ленина[212].

Как отмечали сводки ОО НКВД, поведение красноармейцев во многом зависело от распорядительности командного состава, политработников и комиссаров. Особого внимания военных контрразведчиков для принятия неотложных мер заслуживали сообщения военных комендантов. Так, 28 июня 1941 г. военный комендант г. Борисова писал в своем донесении: «…Гарнизон, которым я располагаю для обороны рубежа р. Березины и Борисова, имеет сколоченную боевую единицу только в составе бронетанкового училища (до 1400 человек). Остальной состав – сбор «сброда» из паникеров тыла, деморализованных отмеченной выше обстановкой, значительным процентом приставших к ним агентов германской разведки и контрразведки (шпионов, диверсантов и пр.). Все это делает гарнизон г. Борисова небоеспособным… Отсутствие 3-го отделения и трибунала, до организации их мною лично, значительно ослабляет боеспособность и без того мало боеспособных частей гарнизона. Кроме того, нет танков и противотанковых орудий…»[213].

Об обстоятельствах выхода из окружения зам. наркома обороны маршала Советского Союза Г.И. Кулика, который 23 июня прибыл в г. Белосток в качестве представителя Ставки, можно судить по донесениям: от 10 июля 1941 г. на имя нач. 3-го управления НКО СССР майора ГБ Михеева из Смоленска, от 13 июля 1941 г. нач. 3-го отдела 21 армии бригадного комиссара Хандожко, нач. 3-го отдела 10 армии полкового комиссара Лося и по докладу от 8 июля 1941 г. в 3-е отделение 187 сд лейтенанта 88-го пограничного отряда И.И. Соловьева.

Оказавшись в окружении, Военный совет 10-й армии принял решение отступать на Восток. Командующий приказал разделиться на группы, причем группа, в том числе и руководящий состав штаба армии вместе с Куликом, выехала впереди на легковых машинах. Пересекая шоссе на Барановичи, она встретилась с противником, приняла бой и по проселочным дорогам пробилась к старой границе западнее Минска. После того, как оказалось, что немцы заняли город, было решено пробираться в г. Березину, но он уже был занят противником, и поэтому группа продолжила движение к р. Днепр. В районе Копыль – Грозов – Бобовня оторвавшиеся от штаба 10-й армии Г.И. Кулик, нач. штаба 10-й армии генерал-майор Ляпунов, бригадный комиссар, два полковника и комендант г. Белостока (капитан) решили пробиваться к своим частям в направлении Осиповичей и Бобруйска. Всего в группе было 24 человека, в том числе лейтенант-пограничник И.И. Соловьев. Кулик приказал всем снять знаки различия, выбросить документы, переодеться в крестьянскую одежду, мотивируя это тем, что, если попадутся к противнику, тот примет их за крестьян и отпустит. Сам Кулик никаких документов с собой не имел. Он также предложил всем бросить оружие, а лично Соловьеву – ордена и документы. Но пограничники как представители другого ведомства, отступавшие вместе с маршалом, приказ не выполнили и вышли к своим в форме, с документами и оружием[214].

Согласно трофейным документам наличие маршала Советского Союза в немецком тылу вызвало у немцев серьезный переполох. Они считали, что Кулик был направлен специально для организации партизанского движения. Поэтому была организована масштабная охота на Кулика, которую прекратили лишь во второй половине сентября 1941 г.[215]. Не помог этому и абвер. По линии командования 45 ск РККА были приняты меры к оказанию помощи в выводе с территории, занятой противником, Кулика и его группы, но попытка оказалась неудачной.

Следует отметить, что многие группы военных контрразведчиков успешно выполнили задание по выводу из окружения тысяч советских воинов. Например, 30 июня 1941 г. для розыска корпусов и дивизии Западного фронта, которые остались в тылу у противника, а штаб фронта потерял с ними связь, было послано 10 разведывательных групп на территорию, занятую противником (в Полесскую, Витебскую, Минскую и Гомельскую области), в составе семи оперативных работников, каждая с задачей разыскать потерянные части, установить с ними нормальную связь, а некоторые вывести в тыл, оказать помощь в выходе из окружения. Задание командования фронта выполнили многие группы, в том числе возглавляемые Кузьминым, Формашевым, Оспичиком и Малининым. Значительные результаты были достигнуты отдельными агентами, имевшими задание на вывод из окружения военнослужащих Красной армии. Так, агенты «Колхозница» и «Полтавская» вывели около 100 человек, а агент «Гузь» – 600 человек[216].

Части вермахта, несомненно, достигли больших успехов, форсировав Буг, Неман, Западную Двину, Березину и Днепр, 9 июля заняли Псков, а 16 июля Смоленск. Вермахту удалось расчленить армии Северо-Западного фронта, окружить западнее Минска и в основном уничтожить главные силы Западного фронта, нанести большие потери Юго-Западному фронту. Только Южный фронт сохранил большую часть своих сил. Из 170 советских дивизий, принявших участие в военных действиях, 28 оказались полностью разгромлены, а 70 лишились более чем половины личного состава и военной техники. На оккупированной территории осталось более половины запасов приграничных военных округов[217]. Среднесуточные потери РККА в приграничном сражении составили: 42 544 человека, 650 танков, 221 боевой самолет. Практически вся техника и тяжелое вооружение войск западных округов были потеряны. К 6–9 июля войска Северо-Западного, Западного и Юго-Западного фронтов потеряли 11,7 тыс. танков, 19 тыс. орудий и минометов, более 1 млн единиц стрелкового оружия[218]. Эти потери несопоставимы с потерями противника. По данным генерала Ф. Гальдера, на 13 июля в Сухопутных войсках вермахта выбыло из строя 92 120 человек, а безвозвратные потери в танках составили лишь 20 %[219].

Потеря управления войсками привела к тому, что огромная, вооруженная до зубов крупнейшая армия мира была за несколько недель разбита, разгромлена и отброшена на сотни километров от западных границ. Героические эпизоды боевых действий были исключениями на фоне катастрофического развала. За первые три недели войны весь первый стратегический эшелон, состоявший из наиболее подготовленных кадровых войск, был разгромлен. Потери Красной армии были огромными. Каждый день войны стоил 19 тыс. жизней. Потери среди генералов были также высоки. Более 50 советских генералов были взяты в плен в течение первого года войны[220], за это же время в плен попало около 3,9 млн красноармейцев и командиров[221]. К сожалению, историками до сих пор не дан ответ, пожалуй, о самой страшной правде начала войны, о судьбе 1–1,5 млн «пропавших без вести» – убитых и раненых, брошенных при паническом бегстве и не учтенных в донесениях штабов.

Авторы тоже, как и М. Солонин, считают, что летом 1941 г. поражение Красной армии было закономерным и неизбежным[222]. Как можно было так руководить Вооруженными силами страны, что они погибли в приграничных сражениях? Конечно, были очаги сопротивления, остались командиры и части, способные дать достойный отпор врагу, но прежняя Красная армия де-факто перестала существовать. Это случилось из-за серьезных просчетов, допущенных советским руководством в оценке намерений правящей верхушки нацистской Германии в отношении СССР в результате политической слепоты, а также полной неподготовленности к войне. Боязнь дать нацистам повод для войны (здесь и известное Заявление ТАСС от 16 июня 1941 года) фактически поставила Красную армию и советский народ перед внезапностью нападения. К моменту вторжения агрессора советские войска не были приведены в состояние должной боевой готовности. Превращение страны в единый боевой лагерь приходилось вести в тяжелейших условиях, когда армия отступала по 20 и более километров в сутки. Эти и другие ошибки способствовали созданию противнику решающих преимуществ долговременного действия. Внезапный переход в наступление сразу всеми имеющимися и заранее развернутыми на важнейших стратегических направлениях силами вермахта не был предусмотрен руководством РККА.

Во время приграничного сражения основные задачи в борьбе с разведывательно-подрывной деятельностью спецслужб противника приняли на себя органы военной контрразведки в условиях отступления армии, утраты управления войсками, паники, повторяющихся окружений и больших потерь в людях, технике и имуществе. Они оказали значительную помощь частям и подразделениям Красной армии при их выходе из окружения. Ввиду недостатка времени после выхода на новые рубежи к началу войны не удалось создать прочную базу для ведения агентурной работы в приграничной полосе и на сопредельной территории. А дезорганизация агентурно-осведомительной работы, нередко и неразбериха не позволяли им сосредоточиться на главных задачах. Несомненно, сказалось и то обстоятельство, что органы государственной безопасности СССР еще не обрели опыта работы в обстановке военного времени. Многие особые отделы наполнялись кадрами уже в нелегких условиях отступления, окружения немцами целых соединений и даже армий. Анализ форм и методов подрывной деятельности вражеской агентуры запаздывал, многие оперативные мероприятия били мимо цели. И тем не менее в приграничном сражении, в чрезвычайных условиях, ОО НКВД сделали все, от них зависящее, чтобы дать отпор врагу, начавшему завоевательный поход на Восток.

Для противостояния спецслужбам противника руководство НКО, НКГБ и НКВД начало разработку единой системы борьбы с подрывной деятельностью немецко-нацистских разведывательных органов. Она включала оперативные, заградительные и профилактические мероприятия. В дальнейшем эта работа была завершена УОО НКВД с учетом опыта приграничного сражения.

Выиграв приграничное сражение, противник решил не только тактические, но и стратегические задачи. Нач. Генерального штаба Сухопутных войск вермахта генерал-полковник Ф. Гальдер отметил 3 июля 1941 г. в своем дневнике: «В целом теперь уже можно сказать, что задача разгрома главных сил русской сухопутной армии перед Западной Двиной и Днепром выполнена. Я считаю правильным высказывание одного пленного командира корпуса о том, что восточнее Западной Двины и Днепра мы можем встретить сопротивление лишь отдельных групп, которые, принимая во внимание их численность, не смогут серьезно помешать наступлению германских войск. Поэтому не будет преувеличением сказать, что кампания против России выиграна в течение 14 дней». Но уже в августе 1941 г. тот же Гальдер записал в своем военном дневнике: «Начиная войну, мы рассчитывали иметь против себя примерно 200 вражеских дивизий. Но теперь мы насчитываем их уже 300. Эти дивизии, конечно, не вооружены и не оснащены в нашем понимании этого слова, и командование ими в тактическом отношении во многом неудовлетворительно. Но они есть. И если дюжина их разбита, русский выставляет новую дюжину. Он выигрывает время благодаря тому, что находится поблизости от своих источников силы, а мы все больше от них удаляемся». Немецкие генералы так оценили итоги приграничного сражения: «Русским, тем не менее, удалось сдержать наступление немецких войск. Они не только нанесли наступающим немецким войскам потери и заставили себя уважать, но и выиграли время… им удалось отвести свои плотные боевые порядки за Случь, Верхний Буг, Днестр. Прошли первые 10 дней кампании. После 10 дней во Франции немецкие танки, разгоняя перед собой трусливых французов и англичан, прошли 800 км и стояли у берегов Атлантики…».

В России задача, поставленная перед вермахтом по плану «Барбаросса» («основные силы русских сухопутных войск, находящиеся в Западной России, должны быть уничтожены в смелых операциях посредством глубокого, быстрого выдвижения танковых клиньев…»), была выполнена уже к середине июля 1941 г. Войска Прибалтийского и Западного военных округов были разгромлены, отброшены на 350–450 км к востоку от границы, рассеяны по лесам или взяты в плен. Чуть позднее то же самое произошло и с новыми 60 дивизиями, введенными в состав Северо-Западного и Западного фронтов в период с 22 июня по 9 июля[223]. Успеху вермахта во многом способствовали умелые, продуманные действия немецких спецслужб, прежде всего абвера.

Однако победы на Востоке давалось вермахту дорогой ценой. Только за первые пять дней войны против СССР Сухопутные войска Германии потеряли больше солдат и офицеров, чем за все предыдущие кампании Второй мировой войны. 831 тыс. солдат и офицеров вермахта не «потерялись» сами собой. Каждый четвертый захватчик, перешедший в июне 1941 г. границу СССР, оказался в могиле или на больничной койке именно потому, что не вся Красная армия, не все части и соединения «мелкими группами разбрелись по лесам»[224]. Генерал Блюментрит писал: «Начальная битва в июне 1941 года впервые показала нам Красную армию, наши потери доходили до 50 %». В германскую армию начали все чаще проникать настроения обеспокоенности и тревожные рассуждения: что русского всегда приходится убивать дважды, что русских никогда никто не побеждал, что никто, проливший здесь кровь, еще не уходил из России живым. Хотя и единичными, но все же были случаи отказа немцев воевать. Например, 25 июня 1941 г. на советскую территорию перелетели на «Юнкерсе-88» четыре немецких летчика[225]. Даже у А. Гитлера появились сомнения в способности своей армии. 12 сентября 1941 г. он говорил: «Мы открыли дверь в России, не зная, что за ней находится. Абвер не справился со многими из своих задач»[226]. И через год с небольшим Гитлер как верховный главнокомандующий вермахта признал, что «он, возможно, вовсе не начал бы вторжение, если бы ему было заранее известно все то, с чем немцам пришлось столкнуться в России»[227].

После проигранного приграничного сражения войска Северо-Западного, Западного, Юго-Западного и Южного фронтов продолжали вести ожесточенные оборонительные бои. Но героизм самоотверженных защитников не смог остановить агрессора. С подходом войск 2-го стратегического эшелона 7-10 июля 1941 г. бои переросли в крупные оборонительные операции и сражения.

Глава IV. Военная контрразведка НКВД в период мобилизации сил и средств на отпор врагу

IV.1. Реформа органов госбезопасности

Крупные просчеты и грубые ошибки в преддверии войны и гигантские масштабы развернувшейся вооруженной борьбы, чрезвычайная сложность быстро менявшейся обстановки, высокая подвижность и маневренность военных действий, ошеломляющая мощь первых ударов противника поставили военно-политическое руководство Советского Союза в трудное положение и потребовали от него принятия срочных мер по перестройке работы государственных и общественных организаций в условиях военного времени, в том числе и создание эффективной системы обеспечения государственной безопасности страны[228].

Поэтому в кратчайший срок была решена задача создания системы руководящих органов, наделенных чрезвычайными полномочиями по решению народнохозяйственных задач, переводу экономики и всего уклада жизни страны на военные рельсы, усилению боевой мощи армии и флота, обеспечению государственной безопасности. Наиболее серьезные изменения произошли в органах военной контрразведки, которым предстояло защитить части и соединения действующей армии от разведывательно-подрывной деятельности спецслужб противника. И в поисках наиболее эффективной формы организации уже через месяц после начала войны были проведены необходимые реформа.

Ввиду создавшегося чрезвычайного положения и в целях быстрой мобилизации всех сил и средств страны к отражению агрессии 30 июня 1941 г. Президиум Верховного Совета СССР, ЦК ВКП (б) и СНК СССР приняли постановление о создании чрезвычайного органа – Государственного Комитета Обороны (ГКО) – высшего органа власти под председательством И.В. Сталина, наделенного всей полнотой власти на территории страны[229]. Его прообразом являлся Совет Рабочей и Крестьянской Обороны, созданный по инициативе В.И. Ленина в период военной интервенции и Гражданской войны. Но функции ГКО по сравнению с Советом Рабочей и Крестьянской Обороны были значительно расширены. ГКО наделялся всей полнотой власти на территории страны. Постановления приобрели силу законов военного времени. Все граждане СССР, партийные, советские и военные органы и общественные организации обязаны были выполнять его решения и распоряжения. Все постановления ГКО приобрели силу законов военного времени. Образование ГКО не прекратило функции других органов государственного и военного управления, однако в связи с особенностями военного времени они подверглись существенной реорганизации. ГКО ставил перед Верховным Главнокомандованием и в целом перед Вооруженными силами СССР военно-политические задачи, определял структуру и общий характер использования Вооруженных сил и органов госбезопасности в войне, расставлял руководящие кадры и решал другие вопросы.

Членами ГКО стали лица, занимавшие самые высокие посты в партии и государстве: члены и кандидаты в члены Политбюро ЦК ВКП (б): И.В. Сталин (председатель), В.М. Молотов (заместитель председателя), К.Е. Ворошилов и Г.М. Маленков. Несколько позже по решению Политбюро ЦК ВКП (б) в состав ГКО были введены также Н.А. Булганин, Н.А. Вознесенский, Л.М. Каганович и А.И. Микоян. Они не освобождались от своих основных обязанностей. Более того, с началом войны за ними закреплялись различные участки руководства отраслями народного хозяйства, военным строительством, ведением вооруженной борьбы, идеологической работой и др.

После создания ГКО были образованы и новые чрезвычайные органы, необходимые для своевременного и полного выполнения его решений и постановлений. В прифронтовых городах, которым угрожала опасность быть захваченными врагом, созданы местные чрезвычайные органы – городские комитеты обороны. Они объединяли под партийным руководством гражданскую и военную власть на местах. Председателями комитетов обороны становились первые секретари обкомов или горкомов партии. В состав комитетов также входили руководители местных советских и военных органов. Как правило, аппарат обкома или горкома становился аппаратом городского комитета обороны, который, являясь военно-организаторским и мобилизационным центром на местах, подчинял интересам войны всю деятельность советских, партийных, комсомольских и профсоюзных организаций, предприятий и учреждений. Комитеты обороны руководили оборонительным строительством, создавали народное ополчение и другие добровольческие формирования. В наиболее трудные для страны первые месяцы войны ГКО принял десятки крупномасштабных постановлений, направленных на совершенствование форм и методов руководства армией и флотом, упрочение их боевой мощи и боеспособности и наращивание обеспечения их вооружением и боевой техникой. Концентрация власти в руках ГКО обеспечивалась прежде всего тем, что его Председателем стал Генеральный секретарь ЦК ВКП (б) И.В. Сталин, бывший одновременно Председателем СНК, наркомом обороны СССР, а с 8 августа 1941 г. решением Президиума Верховного Совета СССР, СНК СССР и ЦК ВКП (б) назначенным «Верховным Главнокомандующим всех войск РККА и ВМФ». Следовательно, несмотря на наличие значительного числа государственных структур, нацеленных на борьбу с нацистской Германией, вся власть в стране принадлежала Сталину. Г.К. Жуков писал: «На практике получалось так: Сталин – это Ставка и Государственный Комитет Обороны – тоже Сталин. Он командовал всем, он дирижировал, его слово было окончательным и обжалованию не подлежало»[230].

Если мы претендуем на объективность, то должны признать серьезный вклад Сталина в победу над врагом. Обладая неограниченной властью и будучи от природы наделенным огромной политической волей, целеустремленностью, настойчивостью и последовательностью, умением организовать и дисциплинировать народные массы, он и созданная им тоталитарно-бюрократическая система сыграли не только негативную, но и позитивную роль в экстремальных условиях войны. Она позволила Сталину как Верховному Главнокомандующему достаточно успешно использовать ее в руководстве вооруженной борьбой. И в то же время, думается, не будь сталинизма со всеми его злотворными последствиями деятельность советского высшего органа стратегического руководства была бы более эффективной. Советскому народу и его героической армии не пришлось бы платить за победу над Германией столь дорогую цену[231]. Сталин был реалистом и во время войны хорошо понимал, что огромные военные усилия советского народа не связаны с поддержкой ими коммунистической системы, лично его. В 1941 г. он сказал Гарриману: «Мы не питаем иллюзий, они[232] сражаются за мать-Россию»[233].

Основным критерием таланта полководца является не конечная победа, хотя она подводит последнюю черту вооруженной борьбы, а цена победы. Если следовать такому принципу, то имя Сталина никак не вписывается в рамки требований, предъявляемых к полководцу[234]. И менее удачной была его деятельность в начале войны. Но, начиная со Сталинградской битвы, стратегическое руководство Вооруженными силами было на должной высоте.

Мнения московских ветеранов расходятся с оценками, внедряемыми в общественное сознание, прежде всего в сознание молодежи средствами массовой информации, частью историков, политологов и политиков, относительно роли и деятельности И.В. Сталина на посту Верховного Главнокомандующего Красной армии в годы Великой Отечественной войны: 68 % участников опроса считают, что Сталин был выдающимся военным руководителем, 14 % – придерживаются мнения, что Верховный Главнокомандующий был недостаточно подготовлен к такой роли, но в годы войны внес значительный вклад в победу над гитлеровской Германией. Он «не изменял привычке заниматься обычно до 3–4 часов утра, а то и позднее, а с 10-ти опять принимался за дело. Такого порядка он заставлял придерживаться и всех других людей, имевших к нему отношение»[235].

Считаем, что отношение к И.В. Сталину в общественном сознании во многом основывается на мифах. На это указал еще поэт-фронтовик А.Т. Твардовский в своем поэтическом осознании – дело не в Сталине, а в мифе о Сталине: «Но кто из нас годится в судьи – \ Решать, кто прав, кто виноват? \ О людях речь идет, а люди \ Богов не сами ли творят?»

После смерти Сталина в марте 1953 г. по всесоюзному радио звучали стихи выдающихся поэтов: С. Михалкова, А. Твардовского, М. Исаковского и др. «Да, это было наше счастье, \ Что с нами жил он на земле», – с дрожью в голосе говорил А. Твардовский. «Обливается сердце кровью, \ Наш родимый, \ Наш дорогой! \ Обхватив твое изголовье, \ Плачет Родина над тобой», – восклицала Ольга Берггольц[236].

Если оценивать людей, которые находятся на самой вершине власти, по обыденным меркам, то возникает сомнение в искренности такой оценки, так как за ней, как правило, кроется заблуждение или лукавство. У таких лиц своя, особая шкала оценки их деятельности, роли и места в истории. Так не может быть, скажем, Екатерина Великая оценена с точки зрения ее «нравственности», а Николай II – с точки зрении его чадолюбия, поскольку это не уберегло от гибели ни его семью, ни миллионы подданных[237]. Можно согласиться с оценкой Сталина писателем П.И. Ткаченко: «Неслучайно история избрала для этой миссии именно такую личность, не нуждающуюся ни в похвалах, ни в осуждении, но в объяснении… О его жестокости и коварстве мы имели бы право бесстрастно говорить при условии, если бы страна и общество не были разрушены революцией и гражданской войной. Конечно же, жесток, и, конечно же, коварен. Но объяснять это лишь чертами его характера самими по себе, значит не видеть общего трагического положения России. Причина и следствие тут должны быть точно соблюдены, иначе нам никогда не постичь своей истории в страшном ХХ веке, что грозит продолжением революционности в иных, конечно, формах и в веке нынешнем»[238].

Все нити руководства Вооруженными cилами и их военными действиями держала в своих руках Ставка Верховного командования Вооруженных сил СССР, образованная Постановлением СНК СССР и ЦК ВКП (б) 23 июня 1941 г. во главе с наркомом обороны, маршалом С.К. Тимошенко. 10 июля 1941 г. она была преобразована в Ставку Верховного Главного Командования в составе председателя ГКО И.В. Сталина, зам. председателя ГКО В.М. Молотова, маршалов С.К. Тимошенко, С.М. Буденного, К.Е. Ворошилова, Б.М. Шапошникова и начальника Генштаба Г.А. Жукова[239].

Ставка решала колоссальный объем задач: оценивала стратегическую обстановку и в соответствии с ней вносила предложения о перспективах и целях вооруженной борьбы; разрабатывала планы военных кампаний и важнейших операций; изыскивала резервы для создания необходимых группировок войск; ставила задачи фронтам и флотам, объединениям ВВС и войск ПВО, организовывала взаимодействие между ними, направляла их действия; осуществляла всестороннее материально-техническое обеспечение операций; на основе обобщения опыта войны устанавливала наиболее целесообразные способы ведения боя и операции; согласовывала усилия Красной армии с действиями союзных войск и др.[240]. При Ставке был создан институт постоянных советников, в состав которого входили видные партийные, государственные и военные деятели. В основном через Ставку, а также посредством выезда своих членов и представителей на действующие фронты ГКО осуществлял руководство вооруженной борьбой. Оно заключалось в постановке военно-политических задач, совершенствовании организационной структуры войск, расстановке высших руководящих военных кадров, определении общего характера использования действующей армии и стратегических резервов.

Основным рабочим органом Ставки ВГК являлся Генеральный штаб, который с начала войны был подчинен Верховному Главнокомандующему и стал оперативным органом Ставки по стратегическому планированию и руководству Вооруженными силами на фронтах. Он тесно взаимодействовал в работе с управлениями Наркомата обороны, Главным Морским штабом, НКВД и НКГБ, Центральным штабом партизанского движения, наркоматами народного хозяйства, предприятиями оборонной промышленности, научно-исследовательскими центрами, конструкторскими бюро, испытательными полигонами и другими организациями.

Наркоматы, обеспечивавшие государственную безопасность, находились в стадии становления и не были полностью подготовлены к деятельности в чрезвычайных условиях. Приграничное сражение на начальном этапе, показавшее бескомпромиссность и жестокость начавшейся войны, потребовало от нашей страны срочной мобилизации и колоссального напряжения всех ее оборонных возможностей. Поэтому решениями высших органов власти и управления в кратчайший срок проведено оперативно-мобилизационное развертывание и внесены изменения в организационную структуру, формы и методы чекистской деятельности. По состоянию на 22 июня 1941 г. органы военной контрразведки были представлены 3-м Управлением НКО СССР, 3-м Управлением НКВМФ СССР, 3-м отделом НКВД СССР и подчиненными им третьими отделами (отделениями) на местах. С началом войны перед спецслужбами встала необходимость более тесной координации их деятельности, потому что каждый территориальный орган НКГБ и НКВД образовал структуры, призванные бороться с агентурой противника и ее пособниками.

Уже 22 июня 1941 г., в соответствии с указаниями наркомов госбезопасности и внутренних дел, на местах были созданы специальные Оперативные штабы в составе зам. нач. УНКВД и УНКГБ областей, нач. управлений пожарной охраны УНКВД, нач. управлений пограничных или оперативных войск НКВД. Перед штабами стояла задача объединить все усилия по борьбе с вражеской агентурой и преступностью в одном органе, улучшить взаимодействие спецслужб по осуществлению правоохранительной деятельности[241]. На основании Постановления СНК СССР от 24 июня «О мероприятиях по борьбе с парашютными десантами и диверсантами противника в прифронтовой полосе» в НКВД СССР приказом от 25 июня 1941 г. был образован Штаб, а на базе территориальных органов НКВД по всей линии государственной границы, ставших прифронтовыми – оперативные группы. На Штаб НКВД СССР и подчиненные ему оперативные группы возлагалось в течение 24 часов совместно с органами НКВД создание истребительных батальонов численностью от 100 до 200 человек с подчинением их территориальным органам[242].

Оперативные группы начали играть важную роль и в добывании разведывательной информации. Им ставились общие и целевые разведывательные задачи. Общая задача заключалась в непрерывном сборе любой информации о противнике. Целевые разведывательные задачи состояли в сборе информации о конкретных объектах или в добывании определенных сведений. Разведывательные задачи агенты выполняли путем наблюдения (визуальная разведка), выведывания, анализа оккупационной прессы. Они вели как кратковременное, так и долговременное наблюдение. Наилучшие результаты достигались в тех случаях, когда агент продолжительное время наблюдал за объектом. Чаще всего долговременное наблюдение устанавливалось за объектами железных дорог, где проходили воинские эшелоны противника. Чекисты получали сведения и от работавших в различных оккупационных учреждениях агентов и советских патриотов, а также в результате организации засад, налетов, опроса местных жителей и проведения других разведывательных мероприятии. Но в первые недели войны опергруппы в большей мере занимались поддержанием порядка на переправах и железнодорожных станциях, находившихся в непосредственной близости от линии фронта: продвигали эшелоны и транспорты с людьми, оружием и боеприпасами на передовую, а с ранеными, детьми, женщинами и стариками – в тыл.

Оперативные группы военной контрразведки создавались и в чрезвычайных ситуациях, как это было в Белостоке, но они в начале войны не были постоянной структурой, а создавались самими сотрудниками исходя из оперативной обстановки.

5 июля 1941 г. в Белоруссии при 1-м Управлении НКГБ БССР была создана группа военной разведки из «наиболее смелых и развитых» негласных работников 3-х отделов в количестве 23 человек. В начале августа в Ленинградской области образована оперативная группа по руководству партизанским движением в оккупированных районах в составе: секретарь обкома ВКП (б) Г.X. Бумагина, зав. военным отделом обкома М.Ф. Алексеева и сотрудника УНКГБ по Ленинградской области Л.И. Кожевникова. 27 сентября эта группа была преобразована в Ленинградский штаб партизанского движения во главе с секретарем обкома ВКП (б) М.Н. Никитиным. К 1941 г. уже действовали 287 партизанских отрядов общей численностью до 18 тыс. человек[243].

Решения территориальных и военных органов госбезопасности свидетельствовали лишь о том, что начался поиск наиболее приемлемой их организации в условиях войны. Но обстановка требовала коренных реформ всего аппарата, прежде всего военной контрразведки. С 27 июня 1941 г. для коренного улучшения работы и качества информации начальник 3-го Управления НКО СССР майор ГБ А.Н. Михеев фактически начал внутреннюю частичную реорганизацию третьих отделов округов и армий по новым штатам, создание там контрразведывательных аппаратов. Исходя из анализа обстановки, он указывал на необходимость усиления агентурно-оперативной работы органов 3-го Управления и дополнительных мероприятий, обеспечивающих охрану, государственную безопасность и боеспособность частей Красной армии.

5 июля 1941 г. Л.П. Берия подписал приказ № 00882 о создании при НКВД СССР Особой группы НКВД (первого соединения отечественного «спецназа») для выполнения специальных заданий: ведение разведывательных операций против Германии и ее союзников, организация партизанской войны, создание агентурной сети на территориях, находившихся под немецкой оккупацией, руководство специальными радиоиграми с немецкой разведкой с целью дезинформации противника. Группу возглавили майор ГБ П.А. Судоплатов и его зам., майор ГБ Н.И. Эйтингон, и с 3 октября 1941 г. начальник 2-го (Дальневосточного отдела) 1-го Управления НКВД старший майор ГБ Н. Мельников[244]. Группа была подчинена непосредственно наркому[245].

Принятых в первые недели мер оказалось недостаточно, обстановка требовала коренных реформ всего аппарата, прежде всего военной контрразведки, которая должна была подвергнуться наиболее серьезным изменениям для того, чтобы обеспечить эффективную защиту частей и соединений действующей армии от разведывательно-подрывной деятельности спецслужб Германии.

Проблема внутренней безопасности самих Вооруженных Сил СССР, в том числе и войск НКВД, всегда выступала как важная задача сохранения боеспособности частей и соединений. С начала войны она приобрела повышенную значимость.

Новая реорганизация началась 17 июля 1941 г. В этот день И.В. Сталин подписал постановление ГКО № 187сс:

«1. Преобразовать органы Третьего управления как в Действующей армии, так и в военных округах (от отделений в дивизиях и выше) в особые отделы, а Третье управление – в Управление особых отделов.

2. Подчинить Управление особых отделов и особые отделы Народному комиссариату внутренних дел, а уполномоченного особотдела в полку и особотдела в дивизии одновременно подчинить соответственно комиссару полка и комиссару дивизии.

3. Главной задачей особых отделов на период войны считать решительную борьбу со шпионажем и предательством в частях Красной армии и ликвидацию дезертирства непосредственно в прифронтовой полосе.

4. Дать особым отделам право ареста дезертиров, а в необходимых случаях и расстрела их на месте.

5. Обязать НКВД дать в распоряжение особых отделов необходимые вооруженные отряды из войск НКВД.

6. Обязать начальников охраны тыла иметь прямую связь с особыми отделами и оказывать им всяческую поддержку»[246][247][248].

Согласно данному постановлению ОО вышли из подчинения НКО и вновь, как это было до 3 февраля 1941 г., переданы в ведение НКВД СССР. Оно фактически свидетельствовало об установлении политического контроля за действиями военного командования. И вообще-то одной из причин проводимой реорганизации особых отделов, скорее всего, было недоверие политического руководства страны и прежде всего И.В. Сталина, военному командованию после проигранного приграничного сражения. Снова была сделана ставка на повышение роли органов НКВД, которые действовали как «вооруженные отряды партии». Но заметим, что и над ними был установлен партийный контроль в лице комиссаров дивизий и полков. Пожалуй, это был первый акт ГКО, имевший прямое отношение к деятельности военной контрразведки. Органы военного управления, за исключением комиссара полка и дивизии, лишались права давать особым отделам соответствующие указания и контролировать их выполнение, как это было установлено для 3 Управлений НКО и НК ВМФ по совместному Постановлению ЦК ВКП (б) и СНК СССР от 8 февраля 1941 г.

В директиве НКВД № 169 от 18 июля 1941 г. о задачах особых отделов в связи с реорганизацией органов военной контрразведки указывалось, что следует решительно перестроить всю агентурно-оперативную работу с тем, чтобы в любой обстановке обеспечить выявление и беспощадное уничтожение предателей, шпионов, дезертиров. «Надо сплотить весь состав работников особых отделов в железный чекистский коллектив для успешного выполнения поставленных перед ним задач, смело выдвигать на руководящую работу людей, оправдавших себя в ходе войны своей беззаветной преданностью, смелостью в борьбе с врагами и умением организовать работу по-новому».

Нарком внутренних дел отметил, что смысл преобразования органов 3-го Управления в особые отделы с подчинением их НКВД заключался в том, чтобы повести беспощадную борьбу со шпионами, предателями, диверсантами, дезертирами и всякого рода паникерами и дезорганизаторами: «Беспощадная расправа с паникерами, трусами, дезертирами, подрывающими мощь и порочащими честь Красной армии, так же важна, как и борьба со шпионажем и диверсией». «Учитывая огромную ответственность, возложенную на особые отделы, – подчеркивала директива НКВД от 18 июля 1941 г., – следует немедленно поставить работу по-новому в соответствии с новым положением особых отделов». Нарком выразил уверенность, что работники особых отделов, «верные славным чекистским традициям, оправдают доверие партии, выполнят до конца указания тов. Сталина и самоотверженной работой помогут Рабоче-Крестьянской Красной армии укрепить дисциплину в ее рядах и разгромить врагов нашей Родины». Было предложено ознакомить с директивой весь личный состав особых отделов[249].

Сразу же на основе директивы 3-го Управления НКО СССР № 35333 началось формирование контрразведывательных отделов фронтов. Об этом, в частности, говорилось в докладной записке нач. ОО НКВД Юго-Западного фронта Михеева начальнику УОО НКВД СССР Абакумову об итогах формирования КРО ОО НКВД Юго-Западного фронта и его работе. В отделе личный состав был разбит на три группы: 1-я – по борьбе со шпионажем всех видов, 2-я – по борьбе с националистическими и другими контрреволюционными партиями, заговорщиками и 3-я – по борьбе с разными антисоветскими элементами и бывшими белыми офицерами. Отделу по КРО был передан наиболее активный и представляющий оперативную ценность учет на 23 человека. Агентурно-осведомительный аппарат отделения на 6 августа1941 г. состоял из 146 человек, из них три разведчика, 53 секретных осведомителя, 56 агентов для работы на оккупированной территории, девять рейдовых агентов, направляемых по специальному маршруту, 25 осведомителей для подготовки диверсионных актов[250].

Органы военной контрразведки не могли успешно решать свои задачи без войсковой силы. Еще в феврале 1941 г. было создано Оперативное управление, при котором сформированы Оперативные войска в виде мотострелковых полков и дивизий. Они должны были усилить регулярные войска Красной армии в случае нарушения противником государственной границы. В их состав вошли ОМСДОН им. Дзержинского, 18 отдельных полков НКВД (в том числе 13 мотострелковых), один стрелковый и четыре кавалерийских полка[251].

В начале войны при ОО фронтов, флотов, армий, корпусов и дивизий создавались специальные части и подразделения для обеспечения оперативных мероприятий. Приказом Берии № 00941 от 19 июля 1941 г. было предусмотрено формирование специальных частей и подразделений: при ОО дивизий и корпусов – отдельных стрелковых взводов, при ОО армий – отдельных стрелковых рот, при ОО фронтов – отдельных стрелковых батальонов, укомплектованных личным составом войск НКВД[252]. Уже к 25 июля 1941 г. эти подразделения были укомплектованы лучшими и проверенными военнослужащими из войск НКВД по охране тыла фронтов[253]. В их состав вошли и 5 тыс. командиров и рядовых пограничников[254].

Работу контрразведчиков фронтов возглавляло Управление ОО НКВД СССР. Оно представляло собой самостоятельное подразделение в структуре наркомата. В его состав в качестве 6-го отдела Управления, осуществлявшего контрразведывательную работу в войсках НКВД, вошел бывший 3-й отдел НКВД. УОО подчинялись все ОО фронтов, округов (военных, пограничных и внутренних войск), армий, корпусов, дивизий, бригад и отдельных гарнизонов. Управление состояло из нескольких отделов. Так, за обеспечение безопасности основных родов войск отвечал 4-й отдел, ВВС – 2-й отдел, бронетанковых войск и артиллерии – 3-й отдел и т. д.[255]. Нач. УОО НКВД СССР был назначен зам. наркома внутренних дел комиссар ГБ 3-го ранга В.С. Абакумов. Он стал подчиняться непосредственно И.В. Сталину. Такое положение дел сохранялось до 1946 г., когда было предпринято новое реформирование правоохранительных органов.

20 июля 1941 г. последовала новая серьезная реформа органов безопасности страны. Для объединения усилий сотрудников НКГБ и НКВД указом Президиума Верховного Совета СССР НКВД и НКГБ были объединены в единый Народный комиссариат внутренних дел СССР[256], т. е. фактически вернулись к той системе органов госбезопасности и внутренних дел, которая существовала до 3 февраля 1941 г. Вновь в руках Берии была сосредоточена всеобъемлющая власть над этими ведомствами и военной контрразведкой армии.

Для организации контрразведывательной работы на оборонных и промышленных объектах, железнодорожном и водном транспорте в НКВД СССР 21 июля 1941 г. вновь образованы упраздненные в феврале 1941 г. Экономическое и Транспортное управления и их органы на местах. Приказом НКВД СССР № 001026 от 7 августа 1941 г. ЭКУ НКВД было обязано обслуживать 11 наркоматов СССР, работающих непосредственно на оборону[257].

31 июля была объявлена новая структура центрального аппарата НКВД СССР, ставшая основой для объединения его органов на местах уже применительно к нуждам военного времени, в составе: Секретариат, Секретариат ОСО при наркоме, Контрольно-инспекторская группа при наркоме, Оперативно-чекистские управления и отделы – 1-е Управление (разведка за границей), 2-е Управление (контрразведка), 3-е Управление (секретно-политическое), УОО, Транспортное управление, Экономическое управление, Отдел (охрана правительства), 1-й Спецотдел (учетно-статистический), 2-й Спецотдел (опертехника), 3-й Спецотдел (обыски, аресты, наружное наблюдение), 4-й Спецотдел (особое техбюро), «ВЧ»-связь, 5-й Спецотдел (шифры), 6-й Спецотдел (Гохран), Административно-оперативные управления, Управление войск, Управление исправительно-трудовых лагерей и др.[258]. А для ведения особо важных следственных дел создана Следственная часть по особо важным делам при НКВД, подчиненная непосредственно наркому. К концу 1941 г. структура НКВД претерпела некоторые изменения в связи с новыми требованиями и приобретенным опытом в ходе войны. Так, в состав УОО НКВД входили 1-й отдел (Генштаб, штабы фронтов, армий, Разведывательное управление), 2-й отдел (ВВС, противовоздушная оборона, ВДВ), 3-й отдел (танковые войска и артиллери), 4-й отдел (руководство работой особых органов фронтов по родам войск), 7-й отдел (оперативный учет), 8-й отдел (шифровальный). В августе штатное расписание УОО включало 387 человек[259].

После реформирования органов военной контрразведки и объединения наркоматов произошли изменения и в других структурах, призванных обеспечивать безопасность страны в тесном взаимодействии с особыми отделами. Так, для создания резерва войск НКВД приказом № 001007 от 4 августа 1941 г., подписанным Аполлоновым и Берией, в г. Москве сформирован резервный отряд войск НКВД. Нач. отряда назначен полковник Хмылев, военным комиссаром – батальонный комиссар Герасимов. Отряд был подчинен исполняющему обязанности нач. войск НКВД Аполлонову. Использование личного состава отряда возможно было только с его разрешения. Через неделю резервный отряд войск НКВД был переформирован в резервную группу войск НКВД во главе с нач. группы комбригом Курлыкиным, военным комиссаром батальонным комиссаром Герасимовым.

15-16 августа 1941 г. приказом Л.П. Берии № 001079 в связи с реорганизацией 3-го Управления НКО в Управление ОО НКВД и в целях создания единого центра руководства цензурой отделения военной цензуры военного контроля, сформированные органами 3-го Управления НКО СССР, были переданы в ведение 2-го специального отдела НКВД СССР, а в его составе созданы отделения цензуры военной корреспонденции[260].

Для усиления политического влияния 16 августа 1941 г. приказом Абакумова № 0010/о в штаты стрелковых взводов, рот и батальонов при ОО дополнительно введены должности политического состава: в отдельном взводе – политического руководителя; в отдельной стрелковой роте – военного комиссара роты и инструктора политработы; в отдельном стрелковом батальоне – помощника командира взвода; в батальоне – инструктора пропаганды, секретаря партбюро и секретаря бюро ВЛКСМ. 23 августа 1941 г. в составе НКВД образовано Главное управление оборонительных работ (ГУОБР), взявшее на себе руководство строительством оборонительных сооружений по всей линии соприкосновения с противником[261]. В связи с тем, что антисоветские элементы в ряде районов активизировали подрывную работу, создавали банды, вели террористическую и повстанческую деятельность, директивой НКВД СССР № 1085 от 9 октября 1941 г. создан отдел по борьбе с бандитизмом. Аналогичные отделы образованы также в УНКВД соответствующих краев и областей[262].

На основе Особого технического бюро НКВД СССР и 4-го отдела бывшего НКГБ создан 4-й спецотдел НКВД СССР. ХОЗУ, Отдел кадров, 1-й спецотдел организованы путем слияния соответствующих управлений и отделов бывших НКВД и НКГБ СССР.

За три дня до этого было положено начало отряду особого назначения для действия в тылу противника. В этот день особоуполномоченный ОО НКВД Западного фронта лейтенант ГБ П.А. Червинский подал рапорт на имя руководства НКВД СССР: «Я не могу дальше сидеть в штабе и оставаться рассматривать дела трусов, я прошу Вас разрешить мне организовать партизанский отряд и действовать в тылу врага. Надеюсь, что мои общие знания и преданность Родине облегчат успех действия отряда».

Рапорт был написан на четвертушке листа химическим карандашом, а за ним подшита копия удостоверения, предоставлявшего право Червинскому производить набор добровольцев в свой отряд во всех частях, подчиненных непосредственно штабу и управлению Западного фронта.

Одним из первых, кто изъявил желание войти в отряд, был капитан ГБ Кусов. Нач. ОО фронта, выслушавший его просьбу, предупредил: «В отряд вас зачислим, но командиром. Привилегий никаких, только ответственность и ответственность. За себя, за каждого человека, за все задания, которые будут вам даны. Люди у вас будут хорошие – в основном пограничники». «Ясно, товарищ комиссар», – ответил Кусов, давая понять, что его не нужно страшить ответственностью. А что касается привилегий, то он к ним не привык»[263].

19/20 августа 1941 г. был образован штаб частей Особой группы НКВД СССР, который занимался формированием отрядов особого назначения. Штаб возглавил зам. нач. внешней разведки П.А. Судоплатов. В состав отрядов вошли значительная часть сотрудников внешней разведки, слушателей Центральной школы НКВД, Высшей пограничной школы, спортсмены общества «Динамо», слушатели Школы особого назначения. Еще в июле 1941 г. отряды особого назначения обрели статус Особой группы войск НКВД. Два ее полка делились на батальоны, отряды и группы[264]. П.А. Судоплатов писал: «По решению ЦК партии и Коминтерна всем политическим эмигрантам, находившимся в Советском Союзе, было предложено вступить в это соединение Особой группы НКВД. Бригада формировалась в первые дни войны на стадионе «Динамо». Под своим началом мы имели более двадцати пяти тысяч солдат и командиров, из них две тысячи иностранцев – немцев, австрийцев, испанцев, американцев, китайцев, вьетнамцев, поляков, чехов, болгар и румын. В нашем распоряжении находились лучшие советские спортсмены, в том числе чемпионы по боксу и легкой атлетике – они стали основой диверсионных формирований, посылавшихся на фронт и забрасывавшихся в тыл врага»[265].

В конце августа 1941 г. были окончательно определены конкретные боевые задачи, поставленные перед Особой группой Верховным командованием и руководством НКВД СССР. В области разведывательной деятельности: сосредоточиться на сборе и передаче командованию Красной армии по линии НКВД разведывательных данных о противнике. В области диверсионной деятельности: нарушать работу железнодорожного и автомобильного транспорта, выводить из строя военные и промышленные объекты, штабы, склады и базы вооружения, боеприпасов, ГСМ, продовольствия и прочего имущества; разрушать линии связи на железных, шоссейных и грунтовых дорогах, узлы связи и электростанции в городах и других объектах. В области контрразведывательной работы (совместно с особыми отделами Красной армии): установить места дислокации разведывательно-диверсионных и карательных органов немецких спецслужб, школ подготовки агентуры, их структуру, численный состав, системы обучения агентов, пути их проникновения в части и соединения Красной армии, партизанские отряды и советский тыл; выявлять вражеских агентов, подготовленных к заброске или уже переброшенных через линию фронта, а также оставляемых в тылу советских войск после отступления немецкой армии; выявлять способы связи агентуры противника с его разведцентрами; проводить систематические мероприятия по разложению частей, сформированных из добровольно перешедших на сторону врага военнослужащих Красной армии, военнопленных и насильственно мобилизованных жителей оккупированных территорий; ограждать партизанские отряды от проникновения вражеской агентуры, проводить ликвидацию наиболее опасных пособников врага и, по возможности, представителей оккупационной администрации, ответственных за карательные действия фашистских властей и военного командования по отношению к партизанам и местному населению.

Ввиду увеличения оккупированной противником территории и расширения масштаба боевых действий приказом НКВД СССР от 25 августа 1941 г. № 001151 в НКВД прифронтовых республик, Управлениях внутренних дел прифронтовых краев и областей оперативные группы были преобразованы в четвертые отделы НКВД-УНКВД. Они должны были осуществлять повседневное руководство формированием истребительных батальонов, партизанских отрядов и диверсионных групп и их боевой деятельностью; налаживать связь с истребительными батальонами, перешедшими на положение партизанских отрядов, а также с партизанскими отрядами и диверсионными группами, находившимися в тылу противника; заниматься агентурной и войсковой разведкой районов вероятных действий партизанских отрядов и диверсионных групп; разведкой тыла противника и мест переправы партизанских отрядов; обеспечением партизанских формирований оружием и боеприпасами для ведения боевой деятельности, а также продовольствием, одеждой и другим снаряжением[266].

Для выполнения специальных оперативных задач 3 октября 1941 г. приказом № 001435 наркома внутренних дел СССР Л.П. Берии Особая группа была преобразована в самостоятельный, 2-й отдел НКВД СССР[267]. При этом в оперативном подчинении у него остались четвертые отделы областных управлений. Примечательно, что был сохранен особый статус новой структуры – она подчинялась непосредственно Берии. Отдел возглавил П.В. Федотов, его замом стал зам. нач. 1-го Управления НКВД СССР, старший майор ГБ П.А. Судоплатов. Отдел состоял из 16 отделений, из них 14 – оперативные региональные отделения, в задачу которых входила организация разведывательно-диверсионной работы за кордоном в районах, непосредственно примыкавших к театру военных действий, а также в районах возможного нападения противника (Япония, Турция и т. д.).

2-й отдел НКВД СССР и подчиненные ему четвертые управления и отделы республиканских и областных подразделений НКВД должны были формировать в крупных населенных пунктах, захваченных противником, нелегальные резидентуры и обеспечивать надежную связь с ними; восстановить контакты с ценной, проверенной агентурой органов госбезопасности, оставшейся на оккупированной территории; внедрять проверенных агентов в создаваемые противником на захваченной территории антисоветские организации, разведывательные и контрразведывательные органы; подбирать и перебрасывать квалифицированных агентов органов госбезопасности на оккупированную врагом территорию в целях их дальнейшего проникновения в Германию и другие европейские страны; направлять в оккупированные противником районы маршрутную агентуру с разведывательными и специальными задачами; готовить и перебрасывать в тыл врага РДГ и обеспечивать нелегальную связи с ними; организовывать в районах, находящихся под угрозой вторжения противника, резидентуры из числа преданных и проверенных на оперативной работе лиц; обеспечить РДГ, одиночных агентов, специальных курьеров и маршрутных агентов оружием, средствами связи и соответствующими документами.

В октябре 1941 г. Особая группа была переименована в Отдельную мотострелковую бригаду особого назначения – ОМСБОН НКВД СССР (10,5 тыс. человек), ставшую первым соединением отечественного «спецназа». ОМСБОН предназначалась для выполнения особых заданий Верховного Командования на фронте и в тылу и превратилась в одну из главных баз по подготовке и засылке во вражеский тыл разведывательных и диверсионных групп, в центр по координации оказания помощи и организации развернувшегося партизанского движения на оккупированной территории.

Работы военным контрразведчикам добавилось после решения ГКО от 13 ноября 1941 г. о формировании национальных добровольческих кавалерийских дивизий в Башкирии, Калмыкии, Кабардино-Балкарии, Чечено-Ингушетии, республиках Средней Азии. Принимались во внимание боевые традиции и народный опыт ведений войны, сложившиеся в прошлом.

Решением руководства НКВД от 3 декабря 1941 г. были сформированы полки оперативных войск. А для противодействия подрывной работе немецким спецслужбам на советско-германском фронте 10 ноября1941 г. в составе 2-го отдела образовано прифронтовое отделение[268].

В связи с расширением деятельности партизанских отрядов и диверсионных групп в тылу противника приказом НКВД СССР № 00145 от 18 января 1942 г. 2-й отдел НКВД СССР был преобразован в 4-е Управление НКВД СССР (разведка, террор и диверсии в тылу врага). Его нач. стал П. Судоплатов, зам. – Н. Мельников и В. Какучая, с 20 августа 1942 г. Н.И. Эйтингон. Структура центрального аппарата 4-го управления состояла из четырех отделов, отдельной роты саперов, штаба истребительных батальонов и партизанских отрядов. Общая его численность составляла 113 человек. По инициативе Берии в составе наркоматов внутренних дел Украины и Белоруссии созданы собственные 4-е Управления. Ранее образованные 4-е отделы УНКВД краев и областей переподчинены 4-му Управлению НКВД СССР[269].

4-е Управление НКВД и его войсковые соединения выполняли ответственные задания Ставки Верховного Главнокомандования (1941–1945 гг.), Штаба обороны Москвы (октябрь-декабрь 1941 г.), командующего Западным фронтом (1941–1943 гг.). Одной из задач было формирование в крупных населенных пунктах на оккупированной территории нелегальных резидентур. В их ведении были внедрение агентов в оккупационные военные и административные органы, подготовка и переброска в тыл германских войск РДГ, организация резидентур в районах, находящихся под угрозой захвата. Обеспечение групп и агентов оружием, оперативными средствами связи и документами. 4-е отделы занимались также допросами пленных и перебежчиков. Полученная информация о разведывательных органах немецких спецслужб и антисоветской деятельности на оккупированной территории передавалась в контрразведывательные и секретно-политические отделы НКВД.

Приказом НКВД СССР № 00150 от 19 января 1942 г. ГУВВ НКВД СССР было расформировано и созданы Управления войск НКВД по охране железных дорог, войск по охране особо важных предприятий промышленности и конвойных войск[270].

После потери значительной части вооруженных сил в первые месяцы войны советское командование, располагая огромным «ресурсом живой силы», могло формировать сотни новых и непрерывно пополнять личным составом остатки разгромленных дивизий, т. е. непрерывно компенсировать отсутствие качества управления огромным превосходством в количестве личного состава. По просьбам командующих армией войсковые части НКВД пополняли соединения РККА. Так, в распоряжение генерала К.А. Мерецкова в район Орзеги был направлен сводный батальон работников НКВД Республики Карелия. Батальон состоял из двух рот, насчитывавший в своем составе 340 человек, половина которых были коммунистами и комсомольцами[271].

В начале июля 1941 г. в Карелии при НКГБ республики сформирован специальный отряд из добровольцев. Очень важно, что многие бойцы отряда были по национальности карелами, вепсами, финнами и хорошо владели финским языком[272].

Органы военной контрразведки активно участвовали в создании новых частей и соединений Красной армии. 11 июля 1941 г. ГКО принял постановление № 97сс об образовании при наркомате обороны специальной группы в составе маршалов Кулика, Шапошникова и генерал-лейтенанта Федоренко по формированию новых стрелковых и танковых дивизий, противотанковых и артиллерийских полков. Начальником группы был назначен маршал Кулик[273]. Нарком внутренних дел получил мандат за подписью председателя ГКО И.В. Сталина: «Сим удостоверяется, что т. Берия Лаврентий Павлович обязывается активно участвовать в работе Главного Управления формирования по укомплектованию войск Красной армии в качестве уполномоченного Государственного Комитета Обороны». Берия и Щаденко к 10 августе 1941 г. должны были подготовить проект постановления ГКО о формировании 85 стрелковых и 25 кавалерийских дивизий. С поправками Сталина проект был утвержден 10 августа 1941 г.[274].

Сложная обстановка на фронте наложила свой отпечаток и на войска НКВД СССР. Накануне войны численность войск НКВД составляла 174 тыс. человек. В связи с началом немецкой агрессии с переходом на штаты военного времени и после проведения мобилизационных мероприятий численность всех видов войск НКВД составила около 274 тыс. человек[275].

Войсками НКВД руководил зам. наркома по войскам. Ему подчинялись Главное управление пограничных войск, Управление войск по охране, Управление конвойных войск, Управление войсками по охране железных дорог, Управление войск по охране особо важных предприятий промышленности, Управление военного снабжения и Политическое управление войск. В августе 1941 г. на базе расформированных Главного управления войск по охране железнодорожных сооружений и важных предприятий промышленности, а также Управления конвойных войск было создано Главное управление внутренних войск под руководством генерал-майора А.И. Гульева. В составе Главка созданы отделы, ведавшие службой железнодорожных, промышленных и конвойных войск. Железнодорожные войска НКВД отвечали за охрану почти 1700 железнодорожных веток, узлов и конечных станций. Они насчитывали 63 700 бойцов, имели 50 бронепоездных подразделений, 25 бронепоездов, 32 бронированные артиллерийские площадки, бронемашины и моторные броневые вагоны[276].

Система управления и организационная структура войск НКВД, сложившаяся к концу 1941 г., в целом обеспечивали выполнение поставленных задач. В ходе войны войска НКВД служили резервом для создания общевойсковых частей, соединений и оперативных объединений Красной армии.

Серьезные изменения произошли в пограничных войсках. 23 июня некоторые части и подразделения были переподчинены НКО и ВМФ: учебный отряд морских частей пограничных войск НКВД (г. Анапа) вошел в состав Черноморского флота; Первый Северный отряд пограничных судов НКВД (г. Мурманск) – в состав Северного флота; группа речных катеров – в состав Дунайской военной флотилии; авиаэскадрилии были переподчинены командованию ВВС, пограничные отряды – командованию фронтов, но некоторые из них оставлены в резерве стрелковых корпусов[277].

29 июня 1941 г. постановлением Ставки ВГК на войска НКВД было возложено формирование 15 стрелковых дивизий из кадров НКВД, пограничных и внутренних войск. Руководство формированием дивизий было возложено по должности на генерал-лейтенанта И.И. Масленникова. Сосредоточение в указанном районе кадров, выделяемых из войск НКВД, было приказано закончить к 17 июля 1941 г. «Для выполнения особо важных специальных заданий» нач. Грузинского, Армянского, Азербайджанского, Казахского, Среднеазиатского и Туркменского пограничных округов получили распоряжение об откомандировании: из Баку – 1000 человек младшего начальствующего и рядового состава в Рыбинск, из Еревана 750 человек – во Владимир, из Ашхабада 1000 человек – в Муром, из Алма-Аты 750 человек – в Загорск. 5 июля 1941 г. нач. пограничных войск Ленинградского пограничного округа Степанов (Ленинград), Прибалтийского пограничного округа К.И. Ракутин (Псков), Украинского пограничного округа В.А. Хоменко (Киев), Молдавского пограничного округа Никольский (Тирасполь) получили приказ об откомандировании в Москву в распоряжение Масленникова по 500 человек командного и по 1000 человек младшего и рядового состава[278]. Почти треть командного состава (975 из 3056) выделили учебные заведения НКВД, в том числе на 54 должности командиров батальонов. Все 15 дивизий, сформированные в течение 15–20 суток, вошли в состав 29, 30, 32 и 24-й армий. Для того, чтобы оперативно выявлять намерения противника и информировать о них командование, принимать соответствующие меры для их срыва, в управлениях округов пограничных войск были созданы разведывательные отделы, в пограничных полках по охране тыла – разведывательные отделения, в батальонах – группы разведчиков. Для этой же цели введены должности зам. по разведке нач. управления войск по охране тыла фронта (армии), командира полка и командира батальона. Для ОО фронтов, армий и корпусов сформировано около 100 отдельных подразделений – стрелковых батальонов, рот и взводов. В их состав вошли 5 тыс. лучших командиров и рядовых пограничников.

Новым направлением в работе НКВД стали истребительные батальоны, созданные решением Политбюро ЦК ВКП (б) и СНК СССР от 24 июня 1941 г. для борьбы с парашютными десантами и диверсионными группам противника.

Казалось бы, тема истребительных батальонов не имеет отношения к работа ОО НКВД. Но это не так. Суть в том, что особенно в первые месяцы войны они в тесном взаимодействии с контрразведчиками вели борьбу со спецслужбами противника. Опыт первых месяцев боев показал целесообразность применения истребительных батальонов. 1 июля 1941 г. в 35 км от границы, в районе г. Котовска Молдавской ССР, бойцами истребительного батальона задержаны выброшенные с двух немецких самолетов парашютисты. Они должны были освещать местность в районе Котовска и на подступах к границе. У задержанных изъяли радиоприемник, револьвер «Наган», шифр, финский нож и др.[279]. 3 октября 1941 г. пять истребительных батальонов г. Курска совместно с пятью полками народного ополчения и частями Курского гарнизона приняли участие в обороне города на линии Фатеж – Курск[280]. Предшественниками истребительных батальонов являлись созданные в Белоруссии перед нападением Германии по инициативе партийных комитетов приграничных областей постоянные группы и отряды для уничтожения вражеских авиадесантов и охраны объектов, имевших важное государственное значение.

Еще 24 июня 1941 г. Л.П. Берия распорядился создать в НКВД СССР штаб, а в УНКВД – по г. Ленинграду и Ленинградской области, Мурманской, Калининской областях, Карело-Финской, Украинской, Белорусской, Эстонской, Латвийской, Литовской и Молдавской ССР, Крымской АССР, по Ростовской области, Краснодарскому краю и западной части Грузинской ССР – оперативные группы, которым подчинить истребительные батальоны[281]. На следующий день Берия подписал приказ № 00804 «О мероприятиях по борьбе с парашютными десантами и диверсантами противника в прифронтовой полосе», четко регламентировавший все стороны работы истребительных батальонов, вплоть до количества пулеметов в каждом из них и связей с пионерскими организациями[282]. Помимо этого, наркомам внутренних дел, нач. УНКВД республик, краев и областей совместно с нач. оперативных групп и органов НКГБ было предписано в 24 часа организовать при городских, районных и уездных отделах (отделениях) НКВД истребительные батальоны численностью 100–200 человек каждый и об исполнении донести по телеграфу. Содержание приказа было доведено до первых секретарей ЦК компартий союзных республик, крайкомов и обкомов ВКП (б), председателей СНК советских республик и председателей областных исполкомов Советов депутатов трудящихся.

Процесс формирования истребительных батальонов не занял много времени. Так, в Белоруссии на второй день войны ЦК КП (б) Б дал указание ряду партийных организаций о формировании новых истребительных групп и отрядов: «Организуйте группы для уничтожения десантов с воздуха, вооружайте их, использовав, кроме оружия, которым вы располагаете, и охотничьи ружья, и все холодное оружие»[283]. Несмотря на то, что значительная часть территории республики уже была захвачена врагом, было создано 78 батальонов общей численностью в 13 тыс. человек. В Молдавии в течение нескольких дней – 63 батальона численностью около 7 тыс. человек. На Украине в 657 истребительных батальонах находились 159 тыс. бойцов. Конечно, эти формирования имели свою специфику в каждой области. Так, 26 июня 1941 г. УНКВД по Ленинградской области издало приказ, обязывающий территориальные подразделения начать работу по созданию истребительных батальонов. Для этого была образована оперативная группа во главе с зам. нач. УНКГБ по Ленинградской области, старшим майором ГБ С.И. Огольцовым (позднее это подразделение возглавил майор ГБ И.И. Иванов). К 27 июля 1941 г. в Ленинграде уже состояло 56 истребительных батальонов общей численностью 10 089 человек, в области – 37 истребительных батальонов (6453 человек), в тылу противника находилось 10 истребительных батальонов (1490 человек).

В Ивановской области приказом № 001111 зам. наркома внутренних дел И. Серова «О сформировании истребительных батальонов в семи городах Ивановской области» от 21 июля 1941 г. было распространено действие приказа НКВД № 00804 от 25 июня на Ковров, Владимир, Александров, Шую, Кинешму, Кольчугин и Комсомольск. Всего же к концу июля 1941 г., главным образом, в прифронтовой полосе было сформировано 1755 истребительных батальонов общей численностью более 328 тыс. человек. Кроме того, в группы содействия истребительным батальонам входило свыше 300 тыс. человек[284]. Усилению истребительных батальонов способствовало и направление в них чекистов. Только в Москве для работы в истребительных батальонах города и пригородных районов от НКВД было прикреплено по 15 чекистов в каждом батальоне. Истребительные батальоны были созданы не только в прифронтовой полосе, но и в глубоком тылу.

Комплектование истребительных батальонов велось на принципах добровольного участия граждан, подготовленных в военном отношении и не подлежавших призыву в армию. Высокая партийная и комсомольская прослойка среди бойцов истребительных батальонов, опыт, приобретенный ими в боях, – все это положительно сказалось на боеспособности полков и дивизий Красной армии, которые они пополнили.

С 25 июня 1941 г. нач. истребительных батальонов получили право широкого использования агентурно-осведомительного аппарата органов НКВД-НКГБ для создания в колхозах, совхозах и на отдельных промышленных предприятиях в районах своей деятельности агентуры, как правило, из пастухов, лесников, путеобходчиков железных дорог, ремонтных рабочих шоссейных дорог и других местных жителей в качестве наблюдателей для выявления парашютных десантов и диверсантов противника[285].

Анализ документов позволяет назвать следующие функции истребительных батальонов, зачастую дублировавшие обязанности других структур НКГБ и НКВД, в том числе и в военной контрразведке:

1) выполнение различных оперативных задач органов государственной безопасности и внутренних дел: участие в розыске и вылавливании диверсантов, шпионов и немецких летчиков, прочесывание больших площадей лесных массивов, тушение пожаров, сбор и уничтожение фашистских листовок;

2) поддержание в стране, особенно в прифронтовой зоне, общественного порядка, дисциплины и организованности;

3) решительная борьба с вооруженными националистическими группировками;

4) охрана и оборона тыла действующей Красной армии от подрывной деятельности вражеских агентов, шпионов и диверсантов, обеспечение сохранения всех материальных ценностей, доставляемых на фронт, обеспечение подвоза и эвакуации, бесперебойной связи;

5) обеспечение надежной охраны важнейших объектов народного хозяйства, предприятий промышленности, транспорта, линий электропередачи, телефонной и телеграфной связи, всего народного достояния.

В ходе войны задачи истребительных батальонов постоянно уточнялись. Так, в приказе НКВД о мероприятиях по борьбе с десантами и диверсантами противника в Москве и Московской области от 9 июля 1941 г. указывалось: «В дополнение пункта 9 приказа НКВД СССР от 15 июня 1941 г., кроме основой задачи по уничтожению диверсантов и десантов противника, на истребительные батальонами г. Москвы и пригородных районов возложить: а) борьбу с возможными контрреволюционными выступлениями; б) организацию усиленного патрулирования и оказание содействия органам милиции в поддержании общественного порядка во время воздушной тревоги; в) установление тщательного наблюдения в районах возможной высадки десантов и диверсантов противника…»[286].

Для получения достоверной информации не только о проводимых операциях, но и о появлении парашютных десантов и диверсантов противника нач. истребительных батальонов должны были учитывали возможность дезинформационных сообщений со стороны антисоветских элементов. Поэтому все сообщение подвергалось ими проверке. В случае высадки противником многочисленного парашютного десанта или групп диверсантов нач. истребительных батальонов прибегали к помощи близ расположенных воинских частей НКВД и Красной армии.

При приближении фронта истребительные батальоны должны были вливаться в воинские части. Следовательно, истребительные батальоны свели почти на нет действия диверсантов и парашютистов, на которых немецко-нацистское командование возлагало большие надежды. Именно благодаря активной помощи военной контрразведки истребительные батальоны и группы обезопасили ближайший тыл действующей армии, оказали существенную помощь органам безопасности в решении различных оперативных задач.

В борьбе со спецслужбами противника все структуры ведомства госбезопасности тесно сотрудничали друг с другом и другими государственными структурами, прежде всего с территориальными органами. Взаимодействие заключалось в организации и проведении мероприятий, направленных на добывание, сбор и изучение данных о составе, силах, средствах, характере действий и намерениях соединений и частей группировок немецких, итальянских, испанских и румынских войск.

28 июня 1941 г. зам. наркома внутренних дел Абакумов под грифами «Весьма срочно» и «Совершенно секретно» направил телеграммы на имя народных комиссаров внутренних дел союзных и автономных республик, нач. УНКВД отделов контрразведки, областным нач. ОЖДМ. В них, кроме выполнения общих задач, органам милиции по борьбе с уголовными преступлениями, спекуляцией и хищениями социалистической собственности было предложено одновременно в республиках, краях и областях, объявленных на военном положении, провести следующую работу: в каждом городе, райцентре, на железнодорожном и водном транспорте силами милиции организовать патрулирование в дневное и усиленное в ночное время для поддержания общественного порядка, пресечения мародерства, предупреждения уголовных преступлений и паники в связи с возможными воздушными и химическими тревогами; все заявления о высадке парашютных десантов, появлении диверсионных групп, недостатка продуктов и т. п. предварительно тщательно проверять, принимать необходимые оперативные меры, а в случае неподтверждения панические слухи пресекать; оперативную службу усилить работой с агентурой в целях предупреждения готовящихся уголовных преступлений, выявления закупщиков и спекулянтов продуктов и укрывателей оружия; все мероприятия по наружной службе по охране порядка согласовывать с военным командованием, органами железнодорожных станции, с их военными комендантами[287].

В связи с возрастанием преступности 7 июля 1941 г. Наркомат внутренних дел СССР принял директиву, требующую от личного состава органов милиции в любое время и в любой обстановке быть готовым к совместному или вместе с подразделениями Красной армии выполнению боевых задач по ликвидации диверсионных групп, парашютных десантов и регулярных частей противника. Главное управление НКВД СССР приняло решение о переводе работы наружной службы с трех смен на две – по 12 часов каждая. Отпуска сотрудникам в условиях войны отменялись[288].

Директивой НКВД СССР № 239 от 13 сентября 1941 г., подписанной В.С. Абакумовым, предлагалось улучшить взаимодействие в агентурно-оперативной работе ОО НКВД и местных территориальных органов. В ней отмечалось, что некоторые руководящие работники особых отделов не понимают общности задач органов НКВД в борьбе с контрреволюцией и стоят в стороне от территориальных органов, не увязывают с ними свою работу и не пользуются их помощью даже там, где она требуется по условиям работы. Считая в корне неправильной и вредной такую линию, заместитель наркома предложил:

«1. Всем особым органам (особым отделам бригад, дивизий, армий, фронтов и округов) наладить деловой контакт с местными территориальными органами НКВД и увязывать с ними соответствующие вопросы особистской работы (борьба с дезертирством, работа среди окружения, обслуживание госпиталей и т. п.).

2. Регулярно обмениваться информацией по основным вопросам чекистской работы и оказывать взаимную помощь в проведении агентурно-оперативных мероприятий»[289].

Директивы и приказы наркоматов о тесном взаимодействии чекистов в своей работе носили обязательный характер для своих сотрудников, но во многом успех в работе зависел от того, как они выполнялись на деле. Об этом речь пойдет в последующих главах книги.

Таким образом, НКВД как составная часть советской политической системы, подвергся коренному реформированию в первые месяцы войны. Еще в начале 1930-х гг. существовало суждение о том, что организация руководства Вооруженными Силами в мирное и военное время в принципе должна быть идентичной. «Совершенно недопустимо в настоящих условиях, – писал маршал А.И. Егоров, – чтобы с началом военных действий центральный аппарат подвергался сколько-нибудь существенной ломке, ибо это означало бы перебои в управлении именно в тот период времени, когда работа центрального аппарата должна быть наиболее напряженной и четкой»[290]. Эти слова имеют прямое отношение и к органам госбезопасности. По большому счету, реформирование, предпринятое в феврале 1941 г., не оправдало себя. По воспоминаниям многих ветеранов, она отрицательно сказывалась в первые дни войны на работе подразделений военной контрразведки в боевой обстановке[291]. Реформирование особенно было болезненным в начале войны. На советской земле уже шли сражения. Отступление армий, утрата военным командованием управления войсками, непредсказуемость развития событий, окружения, большие людские потери, в том числе и среди сотрудников ОО, дезорганизация агентурно-осведомительной работы, а нередко и неразбериха не давали возможности чекистам сосредоточиться на решении главных задач. Трудности в их работе были вызваны и проведением мероприятий по мобилизационному развертыванию войск, эвакуацией населения, промышленных предприятий и учреждений. А контрразведка находилась в стадии реорганизации. В кратчайший срок уточнялись полномочия каждой структуры, правовое положение, шло укомплектование кадрами, определись источники финансирования, материально-техническое снабжение и др., налаживалось взаимодействие с НКО, НКВМФ и др. Все это было необходимо, но тормозило быстрый переход особых отделов и других структур НКВД в режим работы военного времени и, естественно, не смогло отрицательно не сказаться на выполнении своих обязанностей их сотрудниками[292].

И все же, несмотря на издержки чрезвычайного положения в начале войны, была осуществлена большая работа по коренной перестройке органов госбезопасности. В кратчайший срок решены задачи их оперативно-мобилизационного развертывания и внесены изменения в организационную структуру, определено правовое положение. С объединением органов внутренних дел и государственной безопасности в единый наркомат, а также возвращением в НКВД армейских контрразведывательных подразделений была образована структура, в которой под единым руководством сосредоточены все подразделения, занимавшиеся разведывательной и контрразведывательной работой, а также борьбой с антисоветскими организациями.

Проведенные реформы органов безопасности позволили создать единое мощное правоохранительное ведомство. Это способствовало активизации борьбы с вражескими спецслужбами. НКВД взял под свой контроль все сферы общественной жизни, что давало возможность обеспечивать стабильность тыла, а также контролировать умонастроения различных социальных групп населения. Установились более тесные связи между территориальными органами и ОО НКВД.

IV.2. Подбор, обучение и воспитание кадров органов и войск госбезопасности

Основой кадровой политики советского государства были слова И.В. Сталина, который, выступая перед выпускниками военных академий еще 4 мая 1935 г., сказал: «Кадры решают все, самым ценным, самым решающим капиталом являются люди, кадры»[293]. Эти слова имели прямое отношение к органам и войскам государственной безопасности. Конечно, чекисты были обычными людьми необыкновенной профессии. Иссак Бабель называл их «просто святыми людьми»[294]. Трудная работа к каждому из них предъявляла повышенные требования, независимо от занимаемой должности, особенно с началом войны и не только к их профессиональной подготовке, но и морально-волевым качествам.

Потребность в квалифицированных кадрах диктовалась многими причинами, прежде всего значительным увеличением численности Вооруженных Сил СССР, формированием новых частей и соединений Красной армии и Военно-морского флота, возросшим количеством оперативных подразделений органов госбезопасности. Расширялся объем работы чекистских аппаратов в НКО, НКВД и НКВД СССР, союзных и автономных республик, управлений краев и областей, создавались новые управления, отделы и службы. Чекисты были востребованы и для работы в других структурах. Так, командирами истребительных батальонов стали сотрудники наркоматов внутренних дел и государственной безопасности А.В. Анохин, Д.С. Медников, С.А. Селезнев, А.Д. Серебряков, И.М. Потехин и другие[295].Напряженнее стала работа, требовавшая максимальной отдачи всех сил каждого сотрудника.

Необходимость постоянного пополнения квалифицированными кадрами вызывалась и тем, что сотрудники ОО в борьбе с противником, особенно в начале войны, несли значительные боевые потери. В.С. Христофоров утверждает, что «в первые годы войны потери среди военной контрразведки были в процентном отношении точно такими, как потери в Красной армии. Даже был введен специальный учет военных контрразведчиков, чтобы никто из них не пропал, не выпал из поля зрения, потому что вопрос о комплектовании в военной контрразведке был чрезвычайно сложным[296]. Ведь средний срок службы оперативника госбезопасности и военного контрразведчика на фронте составлял около трех месяцев до выбытия по смерти или ранению[297]. Только с 22 июня 1941 г. по 1 марта 1943 г., за два года и девять месяцев, в боях с врагом погибло 3727 армейских контрразведчиков, пропало без вести 3092, ранено 3520. Всего в летне-осеннюю и зимнюю кампании 1941–1942 гг. безвозвратные потери Красной армии и Военно-Морского флота, в том числе войск и органов госбезопасности и пограничных войск, составили 4 090 900 человек[298].

Велики были жертвы в рядах разведывательно-диверсионных резидентур, оставленных на временно оккупированной территории, среди партизан и подпольщиков. Погибли резиденты 4-го Управления НКВД в Киеве, Смоленске, Одессе, Херсоне. 12 тысяч оперативных работников, бойцов спецподразделений госбезопасности сложили свои головы на полях сражений, в боях с карателями в лесах Белоруссии и Брянщины, на Украине и в Прибалтике, в застенках гестапо и сигуранцы, при захвате вооруженной агентуры. Заживо сожженные, закопанные в землю, распятые на крестах помощники чекистов (сельские активисты, партийные функционеры), работники милиции, сотрудники НКВД стали жертвами националистов. Лютую смерть от националистов приняли сотни агентов органов госбезопасности и кадровых сотрудников, внедренных в банды, на которых пала тень подозрений[299]. В первые месяцы войны особенно ощутимые потери понесли контрразведчики Балтийского и Черноморского флотов. Десятки оперативных сотрудников погибли при обороне военно-морских баз Лиепаи, Риги, Таллина. На Черноморском флоте большое число сотрудников погибло или попало в плен при ведении боевых действий кораблями и соединениями Дунайской, Днепровской и Пинской флотилий.

Необходимость пополнения профессиональными кадрами вызывалась, в том числе, и продолжавшимися репрессиями. В обращении к депутату Верховного Совета СССР А.Н. Толстому от 15 августа 1941 г. Г. Соловьев писал: «Знаете ли вы о том – впрочем, мне кажется, вы этого ничего не знаете и об этом даже не представляете, иначе вы не заявляли бы в своем выступлении таким полным голосом в первую очередь о зверствах фашистов, а коснулись бы в первую очередь именно этих миллионов обреченных нашими же органами на верную смерть людей, советских граждан, славян. И что поразительно – так это то, что в связи с войной, в связи с реальной угрозой, в связи с неисчислимыми бедствиями, обрушившимися на нашу страну – число заключенных не уменьшилось, а во много раз возросло вследствие того, что карательные органы стали особенно активными, стали хватать и бросать в тюрьмы тысячи совершенно невинных людей»[300].

После проигранного приграничного сражения и оборонительных боев на различных фронтах основной удар репрессивной политики был направлен на командный состав Красной армии и ВМФ. Сталин произвел дополнительный погром среди командования Западного фронта. Суду военного трибунала в большинстве были преданы лица, не совершившие никаких преступлений, а отступавшие под натиском превосходящих сил противника. В числе арестованных оказались генерал П.В. Рычагов и генерал-лейтенант авиации, дважды Герой Советского Союза Я.В. Смушкевич и др. 28 октября 1941 г. Геринг и Канарис могли торжествовать. То, что не удалось им, совершил Берия. В начале войны журнал «Люфтваффе», официальный орган ВВС Германии, писал о том, что во время военных действий в Испании (1936–1939) контрразведка Третьего рейха потратила много сил и средств, чтобы убрать «Генерала Дугласа». Рейхсмаршал авиации Герман Геринг посулил тогда награду в миллион марок летчику, который его собьет. «Обстоятельства сложились так благоприятно, – ликовал журнал, – что «Генерал Дуглас» не участвует в нынешней войне, и это равносильно, по крайней мере, разгрому пяти вражеских авиационных дивизий…»[301].

Поэтому одним из важнейших направлений кадровой работы в органах госбезопасности было пополнение подразделений, служб и частей кадрами, способными решать служебные задачи. Многие особые отделы наполнялись кадрами уже в нелегких условиях отступления, окружения немцами целых соединений и даже армий. Анализ форм и методов подрывной деятельности вражеской агентуры запаздывал, многие оперативные мероприятия били мимо цели[302].

С первых же дней войны советское правительство и компартия приняли меры для укрепления особых отделов. Становились контрразведчиками и их помощниками многие фронтовики. Вспоминает ветеран Великой Отечественной войны, полковник в отставке Иван Гаврилович Жирнов: «Я служил Родине 40 лет. С началом войны, с приближением фашистской армии к Ленинграду в составе первого курса (1200 человек) 2-го Ленинградского военного авиатехнического училища был направлен на оборону «Лужского рубежа». В связи с большими потерями в боях курсантов, оставшихся в живых, передавали в другие части. Я в составе группы авиационного училища был передан в пограничные войска. С октября 1941 г. по январь 1942 г. служил в 103-м и 8-м погранотрядах, а с февраля 1942 г. по январь 1944 г. – в 104-м пограничному полку командиром отделения, затем – на офицерских должностях. С переходом войск к стабильной обороне усилилась разведывательная деятельность противника по всему фронту. С пополнением боевых частей из тыла в ряды обороняющихся стала проникать вражеская агентура. Активизировала свою деятельность и наша контрразведка. Лучше стали работать и политработники по изучению личного состава. Будучи комсомольским руководителем, я тоже принимал активное участие в этой работе». Так пришел в контрразведку И.Г. Жирнов[303].

Пополнение особых отделов шло и сотрудниками, вышедшими из боев в первые недели войны. Так, после обороны и оставления Таллина чекисты были эвакуированы из города одними из последних (в боях погибло около 70 % личного состава), оставшиеся в живых направлены в органы военной контрразведки и территориальные подразделения НКВД Ленинградской и Калининской областей[304].

В условиях нехватки кадров повышенное внимание было уделено и тем чекистам, которые находились на излечении в госпиталях, прежде всего как к людям, получившим опыт работы в боевых условиях. Директива НКВД СССР № 261 от 2 октября 1941 г. предложила «завести учет всех прибывающих в военные госпитали на излечение «особистов»… выписанных из госпиталей пропускать через врачебные комиссии и признанных врачебными комиссиями годными к дальнейшей службе в полевых условиях направлять к месту прежней службы»[305]. Тех сотрудников, которые признавались врачебными комиссиями по состоянию здоровья ограниченно годными к дальнейшей службе в ОО НКВД, продолжали использовать на работе в тыловых органах.

Всем заместителям наркомов внутренних дел союзных и автономных республик по кадрам, зам. нач. УНКВД краев и областей по кадрам, также начальникам ОО (отделений) армий, фронтов и округов было предложено: «…О всех случаях прибытия сотрудников особых органов в военные госпитали при их выбытии или зачислении на работу в аппараты НКВД, УНКВД и ОО военных округов сообщать по месту их прежней службы и в 5-е отделение Отдела кадров НКВД СССР. Сведения о количестве поступающих в госпитали сотрудников ОО и убывающих высылать один раз в месяц (на 1-е число) в 5-е отделение ОК НКВД СССР»[306].

Пополнение кадрами спецслужб НКВД шло из Красной армии и Военно-Морского флота, пограничных войск и военных училищ. Так, по согласованию с Военным советом Харьковского военного округа из политического училища и курсов младших политруков отобрано 50 курсантов, которые были оформлены, проинструктированы и ознакомлены с азами агентурной работой. Поэтому 18 июля 1941 г. НКВД СССР просил заместителя наркома обороны Мехлиса распорядиться об их откомандировании в 3-й отдел Харьковского военного округа[307].

Учитывая большое количество рапортов командиров и красноармейцев с просьбой направить их на фронт, нач. ряда управлений были вынуждены издать приказ о непринятии таких рапортов, как это сделал 3 июня 1941 г. командир отдельной авиабригады пограничных войск НКВД СССР Чупров: «В Хабаровск. Шиясову. На № 190 рапортов посылки на фронт не принимать. В случае получения приказа Главного командования, ваша часть будет направлена в полном составе. Сосредоточьте главное внимание на боевом совершенствовании, обратите особое внимание на воздушную стрельбу, бомбометание и фотографирование»[308].

НКВД пополнялись и лицами, прошедшими фильтрацию, но только с учетом обстоятельств их выхода из окружения. Так, 24 декабря 1941 г. из управления пограничных войск поступила шифрованная телеграмма на имя одного из нач. войск пограничного округа Бурмака: «Сурженко возвратился окружения без оружия и ордена, уничтожил партийный документ… Назначать должность начпогранотряда нельзя. Телеграфируйте свои соображения назначать на эту должность майора Яковлева или другого командира. Бадейнов»[309].

Для укомплектования ОО развертываемых частей и соединений Красной армии оперативным составом большое количество оперативных работников прибыло из территориальных органов госбезопасности, а также армейских командиров было направлено на работу в органы военной контрразведки. Только в ОО НКВД из территориальных и транспортных органов госбезопасности прибыло на пополнение около 20 тыс. оперативных работников[310]. ОО НКВД Ленинградского фронта из территориальных органов госбезопасности пополнился 1,5 тыс. новых сотрудников. По решению Ленинградского обкома партии и Военного совета фронта в ряды армейских чекистов пришли активисты партийных, советских и комсомольских органов. Многие коммунисты и комсомольцы были переведены в ОО со строевой и политической работы в армии. Немало молодежи призвали на чекистскую работу в части фронта из высших учебных заведений Ленинграда[311]. Кадрами территориальных органов пополнялись и ОО формируемых дивизий. Например, в связи с формированиями 5 стрелковых дивизий в Грузинской, Армянской и Азербайджанской союзных республиках и 10 дивизий под Москвой по указанию Л.П. Берии от 30 июня 1941 г. для их оперативного обслуживания было предложено выделить из кадров НКГБ Грузинской, Армянской и Азербайджанской ССР 60 действующих сотрудников и 40 чекистов из запаса. Помимо этого, из кадров УНКГБ по Московской, Ярославской, Тульской и Ивановской областям соответственно 110 и 80 человек[312]. 12 декабря 1941 г. был издан приказ НКВД СССР № 002014/к о проведении отбора и специальной подготовке чекистских кадров для укомплектования ОО. В соответствии с ним в территориальных органах НКВД создавался резерв, направляемый на работу в ОО НКВД для замещения должностей оперуполномоченных и старших оперуполномоченных. В первые дни войны значительная часть чекистов Карелии убыла на фронт. Почти половина личного состава Наркомата безопасности ушла в армейские контрразведывательные органы, истребительные батальоны и партизанские отряды[313].

В ОО пришли комсомольцы после 3 сентября 1941 г., когда ЦК ВЛКСМ принял специальное постановление «О мобилизации комсомольцев в войска Особой группы НКВД СССР»[314]. ЦК комсомола союзных республик, обкомы и крайкомы комсомола рекомендовали на работу в чекистские органы тысячи свои воспитанников. Ввиду значительной нехватки сотрудников, знавших немецкий язык, распоряжением Главного управления кадров НКВД было предложено выявить в запасных частях лиц, знавших немецкий язык в объеме 10 классов. В кратчайший срок было подобрано 725 человек для направления в отделы и службы НКВД.

Пополнение органов военной контрразведки осуществлялось и сотрудниками из эвакуированных районов. Правда, в начале войны зачастую в органах НКВД не знали, как поступать с эвакуированными. Например, из Севастополя было эвакуировано в Краснодар более 500 сотрудников НКВД Крымской АССР. И некий Пчелкин запрашивал центр: «Как поступить личным составом»[315].

Для того, чтобы упорядочить учет и дальнейшее использование прибывавших из эвакуации, 15 ноября 1941 г. УНКВД Украинский ССР предложило «всех работников НКВД, прибывающих из Украины без направлений зам(естителя) наркома или отдела кадров УНКВД Украинской ССР, немедленно направлять распоряжение УНКВД Украинской ССР, поселок Меловое Ворошиловоградской области». Оттуда они разъезжались к новым местам службы. Так, зам. наркома НКВД УССР Савченко 25 ноября 1941 г. приказал откомандировать в его распоряжение 30 оперативных работников на должности: начальника ОО дивизии – 2, зам. нач. ОО дивизии – 2, следователя – 4, оперуполномоченного – 2, машинисток – 2[316].

ОО НКВД пополнялись кадрами и путем возвращения на службу ветеранов. С началом войны многие чекисты, уже не служившие в ведомстве и уволенные в отставку, послали на имя Л.П. Берии заявления с просьбой отправить их на фронт, среди них Бабаян М.С., Вовиков А.И., Давыдов В.Г., Жиглов Б.А., Зарецкий С.С., Орлов В.И., Петерс Э.А., Сацкий С.А. и тысячи других. Какие они приводили доводы для обоснования своего возвращения в органы госбезопасности?

Бабаян М.С.: «Принимал участие в Гражданской войне… в Персидской революции, окончил Средне-Азиатский государственный университет, восточный факультет, владею иранским, фарси, турецким языками».

Петерс Э.А.: «Имею чекистскую и боевую подготовку, участвовал в операциях по ликвидации бандитизма, диверсантов, шпионов и прочей сволочи… для себя счастье отдать все свои силы, весь свой опыт и свою жизнь к защите своей Родины от фашистских громил. 3/VII.41».

Жиглов Б.А.: «Имею опыт оперативной работы».

Зарецкий С.С.: «В годы Гражданской войны командовал частями ВОХР и ВНУС, боролся с бандами».

Давыдов В.Г.: «Служил в органах ВЧК-ОГПУ с 1919 по 1931 г.»[317],[318].

Но не так-то просто было вернуться в ведомство безопасности лицам, даже зарекомендовавшим себя положительно до войны. Об этом свидетельствует судьба Героя Советского Союза Дмитрия Николаевича Медведева, который в годы Гражданской войны боролся с войсками Н.Н. Юденича, стал сотрудником ВЧК и вступил в 1920 г. в РКП (б). В 1921 г. он был награжден Коллегией ВЧК золотыми часами за борьбу с бандитизмом, а в 1927–1929 гг. Коллегия ОГПУ дважды награждала его именным оружием. Но в 1937 г. как «враг народа» был арестован его брат, а сам он уволен из органов госбезопасности «за сокрытие связи со своим старшим братом». 14 марта 1938 г. Д. Медведев обратился с письмом к И.В. Сталину и Н.И. Ежову о своем несогласии с увольнением. Но письмо осталось без ответа. Поэтому он объявил «смертельную голодовку», заявив, что будет ее проводить в зале Курского вокзала, около бюста Сталина. На следующий день он был восстановлен на работе в органах госбезопасности, но снова уволен. С началом Великой Отечественной войны безработный Медведев подготовил записку, в которой обосновал идею и принципы развертывания в тылу противники партизанских отрядов с участием профессиональных сотрудников госбезопасности для ведения разведывательной и диверсионной деятельности. И сам отвез ее в Москву. Записка заинтересовала начальника Особой группы при НКВД П. Судоплатова. Одновременно почетный работник ВЧК, бывший капитан госбезопасности в 43 года 27 июня 1941 г. обратился с рапортом на имя Л.П. Берии о его возможности работать в тылу врага: «В ноябре месяце 1939 г. после двадцатилетней оперативной работы в органах ВЧК-ОГПУ-НКВД, я был из органов уволен. В первые же дни войны как с польскими панами, так и с финской белогвардейщиной, я обращался к Вам в полной готовности на любую работу, на любой подвиг. Теперь, глубоко осознав свой долг перед Родиной, я снова беспокою вас, товарищ народный комиссар, своим непреодолимым желанием отдать все свои силы, всего себя на борьбу с фашизмом».

Обращение к Берии имело смысл, потому что только тот мог помочь Медведеву вернуться в НКВД. Дело в том, что его уволили из органов безопасности потому, что его брат был осужден к заключению в ИТЛ. В рапорте Медведев с горечью писал: «Брат у меня, действительно, враг и находится в лагере, но за него нести ответственность не могу. Ведь у меня помимо этого брата, которого я почти совсем не знаю (это установило расследование), есть еще два брата – один работник НКВД, другой теперь в армии. Оба члены партии. Есть также пять сестер, одна из которых работает в НКВД.

Почему я должен нести ответственность за этого одного урода, когда я не только с ним ничего общего не имею, но и боролся с подобной сволочью всю свою жизнь…»

Просьба Д. Медведева была удовлетворена, и он снова был восстановлен в органах. Дважды он выводился в тыл немецких войск, с августа 1941 г. по январь 1942 г. возглавлял партизанский отряд, действовавший в Смоленской, Брянской и Могилевской областях. Серьезных успехов в борьбе с противником он достиг благодаря активной помощи сотрудников военной контрразведки[319].

22 сентября 1941 г. директива НКВД СССР № 251 о порядке восстановления на работе бывших чекистов и направлении их в действующую армию для службы в особых органах НКВД разъяснила: «Бывших работников НКВД, возбуждающих ходатайство о восстановлении на работе в органах, пропускать через ВЭК… признанных годными по состоянию здоровья к службе в особых органах (полевых условиях), тщательно изучать материал, послуживший причиной их увольнения из органов с учетом характеризующих данных об их партийной и трудовой деятельности за время работы в гражданских учреждениях за последнее время. При отсутствии препятствий к восстановлению на работе необходимо на местах связаться с особыми отделами (отделениями) НКВД и решить вопрос о возможности их использования…»[320].

Оперативный состав контрразведки пополнялся практикантами, но их зачисление на штатные должности проводилось только с санкции отдела кадров НКВД СССР. Для подготовки квалифицированного состава специально подобранных кандидатов направляли в Куйбышевскую межокружную школу НКВД с годичным сроком обучения.

В кадровой политике особо стоял вопрос об использовании на чекистской работе бывших заключенных. На 1 января 1941 г. в местах лишения свободы, в исправительно-трудовых лагерях и колониях НКВД находилось 1 500 524 человека[321].

Среди осужденных, отбывавших наказание, была значительная часть лиц призывного возраста, от которых поступило много заявлений с просьбой о досрочном освобождении, зачислении их в ряды действующей армии и отправке на фронт. К ноябрю 1941 г. в местах лишения свободы находилось до 18 тысяч бывших военнослужащих, осужденных за такие воинские преступления, совершенные еще до начала войны, как самовольная отлучка, несвоевременная явка в части и др. Среди них: 3439 артиллеристов, 635 зенитчиков, 1268 танкистов, 290 летчиков, 68 саперов-подрывников, 22 военврачей. Учитывая просьбы об отправке на фронт сотен заключенных, бывших сотрудников НКВД[322],[323], в июле-декабре 1941 г. была собрана и доложена руководству НКВД СССР информация по каждому из них. Были подготовлены соответствующие ходатайства на имя Председателя Президиума Верховного Совета СССР М.И. Калинина об освобождении из заключения сотен сотрудников органов безопасности. Материалы, поступившие из НКВД СССР, изучались в комиссии при Президиуме Верховного Совета по рассмотрению заявлений о помиловании, где готовились соответствующие предложения. После принятия решения о помиловании со снятием судимости и досрочном освобождении сотруднику немедленно вручались проездные документы и предписание прибыть в распоряжение соответствующего руководителя органов безопасности[324].

Еще 12 июля 1941 г. Президиум Верховного Совета СССР принял указ «Об освобождении от наказания осужденных по некоторым категориям преступлений», согласно которому было освобождено и направлено на фронт 975 тыс. человек[325].

Интенсивное формирование ОО НКВД при воинских частях требовало тысяч новых сотрудников. С точки зрения И.В. Сталина и Л.П. Берии, опытные чекисты, «перестаравшиеся» в годы террора, должны были быть возвращены в систему госбезопасности для ее пополнения и укрепления. Ввиду острой нехватки в квалифицированных кадрах высшего звена, Л.П. Берия вызвал к себе П.А. Судоплатова и предложил ему подобрать «опытных, порядочных и честных людей, которые сидят сейчас в лагерях ни за что, ни про что и используйте их в нашей работе»[326].

П.А. Судоплатов и Н.И. Эйтингон подготовили список бывших сотрудников внешней разведки и госбезопасности, и в декабре 1941 г. Л.П. Берия обратился к Сталину с просьбой в связи с нехваткой кадров на фронтах освободить из заключения 1610 сотрудников, отбывавших наказание, главным образом, за нарушения законности. Тот дал согласие. После просмотра запрошенных дел заключенных многие были освобождены[327].

Отметим, что еще 1 сентября 1941 г. была утверждена «Инструкция о порядке отбора боевиков из числа заключенных исправительно-трудовых лагерей НКВД для заброски их в тыл к противнику». При этом приоритет отдавался бывшим сотрудникам НКВД[328].

В разъяснении Главного управления кадров НКО СССР указывалось, что начальствующий состав, осужденный военными трибуналами, направлением в действующую армию откомандировывался в распоряжение начальника отдела кадров одного из фронтов с указанием, что осужден военным трибуналом для посылки на передовые позиции. На службу в ОО в большом количестве пришли люди, стремившиеся окончательно реабилитироваться в глазах власти. Но перед этим они прошли обстоятельную проверку в органах НКВД. Судьбы амнистированных чекистов складывались по-разному. Амнистированные чекисты использовались как рядовые-штрафники, служили в боевых и тыловых частях РККА, но значительная их часть смогла попасть в боевые и тыловые органы госбезопасности, проявив себя в области политического сыска, разведки и контрразведки.

Основная часть осужденных за преступления, совершенные в 1937–1938 гг. и позднее, в ходе боевых действий смогла получить фактическую реабилитацию, звания, государственные награды и статус героев войны. Нельзя отрицать того, что часть амнистированных чекистов внесла свою лепту как в успехи на фронтах, так и в диверсионно-разведывательную деятельность НКВД-НКГБ. Так, заместитель начальника отдела УГБ УНКВД по Мурманской области П.В. Терехов в июле 1939 г. был исключен обкомом ВКП (б) из партии за «грубейшее извращение методов следственной работы», арестован и осужден в марте 1941 г. на 10 лет ИТЛ. Освобожден в декабре 1941 г. и направлен к партизанам. Два с половиной года находился в тылу врага, будучи заместителем командиров партизанских отрядов в Карелии и Крыму (забрасывался в тыл трижды), за что награжден орденом Отечественной войны 2-й степени. В 1945 г. продолжал служить в отряде особого назначения НКГБ СССР[329].

В рядах 4-го Управления НКВД-НКГБ работал и бывший начальник Шербакульского райотдела УНКВД по Омской области И.С. Рупасов, который в декабре 1939 г. был осужден военным трибуналом войск НКВД Омской области на четыре года заключения за нарушения законности и извращение методов ведения следствия. Он был 12 января 1942 г. досрочно освобожден со снятием судимости и направлен на фронт бойцом авиагруппы особого назначения. Год спустя Омский обком ВКП (б) восстановил Рупасова в членах партии.

Часть освобожденных чекистов попала в строевые части и не занималась чекистской работой, как неудостоенные чести быть зачисленными в особистский штат. Не подлежали амнистии и отправке на фронт, как правило, по состоянию здоровья, осужденные за фальсификацию следственных дел и избиение арестованных, а также считавшиеся неблагонадежными. В их числе оказались легендарный вербовщик ценнейшей агентуры за рубежом Д.А. Быстролетов и менее известные, но заслуженные резиденты Иностранного отдела НКВД А.О. Эйнгорн и И.И. Боровой[330].

При подборе кадров важнейшее значение придавалось решению этой задачи с учетом специфики их использования на различных участках работы. Так, в отличие от сотрудников военной контрразведки, работавших в частях и подразделениях Красной армии, для решения задач за линией фронта первейшее место занимала особая, в том числе и физическая, подготовка. При выходе за линию фронта каждый боец нес при себе личное оружие, боеприпасы, взрывчатку, запас продовольствия на 10 дней, личное имущество и предметы первой необходимости. Общий вес снаряжения достигал 25–30 кг. Все это необходимо было переносить на себе по лесу, часто ночью (зимой на лыжах, по целине). Такую нагрузку могли выдержать только физически подготовленные люди.

При переходе сотрудников на нелегальное положение и в состав РДГ из числа оперативного состава отбирали решительных и смелых, готовых добровольно остаться в тылу противника и выполнить возложенные на них задачи. Комсостав Отдельной мотострелковой бригады особого назначения (ОМСБОН НКВД СССР) комплектовался из чекистов, пограничников, преподавателей и выпускников Высшей школы НКВД СССР и пограничных училищ, рядовой состав – из московских добровольцев, военнослужащих внутренних войск, спортсменов и политэмигрантов. В пограничных войсках было приказано «всех неустойчивых и сомнительных передавать в тыловые части Красной армии». С особой тщательность подбирался личный состав для зафронтовой работы. Среди них сегодня хорошо известны имена Ваупшасова С.А., Воропаева А.И., Медведева Д.Н., Прокопюка Н.А., Прудникова М.С. и др.

В условиях перестройки работы чекистов к требованиям военного времени важнейшее значение имела работа центрального аппарата и тех отделов и служб, от которых в значительной степени зависело решение оперативно-боевых задач в борьбе со спецслужбами противника, повышение обороноспособности страны и боевой готовности армии и флота. Отбирались лица, окончившие разведывательный факультет Военной академии им. М.В. Фрунзе, разведывательные курсы усовершенствования командного состава, выпускники институтов иностранных языков, командиры запаса, приписанные по специальностям военной разведки, иностранцы, находившиеся в СССР и лояльно относившиеся к советскому политическому строю.

Накануне войны военная контрразведка имелась в НКО (нач. А.Н. Михеев; его зам. Ф.Я. Тутушкин, Н.А. Осетров, А.Н. Клыков); в НК ВМФ (А.И. Петров); в НКГБ СССР (во главе наркомата нарком В.Н. Меркулов, его зам.: И.А. Серов, Б.З. Кобулов, М.В. Грибов (по кадрам), 1-м (Разведывательным) управлением руководил П.М. Фитин, 2-м (Контрразведывательным) – П.В. Федотов); в НКВД СССР (во главе наркомата нарком Л.П. Берия, его зам.: С.Н. Круглов, В.С. Абакумов, В.В. Чернышев, И.И. Масленников (по войскам), Б.П. Обручников (по кадрам), Л.Б. Сафразьян, А.П. Завенягин)[331].

После июльской реформы по-прежнему НКВД возглавлял Л.П. Берия, его 1-м зам. стал В.Н. Меркулов. Постановлением СНК СССР от 30 июля 1941 г. назначены зам. наркома внутренних дел СССР С.Н. Круглов, В.С. Абакумов, И.А. Серов, Б.З. Кобулов, В.В. Чернышев, И.И. Масленников, А.П. Завенягин, Л.Б. Сафразьян, Б.П. Обручников, с 11 марта 1942 г. – А.Н. Аполлонов (по войскам). 1-м (Разведывательным) управлением стали руководить старший ГБ П.М. Фитин, его зам. майор ГБ П.А. Судоплатов, В.М. Зарубин, П.А. Шария и Н.И. Эйтингон; 2-м (Контрразведывательным) управлением – П.В. Федотов, его зам. Л.Ф. Райхман[332].

Нач. военной контрразведки НКВД стал В.С. Абакумов. Эта должность до начала войны всегда была «расстрельной». С пулями в затылке ушли из жизни многие ее руководители – Марк Гай, Израиль Леплевский, Николай Николаев-Журид, Леонид Заковский, Николай Федоров. Такая судьба ждала и Виктора Семеновича.

Аппарат управлений НКВД СССР и особых отделов фронтов не был многочисленным. Например, на 12 августа 1941 г. во Втором (Контрразведывательном) управлении проходили службу 317 человек. Основная нагрузка в борьбе со спецслужбами Германии ложилась на плечи 37 сотрудников 1-го отдела (борьба с германской разведкой), который вел розыск немецкой агентуры, заброшенной через линию фронта; разрабатывал на этой основе контрразведывательные комбинации; готовил агентуру для закордонной работы; выявлял и разрабатывал лиц, подозреваемых по немецкому шпионажу в Москве; занимался агентурной работой по немецким политэмигрантам; наблюдал за разработками по германскому шпионажу. 24 января 1942 г. Абакумов получил сначала трех зам., а затем их количество было увеличено, так как в его подчинение по мере передачи перешли центральный аппарат контрразведки флота, фронтов и округов, инженерных и химических войск, саперных армий, Главного управления формирований и комплектований Красной армии. Штатная численность ОО фронтов составляла 99-141 человек, армий – 56, танковых армий – 26, воздушных армий – 19. В ОО НКВД стрелковой и кавалерийских дивизий по штату насчитывался 21 сотрудник, в танковой дивизии – 25, в авиационной дивизии – 7.

Что это были за люди, руководившие работой органов безопасности: В.С. Абакумов, Л.П. Берия, В.Н. Меркулов, Н.И. Эйтингон? Все – члены ВКП (б), в партии от 6 до 11 лет, в органах и войсках от 2 до 20 лет, а Меркулов послужил и в царской армии, возраст – от 33 до 56 лет, имели опыт партийной и советской работы, Эйтингон был резидентом внешней разведки в Китае, легальный резидентом в Турции, работал в США, Франции, Бельгии и Испании.

Многие руководители особых отделов фронтов имели необходимую оперативную подготовку и опыт работы. Так, ОО НКВД Ленинградского фронта руководил комиссар ГБ 3-го ранга П.Т. Куприн, в прошлом нач. областного управления НКВД. Его зам. были назначены опытные чекисты Ф.И. Гусев, И.С. Качалов, М.Д. Лавнеев. Подразделения ОО фронта возглавили хорошо подготовленные контрразведчики – офицеры В.В. Кириллов, С.Н. Скляр, И.В. Куров, И.В. Кулецкий, Д.Д. Таевере, В.И. Горбушин и др.

В основном, имея профессиональную подготовку и навыки оперативной работы, в годы войны они приобретали опыт борьбы со спецслужбами Германии, Финляндии, Румынии, Англии и США. Но в первые месяцы войны многие руководители НКВД не сумели еще перестроиться, и на оперативной работе отрицательно сказывались инертность, медлительность, а подчас и недостаточная бдительность. Поэтому руководство советских спецслужб предлагало своим сотрудникам немедленно покончить с этими негативными явлениями и решительно изменить стиль работы. Они должны были не только фиксировать уже совершившиеся факты, предупреждать все недочеты, но и в корне пресекать элементы расхлябанности, вредительства и предательства.

В СМИ и художественной литературе встречаются утверждения о том, что, например, военные контрразведчики сидели в тылу, пили водку и занимались неблаговидными делами. Но место их работы обусловливалось складывавшейся боевой и оперативной обстановкой. Руководители и рядовые сотрудники находились при штабах фронтов, армий, корпусов, дивизий и полков, при командных пунктах и не отсиживались в тыловых подразделениях. Наравне с бойцами и командирами действующей армии они были в первых эшелонах наступавших и оборонявшихся войск, не только выполняли свои прямые обязанности, но нередко в критические моменты принимали на себя командование ротами и батальонами, потерявшими своих командиров в бою.

Поскольку главные трудности возникали именно в области «наведения порядка» в окопах, контрразведчики методично работали над реализацией своего проекта обеспечения непроницаемости переднего края. Расследования по фактам исчезновения бойцов с передовой, проводившиеся сотрудниками ОО, помогали вскрывать серьезные недостатки в организации обороны. В любое время суток и года: зимой в лютую стужу, при ледяном ветре, когда сечет лицо и все вокруг призрачно и бело, а ноги проваливаются и вязнут в глубоком снегу, приходилось не иди, а ползти. А метель проникала сквозь одежду забирала остатки тепла. А летом – обилие дождей, комары. Но помнили только о предстоящем задании[333].

На переднем крае реальная угроза смерти явилась испытанием человеческого характера контрразведчиков, их моральных или, как десятилетиями говорили, морально-политических устоев. В 1942 г. у красноармейцев и командиров после нескольких месяцев боев на фронте в силу разных причин образовалась некая постоянная упрямая сила сопротивления: и того, что чем дальше, тем невозможнее, куда бы то ни было отступать, и близость врага, и чувство постоянной угрозы жизни. Стесненные на маленьком клочке земли, они знали все друг друга со всеми достоинствами и недостатками гораздо ближе, чем где бы то ни было в другом месте[334]. «На войне, – как писал А. Толстой, – вертясь постоянно около смерти, люди делаются лучше, всякая чепуха с них слетает, как нездоровая кожа после солнечного ожога, и остается в человеке – ядро. Разумеется – у одного оно покрепче, у другого послабее, но и те, у кого оно с изъяном, тянутся, каждому хочется быть хорошим и верным товарищем»[335].

Военные контрразведчики приобрели все навыки бойцов «потайной войны». Они научились ориентироваться в темноте, спать под дождем, укрывшись ветками, пить болотную воду, перекликаться друг с другом птичьими криками, сообщались, пользуясь знаками на деревьях. Им приходилось стать следопытами. К примеру, если черный дрозд начинал кричать, значит, где-то близко люди, тогда ложись в кусты и лежи смирно. Есть еще маленькая птичка, похожая на синицу. Она кричит так: «пинь-пинь-пинь», и следует за тобой, просто демаскирует. И ее прозвали «птица-шпион»[336]. Особисты знали, когда черные капли бомб, падающие с самолета, летят прямо на них, надо ложиться, а когда бомбы упадут дальше, можно спокойно наблюдать за их полетом. Также они знали, что под минометным огнем ползти вперед ничуть не опасней, чем оставаться лежать на месте. Они знали, что танки давят именно бегущих от них и что немецкий автоматчик, стреляющий с 200 метров, всегда больше рассчитывает испугать, чем убить. Словом, они усвоили все те простые, но великие и спасительные солдатские истины, знание которых давало им уверенность, что их не так-то легко убить[337].

В трагические дни многие сотрудники 3-го Управления военной контрразведки показали себя умелыми воинами. Нередки были случаи, когда им приходилось возглавлять бойцов в атаках, и многие из них сложили свои головы на поле боя. Образцы смелости и отваги проявили майор ГБ С. Черник, капитан ГБ А. Петров, ст. лейтенанты ГБ М. Базанов, А. Котовенко, Д. Чураков, мл. лейтенанты ГБ Г. Горюшко, Е. Комяхин, Н. Красножен, М. Романченко, В. Петров, К. Семенов, А. Шопотько и другие[338]. Ст. следователь военной контрразведки 21 ск А.Ф. Творогов, оказавшись в окружении, создал группу бойцов и командиров, с которой проводил боевые операции, а затем присоединился к партизанскому отряду Медведева.

У войны свои законы, нравственные нормы, свои моральные координаты, своя правда. И они диктовали правила поведения контрразведчикам, которые понимали поведение некоторых красноармейцев. И нам, людям мирного времени, порой это трудно понять. Как-то советские десантники проходили через одну из освобожденных деревень в Ленинградской области. Увидели колодец. В нем – трупы русских детишек. Немцы при отступлении их гранатами закидали. Потом нашли общую могилу стариков – заживо закопанных. Постояли наши, покурили молча. И пошли дальше. Только после этого в плен немцев они больше на брали. Вообще никаких[339].

Фронтовик А. Генатулин писал: «Ранение нашего товарища и вид крови возбудил в нас темную злобу на немцев. Когда немец в тебя еще не стреляет, ты ненавидишь его какой-то спокойной или рассудочной, что ли, ненавистью, но как только он начинает бить по тебе, в душе твоей поднимается та самая лихорадка злобы и ненависти, которая в смертоубийственной драке бывает сильнее страха, сильнее разума»[340]. Нельзя не учитывать того, что некоторыми войсковыми особыми отделами руководили кадровые сотрудники госбезопасности, в большинстве своем получившие закалку в 1930-е годы. Они исправно охотились не только за шпионами и диверсантами, но и за «врагами народа» по обе стороны фронта. Для красноармейцев и командиров не было секретом, что у работников особых отделов имеются свои планы по количеству разоблаченных врагов, а главный качественный параметр в чекистской работе – это раскрытие «контрреволюционных шпионских организаций».

Вернувшись в привычную атмосферу террора и безнаказанности, эти сотрудники стремились получить снятие судимости, заслужить восстановление в партии, вернуть свои чины и награды, заработать новые отличия. В результате во фронтовой обстановке они с размахом проявляли именно те качества, которые сделали их героями террора 1930-х годов, а приобретенный ими опыт участия в массовых операциях «Большого террора» позволял успешно продвигаться в органах военной контрразведки, передавать традиции органов НКВД 1930-х гг. молодым армейским чекистам. Руководством НКВД-НКГБ от чекистов по-прежнему требовались раскрытие «контрреволюционных заговорщицких организаций» и беспощадность к «врагам народа». В ответ на эти установки на фронте широко применялись классические методы сталинских спецслужб: провокации, использование внутрикамерной агентуры, в т. ч. из лиц, приговоренных к расстрелу, обман, шантаж, запугивание, а также избиения и пытки.

На передовой ряд особистов также не гнушались фабрикацией шпионских дел. Так, в январе 1942 г. из 23-го Краснознаменного пограничного полка войск НКВД охраны тыла Южного фронта были направлены материалы предварительного следствия на 21 «немецкого шпиона». Все «шпионы» затем отказались от показаний, заявив, что в полку их избивали либо уговаривали признаться, обещая сразу освободить[341].

И все же отметим, что расширение прав и обязанностей комиссаров и особистов вовсе не означало, что войска в то время находились вовсе в плохом моральном состоянии, что пошатнулась вера в своих командиров, что красноармейцы, как говорится, пали духом. Главный нацистский пропагандист Йозеф Геббельс 1 июля 1941 г. говорил: «Если русские борются упорно и ожесточенно, то это не следует приписывать тому обстоятельству, что их заставляют бороться агенты ГПУ, якобы расстреливающие их в случае отступления, а, наоборот, они убеждены, что защищают свою родину»[342].

Начало Великой Отечественной войны выявило наличие ряда кадровых проблем в органах безопасности и прежде всего то, что как руководство, так и оперативный состав, не имели еще реального представления об организации нацистских спецслужб, стратегии и тактики их деятельности. Многие, и не только рядовые сотрудники, но и руководители, не знали, к примеру, о существовании абвера. Мнение о том, что до войны советские органы госбезопасности мало внимания уделяли изучению вероятного противника и не имели сведений о структуре и организации деятельности спецслужб Германии, не соответствует действительности. По состоянию на январь 1941 г. в НКГБ и НКВД СССР имелась полная информация об абвере и Главном управлении имперской безопасности Германии. Но дело в том, что она не была своевременно доведена до оперативного состава соответствующих подразделений. Поэтому сотрудники ОО НКВД были вынуждены в течение продолжительного времени вести борьбу с разведкой противника «вслепую», заново собирать в боевых условиях большую часть необходимых данных.

Отметим, что руководство НКВД СССР и органов военной контрразведки в предвоенные годы не уделяло достаточного внимания подготовке особых отделов (третьих подразделений) в условиях ведения военных действий, хотя уже имелся опыт советско-финской войны 1939–1940 гг. Отрицательно сказывались на работе незначительное количество опытных сотрудников, невысокая общеобразовательная и профессиональная подготовка многих из них к деятельности в военное время. У прибывавших из резерва кадров отсутствовал необходимый опыт оперативной работы[343].

Многие чекисты не имели четкого представления об организации зафронтовой работы, о формах и методах розыска вражеских агентов, не был должным образом подготовлен к действиям в особых условиях агентурно-осведомительный аппарат, отсутствовали необходимый резерв агентов и резидентов и четкая разработка легенд для них и способов связи с ними, недооценивалось значение такого метода агентурного проникновения к противнику, как перевербовка вражеских агентов и др. Поэтому в начале войны при отсутствии стабильного и надежного агентурного аппарата и оперативных учетов основным орудием сотрудников госбезопасности стали профессионализм и интуиция.

Отрицательно на работе ОО НКВД сказывалась и низкая общеобразовательная подготовка. Даже в отличавшихся особым отбором личного состава пограничных войсках, по состоянию на 1 мая 1941 г., высшее военное образование имели: командные кадры – 1,6 %, политические – 0,96 %; среднее: командные кадры – 49,9 %, политические – 30,4 %; курсы от трех до девяти месяцев: командные кадры – 18,2 %, политические – 29,9 %. Не имели военной подготовки: командные кадры – 33,3 %, политические – 39,1 %[344].

Война потребовала повышения профессиональной подготовки чекистов. Особенностью органов военной контрразведки НКВД являлось то, что они потеряли значительную часть своего личного состава, в основном профессионального. А вновь пришедшие в отделы сотрудники нуждались в глубокой правовой подготовке и, прежде всего, в правильности выполнения имеющихся законодательных актов.

Оперативным искусством можно было овладеть лишь постоянной напряженной работой всех сотрудников, независимо от занимаемой должности. И с начала и до конца войны сотрудники вносили свой скромный вклад в общую победу. Чекисты Ленинграда писали в Центр 16 октября 1941 г.: «Весь коллектив наш начал работать основательно. Перешли на 24-часовой рабочий день, помня ваши указания, что каждая минута сейчас дорога. Мы не подкачаем. Сделаем все, не жалея ни сил, ни жизни, а фашистов разгромим. Ленинградские чекисты были и будут последователями славных боевых традиций ЧК-ОГПУ». Безусловно, сотрудники особых отделов, как бойцы и командиры Красной армии и Военно-Морского флота, овладевали военным и оперативным искусством на полях сражений и в борьбе на невидимом фронте в чрезвычайных условиях. Генерал-майор В.А. Кавин вспоминает: «…нач. отдела контрразведки 5-й гвардейской артиллерийской дивизии доставил меня к нач. отделения 71-й артиллерийской бригады капитану В.Н. Бережняку. После краткого разговора тот вручил блокнот со списком агентурного аппарата и объектов дел оперативного учета, показал пальцем высоту, где располагался полк, и сказал: «Иди и работай. Я дней через пять приеду и познакомлю с агентурным аппаратом»[345].

Полковник П.Т. Утолин в своих воспоминаниях писал о том, что в октябре 1941 г. 13 слушателей Новосибирского института военных инженеров железнодорожного транспорта, в том числе и И. Филиппова, приказом по институту были направлены в распоряжение ОО НКВД Сибирского военного округа. Никто из них не имел никакого представления о работе этих органов, поэтому в течение трех недель ребят знакомили с задачами и особенностями будущее работы, а также учили военному переводу. Затем всех распределили по дивизиям (их было 13), формировавшимся в СибВО. Он получил назначение на должность помощника оперуполномоченного ОО 235-й сд. Для обучения оперативной работе его направили на стажировку к опытным оперативникам сначала в артиллерийский, а затем в стрелковый полк. При их помощи ему удалось постичь азы оперативной практики.

В начале февраля 1942 г. дивизия влилась в состав 53-й армии Северо-Западного фронта и вступила в бои с немцами, окопавшимися в так называемом Демьянском мешке. Уже в одном из первых боев погиб оперуполномоченный 801-го сп И.А. Вдовин, и Филиппова назначили вместо него. Включиться в работу ему помогло то, что после неудачных боев полк занял оборону и появилась возможность регулярно бывать в каждом из трех обслуживаемых батальонов, знакомиться с рядовым и командным составом, участвовать со всеми во всех стычках и т. н. боях местного значения. Большую помощь словом и делом оказывали Филиппову ст. уполномоченный П.А. Яров, который был старше его на 16 лет, и нач. ОО дивизии Ф.Л. Плющ[346].

Приобретение профессиональных навыков в процессе повседневной работы военных контрразведчиков все же не исключало обучения в специальных учебных заведениях – от академий и специальных школ до различных курсов. Уже на четвертый день войны 140 слушателей контрразведывательного отдела Высшей школы НКВД были откомандированы в специальный отряд при Особой группе НКВД, а 27 июля отряд пополнился 156 слушателями курсов усовершенствования руководящего состава школы[347].

С начала войны Центром были предприняты меры по улучшению процесса обучения чекистов. Ведущая роль в этом принадлежала Высшей школе НКВД. В соответствии с решениями правительства и руководства НКВД СССР Высшая школа в кратчайший срок перестроила свою работу: значительно увеличила число слушателей, ввела ускоренное обучение, повысила удельный вес военно-специальных дисциплин в общей системе преподаваемых дисциплин, организовала многопрофильную подготовку слушателей для органов военной контрразведки, территориальных органов, пограничных и внутренних войск, для работы во вражеском тылу и потребностей специальных служб и др.

В Высшей школе одновременно действовали курсы подготовки и переподготовки (усовершенствования) оперативных работников органов госбезопасности для периферийных органов НКГБ Украинской и Белорусской ССР со сроком обучения три месяца, для разведывательных органов пограничных войск НКГБ СССР со сроком обучения четыре месяца, для органов НКГБ на территориях, освобождаемых от противника, со сроком обучения четыре месяца, для особых отделов со сроком обучения четыре месяца; для разведывательных органов НКВД по охране тыла действующей армии и пограничных войск со сроком обучения четыре с половиной месяца.

Приказом НКВД СССР № 00960 от 23 июля 1941 г. организованы курсы подготовки оперативных работников для ОО НКВД СССР численностью 850 человек. Продолжительность занятий на курсах составила 24 рабочих дня. С 11 августа 1941 г. они были переведены с месячной на трехмесячную программу обучения[348].

Учитывая ведущую роль Высшей школы НКВД, в соответствии с приказом НКВД от 4 марта 1942 г. в г. Москве был организован филиал Высшей школы для обучения 500 слушателей в течение четырех месяцев. Филиал комплектовался за счет резерва сотрудников ОО НКВД Московского военного округа[349].

Для того, чтобы полнее удовлетворить потребность органов военной контрразведки и территориальных органов в кадрах, в июне-октябре 1941 г. был произведен досрочный выпуск слушателей отдельных курсов Высшей школы. 26 июня 1941 г. 264 слушателя курсов усовершенствования руководящего состава откомандированы в Отдельную мотострелковую бригаду особого назначения НКВД СССР, которая готовила специальные оперативные отряды и группы и забрасывала их в тыл врага для проведения разведывательно-диверсионной и контрразведывательной работы. А 238 слушателей курсов по подготовке оперативных работников для ОО отделов направлены на оперативную работу в ОО Московского военного округа[350].

Одной из мер подготовки чекистских кадров стало расширение сети учебных заведений: организованы Московская и Бакинская межкраевые школы. Общая численность слушателей чекистских школ увеличилась с 2 до 3,6 тыс. человек[351]. Приказом нач. управления НКВД по г. Москве и Московской области от 18 сентября 1941 г. на базе дома отдыха УНКВД организована специальная школа подрывников в селе Северском Коломенского района с контингентом слушателей переменного состава в 200 человек. В ее задачи входила подготовка специальных кадров для работы в тылу противника. В предельно короткие сроки был организован учебный процесс, разработаны программы, подобран преподавательский состав, созданы лаборатории, мастерские и т. п. К тому же до начала регулярных занятий по специальным дисциплинам было составлено краткое руководство на основе личного опыта преподавателей и проработана специальная литературы по подрывному делу. Для этого были специально оборудованы подрывное поле, склад взрывчатых веществ и стрельбище. В соответствии с задачами подготовки диверсантов-подрывников выработана учебная программа школы, рассчитанная на 8-10 дней, которая в основном предусматривала обучение курсантов подрывному делу и частично военным дисциплинам, необходимым для обеспечения боевых действий диверсионных групп (военная топография, разведка, огневая подготовка)[352]. Занятия начинались с изучения топографии, материальной части стрелкового оружия, подрывного дела и других предметов. На практических занятиях бросали по целям гранаты, бутылки с зажигательной смесью, стреляли из разного вида оружия, учились устанавливать мины, ходить по азимуту и др.

С 25 ноября 1941 г. школа перебазировалась в г. Покров Московской области. Формировалась школа за счет истребительных батальонов. При комплектовании проводился тщательный отбор. Особое внимание было уделено пополнению школы коммунистами и комсомольцами и лицами, зарекомендовавшими себя положительно на работе и имевшими некоторый боевой опыт в борьбе с врагами.

Выпускниками школы были укомплектованы все отряды особого назначения для посылки в тыл противника в район г. Медыни со специальным заданием. Вместе с тем спецшкола выпустила первый набор диверсантов-подрывников в количестве 162 человек. Весь состав выпускников получил соответствующее вооружение и влился в партизанские отряды 30 районов области для проведения диверсионной работы.

Как правило, за месяц до выхода на задание отобранные в группы заброски разведчики под руководством оперативного работника проходили подготовку по специальным планам, согласованным с НКВД СССР (в отдельных случаях в них вносились существенные коррективы), при необходимости изготовлялись документы на вымышленные фамилии, изучалась обстановка в районе действия (маршруты движения, схемы, расположение домов, списки жителей, рекомендательные письма, пароли для связи), совершались тренировочные походы и сеансы радиосвязи.

Другая школа под Коломной, которой был присвоен шифр «88-й истребительный батальон», готовила разведчиков, подрывников и радистов. Радистов готовило и Ленинградское управление НКВД. «Морзянка» пела по десять часов в сутки. Придумывали словесное подобие, звуковые образы для некоторых знаков. Например, чтобы лучше запомнить двойки, напевали: «Я на горку шла». Семерке соответствовала фраза: «Да-а-й, да-а-й по-ку-рить». Буква «ф» звучала как «та-та Ка-а-тя». Смешно, но сразу запоминалось. Много времени уделялось практике работы с рацией. И не только в классе, но и на местности. Девушки учились развертывать рации в лесу, в подвалах домов, на чердаках и в других самых необычных местах. Они твердо усвоили, что главная их забота – охранять рацию от воды[353]. После завершения подготовки на каждого радиста давалось заключение о возможности его использования на оперативной работе.

Постепенно 88-й батальон превратился в автономный центр разведывательно-диверсионной борьбы в тылу противника. Ко всем крупным воинским частям прикомандировывались оперативные сотрудники. Они обеспечивали переброску выпускников школы за линию фронта. Через школу прошли 377 групп, каждая численностью от 10 до 15 человек. Некоторые группы ходили в тыл врага по 6–8 раз[354].

В связи с разгромом немецких войск под Москвой и освобождением от оккупантов Московской области прекратились организация и вооружение групп и отрядов непосредственно в школе. 7-й набор (5-15 февраля 1942 г.) был укомплектован бойцами и командирами истребительного мотострелкового полка УНКВД Московской области со своим оружием и боеприпасами под командованием своих командиров и по окончании обучения в школе по 100-часовой программе убывшим в распоряжение полка[355].

Центр готовил сотрудников органов госбезопасности, в том числе и особых отделов, в Киеве, Орле и других городах. В Орле школу по подготовке разведчиков, диверсантов, радистов и подрывников возглавил секретарь Орловского горкома партии Ларичев. Школа была межрайонной, секретной и официально числилась как школа по подготовке противопожарных кадров. Она готовила кадры для партизанских отрядов, диверсионных групп и одиночек-диверсантов[356]. Оперативная часть подготовки была поручена Д.И. Беляку, а учебная – Г.М. Брянцеву, сотрудникам УНКВД. Официально ее именовали «школой пожарников», считая, что в ней готовят кадры для тушения зажигательных авиабомб. Программа обучения была напряженной. Надо было научить курсантов изготовлению простейших видов спецтехники, владению оружием, компасом, гранатами, бутылками с горючей смесью. Учили конспирации, знанию режима, установленного оккупантами на захваченной территории и т. п. 17 августа 1941 г. начальником Штаба войск Особой группы при наркоме внутренних дел полковником Орловым была утверждена программа подготовки специальных подразделений войск НКВД СССР[357].

В течение 60 часов курсанты проходили спецподготовку. В программе было отведено на тактическую подготовку – 15 часов, огневую подготовку – 11, строевую – 2, саперную (подрывное дело) – 18, изучение уставов – 4, химическую подготовку – 4, топографию – 5, санитарную подготовку – 1.

На занятиях по саперной подготовке изучались следующие темы: «Взрывчатые вещества и принадлежности для взрыва», «Взрыв огневым способом», «Норма расхода взрывчатых веществ для подрыва дерева, железа, бетона и т. п.», «Самостоятельное изготовление заряда, подвязка и взрыв», «Контактные мины, МЗД, их применение», «Изготовление взрывчатых веществ кустарным способом и рецептура для них». Помимо этого, курсанты знакомились со взрывчатыми веществами и принадлежностями для взрыва армий Германии, Румынии и Финляндии[358].

На Украине по указанию ЦК КП (б) У были созданы специальные школы и курсы при УНКВД Ворошиловградской, Днепропетровской и других областей, где готовились командиры партизанских отрядов, диверсионные группы, начальники радиоузлов, радисты-операторы, минеры. Так, Ворошиловоградская спецшкола подготовки партизан, подпольщиков и спецгрупп 4-го Управления НКВД Украины была создана в октябре 1941 г. Курсантов обучали прыжкам с парашютов, баллистике, топографии, немецкому, румынскому, итальянскому языкам, владению иностранным оружием, умению выживать в лесу без пищи и воды, методам конспирации и приемам самообороны с ножом и без него[359].

В спецшколах Киева, Харькова, Полтавы и других городов за несколько месяцев 1941 г. прошли подготовку около 4,5 тыс. организаторов подполья и партизанской борьбы[360].

Особые отделы, как и войска, постоянно несли потери в войне и требовали срочных кадровых пополнений. Поэтому учебный процесс школ и курсов выглядел максимально спрессованным по времени и содержанию, слушателям давали все самое значимое, наиболее важное. Стрежнем учебного плана являлись практические занятия по основным направлениям и формат организации контрразведывательной работы в частях и соединениях армии с учетом требований войны[361].

В прифронтовых областях партийными органами были созданы многочисленные краткосрочные курсы и школы. До начала регулярных занятий по специальным дисциплинам в каждой из них составлялись краткие руководства на основе личного опыта преподавателей и подбиралась специальная литература, оборудовались стрельбища. В соответствии с задачами подготовки курсантов вырабатывались учебные программы, рассчитанные на 8-10 дней. Начальниками и первыми преподавателями в них были И.Г. Старинов, А.К. Спрогис, М.К. Кочегаров и Г.А. Туманян[362].

12 августа 1941 г. Бюро КП (б) Белоруссии приняло следующее постановление: «Придавая важное значение включению женщин в активную борьбу с врагом мерами партизанской и диверсионной борьбы, организовать в школе при ЦК КП (б) Б подготовку кадров из женщин для диверсионной работы в тылу противника с контингентом обучения 60 человек. Ответственность за подбор и направление возложить на одного из секретарей обкомов и райкомов КП (б) Б, обеспечить полную секретность как факта посылки на курсы, так и факта оставления для работы в тылу противника. Направляемые, как правило, не должны знать друг друга по прежней работе и действовать в тылу противника одиночками, чтобы предупредить расшифровку»[363].

В июле 1941 г. в НКГБ Карело-Финской ССР была создана специальная (особая) диверсионная школа, рассчитанная на подготовку в течение семи дней (по 40-часовой программе), 27 курсантов. К октябрю 1941 г. их численность достигла 154 человек. Обучение проводилось по специальной программе, состоявшей из общевоинской (Полевой устав, боевое оружие, подрывное дело, топография, приемы борьбы, медицинская помощь) и оперативно-тактической подготовки: ведение разведки, основы партизанской тактики, приемы работы финской контрразведки. Парашютная подготовка осуществлялась путем выезда в г. Онегу Архангельской области, обучение радиоделу проходило на полугодовых курсах в Москве, но с 1942 г. также и при 4-м отделе Карело-Финской ССР.

В октябре 1941 г. школа уже состояла из четырех отрядов по три группы в каждом и насчитывала 254 человек, а в конце 1941 г. школу окончили 196 человек, было образовано 15 диверсионных групп. Руководил школой начальник 4-го отдела, комбриг С.Я. Вершинин.

Подбор кадров в спецотряд школы особого назначения НКВД КФССР производился в отделе НКГБ на предприятиях, в различных учреждениях и организациях на добровольческой основе и, как правило, из числа молодежи. При этом учитывались профессиональные качества кандидата, его благонадежность и «политическая лояльность». Затем по письменному ходатайству наркомата («направляем Вам список лиц, давших согласие на работу по выполнению спецзаданий в тылу врага») принималось распоряжение наркомата КФССР, которое направлялось руководителям предприятий: «Работающий у Вас (Ф.И.О) временно призван для выполнения особых заданий, связанных с обороной страны. Сохраните за ним занимаемую должность и зарплату»[364].

Учитывая, что командно-начальствующий состав НКВД в основном прибыл из запаса и не имел достаточной военной подготовки, проводились специальные сборы. Для этого были разработаны программы, по которым и проводилась подготовка данного контингента:

– в сентябре 1941 г. проведен 15-суточный сбор начальников штабов, батальонов и командиров рот, где прошли переподготовку 120 человек по 150-часовой программе;

– на трех снайперских сборах каждый продолжительностью 21 день подготовлено 500 снайперов;

– подготовлены 54 начальника химслужбы батальонов по 80-часовой программе, 54 нач. службы связи батальонов по 120-часовой программе, 54 нач. инженерной службы по 120-часовой программе;

– обучено 100 физкультурных инструкторов рукопашного боя;

– 500 лучших гранатометчиков, бойцов-истребителей танков, на однодневных инструктивных сборах на Кузьминском химическом полигоне практически освоили способы применения различного рода зажигательных средств против танков противника;

– в августе в Мытищах проведен однодневный сбор 150 командиров по ознакомлению с зажигательными средствами для борьбы против танков противника.

Центр оказывал конкретную помощь подразделениям, попавшим в трудное положение. Так, 4 августа 1941 г. Кобулов отдал распоряжение Судоплатову: «Срочно направить на места опытного работника, поручить ему отобрать подходящих людей, разработать оперативную задачу для каждой группы, лица, установить связь и т. д.»[365].

Сотрудники 2-го отдела НКВД готовили методические пособия для разведчиков и диверсантов. Например, инструкцию «По изготовлению зажигательных средств» в качестве учебного пособия при обучении подрывному делу членов 125 «боевых диверсионных групп», которым предстояло сражаться с врагом. В целях заблаговременной подготовки, а также более правильного и организованного отбора для укомплектования ОО НКВД 12 декабря 1941 г. был издан приказ НКВД СССР № 002014/к зам. наркома Б.П. Обручниковым «О проведении отбора и специальной подготовки чекистских кадров для укомплектования особых отделов НКВД». Отбор сотрудников, пригодных для работы в ОО, осуществлялся из числа боевых и проверенных кадров военнослужащих, из штатного гласного и негласного состава оперативных и неоперативных отделений НКВД и милиции, способных по личным качествам работать в фронтовых условиях. При этом они должны были быть членами или кандидатами ВКП (б), членами ВЛКСМ с образованием не ниже 7 классов и имеющими некоторое практическое знакомство с оперативной работой. Обучение шло без отрыва от основной работы в течение двух месяцев. Для приобретения оперативной практики отобранные кандидаты прикреплялись к особым отделам «для проведения работы с рядовой сетью особых отделов»[366]. А через два дня директивой НКВД СССР № 328/к о мероприятиях по подготовке кадров для работы в ОО НКВД от 14 декабря 1941 г. за подписью зампреда НКВД Б.П. Обручникова, народным комиссарам внутренних дел союзных и автономных республик, нач. УНКВД краев и областей и нач. ОО округов «в целях поднятия оперативно-чекистской квалификации чекистов из запаса, а также подготовки на случай надобности для зачисления на оперативную работу по линии органов особых отделов НКВД», было предложено призвать на двухмесячную учебно-практическую подготовку чекистов запаса, работавших в системе органов НКВД, НКВД ГУЛАГа, Главного управления лесной промышленности, Главного управления промышленного строительства, Управления лагерей материально-технического снабжения, Главного управления гидротехнических строек, Управления лагерей по строительству Куйбышевских заводов, Главного управления лагерей горно-металлургических и топливных предприятий и Дальстроя. Прохождение учебно-практической подготовки организовывалось при НКВД-УНКВД по месту дислоцирования органов, откуда призывались на переподготовку чекисты запаса[367].

15 декабря 1941 г. приказом НКВД СССР № 002068/к для создания резерва и подготовки оперативно-чекистских кадров и удовлетворения нужд органов НКВД-УНКВД и ОО при Отделе кадров НКВД СССР были организованы в г. Куйбышеве трехмесячные курсы по подготовке оперативного состава органов НКВД в количестве 500 человек[368].

Для проведения занятий по специальным предметам в качестве лекторов был привлечен оперативный состав управлений и отделов НКВД СССР и УНКВД по Куйбышевской области. По военным предметам в качестве преподавателей подобраны лица командного состава городского гарнизона[369].

Следует иметь в виду, что при анализе больших потерь оперативного состава и негласных сотрудников все же сохранился системообразующий элемент – это ОО фронтов и армий. Учитывая возросшую потребность в кадрах, приказом НКВД СССР № 00429 от 4 марта 1942 г. было решено довести общую численность слушательского состава оперативно-чекистских школ с 2 до 3 тыс. человек. По этой же причине учебный процесс школ и курсов выглядел максимально спрессованным по времени и содержанию, слушателям давали все самое значимое, наиболее важное[370].

Определенная работа по повышению квалификации оперативного состава осуществлялась и непосредственно во фронтовых ОО. После ожесточенных боев 1941 – начала 1942 г., серьезных потерь в личном составе оперативные подразделения получили пополнение, однако прибывшие работники зачастую не имели профессионального образования. Руководители ОО на местах решали проблемы повышения уровня профессиональной подготовки сотрудников различными способами. Например, некоторое затишье на юго-западном направлении в феврале 1942 г. позволили руководству ОО НКВД фронта организовать занятия с оперативным составом. В этом была острая необходимость. В ОО дивизий, насчитывавших по штату с учетом вспомогательного персонала 20–25 сотрудников, кадровых чекистов, имевших опыт оперативной работы, осталось к этому времени по 5–6 человек. Остальные сотрудники были в основном из политработников и обычных войсковых офицеров, направленных в военную контрразведку. Оперативную работу они знали слабо и имели смутное представление о противнике, действовавшем против войск фронта спецслужб противника. Поэтому основной упор в ходе подготовки был сделан на изучение всем оперативным составом методов подрывной деятельности вражеской разведки и организации контрразведывательной работы[371].

При обучении контрразведчиков использовался опыт, полученный в борьбе с немецкими спецслужбами. В этом отношении несомненный интерес представляли отчеты и доклады оперативных работников о проведенных операциях и содержавшиеся в них рекомендации. Особую ценность имели отчеты В.И. Власова и И.Н. Никуличева и др., работавших на оперативных пунктах и в тылу противника начиная с июля 1941 г., то есть в самый сложный, начальный период противоборства с германскими спецслужбами.

В «Инструкции для разведчиков» говорилось: «Вопросы конспирации должны быть в центре внимания, так как от них зависит успех выполнения задания. Вы должны быть осторожны на каждом шагу, но осторожность не должна переходить в трусость; трусость, паникерство несовместимы со званием советского разведчика. Всякая попытка идти на сделку с врагом является предательством интересов Родины, советского народа и покроет имя труса величайшим позором. Оружие применять в крайнем случае, стремясь вырваться или покончить с собой».

В.И. Власов, исходя из личного опыта, отмечал, что борьба разведывательно-диверсионных групп, разведчиков-одиночек, партизанская борьба в целом – это такой вид противоборства, «в котором от каждого командира, бойца, особенно чекиста, требуются такие качества, которые необязательны для военнослужащих Красной армии. Каждый должен иметь, прежде всего, хорошее зрение, особый слух, здоровые ноги, большую находчивость. Особое внимание при подготовке лиц, идущих в тыл врага, должно быть обращено на умение командира и красноармейца, и особенно чекиста пользоваться компасом и уменье читать карту. Это настолько же необходимо в партизанских условиях, как питание или боеприпасы.

Чекист при себе должен иметь автомат и пистолет, желательно русский, одного калибра, компас, карты всей зоны действий. В ранце сотрудника должно быть питание, по возможности одна пара белья, полотенце, запасные носки или портянки, бритва или прибор, мыло, два-три носовых платка, табак, средства добывания огня, ложка, кружка, карманный нож или финка, нитки, иголка, обязательно масленка с маслом для оружия».

И.Н. Никуличев, до войны работавший в МГБ Эстонии в г. Пярну, имел опыт борьбы с эстонскими бандформированиями, благодаря чему лучше подготовлен к разведывательно-диверсионной деятельности, чем другие сотрудники 4-го отдела. Именно по этой причине, как он отмечал, по прибытии из Таллина в Ленинград его сразу стали использовать на переправах боевых, диверсионных и разведывательных групп, а также разведчиков-одиночек при направлении в тыл противника. В качестве примера он привел разработанную им операцию по переправе удачно подобранной группы из трех человек с правильно отработанной легендой.

Очень ценным было и краткое пособие, составленное А.Д. Ивановым, обобщившим опыт первых ходок в тыл врага. Оно великовато для текста книги, но заслуживает того, чтобы привести его полностью:

«Передвижение в тылу противника

Направляющий, ведя группу, наблюдает вперед на случай встречи с противником; ему в помощь выделяются 2 бойца – один наблюдает вправо по движению, другой – влево; замыкающий наблюдает за тылом. Командир группы может вести группу или наблюдать за правильностью движения по маршруту.

Движение одиночек и малочисленных групп может быть по тропам, не оставляя следов. Где сухие места, надо идти около троп. Переход дорог осуществлять рассредоточенно в обратном направлении, а если не отпечатываются следы, то и по направлению движения. При переходе дорог нужно предварительно высылать разведку на расстояние зрительной связи.

Выбранное место для базы не должно отличаться от всей местности; на болотистых местах – кромка болота; на сухом месте – с частыми зарослями (при подходах посторонних создают шум, что дает возможность приготовиться к возможному бою) подальше от троп. Подход к базе нужно осуществлять рассредоточенно, чтобы не проминать землю и не оставлять следов, подходить к базе сухого места. Костры жечь вечером с наступлением сумерек (можно и ночью при наличии палатки, прикрывающей огонь) и утром до наступления полного рассвета. Заготовка дров должна быть перед наступлением темноты за 10–15 минут, на целые сутки, чтобы в дальнейшем не делать шума. На базе разговаривать полушепотом, кашлять, прижав руку ко рту или закрыв рот шапкой.

Если нет надобности двигаться ночью, то останавливаться на ночлег перед наступлением темноты, чтобы заготовить дров, воды.

Сразу же выставить на все четыре стороны на расстоянии от места ночлега 200–300 метров дозоры и установить порядок их смены. Если ночь темна и поблизости нет населенных пунктов расположения противника и к тому же не разжигается костер, то дозор не выставляется, ограничившись одним дневальным на месте.

Переход линии фронта из тыла противника

Изучив по карте место предполагаемого выхода из тыла противника и не доходя до линии фронта 2–3 километров, группа в лесистой или болотистой местности располагается на целый день для наблюдения. С наступлением сумерек – подходить к линии обороны, определить по выстрелам воюющих сторон расстояние между нашими и вражескими частями (нейтральную зону), продвинуться в середину нейтральной зоны. При обстрелах – стрельбой не отвечать. Стараться по нейтральной зоне продвигаться кустарниками по воде или сырыми местами, т. е. местами, где меньше всего можно встретить минные поля. У проволочного заграждения, при отсутствии стрельбы или когда противником ведется неприцельный огонь, один из бойцов нагибается, на него встает второй боец и пролезает заграждение на колах-столбах, затем другие бойцы. Первые, преодолевшие заграждение, готовят проход оставшемуся за заграждением бойцу.

После перехода заграждения и приблизившись к нашей обороне – выслать одного или двух разведчиков вперед (чтобы избежать внезапных ненужных потерь), которые голосами предупреждают, чтобы не стреляли. В случае, если там окажутся немцы, разведчики отходят, а группа, оттянувшись, ожидает их приближения. Ночь для выхода из тыла противника должна быть не очень темной, но лучше всего ветреной – в таких случаях не слышно передвижения бойцов к линии фронта. Направляющий, ведя группу, наблюдает вперед на случай встречи с противником; ему в помощь выделяются 2 бойца – один вправо по движению, другой – влево; замыкающий наблюдает за тылами. Командир группы может вести группу или наблюдать за правильностью движения по маршруту»[372].

Конечно, эта «памятка диверсанта» недостаточна для по-настоящему серьезной работы в тылу врага, но она, по крайней мере, показывает типичные ошибки, которые делали неопытные и неподготовленные участники разведывательно-диверсионных групп. Как обстановка в немецком тылу, так и накопленный опыт разведывательной и диверсионной деятельности 4-го отдела настоятельно требовали организации по-настоящему серьезной подготовки разведчиков.

В процессе подготовки кадров важнейшее значение имело не только обучение, но и воспитание чекистов. И если обучение шло по выработанным программам, по предметам под руководством преподавателей с определенным конечным результатом, то процесс воспитания был более сложным и требовал длительного времени (которого было в обрез), работы в коллективе (что исключала специфика выполнения служебных обязанностей), частый приход в подразделения новых сотрудников (ввиду перестановок, потерь и других причин). К тому же многие молодые чекисты не имели должного представления о лучших чекистских традициях. Поэтому руководители ОО НКВД обращали на это пристальное внимание, делая акцент на усилении политико-воспитательной работы среди бойцов, командиров и политработников подразделений войск НКВД при особых отделах.

Основная задача воспитания сотрудников решалась партийно-политическим аппаратом, командирами и комиссарами, партийными и комсомольскими организациями. Но в стороне не оставались и руководители спецслужб отделов и управлений. Однако это не была систематическая работа, у них оставался самый главный метод – воспитание личным примером. По отзывам сослуживцев, например, Абакумов был очень «внимательным человеком к оперативному составу, к своим подчиненным, и подчиненные его за это уважали». С позиции кадрового работника он был дока в военной контрразведке. Его боялись нерадивые, честных трудяг он защищал и продвигал по служебной лестнице. «Начальников при подчиненных не ругал, снимал с них стружку, персонально приглашая в кабинет»[373].

Пародоксально, но задачи воспитания чекистов облегчались тем, что у большинства из них был низкий уровень образования. Отсюда бессознательная вера в лозунги и призывы, в незыблемость указаний «сверху» и «мудрость и непогрешимость» Сталина, в котором люди видели символ социализма[374].

Хорошо известно, что военная жизнь регламентирована уставами и предписаниями, но между уставом и действием бойца стоит его душевное состояние. Не только боевой приказ, а даже обыкновенное распоряжение на бытовом уровне побуждает воина поступиться чем-то, смирить свою гордыню. «А значит, – пишет П.И. Ткаченко, – воинская служба уже в силу самой своей природы, может быть, как никакая иная сфера человеческих отношений, способствует самостоятельности мышления, ибо эта особенность натуры приобретается не в безмятежности, не в условиях благоприятных, а во внутренних борениях, внешне неприметных…»[375].

В коллективах ОО НКВД много внимания уделялось политическому воспитанию, индивидуальной работе, проведению бесед, коллективной читке статей, выступлениям перед личным составом руководителей. Так, перед ленинградскими чекистами выступали комиссары ГБ П. Кубаткин и М. Журавлев на темы: «Уничтожим шпионов и диверсантов», «Разоблачать происки фашистской разведки», «Революционная бдительность – драгоценное качество советского человека» и др. Важное место в их беседах занимало раскрытие приемов работы гитлеровской агентуры.

Кадровая политика органов госбезопасности опиралась на патриотические чувства советских людей. Некоторые наши писатели недопонимали истоки героизма советского народа людей, считая, что он угнетен войной и ждет ее конца любой ценой, каждый человек старается сохранить свою личную жизнь. И для них одной из величайших загадок и тайн жизни было то, что недовольные создавшимся положением как только попадали на фронт, то сражались, не желая себя. На это вопрос дал четкий ответ немецкий исследователь Хаффнер: «С того момента, когда русскому народу стали ясны намерения Гитлера, немецкой силе была противопоставлена сила русского народа. С этого момента был ясен также исход: русские были сильнее… прежде всего потому, что для них решался вопрос жизни и смерти»[376].

Хорошо известно, что понятие «Отечество» значительно шире понятий «государство» и «политический режим». И не только, и не столько «за светлое будущее и великого Сталина» сражались наши отцы и матери. Они защищали себя, свои семьи, родных и близких. Высокое напряжение души нашего народа питалось стремлением защитить страну от нашествия иноземных захватчиков. Осознание справедливости, оборонительного характер войны создавало в народе, в войсках и органах госбезопасности такую атмосферу, такой социально-политический, нравственный климат, при котором наиболее полно раскрывались лучшие качества и черты характера защитников Родины.

Прямое влияние на процесс воспитания красноармейцев, командиров и сотрудников органов госбезопасности оказывали коммунисты, находившиеся на самых передовых позициях борьбы с противником. Каждый честный человек должен признать это. К концу 1941 г. в рядах Красной армии сражались 1, 3 млн членов ВКП (б)[377].

Деятельность Коммунистической партии в годы войны, плодотворная работа по идейному воспитанию населения привлекали в ее ряды сотни тысяч людей. 9 декабря 1941 г. ЦК ВКП (б) принял Постановление «О приеме в члены ВКП (б) кандидатов, отличившихся в боях с немецкими захватчиками»: «Разрешить политорганам Красной армии принимать в члены ВКП (б) отличившихся в боях военнослужащих после 3-месячного кандидатского стажа»[378].Многие становились членами ВКП (б) во фронтовой обстановке, в партизанских отрядах, в осажденных врагом городах. В дневнике командира разведывательного отряда особого назначения, погибшего в бою в феврале 1942 г., лейтенанта ГБ Вадима Бабакина есть такая запись: «30.10.1941 г. многие готовились к выполнению боевого задания, ряд товарищей заявили о своей просьбе считать их коммунистами, если они погибнут в бою: Архипов, Ещенко, Горцелов, Муфталиев и др.»[379].

Люди, свято верившие в коммунистическую идею, отдавали все свои силы, знания и опыт бескорыстному служению народу. Сегодня многими историками забывается, что на фронте коммунисты имели лишь одну привилегию – идти в бой первыми. Личным примером бесстрашия и мужества они вели за собой беспартийных. Это доказано не только поступками, но и многими документами.

Вот что писал Герой Советского Союза Н.И. Кузнецов своему брату Виталию 27 июня 1942 г.: «Я хочу откровенно сказать тебе, что очень мало шансов за то, чтобы я вернулся живым. Почти сто процентов за то, что придется пойти на самопожертвование. И я совершенно спокоен и сознательно иду на это, так как я глубоко сознаю, что отдаю жизнь за святое правое дело, за настоящее и цветущее будущее нашей Родины. Мы уничтожим фашизм, мы спасем Отечество… Разве может остановить меня, русского человека, большевика и сталинца страх перед смертью? Нет, никогда наша земля не будет под рабской кабалой фашистов. Не перевелись на Руси патриоты, на смерть пойдем, но уничтожим дракона!..»[380].

Коммунист-фронтовик Александр Межирова написал стихотворение «Коммунисты, вперед!»: «Есть в военном приказе / Такие слова, / На которые только в тяжелом бою / (Да и то не всегда) / Получает права / Командир, подымающий роту свою. / Я давно понимаю / Военный устав / И под выкладкой полной / Не горблюсь давно, / Но, страницы устава до дыр залистав, / Этих слов / До сих пор / Не нашел / Все равно. ‹…›Полк / Шинели / На проволоку / Побросал, / Но стучит под шинельным сукном пулемет. / И тогда / Еле слышно / Сказал комиссар: / Коммунисты, вперед! / Коммунисты, вперед!»[381].

Нельзя забывать и о том, что, как правило, руководителями органов безопасности были членами ВКП (б), немало их было и среди рядовых сотрудников. Коммунисты и комсомольцы личным примером вдохновляли бойцов на беспощадную борьбу с врагами. Так, 30 августа 1941 г. 301-й сп 48-й сд под натиском противника оставил свои позиции. Командир выбыл из строя. В эти критические минуты нач. ОО, коммунист Анатолий Семенович Русяев вместе с комиссаром одного из батальонов Бакановым сумел остановить отходивших красноармейцев и повел полк в контратаку. В другой раз противник сильным ударом потеснил 268-й стрелковый полк. Возникла угроза прорыва врага на этом участке фронта. Русяев, находившийся в одном из подразделений полка, собрал рассеянных вражеским огнем воинов и восстановил оборону. Сотрудник ОО НКВД 115-й сд, бывший учитель русского языка и литературы Андрей Васильевич Коновалов вступил в партию в первые дни войны и получил партийный билет на передовых позициях. Он участвовал во многих боях 576-го сп этой дивизии. В августе она была окружена противником. Подразделения дивизии прорывались сквозь заслоны гитлеровцев мелкими группами, порой прокладывая путь штыками. Коновалов находился в третьем батальоне 576-го полка. Командир и комиссар батальона выбыли из строя. Командование приняли на себя Коновалов и помощник начальника штаба лейтенант Яковлев. Они не допустили паники при отступлении и вывели батальон из окружения в район Койвисто. При форсировании нашими частями Невы А.В. Коновалов был в составе десантного батальона. В одном из боев на «пятачке» он принял командование ротой, заменив погибшего командира, и организовал отпор контратаковавшим наши позиции гитлеровцам. Там Андрей Васильевич был тяжело ранен. За героизм и отвагу Родина наградила чекиста Коновалова орденом Красного Знамени.

В группе воинов, прорывавшихся из окружения, оказалась комсомолка, сотрудница ОО НКВД 115-й сд Маша Пузырева. Заметив, что кое-кто из необстрелянных бойцов проявляет нерешительность, девушка с наганом в руке первой поднялась под вражеским огнем. Бойцы с винтовками наперевес ринулись за ней, смяли растерявшихся фашистов и прорвались к своим. Маша Пузырева погибла в этом бою.

Массовый героизм проявляли многие части и подразделения войск НКВД. После 9 августа 1941 г. уполномоченный ОО НКВД 144 сд П.А. Мартынович сообщил Абакумову о том, что он ознакомился с положением в 612 сп 144 сд, занимавшим оборону на восточном берегу Днестра в районе Кушкова: «За период жестоких боев с 1 по 6 сентября, в которых полк потерял более 900 человек ранеными и убитыми, но не было ни одного случая сдачи в плен к противнику, не установлено ни одного случая трусости, паникерства. Дрались по-настоящему»[382]. Отстреливаясь до последнего патрона, последней гранаты, последнего удара в страшном рукопашном бою.

Сводный пограничный полк погранвойск НКВД с 22 июня по 20 июля без артиллерии, танков и самолетов проделал путь от Рава-Русской до Фастова, находясь в непрерывных боях. Уставшие бойцы, «спавшие без просыпа 20 часов», заявили, что если их по истечению суток не направят обратно на фронт, то они будут жаловаться И.В. Сталину[383].

На 17-й заставе Рава-Русского пограничного отряда, когда кончились боеприпасы, оставшиеся в живых пограничники во главе с лейтенантом Ф.В. Мориным с пением «Интернационала» бросились в последнюю штыковую атаку[384].

Через газеты, передачи радио, в личных беседах и на политинформациях чекистам становились известными героические подвиги бойцов и командиров. Так, контрразведчики узнали о подвиге нач. Рузского районного отдела НКВД Московской области лейтенанта ГБ, комиссара партизанского отряда С.И. Солнцева, в дальнейшем Героя Советского Союза. Он был застигнут с группой партизан в одной из землянок у Глубокого озера. В завязавшейся перестрелке ранен, схвачен немцами и казнен 20 ноября 1941 г. Его подвергли жестоким пыткам: отрубили два пальца на правой руке, проколи левую ногу штыком, обожгли огнем пальцы рук и ног, скальпировали череп. Но Сергей Иванович не выдал военную и государственную тайну и погиб смертью героя[385]. За свои подвиги сотрудники ОО награждались решениями командующих фронтами, членами Военных советов и нач. ОО НКВД фронтов. Только командующим войсками Западного фронта генералом армии Г.К. Жуковым и членом Военного совета этого фронта Хохловым были награждены орденом Красного Знамени сержант А.П. Михеев, мл. лейтенант Д.И. Проценко, мл. лейтенант С.П. Рипинский; орденом Красной Звезды: сержант М.А. Абашкин; медалью «За отвагу»: сержант В.А. Наумкин, лейтенант Я.З. Савельев, сержант Е.П. Шурупов, красноармеец В.М. Сыроежкин[386].

18 апреля 1942 г. в 9-й армии были награждены 11 оперативных работников, из них орденом Красного Знамени – четыре, орденом Красной Звезды – шесть, медалью «За Отвагу» – один, благодарность объявлена 18 чекистам. Среди представленных к правительственным наградам были фамилии Г.А. Новикова, П.И. Прядко, В.И. Колобова. В ноябре 1941 г. нач. 4-го отделения ОО НКВД 49-й армии лейтенант Г.А. Новиков в самые трудные минуты боя сумел повести за собой растерявшихся бойцов. Он четыре раза ходил в атаку, показывая пример героизма и мужества. С ноября 1941 г. он трижды направлялся в тыл противника, внедрился в 102-ю разведывательную группу германской военной разведки. Из собранных данных о штатном составе и агентах, подготовленных для заброски на советскую территорию, выявил методы работы разведгруппы, каналы переброски агентуры на нашу территорию, а также экипировку агентов. Доставил данные на 28 официальных сотрудников и 12 агентов германской разведки, а также 32 фотографии немецких шпионов. По его данным было арестовано 11 немецких шпионов[387].

Владимир Иосифович Колобов участвовал в Великой Отечественной войне с первого до ее последнего дня. На фронтах сражались еще три его брата, из которых два погибли. После окончания в 1940 г. Военно-политического пограничного училище им. К.Е. Ворошилова в Новом Петергофе продолжил службу в военной контрразведке. Первый день войны встретил в г. Петрозаводске. Под бомбежкой отправил на пароходе в тыл жену с годовалым сыном. В боевых действиях участвовал на Северном и Ленинградском фронтах. Лично захватил фашистского парашютиста-диверсанта, за что был награжден орденом Красной Звезды.

За мужество и верность долгу, проявленные в годы войны, несколько тысяч сотрудников органов и войск госбезопасности были награждены орденам и медалями СССР, а двадцать восемь чекистов удостоены звания Героя Советского Союза. Восьми из них это высокое звание было присвоено посмертно[388].

В борьбе с нацистскими спецслужбами отдали свои жизни тысячи сотрудников органов и войск НКВД. Вот имена некоторых павших героев:

– Вера Волошина, боец ОМСБОН, воевала в одном отряде с Зоей Космодемьянской. Прикрывая отход отряда, тяжело ранена и пленена. После зверских пыток повешена фашистами;

– Борис Галушкин – лейтенант ГБ, командир спецгрупп «Помощь» и «Артур», погиб в бою, Герой Советского Союза;

– Казимир Гапоненко – связной спецгруппы Кудри в оккупированном Киеве, погиб в застенках гестапо;

– Анфиса Горбунова – радистка спецгруппы «Вера», погибла в оккупированном Пскове;

– Никита Дронов – боец ОМСБОН, Герой Советского Союза, погиб в бою;

– Сергей Кингисепп – сын В.Э. Кингисеппа, в 1940 г. заместитель наркома госбезопасности Эстонии, погиб в бою с фашистскими захватчиками;

– Александр Кобер – связной в спецгруппе В.А. Лягина в оккупированном Николаеве, повешен фашистами;

– Елена Колесова – Герой Советского Союза, боец ОМСБОН, погибла в бою[389].

Героизм большинства сотрудников контрразведки, проявленный на войне, не мог служить оправданием растерянности, трусости и паники в ряде отделов и служб управлений НКВД и НКГБ, что свидетельствовало о серьезных недостатках в воспитании их сотрудников.

Известно, что война требует от людей предельного напряжения духовных и физических сил. Свое внешнее проявление она находит не только в виде беспримерных образцов великой жертвенности и самоотречения, в подвиге и мужестве. Тяжелейшие экстремальные условия начала войны обусловили еще и всплеск преступности, обнажили низменные проявления людей, нутро хапуг и казнокрадов, мошенников и аферистов, которые не прочь были нагреть руки на чужом горе. Поэтому борьба с преступностью, в том числе и с воинской, выступала как важнейшая задача особых отделов по обеспечению безопасности фронта и тыла.

С начала войны в состав войск НКВД и Красной армии влились сотни тысяч людей, среди которых были, конечно, не только стойкие, волевые и дисциплинированные люди. Но то, с чем можно мириться в мирное время, в годы войны угрожало самим основам государственного порядка. Паника, дезертирство, отказ от выполнения боевых приказов, неподчинение начальникам, самовольное оставление позиций, бесчинства по отношению к мирному населению способны были разрушить самый стойкий военный организм и дезорганизовать тыл. По существу, сотрудники органов безопасности своим поведением мало чем отличались от сотрудников других ведомств и партийных органов. Пожалуй, только в меньшем масштабе их постигла эта всеобщая беда, характерная особенно для первых недель и месяцев войны. Конечно, они небольшими группами или в одиночку были не в состоянии в условиях потери управления советскими органами власти и военным командованием, которые в большинстве своем не сумели покончить со всеобщей неразберихой, поддержать порядок и дисциплину в частях и подразделениях армии и флота. Тем не менее это не могло быть оправданием позорного поведения ряда из них. При малейшем нажиме противника в селах и городах создавалась паника, бежали толпы народа со своим имуществом на вокзалы. В некоторых областях сотрудники НКВД вместо того, чтобы навести и поддерживать элементарный порядок, сами вливались в толпу. В результате всякие жулики и проходимцы, пользуясь случаем, крали сотни тысяч государственных средств, бросали противнику государственное имущество и безнаказанно бежали в глубь страны.

9 августа 1941 г. к Берия из Орла обратился нач. ОО НКВД 20 армии бригадный комиссар армии Ф.В. Воистинов, мотивируя это тем, что вынужден написать ему лично, так как его сообщения с фронта в адрес ОО НКВД Западного направления «не возымели никакого действия». «Дело в том, – указал он, – что не могу понять, почему так, что некоторые работники нашего боевого органа НКВД вместо того, чтобы вместе с особыми органами НКВД среди населения действующей Красной армии на фронте вести борьбу с контрреволюцией, бросают свою работу и уходят в тыл, и контрреволюционеры среди местного населения проводят свою гнусную работу в пользу наших врагов, что я подтверждаю тем, что когда 20 армия действовала в районах Витебской и Смоленской областей, то из работников НКГБ и НКВД никого не осталось, и среди местного населения приходилось громить контрреволюционные силы особым органам, которые и так загружены борьбой с контрреволюцией, проникающей в Красную армию…»[390].

Письма аналогичного содержания шли в центр: ГКО, наркоматы и другие ведомства. Не по каждому из них принималось конкретное решение, прежде всего не позволяла быстро менявшаяся обстановка. Но иногда они заканчивались не только административными взысканиями, а судом военного трибунала и высшей мерой наказания.

Нач. ОО НКВД 8-й авиаэскадрилии лейтенант ГБ А.А. Лупандин во время боевых действий проявил трусость: в боевой обстановке симулировал болезнь, не руководил подчиненными.

Командир взвода 42-го пограничного полка мл. лейтенант И.К. Якимчук 9 июля 1941 г., получив боевое задание отразить своим взводом нападение танков противника на железнодорожную станцию, самовольно оставил подразделение и в течение двух часов боя находился в отлучке.

ОО НКВД 16 ск был арестован и расстрелян командир взвода 68 сп 70 сд Белкин П.Г. за то, что 14 июля 1941 г. бежал с поля боя, оставив на произвол судьбы взвод красноармейцев, вследствие чего часть красноармейцев разбежалась, часть попала в плен к немцам.

7 декабря 1941 г. военным трибуналом 43 армии были приговорены к расстрелу за проявленную трусость Горохов и Барышников, которые, симулировав ранение, сделали себе перевязки и покинули поле боя, оставив свои подразделения без руководства, ушли в тыл, переночевали в тылу и на другой день после боя возвратились в часть. Рассмотрев материалы этого дела, 16 декабря 1941 г. Абакумов распорядился дать директивное указание всем ОО фронтов, армий, что это новый вид дезертирства, который начинают практиковать некоторые военнослужащие.

Еще 10 июля 1941 г. зам. наркома И. Серов подписал приказ о привлечении к ответственности первых шести сотрудников органов НКГБ, которые «во время военных действий проявили недопустимую для чекиста трусость и, бросив исполнение служебных обязанностей, выехали в тыл»[391].

Самым большим преступлением в чекистской среде всегда считалось предательство. Наиболее успешно задача воспитания своих сотрудников решалась в Особой группе НКВД: за все время ее существования, а затем и 4-го Управления, с 5 июля 1941 г. по 7 мая 1945 г., ни один его кадровый сотрудник не сдался и не перешел на сторону врага[392].

Но случаи измены Родине были в органах и войсках НКВД самих сотрудников, агентов и доверенных лиц. Так, внештатный сотрудник органов НКВД В.А. Кишкин в июле 1941 г. был оставлен на территории Волотовского района Новгородской области, оккупированного немцами, со специальным заданием. Задания он не выполнил и в 1941–1942 гг. добровольно работал у немцев в качестве инспектора школ, инспектора отдела труда районной управы, требуя от подчиненных бороться с коммунистической идеологией и воспитывать детей в духе закона божьего и нацизма, на различных митингах и конференциях выступал с антисоветскими речами[393].

Предал Родину и Ю. Грымов. На третьем курсе Высшего военно-морского училища им. Фрунзе он получил предложение от ОО сотрудничать с НКВД и информировать «кого надо» о моральных и политических настроениях в среде будущих командиров. Работал он добросовестно и прилежно с творческим подходом. НКВД тоже не осталось в долгу, и после окончания училища он получил назначение на Черноморский флот. В 1940 г. Грымов стал командиром торпедного катера бригады торпедных катеров. В ночь с 4 на 5 января 1942 г. капитан Грымов получил боевое задание: доставить боеприпасы на минный тральщик, стоявший на рейде в Евпатории. Штурман что-то напутал или моряки из-за плохой видимости подошли близко к берегу, и штормовые валы, как щепку, выбросили тяжелый катер на береговые скалы. Моряки были захвачены немцами. В своих показания следователю Грымов рассказал: «Когда я оказался в концлагере, то понял, мне здесь или погибнуть, или стать предателем… Я ведь и так уже был предатель. Нам еще в части приказ Сталина зачитывали: кто попал в плен, считается предателем и карается по закону военного времени. То есть меня бы и так расстреляли или в лагерь отправили. Ни одна страна мира, кроме Советского Союза, не отказывалась от своих военнопленных!.. Я потом сидел и с англичанами, и с американцами – им всем посылки шли от Красного креста, врачи приходили, кормили их лучше… Поэтому так много русских и переходило работать на немцев…». На допросе Грымов дал разгуляться своей артистической натуре и заявил, что он является потомком князя Долгорукого и давно сотрудничает с артисткой театра, которая свела его с резидентом немецкой разведки, и он стал работать на Германию. «Потомком князя» заинтересовались, и уже в марте 1942 г. Грымов по протекции одного из руководителей разведслужбы «Нехрихтен-Беобахтер-НБО» майора Ноймана (он и провел вербовку) направили на учебу в немецкую разведшколу. В ноябре 1943 г. он был зачислен в состав «Абвергруппы 106» – разведки, действовавшей при штабе 17-й армии вермахта на территории Крыма. Он был главным специалистом в группе по допросам и вербовкам советских военнопленных. Избивал и пытал их, после чего расстреливал.

Весной 1944 г., после разгрома армии Манштейна, с остатками группы армий «Юг» Грымов позорно бежал в Румынию, в июле 1944 г. его направили в Берлин в школу пропагандистов РОА. Оттуда он вышел в звании капитана и становится вторым адъютантом Власова. 31 мая 1945 г. он был арестован оперативниками «Смерш» 2-го Украинского фронта под Прагой. При себе у Грымова бы обнаружен паспорт на имя Джорджа Дальнекрота, подданного США. Паспорт был настоящим – англичане и американцы в преддверии «холодной» войны с СССР предлагали всем офицерам РОА гражданство, работу и деньги. Оказавшись в камере, Грымов снова совершил «разворот», предложив свои услуги советской контрразведке и назвал имена всех агентов, которых он завербовал для НБО и «Абвергруппы 160». И выдал «Смершу» 338 человек с описанием и подробностями вербовки. Память у него была феноменальной[394].

В ОО НКВД решительно пресекались противоправные действия: пьянство и моральное разложение, тщательно проверялась оперативная информация о лицах, вынашивавших изменнические или и дезертирские настроения, допускавших злобные высказывания, террористические и другие выпады против командиров. В воспитательных целях меры к нарушителям дисциплины и военным преступникам принялись разные. Так, генерал-лейтенант Аполлонов предлагал «в целях очищения войск от неустойчивых элементов… отобрать до 5 тыс. неустойчивых красноармейцев и сержантов и передать их на пополнение частей Красной армии, получив взамен их из Красной армии призывников 1927 года рождения»[395]. Но это предложение по вполне понятным причинам не было принято.

Нельзя отрицать положительного воздействия взысканий на неустойчивых военнослужащих в чрезвычайных условиях. Но, несомненно, больше пользы приносили оперативная работа и профилактические действия, направленные на предотвращение чрезвычайных происшествий в войсках, связанных с конфликтами внутри частей, с фактами рукоприкладства, пьяными дебошами военнослужащих в общественных местах, мародерством, совершением убийств и самоубийств, гибелью по неосторожности. Для пресечения этих явлений значительный эффект имели профилактические беседы с рядовым и командным составом, которые органы контрразведки могли проводить без предварительного согласования с командованием. Лучших результатов особые отделы достигали тогда, когда вели свою работу совместно с командирами, комиссарами, первичными партийными организациями, политотделами.

Большое внимание работе особых отделов уделяли Военные советы фронтов, политические органы армий и дивизий. Так, члены Военного совета Ленинградского фронта А.А. Жданов и А.А. Кузнецов направляли деятельность чекистов на фронте и оказывали им необходимую помощь. Секретарь ЦК ВКП (б) и член Военного совета Ленинградского фронта А.А. Жданов придавал особое значение организации контрразведывательной работы в войсках, блокированных противником в районе Ленинграда. Он требовал повседневного контакта в работе чекистов и политработников. На одной из докладных записок особого отдела, хранящихся в архиве, есть его резолюция: «По линии политотделов нужно провести работу, чтобы весь личный состав помогал особистам… В это дело надо включить боевой актив…».

В коллективах ОО НКВД действующей армии невозможно было вести воспитательную работу без всесторонней поддержки командования РККА и нормальных отношений с командными и политическими кадрами армии и флота. Но нередко эти правила нарушались. И не всегда ровными были отношения и с политработниками. И в этом вина прежде всего ряда руководителей Политуправления РККА и ВМФ СССР, в частности, Л.З. Мехлиса. Однажды он прибыл на Западный фронт, собрал всех руководящих политработников и начальников особых отделов четырех армий и, никому не предоставив слова, говорил два часа о необходимости усиления политического руководства фронта, о мягкотелости члена Военного совета фронта генерала Н.А. Булганина.

К сожалению, согласованной работе в организации несения службы и воспитании контрразведчиков мешали личные неприязненные отношения между некоторыми командирами и комиссарами Красной армии с сотрудниками ОО НКВД. Особенно сложными они стали после постановления ГКО от 17 июля и директивы наркома внутренних дел от 18 июля 1941 г. о подчинении сотрудников ОО комиссарам. Особые отделы отмечали многочисленные факты грубого вмешательства в оперативные дела политсостава и командования, которые поняли подчиненность по-своему, требуя информации о всей проводимой работе. Поэтому просьба военных контрразведчиков к руководству НКВД СССР заключалась в том, чтобы через Главное Политуправление разъяснить политуправлениям фронтов о недопустимости посягательства на руководство и подчиненность ОО и вмешательство в оперативную работу. Непонимание важности труда особистов встречалось и со стороны некоторых военачальников. Так, нач. ОО НКВД Южного фронта комиссар ГБ 3-го ранга Н.С. Сазыкин в сообщении в центр 1 сентября 1941 г. отметил, что командующий фронтом И.В. Тюленев и А.И. Запорожец иногда проявляют «пренебрежительное отношение к руководству НКВД СССР»[396].

Уже после войны, 8 февраля 1948 г., И. Серов направил письмо (по существу донос) на имя И. Сталина, в котором попытался извалять в грязи своего соперника: «…Этой запиской я хочу рассказать несколько полнее, что из себя представляет Абакумов… Когда немцы подошли к Ленинграду и там создалось тяжелое положение, то ведь не кто иной, как всезнающий Абакумов распространял слухи, что «Жданов в Ленинграде растерялся, боится там оставаться, что Ворошилов не сумел организовать оборону, а вот приехал Жуков и все дело повернул, теперь Ленинград не сдадут». Пусть Абакумов расскажет в ЦК про свое трусливое поведение в тяжелое время войны, когда немцы находились под Москвой. Он ходил, как мокрая курица, охал и вздыхал, что с ним будет, а делом не занимался. Его трусость была воспринята и подчиненными аппарата… Пусть Абакумов расскажет, как он в тяжелые дни войны ходил по городу, выбирал девушек легкого поведения и водил их в гостиницу «Москва»[397].

Это письмо не делает чести боевому генералу, тем более это было сделано после ареста Абакумова. Два руководителя были зам. наркома внутренних дел, и от их служебных отношений зависели правильность принимаемых решений, поведение ближайшего окружения и судьба тысяч и тысяч подчиненных.

В годы Великой Отечественной войны встречавшиеся трудности и сложности во взаимоотношениях сотрудников ОО НКВД с командным и политическим составом все же не были правилом, а являлись исключением. Руководство ОО НКВД постоянно нацеливало свои отделы и службы на тесное взаимодействие военных контрразведчиков с сотрудниками других структур. Об этом свидетельствует и служебная записка от 3 сентября 1941 г. нач. ОО НКВД Закавказского военного округа Рухадзе зам. нач. УОО НКВД СССР Мильшейну[398]. В сложной работе полное взаимопонимание и всемерная поддержка были характерными для тех лет, что являлось залогом успехов в борьбе со спецслужбами противника.

В начале войны в воспитательной работе не только в органах и войсках НКВД, но и в Красной армии превалировал обвинительный уклон и порой применялись крайние неадекватные меры. Воспитание подменялось наказаниями или угрозой их применения. В общем-то, очевидно подтверждалось правило: всякий раз низкую результативность воспитательной и профилактической работы командиры и политработники старались компенсировать карательными мерами, тем более для этого высшими органами власти и управления создавалась необходимая правовая основа. Целью же повседневной и ежечасной деятельности контрразведки являлось в максимально короткий срок воздействовать на сознание растерявшихся, но еще не совершивших губительного поступка людей, а для совершившего преступление – неизбежность и гласность сурового наказания[399].

Среди этих мер, пожалуй, самой отвратительной была угроза отправки на фронт. Как будто бы это не было священной обязанностью каждого гражданина защищать Родину от врага. Этого, конечно, не понимали некоторые руководители, предупреждавшие своих подчиненных о том, что если они будут плохо работать, то их разжалуют и направят на фронт.

В некоторых случаях была проявлена неоправданная жестокость. Так, на основании приказа НКВД № 080 в войсках НКВД была развернута кампания, в ходе которой наряду с явными виновниками, наживавшимися в трудные для страны дни и думавшими только о себе, были и военнослужащие, к которым применялись не вполне адекватные меры воздействия.

Всего же за март-май 1942 г. за нарушение приказа НКВД СССР № 080 в войсках НКВД было наказано 343 человека, из них 279 привлечены к уголовной ответственности[400]. В Центр от руководителей ОО фронтов шла информация о подмене воспитательной работы и в частях Красной армии. Там были случаи инсценировки расстрелов. В докладной записке нач. ОО НКВД Ленинградского фронта комиссара ГБ 3-го ранга Куприна от 17 декабря 1941 г. на имя Абакумова говорилось о том, что данная мера была применена к красноармейцам в 62 сп 10 сд[401]. В спецсообщении от 17 октября 1941 г. нач. ОО НКВД Западного фронта комиссара ГБ 3-го ранга Белянова начальнику УОО НКВД СССР Абакумову говорилось о недочетах в политико-воспитательной работе в частях 43 армии[402]. Факты подмены воспитательной работы репрессиями были отмечены и в спецсообщении от 24 октября 1941 г. нач. ОО НКВД Карельского фронта ст. майора ГБ Гладкова зам. наркома Абакумову[403].

Политическое руководство страны и командование фронтов было встревожено создавшимся положением. После письма комиссара Гаенко Сталин приказал принять необходимые меры для улучшения воспитательной работы. 4 октября 1941 г. был издан приказ № 0391 «О фактах подмены воспитательной работы в Красной армии репрессиями»[404]. 12 декабря 1941 г. маршал Тимошенко в приказе войскам Юго-Западного фронта № 0029 «О фактах превышения власти, самочинных расстрелах и рукоприкладстве» констатировалось, что не все командиры «приняли к неукоснительному исполнению приказ тов. Сталина и сделали из него практические выводы». Причем самочинные расстрелы «совершались в пьяном состоянии, на виду у красноармейских масс и местного населения…»[405].

Когда речь идет о воспитательной работе с личным составом армии, флота и органов безопасности в 1941–1942 гг., то следует вести речь и о воспитание ненависти не только к солдатам и офицерам вермахта и спецслужб Германии. Но она фактически стала воспитанием негативного отношения ко всему немецкому народу.

В канун Великой Отечественной войны в стране не был сформирован образ смертельного врага, коим являлась нацистская Германия. Чего греха таить, поначалу многие командиры-красноармейцы попадали в окружение, проигрывали сражение, сдавались в плен, не думали, а порой просто не знали о зверином обличии нацизма. Позже иллюзия, что «немецкий пролетариат не может идти войной против пролетариата страны Советов», пропала[406]. Особых усилий для воспитания негативного отношения к немцам не требовалось со стороны политорганов. И Сталин был совершенно прав, заявив: «Глупая политика Гитлера превратила народы СССР в заклятых врагов нынешней Германии»[407]. Был прав и А.С. Щербаков, выступая 29 сентября 1941 г. на собрании актива Московской организации ВКП (б) «О состоянии партийно-политической работы в Московской организации ВКП (б): «Надо еще больше воспитывать в народе лютую ненависть к врагу, поднимать народный гнев против фашистских бандитов и мародеров»[408]. А вот Й. Геббельс был совершенно не прав, утверждая: «Советские солдаты полны адской ненависти ко всему немецкому, что надо считать результатом изощренной большевистской пропаганды»[409]. Несколько позднее, 1 марта 1945 г. он же отмечал, что в беседе с ним А.А. Власов заявил ему, что «у большевизма в русском народе до начала войны было сравнительно мало сознательных и фанатичных приверженцев, однако Сталину удалось при нашем продвижении по советской территории сделать войну против нас священным патриотическим делом, что имело решающее значение»[410].

Такое отношение к немцам в большей мере не было итогом пропаганды коммунистов. Немцы заведомо выбросили за борт ограничения, налагаемые международным правом. Так, в приказе фельдмаршала Кейтеля от 23 июля 1941 года указывалось, что всякое сопротивление будет караться не путем судебного преследования виновных, а путем создания такой системы террора со стороны вооруженных сил, которая будет достаточна для того, чтобы искоренять у населения всякое намерение сопротивляться. От соответствующих командиров приказ требовал применения драконовских мер.

Нацисты сознательно шли на нарушение международного права, решительно насаждая насилие, обман и провокации, поощряя массовые убийства мирного населения. И секретные службы, на которые возлагалась организация «тотального шпионажа» в самых его чудовищных проявлениях, не случайно спустя пять лет были признаны преступными.

Фронтовики говорили: «…Мы озверели, насмотревшись на все, что творили фашисты, да иначе и не могло быть. Все мы поняли, что имеем дело не с людьми, а с какими-то осатаневшими от крови собачьими выродками. Оказалось, что немцы с такой же тщательностью, с какой они делали станки и машины, теперь убивают, насилуют и казнят наших людей»[411].

Мы до сих пор хорошо помним стихи К. Симонова, слова И. Эренбурга. Последний писал: «Добрым был русский народ. Это всякий знает. Умел он жалеть, умел снисходить. Немцы совершили чудо: выжгли они из русского сердца жалость, родили смертную ненависть. Старики и те хотят одного: «Всех их перебить»[412].

К. Симонов, обращаясь к фронтовикам, просил их: «Так убей же немца, чтоб он, \ А не ты на земле лежал, \ Не в твоем дому чтобы стон, \ А в его по мертвым стоял. \ Так хотел он, его вина, – \ Пусть горит его дом, а не твой. \ И пускай не твоя жена, \ А его пусть будет вдовой. \ Пусть исплачется не твоя, \ А его родившая мать, \ Не твоя, а его семья \ Понапрасну пусть будет ждать…»[413].

Следовательно, накануне войны в связи с разработкой доктрины наступательной войны была прекращена подготовка кадров, способных организовывать и проводить разведывательно-диверсионные операции в тылу противника. Одновременно в результате политических репрессий накануне войны были расстреляны или оказались в исправительно-трудовых лагерях многие специалисты[414]. Поэтому начавшаяся война потребовала коренной перестройки кадровой работы в органах военной контрразведки, которая была проведена в чрезвычайно сложных условиях. Потребность в квалифицированных кадрах диктовалась многими причинами, и решить эту задачу следовало в кратчайший срок, учитывая возросшее требование к подбору, расстановке и обучению чекистов. К ведению работы в условиях широкомасштабных военных действий сотрудники советских спецслужб не имели достаточной подготовки. Пришедшее в срочном порядке пополнение ОО овладевало военным и оперативным искусством на полях сражений и в борьбе на невидимом фронте. Развернутая сеть учебных заведений, налаженная подготовка и переподготовка оперативных работников давали лишь первичное представление о специфической работе советских и иностранных спецслужб. Но именно в процессе обучения усваивался обобщенный передовой опыт, полученный в борьбе с противником. Весь учебный процесс школ и курсов был максимально спрессованным по времени и содержанию.

В подготовке кадров важнейшее значение придавалось их воспитанию. Решение этой задачи усложнялось отсутствием необходимого времени, частыми изменениями в личном составе подразделений, отсутствием необходимого опыта у командного, политического и оперативного состава. Хотя основные задачи воспитания работников ОО решалась партийно-политическим аппаратом, командирами и комиссарами, партийными и комсомольскими организациями, в стороне не оставались и руководители спецслужб, отделов и управлений. Залогом успешного решения служебных задач военными контрразведчиками было постоянное совершенствование обучения и воспитания кадров ОО НКВД.

Прошлые и новые управления, отделы и войсковые формирования, территориальные органы пополнились выпускниками военных училищ, практикантами, ветеранами, была развернута сеть учебных заведений, налажена подготовка и переподготовка оперативных работников в Высшей школе, в специальных школах и на курсах, на специальных сборах. Но это были лишь первые шаги кадрового аппарата ведомства, чтобы исправить упущения довоенного времени. Предстояла большая работа, прежде всего с кадрами среднего и низового звеньев, состояние которых во многом не соответствовало требованиям военного времени.

IV.3. Совершенствование оперативных средств в борьбе со спецслужбами противника

В борьбе со спецслужбами нацистов и их союзников, с различными антисоветскими и уголовными элементами, подрывавшими мощь Красной армии и Военно-Морского флота СССР, советские органы безопасности использовали все силы и средства, имевшиеся в их распоряжении: кадры, агентурно-осведомительный аппарат, заградительную службу, фильтрацию, оперативный учет, военную цензуру, радиоразведку, оперативный розыск и др.

Группа агентурно-оперативных мероприятий включала: оперативную разработку разведывательно-диверсионных органов противника, националистических организаций; агентурное наблюдение за родственниками и близкими связями нацистских агентов и изменников Родины, объявленных во всесоюзный или местный розыск; агентурную разработку бывших военнопленных и лиц, находившихся на временно оккупированной территории; агентурное наблюдение в местах скопления и оседания подозрительных лиц; целенаправленное использование в розыске агентов-маршрутников, агентов-опознавателей; постоянное слежение радиоконтрразведывательными службами за эфиром[415].

Конкретно контрразведывательное обеспечение ОО НКВД оперативно-служебной деятельности частей и соединений Красной армии включало всестороннее и тщательное изучение личностей военнослужащих, зачисленных на службу; проведение вместе с командованием соединений и частей профилактических мероприятий, направленных на предупреждение противоправных действий военнослужащих, а также происшествий с их участием; осуществление оперативно-розыскных мероприятий в самих войсках и среди их окружения; расследование фактов противоправных действий и гибели военнослужащих, сотрудников контрразведки и агентов и проведение следствия по делам, отнесенным к компетенции органов контрразведки НКВД; обеспечение безопасности в войсках в период государственных праздников и важных политических мероприятий[416]. При этом важнейшее значение в выполнении поставленных правительством задач имела оперативная работа ОО в поддержании и упрочении боеспособности армии и флота.

Основным средством военных чекистов в борьбе с противником как в действующей армии, так и в прифронтовой полосе и на оккупированной территории являлась агентурно-осведомительная сеть. Она была развернута во всех подразделениях, частях и учреждениях вплоть до Генштаба Красной армии и Военно-Морского флота и формировалась на участках наиболее вероятного проникновения агентов абвера, в местах сосредоточения личного состава и т. д. и состояла из резидентов, агентов и осведомителей.

Нельзя не отметить негативное влияние отрицательного отношения к агентурной работе политического руководства страны в отдельные периоды, как это было в 1918 и 1990 гг. Вместо обоснования необходимости применения в работе органов безопасности негласных методов власть в эти годы утверждала о их безнравственности, даже о недопустимости. Именно имея в виду нравственную сторону работы чекистов, известный контрразведчик России и Советского Союза С.С. Турло писал о том, что нам не следует играть в прятки и делать вид, что на этом «незримом фронте» можно было обойтись только умственным противоборством или победой в прямом вооруженном столкновении. «Способы эти можно назвать безнравственными, жестокими. Но когда речь идет о том, чтобы разгромить организацию, которая посягает на мощь государства, отсюда и не его существование, тогда абсолютно нет места для сентиментальности и обывательской морали. Клин вышибается клином. Всякое коварство, какое пускают в ход шпионы, контрразведка должна отражать, нечего смущаться, если она прибегает для этого к таким же коварствам. Против «неблагородных» действий действиями «благородными» бороться нельзя. На войне не разбираются в средствах ни в моральном, ни в этическом отношении и не плачут над теми невинными жертвами в стане противника, которые она губит. Их так много, что слез не хватило бы. Борьба со шпионажем – та же война. В этой войне не сражаются огнестрельным оружием, но свои жертвы она имеет также, без этого войны не бывает»[417].

Война потребовала внесения значительных изменений в составе помощников особистам, на что оказали влияние, главным образом, мобилизация значительной части населения в Красную армию, а также крупные его перегруппировки внутри страны, связанные с эвакуацией. Одной из причин большой текучести агентов и осведомителей были боевые потери в частях действующей армии. Ввиду недостатка времени после выхода на новые рубежи к началу войны не удалось создать прочную базу для ведения агентурной работы в приграничной полосе и на сопредельной территории.

В крайне трудном положении оказались агенты и осведомители, оставшиеся на территории, оккупированной противником, а также на тех территориях, которым угрожало вторжение немецких войск. Со многими из них в начале войны не были обусловлены способы связи, и они не смогли оказывать действенной помощи органам госбезопасности. Некоторые агенты и осведомители ушли в партизанские отряды и потеряли связь с чекистскими органами, значительное число их в порядке эвакуации выехало во внутренние области. По свидетельству сотрудника абвера Д. Карова, в начале войны органы немецкой разведки и контрразведки на оккупированной территории Ленинградской области обнаружили, что советского аппарата спецслужб там практически не существовало. Крупные резиденты, не говоря уже о более высоком начальстве, в большинстве своем эвакуировались. Не успевшие вовремя уйти скрывались в подполье, переменили место жительства, потеряли связь со своими агентами и начальниками. Мелкая агентура частично попала в армию, частично была выдана населением при первом же появлении немцев. Некоторые были убиты людьми, пострадавшими от их доносов в НКВД, другие притаились, не желая дальше работать и рисковать жизнью. Наконец, среди советской агентуры началось «моральное шатание». Уверенные до сих пор в непобедимости СССР, они под влиянием немецких успехов на Западе и поражений советских армий на Восточном фронте перестали верить в возможность победы. Среди этих агентов почти не было идейных людей, а по роду своей работы они привыкли к предательству. Поэтому многие стали задумываться о переходе на службу к немцам. Некоторые, узнав, что их услуги будут охотно приняты и хорошо оплачены (такой слух был нарочно распространен абвером), начали являться в немецкую контрразведку. Большинство при этом утверждало, что они были настоящими идейными противниками большевизма и служили у коммунистов потому, что были насильно завербованы и принуждены к работе[418].

И все же небольшая часть советской агентуры пыталась продолжать свою работу. Некоторые поступали так из чувства долга. Другие же знали, что за их прошлые дела им не будет пощады и что являться к немцам им нельзя. Полного доверия к обещаниям немецкой контрразведки гарантировать жизнь эти люди по опыту работы в НКВД не имели. «В этом смысле они были правы – обещания немецкой контрразведки носили несколько специфический характер и могли толковаться немцами после достигнутого ими результата различно».

У руководства НКВД особое беспокойство вызывали факты неэффективной работы своих сотрудников, случаи измены и перехода на сторону противника. Поступившие в НКВД СССР данные о состоянии агентурно-оперативной работы НКВД УССР свидетельствовали о бездеятельности и неорганизованности в работе ряда УНКВД Сумской, Полтавской, Днепропетровской, Запорожской, Сталинской и Ворошиловоградской областей. Из ряда областных управлений и ОО поступала негативная информация. Так, УНКГБ Воронежской области в своем отчете отметила, что значительная часть агентуры, оставленной на оккупированной территории, в том числе и оставленной со спецзаданиями, бездействовала, патриотической работы не проводила и не заботилась о сборе сведений о предателях, изменниках и т. д. Все это было следствием слабой подготовки в начальный период войны резидентов, агентов и осведомителей к действиям в особых условиях. Например, ошибки при подборе кандидатов, пренебрежение вопросами конспирации и обеспечения собственной безопасностью в прифронтовой работе привели к провалам и гибели сотрудников госбезопасности в результате агентурного проникновения спецслужб противника в советское подполье, предательства среди сотрудников разведывательно-диверсионных резидентур в Киеве, Николаеве, Одессе[419].

Характерно отметить, что в армиях в большинстве актов, изданных НКВД СССР, 3-м Управлением НКО СССР в начальный период войны, серьезное внимание обращается на организацию противодействия разведке противника и пораженческим настроениям. Так, в директиве 3-го Управления НКО СССР № 35523 от 27 июня 1941 г. военной контрразведке было предложено в частях Красной армии принимать срочные меры для приобретения новых агентов и осведомителей вместо выбывших, не ослаблять связи, тщательно проверять получаемые материалы, выявляя двурушников и предателей. Руководители 3-го Управления НКО СССР поставили перед своими сотрудниками конкретные задачи в борьбе со спецслужбами противника в военное время, потребовав «усиления агентурно-оперативной работы и дополнительных мероприятий, обеспечивающих охраны государственной безопасности и боеготовности частей Красной армии». При этом было указано, что функции органов 3-го Управления НКО СССР в военное время должны слагаться из: 1) агентурно-оперативной работы: а) в частях Красной армии; б) тылах, обеспечивающих действующие на фронте части; в) среди гражданского окружения; 2) борьбы с дезертирством; 3) работы на территории противника. А работа в частях Красной армии, действующих на фронте, складывается из работы с агентурно-осведомительным аппаратом и оперативно-профилактической деятельности[420].

С учетом оперативной обстановки в различных регионах страны наиболее полные указания по борьбе со спецслужбами противника поступили в органы безопасности уже 1 июля 1941 г. в директиве НКГБ № 168 о задачах органов госбезопасности в условиях военного времени. В ней было приказано немедленно приступить к осуществлению ряда мероприятий, в том числе: «Весь негласный штатный аппарат НКГБ, сохранившийся от расшифровки, подготовить для оставления на территории в случае занятия ее врагом для нелегальной работы против захватчиков»[421].

В начале октября 1941 г. для устранения допущенных недостатков и немедленного принятия эффективных мер по улучшению оперативной работы на Украине И. Серов направил распоряжение зам. наркома внутренних дел Савченко и нач. УНКВД Сумской, Полтавской, Днепропетровской, Запорожской, Сталинской и Ворошиловоградской областей о необходимости организации эффективной оперативной работы, отметив, что «оперативно-чекистский состав работал до сего времени темпами мирного времени и, более того, имеют место факты бездеятельности руководящего состава районных отделений и облуправлений НКВД. В напряженный момент, когда требуется наведение порядка в городах, руководители сами поддаются панике и убегают в безопасное место. Примером этому может служить руководство Сумского УНКВД, сбежавшее из г. Сумы. До сего времени не вскрыто ни одной антисоветской группировки как агентурой, так и следствием». Поэтому Серов приказал:

«1. Взять на учет оперативно-чекистский состав и поставить перед каждым оперативным работником определенные задачи как в агентурно-оперативной, так и служебно-боевой деятельности.

2. Потребовать от каждого начальника знать ежедневно, где находятся его подчиненные и что они выполняют.

3. Не оставлять безнаказанным ни один случай проявления трусости, паники…

4. Решительно пресекать отход оперативно-чекистских аппаратов из районных центров без санкции НКВД УССР, а областных – без санкции НКВД СССР.

5. Запретить различного рода «командировки» оперативного состава с семьями сотрудников, с женами ответственных работников и т. д. Всех командированных в тыловые города и находящихся до сего времени там отозвать и использовать на их непосредственной работе.

6. Установить, чтобы эшелоны, отправляющиеся с семьями сотрудников, сопровождал только один оперативный работник, которого невозможно использовать в боевой обстановке.

7. Принять решительные меры, чтобы советский аппарат не прекращал своей работы до последнего момента, чтобы торговля, снабжение, столовые, подвоз продуктов и вся системы обеспечения работала бесперебойно.

8. Провести очистку органов НКВД от паникеров, трусов и передать их военкоматам для отправки на фронт.

‹…›

10. Развернуть работу по вербовке и засылке нашей агентуры в прифронтовые районы, главным образом, с разведывательными и диверсионным целями, широко используя для этого освободившихся чекистов, снабжая их соответствующими документами во избежание провалов»[422].

Как видим, военная контрразведка, как и всякая иная спецслужба, не могла обойтись без активной помощи негласных сотрудников, и одной из важнейших задач чекистов было развертывание вербовочной работы как для восполнения убывших агентов и осведомителей, так и обслуживания частей действующей армии, населения прифронтовой полосы и для новых контингентов населения, прибывшего в восточные районы Союза, и за линией фронта, в тылу противника.

Правильный подбор и расстановка негласных сотрудников, их целеустремленное использование в выявлении и разработке лиц, подозреваемых в шпионской и другой враждебной деятельности, являлись важнейшими условиями успешной борьбы с вражеской агентурой. Агенты и осведомители направлялись на выявление агентов противника прежде всего среди военнослужащих, мобилизованных в армию с территории, подвергшейся оккупации, освобожденных из плена или вышедших из окружения при сомнительных обстоятельствах.

Вербовка советских патриотов проводилась на идейно-политической основе со строжайшим соблюдением принципа добровольности. Основным мотивом сотрудничества населения с советскими органами безопасности был патриотизм. Усилившаяся в военное время и не прекращавшаяся в средствах массовой информации, наглядной и устной агитации кампания о революционной бдительности, несомненно, находила отклик у части населения, помогавшего власти выявлять пособников противника.

Несмотря на требования о повышении качества вербовочной работы, в начале войны органы военной контрразведки больше внимания уделяли все же увеличению количества агентов, осведомителей и резидентов. Это пополнение в большинстве случаев осуществлялось из коммунистов и комсомольцев, лиц, не скомпрометировавших себя связями с оккупантами, родственников или друзей, которые были репрессированы нацистскими властями, членов семей военнослужащих Красной армии, лиц, связанных с партизанами или имевших родственников в партизанских отрядах.

К будущим агентам предъявлялись высокие требования: они должны были быть сторонниками советской власти, преданными коммунистическим идеям, дисциплинированными, волевыми, способными ориентироваться в сложной обстановке. Но эта категория агентов не имела необходимых связей среди подучетного элемента, и поэтому значительная ее часть не участвовала в конкретных разработках или же ее использование не было эффективным.

Следует иметь в виду, что агентурный аппарат создавался и использовался с учетом личных качеств того или иного лица. Безусловно, помимо патриотически настроенных и идейно убежденных, подлежали вербовке и иные лица, так как оперативную работу необходимо было вести и среди враждебно настроенных к советской власти, и среди тех, кто не обладал высокими нравственными качествами. Прошли многие века, но человеческая натура мало в чем изменилась, и все людские пороки остались такими же. Наиболее перспективными с точки зрения вербовки были зависть, тщеславие, зазнайство, высокомерие, трусость, лень, гневливость[423]. По свидетельству самих сотрудников НКГБ, в большей мере готовыми к вербовке преимущественно относились следующие категории населения: 1) склонные к наблюдению и доносу; 2) алчные, беспринципные, падкие на деньги; 3) нуждающиеся; 4) находящиеся под угрозой судебной ответственности; 5) озлобленные неудачники; 6) способные честолюбивые карьеристы; 7) члены семей арестованных органами госбезопасности[424]. Для вербовки подбирали также кадры из среды: «бывших людей»[425], членов революционно-демократических политических партий, существовавших при советской власти.

Говоря о роли агентов, надо учитывать то обстоятельство, что от них требовалась активная работа (за «пассивность» из оперативной сети ежемесячно исключались сотни людей). Это наверняка оказывало определенное влияние на негласных помощников, подталкивая их не только к отражению реальной ситуации вокруг себя, но и к некоторому «творчеству». Проверка достоверности информации осуществлялась, как правило, агентурным путем на стадии возбуждения уголовного дела и в ходе следствия на основании показаний свидетелей или иных лиц, проходивших по делу.

Способы вербовки были несколько иные, чем в мирный период. Особое внимание обращалось на приобретение агентов и осведомителей на участках наиболее вероятного проникновения вражеских агентов в войска (в пунктах, где происходила проверка у военнослужащих документов, в штабах, в подразделениях боевого охранения в запасных полках, на фильтрационных пунктах, в комендатурах, на продовольственных пунктах и железнодорожных станциях).

Подбор и изучение кандидатов на вербовку во фронтовых условиях осуществлялись преимущественно в процессе личного общения чекистов с военнослужащими. Для вербовок в действующих частях военные контрразведчики использовали помещения воинских штабов, санитарных частей, медсанбатов и других тыловых учреждений, когда части находились на отдыхе, на марше и в обороне в условиях, когда время было весьма ограниченно, встречаться непосредственно в боевых порядках и в других местах, где не всегда можно было обеспечить конспирацию.

Агентурно-осведомительный аппарат ОО действующей армии пополнялся за счет проведения новых вербовок агентов и осведомителей из военнослужащих в запасных частях и соединениях, откуда они в составе войсковых подразделений прибывали в действующую армию, и из маршевых подразделений. Серьезные трудности возникали у ОО при установлении связи с вновь прибывающими в войска агентами и осведомителями. Это объяснялось, главным образом, тем, что сотрудники территориальных органов госбезопасности не всегда предупреждали их о необходимости связаться с ОО в случае их мобилизации в армию, а сами они не проявляли инициативы.

Большое внимание уделялось вскрытию агентуры противника в прифронтовой полосе. В директиве НКВД СССР № 292/к от 19 ноября 1941 г. «О борьбе с агентурой германской разведки» указывалось: «Проводить тщательную фильтрацию всех лиц, перешедших через линию фронта с территории, занятой противником, и направлять их в глубокий тыл, не допуская оседания в прифронтовой полосе… Беженцев с территории, занятой противником, и бывших пленных, ведущих контрреволюционную пораженческую агитацию, немедленно арестовывать, ставя задачей следствия вскрытие возможной связи этих лиц с германской разведкой»[426].

Сложнее всего было особистам на переднем крае, когда не было возможности ознакомиться с обстановкой. Особенно много подвохов ожидало их при сборе и оценке поступавших от осведомителей сведений. Нередки были случаи, когда скрытая информация оказывалась заведомо ложной, иногда корыстной, заинтересованной или ошибочной и сложно было отделить правду от слухов и сплетен. Хуже всего было, когда в агентурно-осведомительную сеть проникали лица, желавшие воспользоваться всесилием контрразведки в своих целях: предлагали свои услуги, стремясь кого-то утопить, очернить или отомстить, навредить кому-то, делая это от зависти, в корыстных интересах, от беспричинной вредности ко всем ближним, гадкости, бездушия и неверия в добро. Да и не вся информация поступала к особистам, несмотря на значительные усилия с их стороны. Вспоминает А. Генатулин: «Когда помкомвзвода ушел, Шалаев снова подсел к нам, вытащил украдкой свой «вальтер» из-за брючного ремня со спины, переложил в карман. Он знал, что про пистолет никто не скажет взводному, во взводе никто никогда ни на кого не доносил, никогда не выдавал, наши небольшие солдатские грешки были нашими грешками, мы вместе ходили в бой, вместе терпели тяготы войны, вместе спали, грея друг друга своими телами, и в любой день каждый из нас мог погибнуть, мы держались друг за друга, мы были как одна семья, как братья»[427].

В связи с тем, что нацистская разведка в годы войны засылала в тыл Красной армии большое количеств агентов для совершения диверсий на военных и промышленных объектах и железнодорожном транспорте, ОО НКВД вербовали среди советских граждан так называемых осведомителей-противодиверсионников. ТО НКВД широко практиковали вербовку розыскных агентов среди работников железнодорожных и речных вокзалов, камер хранения, комнат отдыха, санпропускников и военно-продовольственных пунктов, справочных бюро, буфетов, парикмахерских, ресторанов, проводников поездов и т. д.

В начале войны осведомление в подразделениях дивизий Красной армии формировалось по принципу «чем больше, тем лучше». Особист полка не смог бы физически справиться с помощью существовавшего количества агентов и осведомителей. Поэтому в батальонах, ротах создавались резидентуры и на роль резидентов подбирались старшины или сержанты – волевые, энергичные люди, обладавшие жизненным опытом и умением заставить осведомителей сообщать все, что интересовало контрразведчика, и по своему служебном положению имевшие возможность общаться с агентами и осведомителями в боевых условиях, отлучаться из боевых порядков на командные пункты, где сотрудники ОО могли с ними встречаться.

Нач. ОО НКВД армий и фронтов предписывалось ввести в практику работы чекистов по линии КРО перевербовку агентуры противника особенно из числа военнослужащих РККА, использовать связи такой агентуры с разведкой противника для выявления его агентуры, переброшенной и предполагаемой к переброске на нашу сторону, изучать методы работы разведки, личный состав ее и широко использовать полученные данные для сбора разведывательных материалов о войсках противника[428].

Следует иметь в виду, что у военных контрразведчиков был незначительный опыт перевербовки немецких агентов, того, что значительно облегчало агентурное проникновение в разведывательные органы противника. Но при этом приходилось идти на определенный риск. Для того чтобы исключить возможность проникновения в агентурный аппарат НКВД агентов абвера, их перевербовка допускалась только в тех случаях, если они подробно рассказывали о времени их вербовки, полученном задании и способах его выполнения. Называли разведывательные органы и их сотрудников, у которых состояли на связи, характеризовали структуру, задачи разведывательных органов и его практическую деятельность на оккупированной территории, сообщали об агентах разведки, гестапо, полиции, предателях, пособниках оккупантов и других лицах, сотрудничавших с ними, о своей практической деятельности[429].

Эффективной работе ОО НКВД в частях и подразделениях Красной армии мешали и «нажитые» недостатки. Постепенно создавалась порочная практика, когда за показатель в работе с агентурой бралась количественная сторона. В результате агентурный аппарат стал громоздким, включал в себя множество агентов, от которых, в лучшем случае, не было пользы. Бывало и хуже: агенты приспосабливались к оперативным работникам и, зная, какая информация им нужна, выдавали заведомо искаженные, порой ложные данные, что приводило к необоснованным обвинениям ни в чем не повинных людей. Имели место и случаи, когда агенты приобретались ради «палочки». Оперативный работник на встречах с ними только терял время, однако докладывал нач., что проводит агентурную работу, а на самом деле его «подопечные» засоряли аппарат, никак не способствуя решению поставленных перед органами госбезопасности задач. Нач. знали о реальном положении дел, но смотрели на изъяны в работе сквозь пальцы, тоже удовлетворяясь количественными показателями. Получался замкнутый круг, куда были вовлечены и добросовестные оперативные работники[430].

При подборе и подготовке не только агентов, но и оперативных групп и диверсионных отрядов в начале войны все же слабым был предварительный анализ районов предстоящей работы, допускались ошибки при изучении и проверке членов оперативных групп, агентов и сотрудников. Характерной особенностью в работе ОО НКВД было отсутствие гибкости в выборе способов связи и стремление перебросить через линию фронта как можно больше агентов.

В годы войны органы государственной безопасности широко использовали агентов-опознавателей и агентов-маршрутников. Они собирали разведывательную информацию за линией фронта, совершая поездки, как правило, самостоятельно. Имея на руках документы прикрытия, направлялись по определенным маршрутам, изучали интенсивность движения на той или иной железнодорожной и шоссейной магистрали, устанавливали места сосредоточения войск и боевой техники противника, выявляли морально-политическое состояние населения, собирали другую, интересующую ОО НКВД информацию.

Агенты вели визуальную разведку, как кратковременную, так и долговременную (путем наблюдения). Наилучшие результаты достигались в тех случаях, когда наблюдение за объектом было продолжительным. Чаще всего оно устанавливалось на железных дорогах, где проходили воинские эшелоны противника. Сведения получали и от работавших в различных оккупационных учреждениях агентов и советских патриотов, а также в результате организации засад, налетов, опросов местных жителей и проведения других разведывательных мероприятий.

Для установления связи с областными центрами, другими городами и селами, оккупированными частями вермахта, использовались ходоки-разведчики. Их отбор происходил в строго индивидуальном порядке. Направляемые несколько человек в один город не должны были быть связаны между собой.

ОО НКВД готовили агентуру и на случай занятия территории противником. При приближении линии фронта чекистами велась подготовительная работа среди местного населения, руководствуясь директивой за № 168 от 1 июля и приказом наркома за № 001151 от 25 августа 1941 г., которые требовали все мероприятия проводить «строго конспиративно, спокойно и продуманно», уделяя больше внимания подбору резидентов и выдвигая людей с волевыми качествами, имеющими физическую сноровку, оперативно подготовленных. При этом учитывалось, что при подборе агентуры для работы в тылу противника может быть оставлена агентура из лиц, проверенных и преданных советской власти и пригодных по своим личным качествам к этой работе, из числа боевых людей. Отдельным агентам для диверсионных целей были оставлены оружие и гранаты. Оперативный состав, переходивший на нелегальное положение, и часть агентуры обеспечивались продовольствием на 2–3 месяца. В ряде случаев они получали персональные задания на краткий срок. Был допустим перевод на нелегальное положение и гласных сотрудников, но при условии обеспечения тщательной его зашифровки. Как правило, он должен был переводиться на нелегальное положение в местности, где был мало известен населению[431].

В августе – начале сентября возникла угроза взятия противником Ленинграда. Пометки в записной книжке А.А. Жданова, относящиеся к этому периоду, говорят о том, что еще до приезда в Ленинград В.Н. Меркулова с мандатом ГКО на проведение в городе спецмероприятий Жданов более всего был озабочен вопросами организации «нелегальной работы» и перегруппировки сил, смысл которой состоял в «приближении к себе» нач. УНКВД ЛО Кубаткина и сохранении в городе частей НКВД. К этому же времени относится создание четырех нелегальных резидентур УНКВД, которые должны были приступить к активным действиям в случае оставления города[432]. Организацией разведывательно-диверсионной работы в тылу противника, а также внедрением агентуры в разведывательные органы абвера занималось 6-е отделение ОО НКВД Ленинградского фронта. По состоянию на 3 ноября 1941 г. было приобретено 112 агентов, из них: маршрутной агентуры – 24, резидентов для ОО армий – 4, агентуры «Д» (диверсионной) – 55, агентуры из числа военнопленных – 29 человек[433]. Уже после стабилизации фронта, 25 октября 1941 г., по решению горкома ВКП (б) была создана нелегальная партийная организация, основная задача которой состояла в осуществлении и руководстве «народным мщением немецким оккупантам на основе широко развернутой и действенной политической работы в тылу врага» в случае сдачи Ленинграда. Эта организация была весьма малочисленной: к концу ноября 1941 г. в ее составе было 260 человек, а к августу она сократилась до 163. На основании указания А.А. Кузнецова в октябре 1943 г. большая часть организации была распущена[434].

За 1941–1942 гг. органы безопасности УССР, в период отступления Красной армии, оставили большое количество своей агентуры в тылу вермахта: 12 726 агентов, включая 43 резидентуры, из них резидентов – 43, агентов – 644, диверсионных групп – 41, в том числе: руководителей – 41, участников групп – 46, одиночек агентов-разведчиков – 1367, агентов-сигнальщиков – 441, содержателей конспиративных квартир – 101, связников – 77, «агентов с различными задачами» – 9541. Всего на первом этапе войны в УССР было оставлено в тылу противника и переброшено через линию фронта 16 737 человек[435].

Важнейшее значение ОО НКВД придавали подготовке агентуры для зафронтовой работы. Создание агентурного аппарата шло путем подбора и вербовки агентов из числа социально близких советской власти прослоек, непризывного возраста, частью комсомольцев, военнослужащих Красной армии с последующей переброской на оккупированную территорию.

Агентура создавалась преимущественно из граждан, имевших реальную возможность помогать органам госбезопасности. В отличие от работы в частях и подразделениях Красной армии, здесь первейшее место занимала особая подготовка с учетом оперативной обстановки и сложностей предстоящей работы. При наличии разветвленной сети разведывательных, контрразведывательных, карательных и других административных органов противника, осуществлявших режимные мероприятия, а также вражеской агентуры особенно остро вставал вопрос о строжайшем соблюдении конспирации.

Подготовительная работа по созданию агентурного аппарата заключалась в сборе необходимых сведений о положении в данном районе, наличии объектов зафронтовой работы, оккупационном режиме, о настроении населения, а также о предателях и пособниках оккупантов. Агентуру предлагалось вербовать из числа лиц, имевших родственников на оккупированной территории и работавших при штабах вермахта и в созданных немцами органах управления[436].

Вербовка лиц, скомпрометированных связями с оккупантами, давала возможность более эффективно вести борьбу с разведывательными органами противника, заранее узнавать его планы, выявлять вражеских агентов на оккупированной территории, своевременно сообщать в наши разведывательные центры о предполагаемых забросках агентов в тыл советских войск. Через агентов, завербованных из вражеской среды, органы госбезопасности получали различные документы, необходимые для легализации других агентов на занятой противником территории.

При подборе агентуры учитывалось и то, что в тылу противника могла быть оставлена агентура, не расшифрованная перед объектом разработки или его родственниками из числа боевых и безусловно преданных людей. К тому же имели место не единичные случаи предательства. Из оставшейся агентурно-осведомительной сети на оккупированной территории часть была разоблачена, перевербована или расстреляна, часть угнана на работу в Германию, а меньшая – никакой борьбы с немцами не вела и в ряде случаев поступила на службу и активно пособничала оккупантам.

Окончательному решению вопроса о возможности того или иного лица становиться негласным сотрудником ОО НКВД предшествовало длительное согласование с многими отделами и службами наркоматов. Не выдерживали проверки и не могли быть рекомендованы для работы в тылу врага лица по политическим мотивам и личным отрицательным качествам. Не подошли беспартийный лесник, участник Гражданской войны, командир партизанского отряда в 1917–1920 гг., потому что пьянствовал; не соответствовал требованиям ст. лейтенант ГБ, не способный к боевой работе, а также брат осужденного и расстрелянного за контрреволюционную деятельность и др., в том числе и Ц., который не мог быть использован, потому что категорически отказался участвовать в Особой группе, заявив, что она создается Берия и Судоплатовым «для похищения и избиения советских граждан. В похищении советских граждан я не участвовал. Были факты, когда я вместе с другими работниками отдела участвовал в т. н. негласных изъятиях отдельных лиц с последующей доставкой их в НКВД, но делалось это только по указанию руководства. Отделу давалось задание снять негласно какого-то человека и доставить его в здание НКВД, что мы затем и выполняли»[437].

Созданные органами ОО НКВД за линией фронта резидентуры располагали агентурной сетью, которая состояла из различного рода агентов – как кадровых сотрудников, так и завербованного местного контингента[438]. Всего в течение семи месяцев 1941 г., начиная с июля, только на территории Белоруссии было создано 133 резидентуры, организовано 62 конспиративно-явочные квартиры, завербовано значительное число агентов[439].Так, для работы в тылу противника было подготовлено восемь резидентур из штатного негласного состава 3-х отделов БССР и УНКГБ по Витебской области, в частности:

1. Резидент С.И. Азаров, с ним связаны три человека. Резидент имеет конспиративную квартиру и связан с секретарем городского комитета КП (б) Б Левиковым, который также остается для подпольной работы в случае оставления г. Витебска. Резиденту и осведомлению выданы фиктивные документы, установлен пароль для связи с курьерами, а для проведения диверсионно-террористической работы выдано 40 гранат, 16 кг аммонала, 100 м бикфордова шнура. О месте нахождения этих материалов известно только Азарову.

2. Резидент М.Е. Иванов, с ним связаны два человека. Иванов связан с Левиковым, помещен на конспиративную квартиру, все снабжены фиктивными документами, для связи с курьером установлен пароль. Для проведения диверсионно-террористической работы в тылу противника Иванову выдано 40 гранат, 16 кг аммонала, 100 м бикфордова шнура.

3. Резидент К.А. Кабанов, с ним связаны три осведомителя. Кабанов также связан с Левиковым. Вся резидентура снабжена соответствующими фиктивными документами, для связи установлен пароль. Кабанову для подрывной деятельности выдано 6 ручных гранат, 8 кг ВВ, бикфордов шнур и детонаторы[440].

Но многие резидентуры были зачастую громоздки: агенты, входившие в их состав, поддерживали связь между собой по цепочке, что противоречило правилам конспирации и могло привести к провалу. Вербовка граждан агентами-вербовщиками часто была без соответствующего изучения. В итоге новые источники во многих случаях не располагали возможностями по решению специальных задач и поэтому фактически не использовались. Например, только по ОО НКВД Калининского фронта до 1942 г. не имелось связи с 64 агентами, находившимися в тылу противника, и судьба их не была известна[441]. Не все резидентуры обращали достаточное внимание на соблюдение необходимых мер конспирации и безопасности в работе, особенно при организации связи с агентурой и разведчиками-нелегалами. Это приводило в некоторых случаях к болезненным провалам. В агентурный аппарат иногда попадали иностранцы, не имевшие достаточных разведывательных возможностей и превращавшиеся в балласт для разведки.

Характерной особенностью начального периода войны было отсутствие гибкости в выбора способов связи и стремление перебросить через линию фронта как можно больше агентов без учета возможности своевременного получения собранных материалов. Поэтому с начала войны было уделено значительное внимание профессиональной подготовке руководителей резидентур и оперативно-боевых групп. В этих целях на базе ОМСБОН, ядро которого составляли оперативные работники органов госбезопасности, была организована всесторонняя подготовка кадров разведчиков, диверсантов и боевиков. В отдельные периоды численность этой сверхэлитной части достигала 5 тыс. человек[442].

В подготовке резидентов весьма успешной была работа сотрудников органов безопасности Белоруссии. Для укомплектования резидентур, создаваемых для негласной работы в тылу противника, в начале июля 1941 г. в Витебскую, Могилевскую, Гомельскую и Полесскую области направлено по 24 негласных работника 3-го отдела центрального аппарата и отделений УНКГБ западных областей Белоруссии[443].

Суровое военное время потребовало от чекистов поиска новых форм работы и внесения изменений в тактику действий резидентур. Они стали делиться на небольшие самостоятельные резидентуры, связанные как с подпольными организациями ВКП (б), так и с органами НКГБ. Особое внимание было обращено на то, чтобы в их состав были выделены «проверенные, надежные, смелые, преданные делу партии Ленина-Сталина люди, умеющие владеть оружием» и способные организовать работу[444]. Большинство резидентур было выведено из городов, где немцы насаждали мощную осведомительную сеть и имели многочисленные карательные органы, и стало действовать с оперативных баз, сосредоточенных в лесных и горных массивах. На оккупированной территории разведывательно-диверсионные резидентуры руководили специальными операциями в борьбе с абвером.

Несмотря на активную деятельность немецкой контрразведки, все время оккупации успешно работала резидентура во главе Василием Мочаловым – сержантом ГБ, сотрудником 3-го отдела НКГБ БССР. Он устроился работать кассиром в немецкое центральное торговое общество, контора которого размещалась на железнодорожной станции Добруш. В состав резидентуры входили девять человек. Своя агентура была внедрена в добрушскую районную управу, на железную дорогу и в полицию[445].

Наряду с резидентурами органов безопасности и наркомата обороны создавались и партийные резидентуры. Так, 18 июля 1941 г. Бюро ЦК КП (б) Белоруссии приняло специальное постановление об образовании нелегальных партийных резидентур, возложив организацию новых и восстановление старых на аппараты НКГБ и НКВД. Одновременно на нелегальную работу в тылу противника переведено 15 гласных оперативных работников, которые были связаны с партийным подпольем и во избежание провала действовали самостоятельно. Для организации подпольных коммунистических ячеек и руководства партизанским движением и диверсионной работой в районы, захваченные противником, направлялись наиболее стойкие руководящие партийные, советские и комсомольские работники, а также лица, преданные советской власти и знакомые с условиями района, в который они направляются. Засылка работников в эти районы должна быть тщательно подготовлена и хорошо законспирирована, для чего следует каждую группу (2-3-5 человек) засылаемых связывать только с одним лицом, не связывая засылаемые группы между собой[446].

В соответствии с изменившимися условиями органы госбезопасности изыскивали более совершенные приемы агентурного проникновения в нацистские разведслужбы и школы. При этом наряду с перевербовкой вражеских агентов и вербовкой официальных сотрудников одним из основных методов являлась подстава агентов на вербовку. 20 февраля 1942 г. своим указанием Л. Берия предложил «практиковать засылку надежной агентуры в тыл противника для подставы ее германским разведывательным органам с задачей выявления дислокации и личного состава этих органов, а также лиц, подготовляемых противником к переброске на нашу территорию. С этой же целью практиковать перевербовку и засылку в тыл противника захваченной нами вражеской агентуры, вести вербовку владельцев жилых помещений, занятых разведывательными органами, радиостанциями и офицерами противника, предварительно тщательно изучая намеченных к вербовке»[447].

Агенты-женщины направлялись как бы для работы в качестве переводчиц, машинисток и т. д. Иногда они поступали учиться на немецкие курсы переводчиков, после окончания которых устраивались в то или иное немецкое учреждение, войсковую часть, а отдельные – в разведывательные, контрразведывательные и карательные органы.

Подстава могла быть успешной лишь в том случае, если органы государственной безопасности располагали точными сведениями о контингентах, из которых разведка противника подбирала агентурные кадры с соответствующими разведывательными возможностями. Исключительно важное значение при подставе имели личные качества и разведывательные возможности агентов. Лица, подставляемые на вербовку, должны были быть не только проверенными и надежными, преданными советской власти, с сознанием долга идущими на выполнение сложных и опасных оперативных заданий, но и находчивыми, умеющими хорошо ориентироваться в сложной обстановке, способными заинтересовать вражескую разведку. Однако в начале войны подстава в подавляющем большинстве случаев оканчивались безуспешно, так как обычно агентов нацеливали прежде всего на сбор военно-разведывательных сведений и уже затем – на изучение возможностей проникновения в разведывательные органы и школы противника. По указанию Меркулова от 23 января 1942 г. при подготовке агентуры для зафронтовой работы часть ее была нацелена на борьбу с «добровольческими отрядами» из военнопленных. В зависимости от индивидуальных способностей каждому из них ставились конкретные задачи: проникать на командные должности в банды, внедряться в качестве рядовых участников и проводников, вести разложенческую работу среди рядовых участников, склонять их к переходу с оружием в руках на сторону Красной армии, завербовывать в эти отряды и активных участников, подводить банды под удары частей Красной армии и действовать в этих случаях по указанию командиров этих частей, вербовать в захваченных немцами пунктах с целью получения возможности влить в банды агентуру, осуществлять ликвидацию отдельных руководителей банд[448].

Направление в тыл противника агентуры ОО началась с конца июня 1941 г. Перед заброской агентов за линию фронта обстоятельно изучались условия, обстановка и места, где им предстояло работать. При этом важное место в системе подготовки агентов занимала отработка им заданий и линии поведения. Для каждого агента составлялась легенда. В ней предусматривались такие элементы, как обстоятельства, в результате которых он оказался на оккупированной территории, его прежние места работы и жительства, данные о родственниках, знакомых и т. д. Каждая легенда должна была отличаться логичностью, легко запоминаться и быть максимально приближена к действительности, без надуманных, труднообъяснимых моментов. Все агенты снабжались соответствующими документами прикрытия. Бланки таких документов добывались у противника или изготовлялись специальными техническими службами органов госбезопасности. Так, при постановке задачи агенту «Гейне» легендированной организации «Монастырь» давались обстоятельные рекомендации о поведении на оккупированной территории, в их числе: при встрече с немецкими патрулями, разговоре с ответственным представителями командования или разведки и др. При этом подчеркивалось, что «ваше поведение во время пребывания на территории, занятой немцами, должно быть направлено на максимальное завоевание их доверия, исключающее в то же время возможность вашей переброски обратно с заданиями прифронтового характера. Мы заинтересованы в том, чтобы вы осели у немцев прочно»[449]. Каждая группа перед заброской в тыл противника получала обстоятельный инструктаж и необходимые документы и экипировку. Так, боевая группа ОО НКВД 27 армии была снаряжена двумя немецкими документами-пропусками, выданными немецкой комендатурой г. Старая Русса, как на лиц, бывших заключенных. Группе приданы ручной пулемет, восемь немецких автоматов и ППД, 12 пистолетов ТТ, 48 гранат РДГ, 36 бутылок с горючей жидкостью, 50 кг толу, пять финских ножей. Группе категорически было запрещено оставлять раненых членов группы и сдаваться в плен, связываться по своей инициативе с находившимися в тылу противника красноармейцами, как одиночками, так и группами, устраиваться на ночлег в населенных пунктах, безразлично, были там немцы или нет, давать кому бы-то ни было сведения о задачах, поставленных перед группой, и о результатах их выполнения.

Связь с агентами, осведомителями и РДГ, как правило, устанавливалась двухсторонняя путем посылки курьера через линию фронта с установленным паролем и явкой, посылкой связника от центра, системой почтовых ящиков и разработанным порядком пользования ими. Как показала практическая работа, эта техника связи себя полностью оправдала, так как знание местных условий и специфического расположения немецких войск по основным дорогам и населенным пунктам давало возможность осуществлять почти бесперебойную связь с районами, занятыми немецкими войсками. При армиях Центрального фронта были организованы оперативные пункты в составе 2–3 оперативных работников, которые обеспечивали переправы и устанавливали связь с диверсионными группами. Некоторая часть зафронтовых агентов обладала радиосредствами. Обычно это были агенты, переброшенные с целью подставы на вербовку разведывательным органам противника. Однако такой способ связи применялся редко, так как фронтовые органы контрразведки не всегда имели в своем распоряжении необходимое количество радиоаппаратуры и часто ее получение было связано с большими трудностями.

В осуществлении связи с закордонной агентурой был серьезный недостаток, суть которого заключалась в том, что ОО НКВД армий организацию и осуществление этой работы взваливали на агента, что является недопустимым, так как условия его нахождения на оккупированной территории – опасность провала, не давала возможности связаться с сотрудниками ОО, пославших их. Поэтому заброшенная агентура оставалась в тылу врага в течение нескольких месяцев, не давая о себе знать и ничего не сообщая о своей работе и месте пребывания. Ввиду того, что со значительной частью агентуры не было проведено достаточной подготовительной работы и не отработаны формы и средства связи с ней, использовать ее в условиях оккупации во многих случаях было невозможно.

С начала войны первые оперативные группы были направлены на уничтожение вражеских аэродромов в городах Лида, Червень, Ивенец, Городея, Барановичи, Лапичи, Толочино, Слоним, Новогрудок, Слуцк, Молодечно, Бобруйск, Пуховичи, Слепянка и Несвиж. До 10 августа 1941 г. только в Черниговскую область было переброшено с диверсионной задачей 6 групп из 70 человек. Отделением КРО ОО НКВД Западного фронта с 14 по 21 сентября было переброшено в тыл противника с разведывательно-диверсионными заданиями 15 групп в количестве 51 человека[450]. Как правило, группы ОО, переброшенные в тыл противника на определенный срок, после возвращения и непродолжительного отдыха перебрасывались вторично. Основной причиной таких решений был приобретенный опыт работы на данной территории.

Работа каждого агента в прифронтовой полосе находилась под постоянным контролем, периодически проводились мероприятия по пересмотру и чистке всей действующей агентурной сети от предателей, сомнительных и неспособных элементов. Проверке подлежала и работа сотрудников ОО и управлений. Как правило, они не были «разгромными», а носили характер советов по улучшению оперативной работы, но это не означало отсутствие серьезного спроса за допущенные недочеты и проступки. При обнаружении недостатков в работе ОО туда командировался самый квалифицированный состав военных контрразведчиков фронтов и армий. Его задача сводилась не только к выявлению недостатков, сколько к оказанию действенной помощи оперативному составу.

С учетом приобретенного полугодичного опыта зам. наркома ГБ В.Н. Меркулов 18 февраля 1942 г. подписал указания №№ 63 и 64. В указании № 63 всем наркомам внутренних дел союзных республик, нач. УНКВД краев и областей об усилении агентурно-оперативного обслуживания призывного контингента на территории СССР, освобожденной от противника, для недопущения в ряды Красной армии шпионов, диверсантов, предателей, а также враждебных элементов было приказано: «…Особенно тщательно агентурой проверке подвергнуть:

а) лиц, кои служили у немцев в разных учреждениях и местных аппаратах, хозяев квартир, где проживали немецкие офицеры, членов партии и комсомольцев, оставшихся на оккупированной территории и прошедших регистрацию у немцев;

б) всех лиц, кои угонялись немецким командованием для трудовых работ и возвратились в свои селения уже после занятия их Красной армией…

3. Выявленных предателей, шпионов, диверсантов и лиц, проводивших и ведущих враждебную работу, арестовать.

4. Выявленный в процессе проверки социально чуждый элемент, близких родственников репрессированных, а также лиц, на которых имеются резкие компрометирующие материалы, в ряды Красной армии не допускать и направить таковых через райвоенкоматы на трудовые работы…».

В указании № 64 В.Н. Меркулов после обстоятельного изучения обстановки предложил принять и провести в жизнь следующие контрразведывательные мероприятия: подобрать из наличного состава надежных агентов и произвести новые вербовки подходящих лиц для подставы их немецкой разведке, для внедрения в разведывательные школы немцев и центры антисоветских организаций в тылу противника.

При известных гарантиях (нахождение членов семьи и родственников в нашем тылу, наличие компрометирующих в глазах немцев данных, честное поведение на следствии и т. д.) производить перевербовку агентуры и пособников противника. В их число входили агенты немецкой разведки, давшие правдивые показания о своей причастности к абверу, структуре, дислокации и агентуре разведывательных органов противника, содержатели явочных квартир, резиденты, связники, проводники и переправщики немецкой разведки, немецкие агенты-радисты с их рациями. Последних необходимо было использовать в целях дезинформации противника и его агентуры. Перебрасываемой в тыл противника агентуре поручались организация явочных квартир в прифронтовой полосе и в глубоком тылу у немцев, добыча необходимых документов для проживания и передвижения в тылу врага, подыскание нелегальных квартир и людей для организации в тылу противника наших приемо-передаточных радиостанций. В каждом отдельном случае переброски в тыл противника подставляемого немцам нашего агента тщательно отрабатывалась легенда о причинах его перехода на сторону немцев, обуславливалась и обеспечивалась связь с ним. Меркулов также приказал: на основе тщательного изучения дислокации разведывательных органов противника, его личного состава, состояния охраны выяснять возможность и организовывать физическую ликвидацию данного разведывательного органа путем засылки в тыл противника для этой цели группы боевиков или использования действующих партизанских отрядов. При наличии удобных обстоятельств организовывать изъятие отдельных офицеров разведки и «доставку их живьем» через линию фронта в органы НКВД[451].

Важная роль в обеспечении госбезопасности Красной армии принадлежала военной цензуре – одной из форм контроля (надзора) общественных настроений со стороны военных и других государственных органов открытых видов информации (печати, радио) во время войны и частной переписки с целью не допустить опубликования и оглашения в них сведений, содержавших военную и государственную тайну. Почтовая военная цензура являлась лишь небольшой частью политической цензуры вообще в СССР. По Положению 1940 г. о главном военном цензоре при СНК СССР цензура осуществляла две функции: охрану государственных (военных, экономических и политических) тайн и политико-идеологический контроль в произведениях печати, кино, радио, а также контроль внешней и внутренней почтовой и телеграфной переписки. Она осуществляла гласный политический контроль за почтовой корреспонденцией, проходившей через военные почтовые базы, военно-сортировочные пункты и военно-почтовые отделения и станции, организуемые по директиве Генерального штаба Красной армии и Главного Морского штаба.

По вполне понятым причинам перлюстрация корреспонденции в годы войны имела важное значение. Как показывает знакомство с архивными источниками (отчетами о работе пунктов Военной цензуры (ПВЦ)), деятельность этих органов с начала 1942 г. приобретает все более масштабный характер.

Военную цензуру при ОО НКВД армий еще называли «ПК» – перлюстрация корреспонденции. Каково же различие между ВЦ и перлюстрацией? Анализ исследуемых источников не дает возможности со стопроцентной уверенностью констатировать это различие. Вряд ли в годы войны кто-то из руководителей органов госбезопасности задумывался над этим.

В связи с военной обстановкой в стране для пресечения разглашения государственной и военной тайн и недопустимости распространения через почтово-телеграфную связь всякого рода антисоветских, провокационно-клеветнических и иных сообщений, направленных во вред государственным интересам Советского Союза, 6 июля 1941 г. члены ГКО Берия, Маленков, Молотов, Ворошилов рассмотрели и одобрили проект постановления «О мерах по усилению политического контроля почтово-телеграфной корреспонденции». ГКО предложил от имени Наркомата связи опубликовать правила приема и отправления международной и внутренней почтово-телеграфной корреспонденции в военное время, которые предусматривали следующие ограничения: запретить сообщения в письмах и телеграммах какие-либо сведения военного, экономического и политического характера, оглашение которых может нанести ущерб государству; запретить всем почтовым учреждениям прием и посылку почтовых открыток с видами и наклеенными фотографиями, писем со шрифтом для слепых, кроссвордами, шахматными задачами и т. д., употребление конвертов с подкладкой; прекратить почтово-телеграфный обмен со странами, воюющими с Советским Союзом или порвавшими с ним отношения и др. Просмотр писем и телеграмм, шедших из прифронтовой полосы, возложить на НКГБ СССР[452].

По установленному порядку в отделениях военной цензуры должны были просматриваться адресованная на фронт корреспонденция и все письма, отправлявшиеся из действующей армии. Было запрещено подвергать военной цензуре корреспонденцию, которая шла на имя руководителей партии и правительства. И нарушавшие это правило подвергались административным взысканиям. Так, 6 февраля 1942 г. в ЦК ВКП (б) на имя Поскребышева поступила записка от Меркулова. Он отметил, что военной цензурой Казахской ССР гг. Караганда, Чимкентской области и Армянской ССР были проанализированы пять писем, адресованных на имя И.В. Сталина. «На военную цензуру, – сообщил он, – нарушившую приказ НКВД СССР о запрещении цензурирования корреспонденции, идущей в адрес руководителей партии и правительства, наложено административное взыскание»[453].

В годы войны, как ни странно, значительно увеличилась переписка с зарубежными странами прежде всего за счет иностранных военнопленных, находившихся на территории СССР. В основном это были граждане Германии, Италии, Румынии, Испании, Японии. Но были и граждане других иностранных государств. Они также вели интенсивную переписку со своими родными и близкими. Безусловно, все эти письма цензуировались органами госбезопасности.

В соответствии с постановлением ГКО от 6 июля 1941 г. подразделения ВЦ были сформированы по линии 3-го Управления НКО СССР и 3-го Управления ВМФ СССР при военно-почтовых сортировочных пунктах, военно-почтовых базах, военно-почтовых отделениях и т. п. Отделения военной цензуры осуществляли гласный политический контроль всей исходящей и входящей корреспонденции частей Красной армии и ВМФ.

В приказе НКО СССР и НК ВМФ СССР № 00110 от 13 июля 1941 г. за подписью Мехлиса и Кузнецова было предложено 3-м Управлениям НКО и НКВМФ СССР в пятидневный срок сформировать при военно-почтовых сортировочных пунктах, военно-почтовых базах, военно-почтовых отделениях и станциях отделения военной цензуры, передав из 4-го отдела НКГБ СССР 900 контролеров, в системе 3-х Управлений создать отделения военной цензуры для оперативного руководства, инспектирования и контроля за работой всех периферийных отделений военной цензуры.

Отделения военной цензуры должны были «…немедленно приступить к осуществлению гласного политического контроля всей входящей и исходящей переписки частей Красной армии и Военно-Морского флота;

– организовать стопроцентный просмотр писем и телеграмм, всю входящую и исходящую почтовую корреспонденцию частей Красной армии и Военно-Морского Флота, производя вскрытие всей корреспонденции по армии и флоту, а на просмотренной корреспонденции накладывать штамп «Просмотрено военной цензурой» (хотя деятельность пунктов ВЦ носила секретный характер, факт цензурирования писем и иных почтовых отправлений был легализован);

– при наличии текста, содержавшего сведения, не подлежавшие оглашению, могли пропускаться по адресу с вычеркиванием или вырезыванием запрещенного текста;

– подвергать конфискации антисоветские, провокационно-клеветнические и составлявшие военную тайну письма;

– выявлять в письмах факты разглашения и утечки секретных данных, паникерские настроения отдельных лиц, совершенные конкретные преступления и др., отбирать воинские письма по оперативным заданиям третьих отделов и отделений, по этим данным составлять донесения в ОО (затем таких лиц брали в проверку или разработку)»[454].

К тому же отделения военной цензуры должны были проводить различные оперативные мероприятия по линии почтово-телеграфной связи по заданиям разведывательных и контрразведывательных органов армии и флота; вместе с оперативными подразделениями по почеркам выявлять авторов и распространителей анонимных антисоветских документов; осуществлять картотечный учет всех лиц, поддерживавших письменную связь с заграницей, а также с иностранными посольствами и консульствами, контролировать входящую и исходящую международную корреспонденцию.

К вопросам цензуирования почтовой военной корреспонденции политическое руководство страны относилось достаточно внимательно. Она находилась не только под контролем органов госбезопасности, но и коммунистической партии.

В связи с реорганизацией 3-го Управления НКО в УОО НКВД и в целях создания единого центра руководства цензурой приказом Берии № 001079 от 15/16 августа 1941 г. отделения военной цензуры военного контроля, сформированные 3-м Управлением НКО СССР, были переданы в ведение 2-го специального отдела НКВД СССР, в составе 2-го специального отдела НКВД созданы отделения цензуры военной корреспонденции[455]. В составе данного отдела созданы отделения цензуры военной корреспонденции для того, чтобы не допустить разглашения государственных и военных тайн и распространения «всякого рода антисоветских, провокационно-клеветнических и иных сообщений», политически вредных высказываний, направленных во вред государственным интересам СССР. Особое внимание уделялось письмам личного состава действующей армии, потому что фактически каждый военнослужащий, пользуясь «солдатской почтой», обладал в разной степени секретной информацией.

Приказ установил и порядок просмотра корреспонденции гражданского населения, войсковых частей действующей армии и частей, дислоцированных в республиках, краях и областях: а) пункты цензуры 2-х спецотделов и отделений НКВД, УНКВД, объявленных на военном положении, подергают цензуре всю исходящую корреспонденцию; б) пункты «ПК» республик, краев и областей, не объявленных на военном положении, подвергают цензуре всю корреспонденцию, исходящую в области, объявленные на военном положении; в) вся корреспонденция, исходящая из действующей Красной армии, цензурируется в отделениях при военно-почтовых базах; г) вся подвергаемая цензуре корреспонденция, вскрывается и штампуется грифом «Просмотрено военной цензурой». В то время существовала определенная схема (опросник), по которой составлялись отчеты, уходящие в центр на имя нач. 2-го спецотдела НКВД СССР комиссара ГБ Лапшина.

На основании приказа в составе НКВД союзных республик создаются Отделения военной цензуры. Так, в Карело-Финской ССР 3 сентября 1941 г. образовано Отделение военно-полевой цензуры в составе 45 человек при двух автомашинах для обслуживания ОО 7-й армии. В ее функции входила не только перлюстрация писем военнослужащих и другой корреспонденции для пресечения распространения секретной информации, но и сбор сведений, могущих прямо или косвенно повлиять на дезорганизацию тыла[456].

С апреля 1943 г. функции военной цензуры и перлюстрации корреспонденции были переданы в Отдел «В» НКГБ СССР, а оперативное руководство этими отделениями осуществляли нач. ОО округов, фронтов и армий.

Следует иметь в виду, что работа сотрудников военной цензуры была крайне напряженной и ответственной. Перлюстрационная деятельность носила масштабный характер, прочитывались не просто сотни, а десятки тысяч писем, поступающих с фронта или направленных на фронт. Практически невозможно было раскрыть тайные сведения, излагаемые в письме, используя другой национальный или иностранный язык. Некоторые письма были написаны на столь редких языках, что приходилось привлекать переводчиков из других регионов Советского Союза, что, естественно, задерживало срок доставки писем. Многие сотрудники политконтроля, занимавшиеся перлюстрационной деятельностью, владели иностранными и национальными языками. За знание дополнительных языков выплачивалась надбавка, что являлось материальным стимулом к их изучению.

Объем перлюстрации был значительным. Во время войны ежемесячно только в действующую армию доставлялось 70 млн писем. По справке Наркомата связи в 40-е годы ежедневно в среднем в СССР отправлялось 6 708 800 писем и 375 600 телеграмм, из которых за границу уходило 1500 телеграмм и 33 000 писем: из-за границы поступало 1000 телеграмм и 31 000 писем. По мнению Т.М. Горяевой, для полного контроля внешних и внутренних писем и телеграмм, исходя из расчета один цензор на 150 писем или 600 телеграмм в день, требовалось дополнительно увеличить имевшийся штат цензоров на 41 351 единицу[457]. А в годы войны на пунктах военной цензуры только г. Москвы и Московской области с 15 по 1 декабря 1941 г. было обработано 2 505 867 штук корреспонденции, или 100 % к поступившей[458].

Анализ перлюстрированной корреспонденции показывает, что наряду с сообщениями положительного характера, проникнутыми патриотическими чувствами (20,2 %), в сложный период войны (январь 1942 г.) имелось довольно значительное количество (7,01 %) писем, в которых ярко выражены упаднические и даже паникерские настроения[459].

Для обеспечения обработки всей корреспонденции в установленные сроки (задержка писем цензурой не должна превышать 36 часов) негласные штаты «ПК» (цензуры) были увеличены на 2 тыс. единиц, нормы обработки документов на одного сотрудника за рабочий день составили: читка 1000 писем, вскрытие – 6000, заклейка – 4000. Наркомы внутренних дел и начальники УНКВД должны были требовать от работников военной цензуры обеспечение нормальных сроков прохождения корреспонденции, отметив, что задержка почты вызывает недовольство со стороны населения и бойцов Красной армии[460].

В условиях тяжелых оборонительных боев летом и осенью 1941 г. особое значение для каждого фронтовика имело своевременное получение писем. Вести из дома от родных и близких были связующим звеном тыла и фронта, помогали переносить трудности военного времени. Руководство НКВД принимало усилия для решения этой задачи, в частности, следило за разгрузкой военно-почтовых баз и военно-сортировочных пунктов за своевременной рассылкой красноармейской корреспонденции и через командование соединений и частей устраняло недостатки в получении корреспонденции и печати адресатами. А 4 октября 1941 г. Политбюро ЦК ВКП (б) приняло специальное Постановление «О мерах ускорения доставки писем на фронт». Наркомат связи, комиссары соединений и частей должны были обеспечить, чтобы вся поступающая в полевые и почтовые станции корреспонденция отправлялась в части и соединения в день получения, а в самой части была бы немедленно доставлена бойцам и командирам[461].

В НКВД, ОО фронтов, армий, корпусов и дивизий принимались необходимые меры для повышения эффективности работы ВЦ. Ряд ОО этому уделял мало внимания. Такое отношение к возможности использования военной цензуры было в корне неправильным и приводило к тому, что ряд отделений ВЦ превращался в придаток военно-полевых баз. К тому же, материалы военной цензуры находились вне поля зрения политического аппарата, не соблюдалась военная тайна. Поэтому УОО НКВД предлагало руководству Красной армии и Военно-Морского флота обязать политические органы более активно вести среди красноармейцев и командиров разъяснительную работу о сохранении военной тайны, выпустить для фронта специальные открытки и конверты с лозунгами, пропагандирующими необходимость сохранения военной тайны и соблюдения строгой бдительности, в частях и подразделениях выделить специальных лиц, которые бы писали для малограмотных бойцов письма, проинструктировав их о том, что следует сообщать своим родным[462].

В работе военной цензуры встречались серьезные недостатки, особенно в территориальных органах. Так, проведенная 5 ноября 1941 г. внезапная проверка учреждений связи в Свердловской области выявила, что исходящая корреспонденция в области, объявленные на военном положении, в том числе в Москву и Ленинград, не имели штампа военной цензуры в 1073 отправлениях. Это свидетельствовало о том, что она не поступала на пункты ВЦ. Было обнаружено много дефектов: пропуск писем, подлежащих «К», а также писем, в которых следовало изъять текст; перепутаны и утеряны вложения; небрежное изъятие текста; дефекты при вскрытии письма; плохая заклейка письма; неправильная штамповка[463].

Ряд недостатков не зависел от цензоров. Хорошо известно, что основным методом работы военной цензуры была читка писем и телеграмм, но в отделениях в первые месяцы войны вообще не было никаких технических средств, даже простейшей лупы, не говоря уже о тех, которые позволили бы в полевых условиях читать скрытые тексты (например, залитые чернилами) или обнаружить подделку.

Когда речь идет о недостатках в работе военных цензоров, то надо иметь в виду и сложные условия, в которых им приходилось трудиться. Вспоминает сотрудница цензорского направления майор ГБ в отставке В.С. Тишкина: «Работать порой приходилось в жутких условиях, в блиндажах и подвалах при свете фитиля, горевшего в приплюснутой гильзе. Радовались, когда подключали генератор. Работа по 10–12 часов. У многих сотрудниц стремительно садилось зрение. Надо учитывать, что эти пункты находились в ближайшем тылу»[464].

В работе военной цензуры особое внимание уделялось личному составу действующей армии. В дальнейшем усиление политического контроля переписки распространилось и на другие территории советского тыла. Нельзя не учитывать того, что враждебные элементы пытались использовать направление корреспонденции в части Красной армии с клеветническими измышлениями о положении в тылу, рассчитанными на внесение в ряды красноармейцев и командиров пораженческих настроений, а в ряде случаев – призывов к измене Родине. С другой стороны, проникшие в Красную армии отдельные антисоветские элементы в своих письмах к родственникам и знакомым распространяли провокационные слухи.

Что из себя представляла корреспонденция в годы войны, шедшая с фронта и на фронт? О чем же конкретно писали отцы, мужья и братья с фронта своим родным? Какие проблемы их заботили более всего? Приведем наиболее характерные выписки по обработанным документам[465]. Прежде всего они, как в зеркале, отражали настроение народа и его армии и давали возможность политическому руководству страны, органов госбезопасности, командованию Красной армии принимать необходимые меры для устранения многих недостатков. Хотя надо иметь в виду, что корреспонденты, хорошо знакомые с работой НКВД, зачастую «осторожничали». Люди, воспитанные в условиях шпиономании и подозрительности 1930-1940-х гг., уже особо не доверяли бумаге свои мысли. Какая-то часть населения обоснованно внутренне сомневалась в соблюдении ст. 28 Конституции СССР 1936 г., гарантировавшей тайну переписки, и в своих письмах старалась не касаться политических проблем, сосредоточивая основное внимание на описании проблем бытовых. И, как мы убеждаемся в настоящее время, это решение было правильным, потому что в «лучшем» случае письмо с такой негативной информацией, с точки зрения государства, конфисковывалось (док. «К»), а в худшем – поступало в оперативную разработку со всеми вытекающими для семьи последствиями. А корреспонденция с фронта была разная: от победных реляций до пораженческих настроений. Были письма, которые помогали борьбе с врагом, были и другие – снижавшие боевой дух бойцов, рождавшие пораженческие настроения.

Несмотря на сложное положение, многие из них выражали оптимизм. Но в начале войны, особенно после проигрыша приграничного сражения, таких писем было меньшинство. Зато немало писем шло с фронта, в которых были жалобы на усталость от войны и тяжесть военной службы. 5 февраля 1942 г. на имя Щаденко и Кузнецова было направлено специальное сообщение: «Из пропущенных через отделения ВЦ в Коми АССР писем, исходящих из Архангельского ВО от военнослужащих: «…Лиза, кормят очень плохо, чтобы только не умереть голодной смертью, что попадает, все поедаем: мерзлую картошку, листья капусты да и то с трудом, не найдешь. Хоть так-то живем, а домой велят писать, что все хорошо. Шинели от умерших старые, с фронтовиков сняли и нам дали, ходим как шпана». Из письма В.А. Минаева (907-й отдельный батальон связи): «Живу я сейчас плохо, обмундирование зимнее не дают, а в летнем, сам знаешь, как в настоящее время ходить, холодно. Комиссар говорит, что скоро дадут, а скоро возможно протянется целый год. Кормят тоже незавидно, одним словом, можно сказать плохо»[466].

Ряд писем отражал упаднические настроения и трусость отдельных бойцов и командиров. Из октябрьского 1941 г. письма Медведева (856 отдельной кабельно-шестовой роты): «Теперь сообщу о том, что я пережил, в особенности со 2-го октября и по настоящее время. Первое – со 2-го числа на нашем направлении противник начал наступление, бомбил два дня, а 3-го числа захватил нас врасплох своими танками и разбил все наши машины и окружил со всех сторон. Мы бежали в тыл трое суток, голодные и на спавши. Перенес и теперь переношу большие трудности, и что будет дальше, не знаю, останусь жив или нет». Из письма К.Ф. Чулкова (907 отдельный батальон связи): «Наш полк весь разбит. На нас напали врасплох германцы, мы кинулись, кто в чем, чтобы успеть выскочить, тот остался жив, нас из 250 осталось только 28…»[467].

В ходе просмотра корреспонденции, исходившей от военнослужащих действующих армий, было установлено, что значительная часть из них в своих письмах описывает ход боевых действий отдельных частей, восхваляет германскую армию, передает провокационные слухи, сообщает о потерях личного состава и материальной части, пишет о различных недостатках, приводящих к отступлению, и даже пересылает антисоветские и нацистские листовки. В письмах также указываются дислокация, передвижение наших частей, их название, оперативные направления, данные о личном составе, вооружении и др. По одной только 59-й армии Волховского фронта с 1 по 15 апреля из числа обработанных 86 622 писем оказалось 5238, разглашавших военную тайну, и в таких случаях военная цензура вынуждена была прибегать к конфискации писем[468].

Во многих письмах на фронт население выражало оптимизм и веру в победу. Решимость беспощадно бороться с немецкими захватчиками до их полного уничтожения высказывали рабочие оборонных и промышленных предприятий, население городов и сел. Весьма характерным для того времени было письмо А.А. Елисеевой, проживавшей на железнодорожной станции Пионерская Западной железной дороги. Она писала в действующую армию капитану С. Куликову: «Мы верим, что наша доблестная Красная армия одержит победу, а мы будем всеми силами помогать ей в тылу. Боритесь храбро, мужественно, геройски. Оправдывайте доверие великого советского народа. Сейчас остается сказать по адресу фашистских головорезов лишь одно: вы посеяли ветер, так пожните же бурю. Вы навязали нам войну не на жизнь, а на смерть. На нашей земле вы найдете свою погибель…»[469]. Из Алтайского края 4 января 1942 г. П.М. Волошина направила следующее письмо мужу в действующую армию: «…Милый муж! Бей их, проклятых гадов, не давай им пощады, а я здесь буду работать так, чтобы помогать как можно лучше фронту, чтобы разбить фашистов, т. е. буду помогать тебе и другим защитникам родины. У нас проходила подписка на денежно-вещевую лотерею. Я тоже подписалась, на себя 30 рублей и на детей…»[470].

Но чем дальше от начала войны, тем больше пессимизма становится в корреспонденции, идущей из тыла. В этих письмах цензура зафиксировала, что отступление советских войск вызывало проявление недовольства Красной армией и ее командованием среди рабочих, которые высказывали сомнения в возможности победы Советского Союза над фашистской Германией[471]. А неустроенность, сложность быта, нехватка топлива, недостаточность питания, факты формального отношении к законным требованиям семей военнослужащих приводили к тому, что советские граждане «выливали» свою боль на бумагу, не подозревая, что в их переписке участвует еще и третий человек – сотрудник политконтроля. Бытовых сообщений было больше всего, они составляли почти 35 %.[472].

Приведем некоторые выдержки из писем жителей Свердловской области:

Пиджакова из Нишинского сельсовета д. Еремино Ирбитского района Свердловской области Пиджакову: «…Вот с 20 февраля нет у меня хлеба, ребята просят есть, а я что им дам, кроме картошки. Только достану где кусок хлеба, разделю ребятам, а сама думаю, ладно, так, но чувствую, что скоро мое здоровье изменит мне. В голове шумит, как в машине, руки падают, за что не возьмусь. Силы много исходит. Прошло пять дней, а мне все еще не выдали паек, послал бы письмо в сельсовет, да в Собес…».

Машкова из г. Ревды (Рабочий поселок, ул. Чкалова) Машкову: «…Живем очень плохо, по суткам сидим голодом… придется помирать с голода, а на меня внимания не обращают, что красноармейская семья. Люди все на детей получают, а мне ничего нет, и не смотрят, что нас трое, а я сама болею. Хоть бы ты похлопотал, что-либо выслал на военкомат и, может быть, мне помогли бы. Я очень болею, а питания нет, а умирать неохота…».

Из Нижнего Тагила К.И. Иванову: «…Хлеба, Соня, все еще не давали на все трудодни и, наверное, не дадут, хлеба мало. Соня, мы теперь живем не в колхозе, а в каторге, все время день и ночь на работе…».

Отметим, что в случае смерти на фронте родителям военнослужащих оказывалась какая-то почесть и хоть небольшая, но все же материальная поддержка. Если человек умирал в тылу, даже и фронтовик, семья оставалась без внимания. К. Симонов писал: «…слова «он погиб!» были катастрофой, потерей всех надежд. После этих слов жена переставала называться женой и становилась вдовой, дети переставали называться просто детьми – они уже назывались сиротами. Это было не просто горе, это была перемена всей жизни, всего будущего…»[473].

Наиболее панически настроенные представители интеллигенции считали, что единственным выходом из создавшегося положения является немедленное заключение сепаратного мира с Германией и полная капитуляция СССР. Некоторые интеллигенты объясняли неудачи на фронтах слабостью командных кадров и отсутствием необходимой боеспособности и дисциплины у Красной армии. Главный вопрос, по их мнению, который стоял на повестке дня, – это дисциплина в армии и в тылу. Они считали, что ощущается нехватка авторитетных командиров, и, несмотря на веру в стойкость Красной армии, на самом деле бойцы плохо обучены, командный состав слабый, хорошие генералы отсутствуют. НКВД отмечал, антисоветски настроенная интеллигенция пыталась объяснить отдельные неудачи на фронте неправильностью как внешней, так и внутренней экономической политики советской власти и ее негуманным отношением к интеллигенции и другим слоям населения. Многие люди недоумевали, по какой причине в момент, когда враг находился у ворот Москвы и на Северном Кавказе, не были введены советские резервы, что позволило бы отбросить врага и разгромить его[474].

После тщательного просмотра переписки на фронт и обратно, меры по пресечению инакомыслия принимались достаточно быстро и радикально. Они не сводились только к вымарыванию части текста или конфискации корреспонденции, а в ряде случаев направлялись для разбирательства в различные государственные органы власти и управления. Так, были обнаружены значительные нарушения законодательства в отношении семей военнослужащих. Например, в Куйбышевской области с 5 февраля по 5 марта 1942 г. в потоке почтовой корреспонденции было зафиксировано и конфисковано 231 письмо родственникам-красноармейцам с жалобами на непредоставление льгот и пособий. Жалобы эти носили семейно-бытовой характер и достичь адресата могли только при недобросовестности или невнимательности контролера службы политконтроля. Но и официальные обращения к властям были малополезными для заявителей: из центральных инстанции жалобы, как правило, возвращались на места – к тем, на кого жаловались. Значительная часть жалоб рассматривалась с грубейшими нарушениями сроков или не рассматривалась вообще[475].

ВЦ часто задерживала письма, в которых содержались условности. Корреспонденты в этих случаях заранее обговаривали между собой смысл переписки: войска, вооружение, населенные пункты, командный состав армии, руководители партийных и советских органов. Понятия заменялись иными словами, известными определенному кругу лиц. Поэтому в таких случаях военная цензура вынуждена была конфисковывать письма, содержание которых затрагивало вопросы, не подлежавшие оглашению.

Количество изымаемой корреспонденции с фронта и на фронт было различным. Большее ее число пришлось на начальный период войны. Так, в Ленинграде из общего количества прочитанной корреспонденции конфисковано 10 640 писем с сообщениями о голоде и смертности среди населения, из которых 124 письма носят панический и провокационный характер и передачи в соответствующие отделы для оперативного использования. Вот письма из Ленинграда, изъятые военной цензурой: «…Жизнь в Ленинграде с каждым днем ухудшается. Люди начинают пухнуть, так как едят горчицу, из нее делают и лепешки. Мучной пыли, которой ранее клеили обои, не достанешь». «Я был свидетелем, когда на улице у извозчика упала от истощения лошадь. Люди прибежали с топорами и ножами и начали резать лошадь на куски и таскать домой. Это ужасно. Люди имели вид палачей…»[476].

Письма, направленные в действующую Красную армию, сеющие паникерство, неверие в победу, детально описывающие продовольственные, бытовые, трудовые и иные трудности, естественно, могли вызвать страдательную реакцию у отцов, мужей и братьев, находящихся на фронте, и поэтому подлежали немедленной конфискации военной цензурой. Но они не только конфисковывались, по ним проводилась определенная работа с целью оказания помощи людям, попавшим в тяжелые материальные условия и, более того, документы «К» и выписки из них направлялись в соответствующие органы для принятия мер. Работа эта велась конспиративно (многие письма никогда и не дошли до адресатов) и носила совершенно секретный характер.

В бывшем Партийном архиве Свердловской области (ПАСО) ВЦ перехватила письмо, свидетельствующее, что работа, даже секретная, по ним не велась. Приведем данный документ: «Секретарю Обкома ВКП (б) (Свердловской области) тов. Андрианову В.М. Справка. На № 1166/с. жалоба гр-ки Гансбрук Т.Р. «Начальник Управления НКГБ (по Свердловской области) тов. Борщев прислал в обком ВКП (б) выписку из задержанного военной цензурой письма гр-ки Гансбрук, которая жалуется мужу, находящемуся на фронте, на грубейшие нарушения революционной законности со стороны начальника Оперчекотдела Ивдельлага НКВД тов. Дорошко, выразившиеся в том, что якобы за активное разоблачение злоупотреблений она, жена фронтовика и мать двух детей, была посажена и подверглась истязаниям (подвешивалась за ноги до потери сознания). Кроме того, тов. Борщев сообщил, что подлинник письма он направил начальнику Управления НКВД тов. Попкову…»[477].

Каждое письмо о недостатках, упущениях и преступлениях ВЦ адресовала в партийные, советские, красноармейские и флотские органы. Материалы военной цензуры использовались при подготовке важных аналитических документов, характеризующих положение в тылу страны и на фронте. Органы безопасности обращали внимание политического и военного руководства на неблагополучное положение в ряде районов страны, оказывавшее негативное влияние на боеспособность воинов Красной армии и флота. Так, в начале 1942 г. В.С. Абакумов в записке в ЦК ВКП (б) и НКО СССР на имя А.А. Андреева и Л.З. Мехлиса сообщал, что при проверке писем, идущих в Действующую армию, военная цензура в конце декабря 1941 г. и начале января 1942 г. продолжала отмечать значительное количество жалоб семей военнослужащих на плохие материально-бытовые условия и отсутствие внимания к их нуждам со стороны местных гражданских и военных органов. Такие жалобы были в письмах из Горьковской, Ивановской, Калининской, Кировской, Молотовской, Московской, Свердловской, Омской, Челябинской, Чкаловской и Ярославской областей[478].

Спецсообщения ВЦ докладывались непосредственно в ГКО, ЦК ВКП (б) и НКВД. На основе материалов военной цензуры составлялись обзоры о морально-психологическом состоянии и настроении войск и населения, которые направлялись в УОО НКВД СССР, а затем в заинтересованные в получении данной информации наркоматы и другие ведомства.

При руководстве ОО военной цензурой основное внимание уделялось разработке мер по пресечению враждебной деятельности противника. Конфискованные письма гражданского населения антисоветского и провокационного характера, адресованные в действующую армию, передавались для оперативного использования, а конфискованные воинские письма направлялись в оперативные подразделения отделов военной контрразведки, в органы прокуратуры и милиции. По этим письмам принимались срочные меры к установлению отправителей, выявлению их антисоветских связей; авторов наиболее злостных антисоветских писем, содержавших провокационные измышления, призывавших красноармейцев к измене Родине, подвергали аресту. Выдержки из некоторых перлюстрированных писем являлись доказательной базой при производстве не только оперативно-розыскных мероприятий, но и следственных действий, хотя это и подрывало строгую конспирацию перлюстрации.

Следовательно, в целом почтовая военная цензура СССР выполняла поставленные перед ней задачи. Она во многом способствовала успешной деятельности органов госбезопасности, в том числе и ОО НКВД. В военной цензуре сосредотачивалось значительное количество материалов о враждебных действиях, о совершении преступлений, документов по различным вопросам службы частей и подразделений Красной армии и Военно-Морского флота. Своевременное рассмотрение информации материалов военной цензурой давало возможность не только устранять отмеченные недостатки, но и часто предупреждать негативные явления. Она пресекала попытки враждебных элементов использовать корреспонденцию, направляемую в части Красной армии и тыловые районы Советского Союза для деморализации армии и населения клеветническими измышлениями о положении на фронте и в тылу.

В борьбе с агентурой противника и антисоветскими элементами ОО НКВД в армии и на флоте важным средством являлась оперативная техника (фотографирование, тайнопись, шифры, радиоразведка и техника специальных мероприятий). Эффективным средством в борьбе с нацистской разведкой и дезинформацией гитлеровского командования была радиоразведка, которая включала и радиоигры, открывавшие широкие возможности для осуществления агентурных комбинаций. Они проводились с использованием явившихся с повинной или задержанных нацистских агентов-радистов. Число являвшихся с повинной или захваченных нашими органами вражеских агентов-радистов, которые давали согласие работать на советскую контрразведку, постоянно росло. Это позволяло при помощи квалифицированных кадров осуществлять контроль за работой вражеских радиостанций, успешно решать дезинформационные задачи. К концу 1941 г. руководители центрального аппарата НКВД и ряда местных органов осознали необходимость тщательной работы с захваченной агентурой противника на предмет выявления его разведывательных школ, контингента вербуемых и самих методов вербовки, особенностей экипировки забрасываемых разведчиков и диверсантов и т. п.

В 1941–1942 гг. вся работа по радиоиграм была строго централизована, как и дезинформация противника. Руководство оперативными радиоиграми с противником осуществляли 4-е Управление НКВД по зафронтовой работе, 1-й (немецкий) отдел 2-го Контрразведывательного управления НКВД, а также местные территориальные органы и ОО. В составе органов госбезопасности на фронте и в тылу были сформированы специальные подразделения радиоконтрразведки, которые осуществляли круглосуточный контроль за эфиром в целях выявления агентурных радиостанций в советском тылу.

Военная контрразведка действовала в тесном контакте с органами военных управлений, особенно с Генеральным штабом Красной армии, и успешно проводила операции по дезинформированию немецкого командования и его разведывательных органов. Немецкой разведке передавались ложные сведения о сосредоточении на различных направлениях сд, танковых армий и корпусов, армейских полков, кавалерийских дивизий, армейских штабов и др.[479]. При ведении радиоигр чекисты перехватывали каналы связи противника с агентами, выявляли на нашей территории шпионов и диверсантов, вызывали немецких агентов в наш тыл и захватывали их, перевербовывали и затем внедряли в разведывательные службы Германии.

В борьбе со спецслужбами Германии и ее союзниками, а также с антисоветскими элементами внутри страны серьезную помощь работникам особых отделов оказывал оперативный учет органов госбезопасности. К 12 августа 1941 г. оперативно-учетная группа КРО НКВД осуществляла агентурно-оперативный и следственный учет. К тому же служба оперативного учета своевременно давала справки по запросам оперативных подразделений о тех или иных разрабатываемых лицах из числа иностранцев и советских граждан, помогала чекистам в решении вопросов о взятии в оперативную разработку противников Советского Союза.

Во время июльской (1941 г.) реформы органов госбезопасности в 1-й спецотдел НКВД СССР были переданы материалы бывшей следственной части: протокольный фонд из 14 тыс. протоколов допросов арестованных центральным аппаратом НКВД и периферийными органами за 1935–1942 гг. и частично за 1933–1934 гг.; картотека из карточек, заведенных на лиц, проходивших по показаниям арестованных, содержавшая около 120 тыс. штук; архивная картотека, состоявшая из карточек (примерно из 100 тыс. штук) на арестованных НКВД СССР включительно до 1940 г. На учете НКВД, в ведении которого находилась архивная служба страны, состояли граждане по признакам социального происхождения, агентурным донесениям и следственным материалам. Совершенствование оперативного учета проводилось в связи с ростом агентурно-осведомительного аппарата и деятельностью органов госбезопасности на освобожденной от немецких оккупантов территории[480]. 20 февраля 1942 г. Берия в своем распоряжении № 66 об усилении оперативно-чекистской работы по выявлению агентуры разведывательных органов, воюющих с СССР, приказал Контрразведывательному управлению НКВД СССР, КРО НКВД-УНКВД: организовать единый учет и розыск выявленной агентуры противника, а также всех предателей, изменников Родины и пособников врага, скрывшихся из освобожденных городов и районов, а также находящихся на территории, еще занятой частями вермахта. Нач. 2 Управления НКВД СССР Федотов в трехдневный срок должен был разработать и передать на места инструкцию о порядке организации учета и розыска указанных выше контингентов[481].

Причинами постановки на оперативный учет были прежде всего данные, полученные от агентуры: принадлежность к революционно-демократическим (т. н. антисоветским) партиями, организациям (эсеры, меньшевики, анархисты и др.), оппозиции в ВКП (б) (троцкисты, бухарицы и др.), лица по признакам социального происхождения (бывшие помещики, заводчики, торговцы, кулаки и др.), трудовые и специальные переселенцы, церковники и сектанты, а также бывшие офицеры, военные чиновники, военнослужащие, попавшие под подозрение, и др.

На протяжении 1930-х гг. органы госбезопасности постоянно направляли в центр специальные сообщения о «засоренности» наркоматов, судов и прокуратуры, колхозов, совхозов, сельских советов кулацкими и антисоветскими элементами. В ряде случаев в результате таких проверок определенная часть населения превращалась в политически неблагонадежных и ставилась на оперативный учет. На 1 марта 1941 г. общее число таких лиц составляло 1 263 119 человек[482].

С началом войны большее внимание было уделено военнослужащим и той части населения, которая имела прямое или косвенное отношение к обороноспособности страны, боевой готовности Красной армии и Военно-Морского флота. После объявления военного положения была начата подготовительная работа к выселению социально опасных элементов. С 4 июля 1941 г. на оперативный учет были взяты все лица вместе с их семьями, пребывание которых на территориях, объявленных на военном положении, было признано нежелательным:

«а) бывшие члены антисоветских политических партий, ныне проявляющие антисоветские, пораженческие настроения;

б) бывшие участники различных контрреволюционных организаций и групп, занимавшие в них в прошлом руководящее положение и ныне продолжающие проявлять антисоветские и пораженческие настроения;

в) все бывшие кадровые троцкисты и правые, привлекавшиеся в прошлом к ответственности в партийном, судебном или административном порядке;

г) все отбывшие срок наказания по обвинению в шпионаже, диверсии, терроре, вредительстве или повстанчестве;

д) бывшие политбандиты, перебежчики, белые, харбинцы, выходцы из Монголии, на которых в настоящее время имеется компрометирующий их материал;

е) лица, исключенные из ВКП (б) по политическим мотивам, проявляющие в настоящее время недовольство и антисоветские настроения;

ж) лица без определенных занятий и места жительства, уголовники-рецидивисты».

При этом органам госбезопасности было предложено к внесению на оперативный учет подходить осторожно, предварительно проверяя имевшиеся в НКВД материалы и обязательно имея в виду, что «среди указанных выше категорий могут оказаться отдельные члены и кандидаты в члены ВКП (б), орденоносцы, знатные стахановцы, лица, члены семей которых находятся на службе в Красной армии, Военно-Морском флоте или в органах НКГБ– НКВД».

Семьи этих лиц подлежали выселению лишь при наличии на них «особо серьезных проверенных материалов, влекущих за собой арест глав семей». А нетрудоспособные мужчины и женщины старше 60 лет не выселялись. Выселение больных откладывалось до их выздоровления[483].

В соответствии с приказом НКО № 0321 от 26 августа 1941 г. в войсках был налажен оперативный учет дезертиров и сдавшихся в плен. В этот же день директивой НКВД СССР № 217 для усиления борьбы с немецкой агентурой, проникшей на территорию СССР вместе с лицами, эвакуированными из Прибалтики, территориальным органам было предложено выявить, взять на учет и в агентурную разработку всех бывших участников основных националистических литовских, латвийских и эстонских организаций[484]. Через три дня Политбюро ЦК ВКП (б) приняло специальное Постановление «О немцах, проживающих на территории Украинской ССР». Оно предписывало: «состоящих на учете как антисоветский элемент арестовать», а остальную часть трудоспособного мужского населения в возрасте от 16 до 60 лет мобилизовать в строительные батальоны и передать НКВД для использования в восточных областях СССР[485].

Одним из существенных недостатков в работе органов госбезопасности по организации оперативного учета и агентурной разработке антисоветских элементов в военное время было необоснованное взятие на учет значительного числа советских людей. Иногда причиной постановки на учет бойцов и командиров Красной армии служили глупость, сказанная в состоянии раздражения, бравада строптивого и несдержанного на язык бойца (бдительность все-таки необходима), причинами которых было недовольство состоянием дел на фронте, поведением командира, нехваткой продовольствия, вооружения, боеприпасов и др. Но истинные мысли и человеческие качества солдата выявлялись только в бою.

Брались на оперативный учет и лица, которые выражали сомнения в возможности победы в войне, например, сержант Торн и писарь Колесников. Торн говорил: «Куда нам воевать, везде видна наша бедность. Мне лично все равно, в какой стране жить. В нашей стране никто лучше не жил, чем в любой стране, где нет советской власти. Коммунизм нам не построить. Зачем полякам и украинцам освобождаться, когда они в настоящее время освобождены?» Колесников среди красноармейцев заявлял: «Немецкая армия культурная и сильнее нашей армии. Нам немцев не победить. Смотрите, какая у немцев техника, а у нас, что за самолеты, как кукурузники. Все наша печать пишет неправду»[486].

Порой причиной постановки на оперативный учет была излишняя подозрительность сотрудника ОО. Так было с пограничником С. Кручинкиным, который в нарушение существовавших правил вел дневник: «Оказывается, моей персоной занялся особый отдел, и уже были сделаны запросы обо мне в Горький, где моя служба была безупречной, и по месту моего рождения и проживания в школьные годы. В обоих случаях характеристики были положительные»[487]. Даже такие люди, как А. Довженко, могли оказаться на оперативном учете. Еще до войны Берия, ознакомившись с агентурными данными в отношении кинорежиссера Киевской киностудии, «предложил взять его в активную разработку», установить в отношении его литера «Н», «М» и «ПК»[488][489].

На 1 июля 1941 г. на оперативном учете органов НКГБ СССР уже состояли: троцкисты – агентурных дел и по ним проходило – 571/2405, дел-формуляров – 8273, учетных дел – 12 062; меньшевики – агентурных дел по ним проходило – 124/662, дел-формуляров – 3526, учетных дел – 15 115; эсеры всех оттенков, в том числе и члены Трудовой Крестьянской партии – агентурных дел и по ним проходило – 328/1531, дел-формуляров – 5168, учетных дел – 9248; анархисты – агентурных дел и по ними проходило – 50/213, дел-формуляров – 620, учетных дел – 1309. Всего: 60 132 человек[490].

В работе по оперативному учету сотрудники НКВД встречались с серьезными трудностями. С каждым месяцем возрастало внимание оперативных подразделений к деятельности государственных архивов, которые готовили ответы на запросы различных управлений и отделов НКВД.

Значительно возрос объем работы и 1-го Спецотдела НКВД. Но агентурная проверка по картотеке централизованного учета не достигала цели, потому что в ней не имелось достаточно сведений о судимости, агентуре и др. материалов, которые находились преимущественно в территориальных органах НКВД.

Не ранее 18 марта 1942 г. по указанию НКВД СССР № 117 были приняты меры к полному восстановлению учета бывших офицеров белых армий, белоказаков, офицеров царской армии, дворян, помещиков, видных чиновников царской администрации, кадетов и бывших участников различных монархических организаций, используя для этого имевшиеся в органах НКВД учтенные материалы, агентурные данные, регистрационные сборники особоучетчиков, изданные ОО ОГПУ в 1924 г., архивные дела на административно высланных, материалы краевых и областных архивов, старые списки бывших «лишенцев»[491][492].

1 декабря 1941 г. шифротелеграммой зам. нач. ГУПВ НКВД генерал-майора Яценко (г. Куйбышев) нач. по охране войскового тыла Карельского, Западного, Ленинградского, Юго-Западного Управлений войск НКВД по охране войскового тыла Карельского, Западного, Юго-Западного, Ленинградского, Юго-Западного, Южного, Калининского фронтов, нач. войск НКВД г. Ленинграда, нач. Черноморского округа о предоставлении в соответствии с приказом НКО от 26 августа 1941 г. № 0321 именных списков военнослужащих НКВД, сдавшихся в плен врагу «после тщательной проверки фактов сдачи»[493]. Оперативными органами НКВД брались на учет все выявленные предатели.

Особое внимание было уделено выявлению и постановке на учет личного состава немецких разведывательных, контрразведывательных, полицейских и административных органов, их агентуры, в том числе оставленной на освобожденной территории, изменников Родины, участников карательных отрядов, предателей и пособников, участников созданных оккупантами националистических и других антисоветских организаций. Все эти лица подлежали немедленному аресту.

К концу 1941 г., ко времени контрнаступления под Москвой, оперативный учет был заведен и на ту часть населения, которая проживала на оккупированной территории. К январю 1942 г. в оккупированных районах оказалось несколько десятков миллионов наших граждан, в большинстве своем для того, чтобы выжить, они были вынуждены работать на предприятиях и в учреждениях. Поэтому поведение многих из них квалифицировалось как пособничество врагу. На органы безопасности были возложены сложные по объему и содержанию задачи, ведь предстояло наладить и вести учет еще сотен тысяч людей. Об этом можно судить после ознакомления с обширным документом – указанием НКВД СССР № 64 от 18 февраля 1942 г., подписанным В.Н. Меркуловым. Приведем его полностью, чтобы получить представление о возросшем масштабе оперативного учета. Меркулов предложил вести следствие по делам арестованных немецких ставленников, опросами агентуры и по заявлениям местных жителей устанавливать и брать на учет:

а) личный состав разведывательных, контрразведывательных, полицейских и административных немецких органов, действовавших на временно захваченной противником территории, с указанием установочных данных и примет каждого лица;

б) владельцев и жильцов домов, в которых размещались упомянутые выше органы и проживали в них официальные сотрудники или разведчики, а также обслуживающий их персонал;

в) агентуру германской военной разведки, гестапо и тайной полевой полиции, оставленную в данном городе-районе или переброшенную ранее немцами в наш тыл: резидентов, агентов-разведчиков, диверсантов, террористов, радистов, связников, содержателей явочных квартир, проводников и переправщиков;

г) членов магистратов, местных самоуправлений, старост, служащих полиции и других административных немецких органов;

д) изменников Родины, предателей, провокаторов и немецких пособников, оказывавших содействие оккупантам в проведении различного рода мероприятий (выявление коммунистов, партизан, военнослужащих Красной армии, изъятие у населения продовольствия, скота, теплой одежды и др.);

е) участников контрреволюционных, белогвардейских, националистических организаций, созданных немцами;

ж) участников созданных немцами банд, которые использовались для охраны населенных пунктов, выполнения карательных и реквизиционных функций, выявления и задержания партизан и военнослужащих Красной армии, бежавших из плена и вышедших из окружения, а также для бандитских налетов в нашем тылу;

з) содержателей радиостанций, складов продовольствия и боеприпасов, оставленных немцами в нашем тылу для своей агентуры и бандитских групп;

и) членов и кандидатов ВКП (б) и ВЛКСМ, прошедших регистрацию у немцев;

к) женщин, вышедших замуж за офицеров, солдат и чиновников германской армии;

л) содержателей притонов и домов терпимости;

м) всех без исключения лиц, служивших в созданных немцами учреждениях и предприятиях, вне зависимости от рода обязанностей (исключив насильно мобилизованный контингент), а также всех лиц, добровольно оказывавших услуги немцам, какой бы характер эти услуги не носили;

н) лиц, добровольно ушедших с немцами, членов их семей, связи, оставшиеся на нашей территории.

Все, перечисленные в пунктах «а», «в», «г», «д», «е», «ж», «з», «к», «л», подлежали немедленному аресту, остальных, подлежавших учету, было приказано «обеспечить агентурным наблюдением». В освобожденных районах был налажен учет членов семей арестованных, служивших в немецких административных органах и виновных в других видах предательства[494].

А теперь, после прочтения этих страниц, уважаемый читатель, переведем дух и постараемся понять такое явление, как оперативный учет. Ведь речь идет о миллионах советских людей, которые в большинстве своем оказались не по своей воле на оккупированной вермахтом территории, а правительство фактически обвинило их в сотрудничестве с немцами. Но, по большому счету, у абсолютного большинства не было вины, а была вина власти, которая в начале войны оказалась неспособной организовать достойный отпор агрессору. Население, оказавшееся в оккупации, пережило нацистские репрессии и бесчеловечный «новый порядок».

Органы госбезопасности пересматривали и прекращали дела на тех военнослужащих, кто в боях продемонстрировал мужество и верность присяге и после дополнительной проверки. Прекращались агентурные разработки и оперативный учет во всех оперативных органах лица, проявившие себя в работе весьма положительно и награжденные орденами и медалями.

Надо иметь в виду, что внутри страны с началом войны наблюдался переход некоторой части разрабатываемых антисоветских элементов на патриотической позиции и прекращение ими антисоветской работы. Еще 2 июля 1941 г. НКГБ СССР для недопущения злоупотреблений при арестах выпустил «упреждающую» директиву: «По полученным из ряда областей сообщениям, некоторая часть состоящего на учете антисоветского элемента в связи с войной резко изменила свои прежние антисоветские высказывания и стала на путь безусловной поддержки советской власти в борьбе против немцев». Поэтому Меркулов предложил учитывать это обстоятельство при проведении арестов антисоветского элемента и в «случае наличия проверенных данных о перемене позиции подучетников таковых не изымать»[495].

Таким образом, при знакомстве с документами первых месяцев военной поры невольно делаешь вывод о том, что сама советская власть создавала себе врагов, не доверяя многим гражданам и видя измену там, где ее не было. Классовый подход, продолжающееся деление на «своих» и «чужих», на «красных» и «белых» в ходе Великой Отечественной войны были вредны и не давали реальных результатов. Затраченные силы и средства на них были малоэффективными и порой порождали негативное отношение населения к органам власти, в том числе и к органам госбезопасности. Одной из причин этого была фактически необоснованная постановка на оперативный учет. И если обратиться к приказам, например, № 270 1941 г., то в категорию подлежавших пристальному наблюдению ОО НКВД СССР попадал и Верховный Главнокомандующий.

Однако, несмотря наличие серьезных недостатков, оперативный учет имел положительное значение. Повышенное внимание органов госбезопасности к военнослужащим и той части населения, которая имела прямое или косвенное отношение к обороноспособности страны, боевой готовности Красной армии и Военно-Морского флота, способствовало пресечению разведывательно-подрывной работы агентуры противника. Оперативный учет позволял концентрировать сведения об агентах иностранной разведки и антисоветских элементах и пресекать их враждебную деятельность.

В системе борьбы со спецслужбами Германии и ее союзников важное значение занимал оперативный розыск, в котором военная контрразведка принимала активное участие. Оперативный розыск являлся основной формой оперативной работы советских органов госбезопасности в советском тылу в годы войны. Это была весьма объемная и сложная работа, потому что розыску подлежали сотни тысяч граждан. Она велась не только в годы войны, но, по существу, продолжается до настоящего времени.

Система специальных розыскных мероприятий ОО НКВД начала постепенно складываться в процессе непрерывной борьбы с агентурной разведкой противника к концу 1941 г. Она включала в себя организацию наблюдения за вероятными маршрутами движения шпионов, диверсантов и террористов к местам дислокации войсковых частей и соединений Красной армии; осмотр возможных мест появления или укрытия вражеской агентуры; проверку подозрительных лиц, появляющихся в полосе боевых действий; использование в розыске заградительной службы и др. Главной целью оперативно-розыскных операций было установление местонахождения этих лиц за линией фронта, в зоне боевых действий, в прифронтовой полосе и в тылу. Более активно стали использовать ОО НКВД и явившихся с повинной вражеских агентов[496].

К июню 1941 г. помимо агентов разведывательных органов капиталистических государств велся розыск бывших членов революционно-демократических партий, членов и общественно-государственных деятелей царского, белогвардейских и националистических правительств, графов, князей, помещиков, фабрикантов и крупных торговцев. В сводке о выявлении руководящего состава и актива «антисоветских» партий и контрреволюционных организаций по архивным материалам 1-го спецотдела НКВД СССР на 19 сентября 1941 г. было выявлено 113 меньшевиков, 301 троцкист, 109 «бывших людей», 98 эсеров, 78 участников «Промпартии», 59 монархистов, 43 участника «ТКП», 31 правый, 26 анархистов, 21 каратель, 19 зиновьевцев, 5 дашанков, всего 903 человек. К 1 октября 1941 г. было разыскано 9766 членов царского, белогвардейских и националистических правительств и общественно-государственных деятелей этих правительств[497].

С началом войны значительно расширился круг лиц, подлежавший оперативному розыску: все без исключения агенты разведки противника, в первую очередь уже переброшенные на нашу сторону или намеченные к переброске в ближайшее время, консультанты, переводчики и обслуживающий персонал из числа советских граждан штабных, разведывательных и контрразведывательных органов, диверсионных, террористических и разведывательных школ противника, изменники Родины и дезертиры, место пребывания которых не было известно.

28 марта 1942 г. зам. нач. УОО НКВД СССР С.Р. Мильштейн обязал нач. ОО НКВД фронтов, военных округов и лагерей провести агентурно-оперативные мероприятия по розыску и аресту агентов германской военной разведки, действующих на участках Южного и Юго-Западного фронтов[498]. Искали и националистов. Директивой НКВД СССР № 364 от 14 августа 1941 г. за подписью Меркулова одной из мер борьбы с подрывной деятельностью украинских националистов была организация розыска скрывавшихся от агентурного наблюдения: собственники радиостанций, складов продовольствия, оружия и боеприпасов, оставленных противником в тылу Красной армии для своей агентуры; владельцы домов и квартир, где размещались разведывательные и контрразведывательные органы противника, проживали офицеры разведки и контрразведки, если владельцы домов не были выселены противником; члены городских управ, сельские старосты, полицейские, служащие и секретные сотрудники полиции и гестапо; предатели, провокаторы и пособники нацистов и др.[499]. Каждый предатель также объявлялся во всесоюзный розыск. Основанием для объявления агентуры противника в розыск, того или иного лица служили показания арестованных и разоблаченных агентов разведывательных органов Германии; заявления и показания свидетелей, военнопленных, бывших официальных сотрудников разведки; сообщения зафронтовых и других агентов органов госбезопасности; списки и другие материалы, изъятые у противника. Для объявления во всесоюзный оперативный розыск была необходима санкция УОО НКВД СССР. Обвинения со стороны органов госбезопасности подтверждались агентурными материалами и официальными данными, а также свидетельскими показаниями.

Приемы и методы оперативно-розыскной деятельности органами безопасности были отработаны в предвоенный период. Основу операций по розыску составлял комплекс взаимосвязанных по месту и времени агентурно-оперативных, режимных, радиоконтрразведывательных и режимно-войсковых мероприятий всех указанных участников. При этом группа агентурно-оперативных мероприятий включала: оперативную разработку разведывательно-диверсионных органов противника, националистических организаций; агентурное наблюдение за родственниками и близкими связями агентов противника и изменников Родины, объявленных во всесоюзный или местный розыск; агентурную разработку бывших военнопленных и лиц, находившихся на временно оккупированной территории; агентурное наблюдение в местах скопления и оседания подозрительных лиц; целенаправленное использование в розыске агентов-маршрутников, агентов-опознавателей; постоянное слежение за эфиром радиоконтрразведывательными службами. Так, группа агентурно-оперативных мероприятий включала оперативную разработку разведывательно-диверсионных органов противника, националистических организаций; агентурное наблюдение за родственниками и близкими связями агентов противника и изменников Родины, объявленных во всесоюзный или местный розыск; агентурную разработку бывших военнопленных и лиц, находившихся на временно оккупированной территории; агентурное наблюдение в местах скопления и оседания подозрительных лиц; постоянное слежение радиоконтрразведывательными службами за эфиром[500].

В группу режимно-войсковых мероприятий входили проверка документов в местах наибольшего скопления людей (вокзалах, рынках, гостницах); фильтрация подозрительных лиц, побывавших в плену или временно проживавших на оккупированной территории; оперативно-следственные мероприятия; использование заградительной службы в войсках; прочесывание лесных массивов в целях обнаружения заброшенных агентов-парашютистов; частая замена армейских документов.

Система специальных розыскных мероприятий, проводимых органами ОО НКВД, включала в себя организацию наблюдения за вероятными маршрутами движения шпионов, диверсантов и террористов к местам дислокации войсковых частей и соединений Красной армии; наблюдение за родственниками и близкими связями, возможными местами появления или укрытия вражеских агентов; контроль за эфиром с помощью радиоконтрразведывательной службы в диапазоне волн, используемых противником для связи со своими агентами, осмотр мест, удобных для укрытия агентов; выведывание с помощью агентов у родственников или близких связей разыскиваемых лиц об их местонахождении; проверка документов у подозрительных лиц, появляющихся в полосе боевых действий; использование в розыске заградительной службы, а также поиск агентов противника на местности, в населенных пунктах и других местах с помощью агентов-опознавателей, содержателей агентурных квартир-ловушек и т. д.

Система специальных розыскных мероприятий в условиях военного времени сложилась к концу 1941 г. В ведении оперативного розыска полностью использовались агентурная сеть, гласный и негласный аппарат, истребительные батальоны, милиция и бригады содействия милиции. Но на начальной стадии, например, розыск дезертиров и изменников Родины в городах и населенных пунктах прифронтовой полосы вели специально выделенные в распоряжение ОО воинские подразделения под руководством оперативных работников, которые широко использовали агентов-опознавателей, завербованных из числа захваченных в плен, и наших агентов, ранее внедренных в абверовские органы и школы, бойцы партизанских отрядов и оперативных групп, участники подполья.

Ценные сведения чекисты получали также от освобожденных из тюрем и лагерей патриотов, от обслуживающего персонала разведывательных и контрразведывательных органов противника, от лиц, проживавших вблизи мест их расположения от местных жителей.

В ходе допросов выяснялась информация о лицах, завербовавших агента, о полученном им задании, о способах связи и переброски его на советскую сторону, об известных ему завербованных советских военнопленных, действующих в частях немецкой армии, и т. д. Так, военные контрразведчики Подольского специального лагеря по розыску агентов финской разведки в качестве агента-опознавателя использовали бывшего военнослужащего Красной армии А., находившегося в плену у финнов и завербованного ими для шпионский работы. На следствии А. дал правдивые показания и назвал 119 известных ему агентов финской разведки и контрразведки. Будучи направлен с оперативным работником спецлагеря на розыск агентуры противника А. среди прибывших из Финляндии военнопленных опознал еще 17 агентов финской контрразведки, которые были арестованы[501].

В лагерях военнопленных для розыска германских шпионов и диверсантов, а также лиц, известных им по совместному пребыванию, производились только с санкции УОО НКВД и в случаях, если агент: явился с повинной действительно добровольно, а не по заданию разведки противника или в силу сложившихся обстоятельств (потеря напарников, рации, документов, денег в момент выброски или работы, получение серьезных ушибов и ранений при приземлении и т. д.); дал подробные, не вызывающие сомнений показания о себе, об известных ему шпионах, диверсантах и террористах; на допросах вел себя честно и откровенно, проявлял хорошую память; не изобличался другими арестованными агентами в изменнической деятельности на временно оккупированной советской территории, в лагерях военнопленных и в разведывательной школе противника; переброшен на нашу сторону не более двух-трех месяцев тому назад[502].

Сотрудники территориальных органов госбезопасности через домоуправления, отделы кадров предприятий и учреждений, адресно-паспортные столы изучали личные дела, справки, устанавливали биографические данные разыскиваемых преступников, выявляли их родственников и знакомых, перлюстрировали почтовую корреспонденцию, контролировали наиболее вероятные места их возможного появления. 23 апреля 1942 г. нач. УНКВД по Свердловской области ст. майор ГБ Борщев дал указание нач. горрайотделов и отделений НКВД о мерах по розыску и задержанию немецких разведывательных и диверсионных групп и агентов-одиночек, переброшенных на территорию СССР. В указании отмечалось, что органами НКВД в период с 3 по 15 марта 1942 г. в Сталинградской, Ярославской, Калининской, Ивановской и Куйбышевской областях задержаны пять групп с 22 участниками и четверо немецких разведчиков-одиночек, завербованных немцами из бывших военнослужащих Красной армии, находившихся в плену. Некоторые из участников групп добровольно явились в органы НКВД и способствовали задержанию соучастников. НКВД располагает данными, что абвер готовит заброску своей агентуры. Поэтому Борщев предложил:

1. В случае появления не территории вашего района подобных групп или разведчиков-одиночек срочно принимать все необходимые меры к их розыску и задержанию.

2. Меры по розыску указанных разведчиков и диверсантов принимать быстро и без задержек, используя для этого все находящиеся в распоряжении местных органов НКВД средства: милицию, истребительные батальоны, а в отдельных случаях совпартактив и т. д.

3. О всех случаях задержания групп и разведчиков-одиночек, а также о задержании подозрительных лиц, оказавшихся диверсантами-разведчиками, немедленно телеграфировать УНКВД[503].

Активный розыск агентуры противника велся на транспорте. 29 августа 1941 г. НКВД СССР издал директиву № 220 об агентурно-оперативных мероприятиях по розыску шпионов и диверсантов. Зам. наркома внутренних дел Б.З. Кобуловым было предложено «провести на железнодорожных станциях, узлах, в портах, на пристанях, на аэродромах ГВФ агентурно-оперативные мероприятия по розыску и задержанию шпионов и диверсантов, перебрасываемых противником на нашу территорию, использовав для этого также всю систему розыска государственных преступников». Для розыска и захвата агентов разведорганов противника транспортные и территориальные органы госбезопасности организовывали так называемые агентурные квартиры-ловушки. В качестве содержателей квартир-ловушек вербовались советские граждане, проживавшие в пристанционных поселках, населенных пунктах, расположенных у железнодорожных узлов, крупных станций и пристаней. Чекисты транспортных органах госбезопасности широко практиковали вербовку розыскных агентов среди работников железнодорожных и речных вокзалов, камер хранения, комнат отдыха, санпропускников и военно-продовольственных пунктов, справочных бюро, буфетов, парикмахерских, ресторанов, проводников поездов др.

Розыскная работа облегчалась наличием периодически издаваемых информационных сборников КРУ НКВД СССР подлежавших розыску предателей и пособников немецких оккупантов. Еще в 1926 и 1929 гг. были изданы списки-справочники на секретных сотрудников жандармского управления и охранных отделений, включавшие 9 тыс. человек. В дальнейшем Государственный архив выявил значительное число секретных сотрудников, не вошедших ранее в изданный список-справочник. В 1941 г. был сдан в печать единый справочник. Осенью 1941 г. типография при эвакуации из Москвы список-справочник сожгла, а набранный текст списка был рассыпан. В 1942 г. список был восстановлен.

Сотрудники ОО НКВД вели розыск по розыскным ориентировкам. Так, 9 марта 1942 г. нач. 1-го отдела 2-го Управления НКВД СССР П.И. Тимофеев направил ориентировку № 2/1/1421 об использовании германскими разведчиками советских документов в качестве прикрытия на бланках брянской конторы Наркомата молочной и мясной промышленности[504].

По ориентировкам проверялся личный состав штабов и узлов связи, запасных полков, бежавших из плена или вышедших из окружения военнослужащих, лиц, находящихся на сборно-пересыльных и проверочно-фильтрационных пунктах, или лагерях. В розыскных делах, которые заводили военные контрразведчики, хранились фотографии, выписки из показаний арестованных агентов противника и свидетелей, материалы о родственных и иных связях разыскиваемых лиц, о возможных местах их пребывания после заброски в советский тыл.

Помогали в ведении розыска и списки разыскиваемой агентуры разведывательных, контрразведывательных и полицейских организации воюющих против СССР стран, переброшенных и подготовляемых к переброске в тыл Красной армии. При обнаружении указанных в списках лиц надлежало их арестовывать и сообщать об этом во 2-е Управление НКВД СССР для прекращения розыска. Так, в списке разыскиваемых № 91 на 100 человек указывались конкретные данные и состав преступления разыскиваемого: «Желудков Петр, лет 25–26, бывший командир взвода в звании младший лейтенант артиллерии Красной армии. Ниже среднего роста, шатен, глаза карие, большой нос, голос грубый. Был завербован в ноябре 1941 г. Состоял в «Русском штабе» в лагере военнопленных в Процкен (Граево). «Каменев», Крюге, лет 35, уроженец Сибири, бывший командир пограничных войск, высокий, худощавый темно-русый, нос большой с горбинкой. Обучался в Венской школе разведчиков. «Петрович», отчество Петрович, лет 36, кубанский казак. Служил в маневренной группе пограничных войск НКВД… демобилизован по болезни. С начала войны служил в казачьем корпусе особого назначения. Среднего роста. Волосы черные, глаза карие, на правом боку большой шрам от ранения. Обучался в школе разведки в г. Валга (Эстония)»[505].

В пограничных войсках обязательной была проверка по розыскным спискам немецкой агентуры. Так был арестован рядовой пограничного полка Карельского фронта М., который ранее проживал на оккупированной территории, добровольно поступил на службу в украинскую добровольческую армию, участвовал в расстреле военнопленных, лично расстрелял более 50 человек. По приговору военно-полевого суда М. был казнен через повешание.

За линией фронта наиболее успешно розыскную деятельность осуществляли те оперативные группы органов госбезопасности, которые работали во взаимодействии с разведкой партизанских отрядов. Одной из самых крупных розыскных операций в период 1941 по 1942 г. является операция по розыску крупной и хорошо подготовленной разведгруппы «Абверштелле Ревал» в Архангельской области[506].

На основе обобщенного опыта первых месяцев войны руководители некоторых структур НКВД для активизации агентурно-оперативных мероприятий розыска издавали соответствующие указания. Так, 23 августа 1941 г. нач. ТО НКВД железной дороги им. Л.М. Кагановича старшим лейтенантом ГБ П.П. Сапелкиным было предложено:

«а) всю имеющуюся розыскную сеть проинструктировать и направить на выявление подозрительных лиц в поездах, на вокзалах, линейных станциях, в аэропортах и других местах концентрации приезжих;

б) в тех местах, где розыскной сети недостаточно, а также где она отсутствует совсем, в ближайшее время провести вербовку, обеспечив охват вокзалов, аэропортов, линейных станций и т. п. Особое внимание обратить на обеспечение розыскной сетью камер хранения багажа, буфетов, парикмахерских, носильщиков и среди дежурных по вокзалу;

в) для розыскной работы использовать всю имеющуюся агентурно-осведомительную сеть на объектах транспорта, особенно имеющую возможность разъездов по линии и условиям своей служебной работы.

‹…›

д) немедленно приступить к вербовке розыскного осведомления в населенных пунктах, расположенных вблизи ж.д., аэропортов, в других местах скопления приезжих…»[507].

В организации четкой розыскной работы органы военной контрразведки осуществляли постоянный контроль за выполнением мероприятий, направленных на розыск и задержание вражеских агентов; использовали агентурные и иные возможности; проводили тщательный допрос задержанных и разоблаченных шпионов; допрашивали диверсантов и террористов об известных им других вражеских агентах с указанием подробных данных, облегчающих их розыск, о методах их работы, способах легализации и передвижения в прифронтовой полосе и советском тылу.

23 февраля 1942 г. ОО НКВД Волховского фронта арестовал группу переброшенных на нашу территорию агентов абвера. На следствии они сознались в том, что являются агентами германской военной разведки Северного фронта, руководимой майором Хемприхом. Они назвали и ряд других агентов, не только переброшенных, но и подготавливаемых к переброске на нашу сторону. Поэтому замнаркома Абакумов 23 февраля 1942 г. предложил «принять энергичные меры к розыску и аресту этих разведчиков»[508].

В процессе только контрразведывательного обеспечения оборонительных сражений сотрудники УНКВД областей, осуществляя активный поиск агентуры противника, ликвидировали более 200 немецких шпионов и диверсантов-парашютистов, у которых изъяли радиостанции, шифровальные коды, фиктивные документы, большие суммы советских денег, ампулы с ядом, бактериологические средства для отравления источников питьевой воды.

ОО НКВД 14-й армии 14 апреля 1942 г. была арестована переброшенная в районе Ристикента группа агентов финской разведки, состоявшая из бывших красноармейцев, сдавшихся в плен противнику, – Шабанова, Аристова и Вербицкого. На допросе они назвали 10 других агентов финской разведки, также проходивших обучение под г. Рованиеми и подготавливающихся к переброске в советский тыл. Зам. нач. УОО НКВД, комиссар ГБ 3-го ранга Мильштейн предложил нач. ОО НКВД фронтов, военных округов, флотов и флотилий, 7-й отдельной армии и спецлагерей «принять энергичные меры розыска указанных разведчиков и о каждом случае задержания сообщать в УОО НКВД СССР»[509].

В Вышнем Волочке опергруппой «Смерш» был задержан человек, назвавший себя ст. лейтенантом Титовым. Проверкой было установлено, что все его документы – липа. Титов в ноябре 1941 г. дезертировал из коммунистической роты 31-й армии, раздобыл чистые бланки, печать и сфабриковал себе новые документы. Он поселился в Вышнем Волочке и, пока его сослуживцы бились за Родину, занимался спекуляцией, периодически выезжая за товарами в Москву, вел разгульный образ жизни. До встречи с группой «Смерш» Титов все проверки проходил без осложнений, хотя его бумаги были очень грубо сработаны[510]. Более того, за пьяные скандалы Титова дважды задерживал патруль военной комендатуры, но комендант после проверки документов отпускал его с миром, советуя «не употреблять спиртных напитков».

Характерной особенностью оперативной розыскной работы является то, что она не закончилась после войны. В 1967 г. оперативниками были разысканы и привлечены к ответственности практически все участники расстрельной команды пересыльного лагеря для военнопленных и партизан, находившегося на территории д. Моглино Псковского района, охрану которого осуществляли каратели 37-го эстонского полицейского батальона. На их счету сотни расстрелянных и замученных военнопленных и мирных жителей. В 1970-х гг. оперативники разыскали известную А. Макарову-Гинзбург – Тоньку-пулеметчицу, лично расстрелявшую около 1500 человек, в основном коммунистов, партизан, а также людей, по каким-то причинам попавшим в немилость у представителей «нового порядка». На ее след брянским чекистам удалось выйти только в концу 1970-х гг. После длительных оперативно-розыскных мероприятий она была арестована, предстала перед судом и была приговорена к высшей мере наказания[511].

В январе 1980 г. был осужден Владимир Лемацкий (фамилия изменена). Он предстал перед судом в январе 1980 г. – спустя 39 лет после совершенного им преступления. Много пришлось поработать чекистам, прежде чем они распознали в тихом пожилом человеке, проживавшем в небольшом поселке Суоярвского района фашистского пособника. В годы войны он служил в одном из самых бесчеловечных нацистских карательных органов – в тайной полевой полиции. Вскоре, после продолжительного расследования, на скамью подсудимых сели четверо бывших соучастников Лемацкого – Васильченко, Пидтопта, Таратун и Замура, которых работники органов безопасности отыскали в разных концах страны. Жители временно оккупированного небольшого городка Ромны Сумской области помнят их, своих земляков, ставших в октябре 1941 г. полицаями, а с весны 1942 г. – добровольцами 721-й группы тайной полевой полиции[512].

Таким образом, оперативный розыск в начале войны давал возможность выявлять местонахождения и арестовывать наиболее опасных агентов, диверсантов, дезертиров, изменников Родины, террористов и членов РДГ за линией фронта, в зоне боевых действий и в тылу советских войск; срывать планируемые противником войсковые наступательные или десантные операции, в ходе подготовки которых заброшенные разведгруппы абвера занимались разведывательным обеспечением; лишать противника возможности получать разведывательную информацию в районе подготовки и развертывания советских войск на основных направлениях оборонительных и наступательных операций; получать важную тактическую и стратегическую информацию о противнике политического, военного и контрразведывательного характера.

Самостоятельной специфической гласной и негласной стадией контрразведки была фильтрация, проводимая ОО НКВД по установлению возможной причастности к совершению преступлений лиц, задержанных в установленном порядке. Она, хотя и не являлась оперативным средством, но оказывала существенную помощь в борьбе с противником. Наряду с ОО фильтрацией лиц, вышедших с оккупированной территории, занимались сотрудники разведывательных подразделений войск по охране тыла фронтов, а также прифронтовых НКВД республик, УНКВД краев и областей.

Государственная проверка органами госбезопасности до сих пор остается малоизученной, несмотря на то, что в годы Великой Отечественной войны 4 млн 599 тыс. советских военнослужащих находились в плену или до сих пор числятся пропавшими без вести[513]. А через спецлагеря НКВД с 1941 по 1944 г. прошло 354 592 военнослужащих, в том числе 50 441 офицер. Была завершена проверка 302 991 военнослужащего, в том числе 44 774 офицеров[514].

Целью проверки прежде всего было разоблачение агентуры противника и других преступных элементов. Нельзя согласиться с утверждением А.Н. Сахарова, который в рецензии на книгу В. Мединского «Война. Мифы СССР» утверждает, что «повальная проверка военнопленных на лояльность режиму явилась не необходимостью, а отражением тупости, болезненной подозрительностью режима к людям, которые во многом по вине бездарных, порой и просто преступных действий руководства страны в начальный период войны оказались в плену»[515].

Мы смеем утверждать, что фильтрация были жестокой необходимостью не только в борьбе с немецкими спецслужбами в начавшейся войне, но и потому, что еще не закончились последствия другой война – Гражданской. Из-за линии фронта приходили и вполне идейные, настоящие враги. И при этом шпионы и диверсанты говорили по-русски, без немецкого акцента – просто потому, что были русскими.

Для того чтобы представить объем задач, который стоял перед военными контрразведчиками в первые месяцы войны, следует иметь в виду, что к 4 декабря 1941 г. около 600 тыс. красноармейцев и командиров дезертировали из действующей армии, с призывных пунктов и в пути следования эшелонов на фронт. Ход Великой Отечественной войны заставил партийно-государственное руководство Советского Союза серьезно скорректировать свою позицию по отношению к советским военнослужащим, побывавшим в плену, и вообще к советским гражданам, оказавшимся на временно оккупированной территории, практически вне контроля политических и репрессивных органов. Если до 1941 г. они однозначно рассматривались как враждебные элементы, подлежавшие изоляции (так, из красноармейцев, вернувшихся из финского плена после завершения «Зимней войны», было репрессировано 4,5 тыс. человек), то огромные потери в начале войны, миллионы военнослужащих, оказавшихся в окружении и плену, сделали применение такой практики не только нерациональной, но и практически невозможной. Нельзя было направить в лагеря или расстрелять сотни тысяч бойцов и командиров. Но и доверять людям, которые хотя бы временно оказались под властью противника, тоже было нельзя, потому что среди них была агентура немецких спецслужб, лица, подвергнутые воздействию враждебной идеологии. Поэтому был избран своего рода компромисс – подвергнуть всех побывавших в плену и окружении тщательной и всесторонней проверке. Особым отделам предстояло тщательно расследовать каждый случай перехода военнослужащим через фронт на сторону врага или добровольной сдачи в плен. Следует отметить, что даже несколько дней пребывания на территории, оккупированной противником, а тем более нахождения в немецком плену было достаточным основанием для ОО НКВД, чтобы арестовать не только рядового красноармейца, но и боевого генерала.

В начале войны в сложной и постоянно менявшейся военно-политической и оперативной обстановке в прифронтовой полосе, когда глубокий тыл быстро превращался в передовую, руководящему и оперативному составу НКО, НКГБ и НКВД, пограничных и внутренних войск в различном объеме и различными подразделениями приходилось налаживать фильтрационную работу среди советских военнослужащих, прорывавшихся из окружения или бежавших из нацистского плена, и гражданского населения. Тогда еще не было единой продуманной системы, которая начала создаваться в ходе военных действий. Надо также учитывать, что фильтрация задержанных проводилась в условиях непрерывных боев и острого дефицита времени, буквально на ходу. Это приводило к ошибкам при принятии решения, а порой и к неправомерным действиям чекистов. И прав В.С. Христофоров в своем утверждении, что, «несмотря на допущенные ошибки (умышленные или неумышленные), нельзя признать коллективной вину НКВД, органов военной разведки или заградотрядов, поскольку это подразумевает коллективную безответственность. Ответственность должна быть – персональной, иначе она не будет действенной»[516]. Между тем по состоянию на 29 сентября 1941 г. только на Юго-Западном фронте из окружения вышли 9084 человека: младших командиров и рядовых – 6766, среднего комсостава – 2227, старшего комсостава – 76, высшего комсостава – 15 человек. За это же время вышли из окружения 116 сотрудников ОО НКВД Юго-Западного фронта. Все вышедшие из окружения были подвергнуты проверке[517].

Первые шаги в решении этой задачи показали ее эффективность. Например, на Псковщине проверялся поток жителей Белоруссии и Прибалтики, который усилился с конца июня 1941 г. В итоге в районе Пскова и Острова было задержано около 2 тысяч подозрительных лиц, выявлено 160 диверсантов, в числе которых немало эстонцев и латышей, завербованных немецкой разведкой и готовивших террористические акты в советском тылу[518].

Большое количество диверсантов задержано в пограничных с Латвией и Эстонией районах. Многие из них представляли собой переодетых в советскую форму агентов немецкой разведки, получивших задание по ведению разведки в укрепрайонах и уничтожению военных объектов.

Следует иметь в виду, что первичную проверку большая часть задерживаемых проходила на дивизионных и армейских приемно-пересыльных пунктах, которые располагались в полосе действий каждой армии на расстоянии 30–40 км от линии фронта. Основная же фильтрационная работа проводилась во фронтовых лагерях, размещавшихся на расстоянии 150–200 км от передовой. В зависимости от обстановки их количество и вместимость менялись.

Предложения о проверке лиц в прифронтовой полосе поступили 18 июля 1941 г. от зам. наркома ГБ БССР майора ГБ Духовича наркому ГБ СССР Меркулову о тщательном расследовании обстоятельств возвращения на нашу территорию всех лиц, задерживавшихся немецким властями[519].

Одна из первых директив военной контрразведки о ведении фильтрационной работы была издана 28 июля 1941 г. зам. наркома внутренних дел СССР нач. УОО НКВД В.С. Абакумовым. Он предложил всех лиц, возвратившихся из немецкого плена, как задержанных заградительными отрядами, так и выявленных агентурным и другим путем, арестовывать и тщательно допрашивать об обстоятельствах пленения и побега или освобождения из плена. Если следствием не будут установлены данные о причастности их к органам абвера, из-под стражи освобождать и направлять на фронт в другие части, установив за ними постоянное наблюдение как со стороны ОО, так и комиссара части. При выявлении «наиболее серьезных арестованных», и в первую очередь лиц командного и политического состава, после обстоятельных предварительных допросов направлять для продолжения следствия в УОО НКВД СССР со всеми имеющимися на них материалами. Разоблаченных же агентов германской разведки подробно допрашивать о том, кто их персонально вербовал, какие задания они получили при вербовке (особенно в прифронтовой полосе), каким способом их перебросили на нашу территорию, с кем должны были поддерживать связь, кто еще из военнопленных завербован разведкой, какие им известны разведывательные данные о действующих частях вермахта. Материалы, полученные в процессе следствия, немедленно оперативно использовать. Одновременно эти же материалы направлять в УОО НКВД СССР. Вместе с тем Абакумовым было предложено «всемерно усилить в частях Красной армии работу агентурно-осведомительной сети, направив ее на выявление шпионов, антисоветского элемента и лиц, подготовляющихся к переходу на сторону врага»[520].

В связи с тем, что германские разведывательные органы усилили свою активность по переброске в наши тылы специально обученной в разведывательных школах агентуры, 20 февраля 1942 г. Берия приказал ОО, оперативно-чекистским группам и органам НКВД в прифронтовой полосе провести необходимые мероприятия, обеспечивающие задержание и тщательную фильтрацию всех без исключения лиц, в том числе женщин и детей, переходящих через линию фронта с территории противника. Нач. УОО НКВД должны были организовать планомерное выявление и изучение дислокации, состава и методов работы спецслужб воюющих с СССР стран, обеспечить тщательную следственную и агентурно-оперативную обработку арестованных агентов германской, финской и румынской разведок, обратив особое внимание на агентов, проходивших специальную подготовку в разведывательно-диверсионных школах противника[521].

На выявление кадровых разведчиков и агентуры противника нацеливали чекистов и руководителей территориальных органов НКВД. Так, 6 марта 1942 г. нач. УНКВД по Ленинградской области П.Н. Кубаткин дал указание провести эту работу по 16-й армии вермахта, обратив внимание на использование при фильтрации «направляемые вам при этом списки официальных работников и агентов разведывательной группы Гофмайера с их установочными данными и приметами». Усиления фильтрации потребовало и начавшееся контрнаступление Красной армии под Москвой. ОО НКВД должны были, опираясь на оперативные данные агентуры зафронтовой разведки, проверить на освобождаемой от войск вермахта территории бывших советских военнопленных и лиц, находившихся в окружении противника, устроившихся на постоянное местожительство в селах и деревнях.

О необходимости усиления этой службы вносили свои предложения командованию Красной армии и руководству НКВД многие сотрудники. Об этом свидетельствует, в частности, записка начальника 7 сектора охраны тыла Московской зоны обороны ст. лейтенанта ГБ Давыдова от 21 ноября 1941 г. на имя В.С. Абакумова. Давыдов предложил в каждом районе «иметь хотя бы по одному оперативному работнику особого отдела, чтобы он на месте занимался фильтрацией задержанных военнослужащих, производил первичный опрос и по установлению сведений (дезертир, возвратившийся из плена и др.), в случаях, требовавших дальнейшего глубокого расследования, направлял бы этих лиц в следственную группу особого отдела, находящуюся в центральном секторе – в г. Коломну. Давыдов сообщил, что в двух районах отсутствуют оперативные работники особых отделов, и «все дела по задержанным военнослужащим ведут сотрудники местных отделов милиции, которые ввиду своей малоопытности, следствие ведут поверхностно, не вскрывая шпионов, изменников Родины и диверсантов. К тому же затягивают сроки окончания следствия».

Давыдов был совершенно прав, указывая на недостатки в фильтрационной работе. В своей записке ст. лейтенант госбезопасности просил увеличить штат особых отделов секторов охраны тыла на 3–4 следователя, что позволило бы улучшить оперативную работу. Абакумов не согласился с доводами Давыдова, и 29 ноября 1941 г. ответил ему: «…по количеству следственных дел в особо отделе НКВД Коломенского сектора увеличивать особые отделы не следует. Военкоматы обслуживают районные отделы НКВД… Давно хочется, чтобы эту работу мы приняли на себя»[522]. Но предложение Давыдова было не из желания «принять эту работу на себя», оно исходило из анализа обстановки на этом участке фронта.

Усиления фильтрации потребовало и начавшееся контрнаступление Красной армии под Москвой. ОО НКВД должны были, опираясь на оперативные данные агентуры зафронтовой разведки, проверить на освобождаемой от войск вермахта территории бывших советских военнопленных и лиц, находившихся в окружении противника, устроившихся «на постоянное местожительство в селах и деревнях. По мнению Л.П. Берии, данную категорию лиц необходимо было тщательно проверять и выявлять среди них «изменников Родины, шпионов и дезертиров». Об этом 25 декабря 1941 г. написал И. Сталину, предложив создать специальные лагеря НКВД»[523].

27 декабря 1941 г. постановлением ГКО № 1069сс в рамках Управления по делам военнопленных и интернированных НКВД СССР было решено образовать специальные лагеря для проверки всех бывших военнослужащих, находившихся в плену и окружении противника, обнаруживаемых на освобожденной территории[524]. На следующий день в развитие этого постановления приказом наркома обороны И.В. Сталина № 0521 началось формирование армейских сборных пересыльных пунктов (СПП) (один на армию) и фронтовых проверочно-фильтрационных пунктов (ФПФП) для проверки военнослужащих, освободившихся из плена. Приказом НКВД СССР поручено зам. наркома ВД СССР В.В. Чернышеву и И.А. Серову в трехдневный срок организовать специальные лагеря НКВД: Грязовецкий (Вологодская область), Южский (Ивановская область), Тамбовский (Тамбовская область), Новоаннинский (Сталинградская область)[525].

Один из первых лагерей был построен в г. Подольске. В конце декабря 1941 г. зам. наркома обороны Хрулев отдал распоряжение командующему Московского военного округа о немедленном предоставлении специальному лагерю НКВД помещений в Подольске для содержания бывших военнослужащих. Кроме этого, было предложено обеспечить лагерь казармами и хозяйственным инвентарем, отоплением, освещением и постельными принадлежностями на 2000 человек[526]. К концу февраля 1942 г. было создано 19 спецлагерей, в каждом из которых был образован особый отдел НКВД[527]. В разные периоды войны действовало от 15 до 30 специальных лагерей.

ГКО своим постановлением № 1063сс обязал Управление по делам военнопленных НКВД СССР создать специальный лагерь для выявления среди бывших военнослужащих Красной армии, находящихся в плену и в окружении противника, изменников Родины, шпионов и диверсантов. В частности для Карельского, Ленинградского, Волховского и Северо-Западного фронтов предусматривалось в январе 1942 г. развернуть в районе Грязовцы и Череповца Вологодской области два специальных лагеря НКВД[528].

В лагерях НКВД №№ 99 и 171 были созданы режимные отделения, предназначенные для участников злодеяний и зверств по отношению к гражданам СССР и партизанам в районах, временно находившихся под оккупацией вермахта; для активных нацистов из сотрудников разведывательных, контрразведывательных и карательных органов; для совершивших побеги из лагерей и спецгоспиталей и активно готовившихся к побегам. Для содержания арестованных в лагерях были организованы специальные тюремные помещения.

Согласно приказа наркома обороны за № 001735 от 28 декабря 1941 г., наркомы внутренних дел союзных республик, управлений НКВД краев и областей должны были направлять в лагеря не только вышедших из окружения и освободившихся из немецкого плена, но и «бывших красноармейцев, оставшихся на территории, оккупированной немцами». В дальнейшем приказом № 63 от 18/19 февраля 1942 г. даны разъяснения, что отправке в специальные лагеря не подлежат военнослужащие, принимавшие участие в партизанских отрядах, раненые и больные красноармейцы, которые в силу своей болезни не были в состоянии следовать за своими частями и скрывались от немцев, а также военнослужащие, оказывавшие активную помощь в период своего пребывания на территории, оккупированной немцами, партизанским отрядам и частям Красной армии[529].

Отдельную группу составляют лица, заявившие о своей принадлежности к подпольным организациям в лагерях военнопленных и движению Сопротивления в европейских странах, оккупированных нацистами. Военные советы фронтов, армий и командование соединений и частей Красной армии обязывались задерживать и направлять в распоряжение начальников СПП этих военнослужащих для последующей проверки (фильтрации) ОО НКВД. Зам. наркома внутренних дел НКВД СССР И. Серову было поручено наблюдение за работой этих лагерей.

Судя по сводке нач. УНКВД СССР по делам военнопленных и интернированных капитана ГБ Сопруненко зам. наркома ВД СССР И. Серову о наличии в спецлагерях НКВД бывших военнослужащих Красной армии и Военно-Морского флота, ранее находившихся в плену и окружении противника, на 29 января 1942 г. содержалось 32 147 бывших военнослужащих, в том числе в Южском спецлагере – 5870 человек, в Тамбовском – 4918, в Острожском – 4404, в Рязанском – 4251, в остальных – от 4 до 5 тыс. человек[530]. По состоянию на 23 февраля 1942 г. всего освобождены из плена и собраны из находившихся в окружении лиц уже 128 132 человека[531].

В ведении фильтрационной работы профессор В.П. Галицкий, занимающийся много лет изучением данной проблемы, выделяет три ее этапа. Первый – это задержание (первичный опрос, осмотр, изъятие оружия, боеприпасов, а также вещей и предметов, запрещенных для пользования в военное время или на пользование которыми отсутствовали необходимые разрешительные документы, опрос очевидцев, свидетелей, если они были).

Второй этап предусматривал препровождение в места предварительного содержания (фильтрационный пункт, стационарный пункт и т. п. в зависимости от обстановки). Здесь осуществлялись детальный осмотр, допрос, выяснение истинных обстоятельств, при которых лицо было задержано в данной местности. Если были основания, то проводились и следственные действия по возбужденному уголовному делу.

Третий этап включал завершение проверки, составление заключения по ней и принятие окончательного решения по задержанному: отпустить к месту жительства или службы; направить материал в следственные органы для привлечения к уголовной ответственности; направить проверяемого в стационарный тыловой фильтрационный лагерь для полного и окончательного разбирательства.

Нельзя согласиться с категорическим утверждением Б.Н. Петрова: «Каждый, кому выпала судьба оказаться во вражеском кольце, на всю жизнь получал клеймо шпиона и предателя. А попавшие в плен назывались не иначе как «предавшими Родину злостными дезертирами». И вот тогда неотвратимый меч возмездия, как требовал того сталинский приказ № 270, обрушивался на головы ни в чем не повинных людей: арестовывались семьи командиров и комиссаров, лишались государственного пособия и поддержки семьи красноармейцев»[532].

Во-первых, не каждый и, во-вторых, даже при наличии ошибок все же решения по большинству лиц данной категории было вполне обоснованным. Поэтому несколько непонятным является изменение подхода к репрессиям против коллаборационистов, зафиксированное де-юре 11 сентября 1943 г. в совместной директиве НКВД и НКГБ СССР № 494/94: учитывать вынужденное поступление на немецкую службу рядовыми. Им фактически даровали прощение[533].

Спецпроверку военнослужащих в них осуществляли ОО лагерей с применением гласных и негласных методов. В процессе фильтрации следовало по возможности быстро и точно установить, является ли военнослужащий тем лицом, за которое себя выдает, выяснить участие в национальных движениях и политических партиях, к какой части населения принадлежит: политических и кулацких ссыльных, иностранных рабочих, казачества, церковников всех конфессий, представителей средств массовой информации, артистов, литераторов и интеллигенции и др.[534].

В ходе фильтрации осуществлялся личный досмотр и отбиралось письменное объяснение об обстоятельствах пребывания в плену. Сама процедура прохождения фильтрации включала в себя заполнение анкеты установленного образца; опрос по обстоятельствам его пребывания в плену и опрос свидетелей, которые могли бы подтвердить те или иные факты; проверку биографических данных, в том числе места жительства. На каждого содержавшегося в лагере бывшего военнопленного заводилось учетное дело, состоявшее из опросного листа и материалов проверки. По окончании проверки составлялось заключение, утвержденное нач. ОО лагеря.

Сложнее всего было вести фильтрационную работу в лагерях среди преданных советской власти людей. И здесь от профессионализма и морально-деловых качеств оперативных работников зачастую зависела судьба вышедшего из окружения. Для бывших командиров и красноармейцев, испытавших горечь поражения, проведших в нацистских лагерях долгие месяцы унизительного плена, но не предавших и сохранивших верность Родине, изнурительные, а порой с пристрастием допросы сотрудников ОО казались оскорбительными и несправедливыми. Это «чистилище» являлось для них не меньшим испытанием, чем нацистский плен, но еще большим унижением и оскорбительным для них являлось то, что рядом с ними на лагерном плацу и в соседнем бараке находились те, кого они люто презирали: полицейские, надсмотрщики и палачи из расстрельных команд.

Особое место в ОО НКВД занимала работа с военнопленными вермахта и союзных Германии армий и интернированными. Хорошо известно, как поступали немцы с советским военнопленными, но советская власть проявляла гуманность в отношении этих лиц. Так, СНК СССР приняло постановление о продовольственных нормах для них. В утвержденной «раскладке» были хлеб ржаной – 600 граммов, овощи, картофель – 500 граммов, мясо и жиры – 93 грамма, крупа – 80 граммов. В рационе предусматривались еще сахар, соль, томаты, уксус, лавровый лист. Не больше того, а в иных случаях и меньше получали сироты в детских домах, наши матери в эвакуации[535].

Руководитель медико-санитарной службой в годы войны генерал-полковник Е.И. Смирнов указывал, что 61 400 коек были переданы армией в ведение НКВД для лечения военнопленных. Вот, оказывается, чем занимались эти страшные чекисты, о которых на Западе наворочены горы клеветы, которых и поныне рисуют с кинжалом в оскаленных зубах[536].

Работа с военнопленными давала возможность получать информацию о противоборствующих странах по всем линиям и направлениям; вербовать агентов из числа военнопленных в интересах зафронтовой и внешнеполитической разведки; выявлять кадры агентов спецслужб противника. Основными источниками, получаемыми от военнопленных, были личные документы, захваченные при взятии в плен; протоколы допросов, трофейные документы; боевые приказы и разведывательные данные; материалы следствия и др.

Важное значение имело то обстоятельство, что военнопленные, находившиеся в тыловых лагерях, являлись серьезным источниками информации. Это не умаляет того, что военнопленные проходили во фронтовых условиях первичную фильтрацию и опрос. Во фронтовых лагерях армии и приемных пунктах сбора военнопленных контрразведчики получали главным образом информацию тактического порядка, которая была полезна в боях и при проведении операции против врага. Это помогало в полном объеме использовать имеющиеся оперативно-технические возможности и проводить необходимые агентурные и следственные мероприятия. Данные же, полученные в тыловых лагерях, имели характер стратегического порядка.

Серьезную трудность в выявлении специально обученной, наиболее квалифицированной немецкой агентуры, засылаемой в наш тыл германской разведкой путем планомерной глубокой агентурной работы, розыск и изъятие этой агентуры методами проникновения в замыслы врага было поставлено крайне неудовлетворительно и велось без каких-либо успешных результатов. И одной из причин этого были такие факты, как нахождение в плену, длительное пребывание в окружении и выход из него при чрезвычайно сомнительных обстоятельствах, не вызывали у некоторых ОО НКВД армий и дивизий заинтересованности данным военнослужащим и в их разработке. Это приводило к ошибкам при принятии решения, а порой и неправомерным действиям сотрудников НКВД. Ошибки были как административного, так и уголовно-процессуального характера, вызванного воздействием временного фактора и фронтовой обстановкой. Часто отсутствовала возможность добыть материалы, которые подтверждали показания задержанных (отсутствие органов, выдавших документы), они были или эвакуированы, или находились на территории, занятой противником. Быстро менявшаяся обстановка не всегда позволяла выехать на место задержания, произвести его осмотр. Кроме того, влияли усталость, нервы, часто напряженные до предела, многократно повышали риск принятия ошибочных решений. О результатах работы сотрудников в лагерях можно судить по ОО НКВД Ленинградского фронта. Группа в составе трех человек по состоянию на 3 ноября 1941 г. допросила 169 немцев и 133 финна. В ходе допросов военнопленных был получен ряд ценных разведывательных материалов, переданных затем командованию. Из числа военнопленных были выведены за линию фронта с разведывательными заданиями и заданиями по разложению армии противника два человека, подготовлены для этой цели еще четыре человека. Кроме этого, группа оказывала практическую помощь Управлению политпропаганды фронта в работе среди военнопленных[537].

Анализ фильтрационной работы свидетельствует о серьезных недостатках в ее организации и проведении. Многие из них были обусловлены тем, что в начале войны еще не было единой, продуманной системы, ее становление проходило в отсутствии четких правил, отсутствии инструкций центра. Работа налаживалась на ходу, по инициативе командования и начальников особых отделов фронтов. Так, на Западном фронте ОО НКВД армий и дивизий разоблачали довольно большое количество немецких агентов, засылаемых на советскую территорию разведывательными органами противника, однако подавляющее большинство арестов выявленной немецкой агентуры шло за счет разоблачения т. н. массовой агентуры противника: «вышедших из окружения», «бежавших из плена» и других лиц, прибывающих из районов, временно занятых вермахтом. Нельзя не учитывать того, что со стороны проходивших фильтрацию немало было вполне справедливых жалоб на бытовые условия содержания, затруднения в поддержании контактов с родственниками, в первую очередь это касалось переписки и сроков проверки. Но контрразведчики это объясняли тем, что «длительное пребывание указанных лиц в лагере является результатом того, что характер их поведения в немецком плену и обстоятельства перехода на сторону Красной армии вызывали подозрение и требовали тщательного разбора и проверки через агентуру и официальным путем, получения дополнительных сведений у знавших об обстоятельствах их бегства из-под ареста у немцев, пленения и окружения. Проводилась проверка и по их месту рождения и жительства, выяснялось поведение во время пребывания на оккупированной территории, что и затягивало сроки их пребывания в лагере»[538].

Даже для того, чтобы принять решение о направлении в спецлагерь НКВД, требовалось не только время, но и значительные усилия многих сотрудников правоохранительных структур. Рассмотрим правомерность данного утверждения на деле З., 1912 года рождения, уроженца с. Петропавловское Благовещенского района Башкирской АССР, русского, гражданина СССР, из крестьян-середняков, с неоконченным средним образованием.

Из допросов З. было установлено, что он, являясь командиром роты 141 сп, в июне 1941 г. на фронте в районе г. Волковыска попал в окружение, а в июле того же года в составе группы из 30 человек прорывавшихся из окружения остался в тылу противника в д. Укроповичи Коринской волости Логейского района и работал в сельском хозяйстве. 19 августа 1941 г. по подозрению в совершении убийства старосты Коринской волости З. немцами был арестован и заключен в Минскую тюрьму, там подвергся допросам, но якобы за недоказанностью обвинения в октябре того же года из-под стражи был освобожден, а в июне 1942 г. перешел на сторону партизан. Поэтому следователи, руководствуясь циркуляром НКВД СССР № 170 от 23 апреля 1942 г., решили «проверить поведение Зубкова во время нахождения на оккупационной территории», а для этого «через военкомат направить в спецлагерь НКВД Союза ССР».

Когда речь идет соблюдении законности в работе сотрудников ОО в лагерях, то надо иметь в виду, что отсутствие серьезной правовой основы для фильтрации часто приводило к значительным нарушениям. Например, в погоне за показателями некоторые из них допускали принуждение в даче показаний, т. е. просто вынуждали людей наговаривать на себя. Так, при проверке задержанных ОО отказались от прежних показаний, сославшись на допрос с пристрастием: в 23-м погранполку из 120 человек – 29, в 90-м погранполку из 85–32 человек, в 92-м погранполку из 49 – 9 человек[539].

После прохождения фильтрации большинство содержавшихся в лагерях признавались ни в чем не виновными и, если позволяло здоровье, возвращались в Красную армию. Среди рядового и сержантского состава благополучно проходили проверку свыше 95 % бывших военнопленных[540].

Лица, признанные негодными для продолжения службы в армии и на флоте, в отношении которых в ходе проверки не были установлены компрометирующие материалы, через нач. лагеря передавались военным комиссариатам, в отношении которых в ходе проверки не были установлены компрометирующие материалы, через нач. лагеря передавались военным комиссариатам по месту жительства. Все документы (анкеты, опросные листы, протоколы допросов, трофейные карточки и др.) рассылались в региональные управления органов госбезопасности по местам проживания военнослужащих. Остальные лица, вызывавшие подозрения, но не подвергавшиеся аресту в связи с недостаточностью материалов, направлялись также к месту постоянного жительства с пересылкой фильтрационных дел в соответствующие органы госбезопасности для взятия на оперативный учет и под агентурное наблюдение. Те же из 92 %, ранее состоявших на службе у немцев и служивших в армиях противника, карательных и административных органах оккупантов и благополучно прошедших проверку, полной свободы не получали, а направлялись в народное хозяйство – в трудовые батальоны, на стройки, на трудовые поселения[541].

На всех, обоснованно подозревавшихся в сотрудничестве с германской разведкой, материалы передавались в военные трибуналы, которые по каждому из них принимали решения: освобождение или осуждение вплоть до вынесения смертных приговоров. Тот же В. Христофоров в интервью журналисту «Голоса России» А. Гаспаряну сказал, «что это число по сравнению с теми миллионами прошедших фильтрацию, ну, незначительное: не более 10 % получили приговор и были наказаны лишением свободы»[542].

Ничего себе, 10 % от миллионов, сколько это будет?

Выявленные изменники Родины, шпионы и дезертиры арестовывались, и дела на них предоставлялись на рассмотрение Особого совещания НКВД СССР.

Вернувшийся из лагеря после заполнения новых анкет и ожидания получал паспорт, прописку и формально становился равноправным советским гражданином, но подпадал под негласный надзор органов госбезопасности, и многие годы упоминание о нахождении в лагере или плену оказывало влияние при устройстве на работу, поступлении на учебу, избрании места жительства. Перенеся неимоверные трудности нацистского плена, эти люди были не только ограничены в правах, но иногда и лишены свободы на долгие годы[543].

В одном из интервью В.С. Христофоров рассказал, что в 1950-1960-е гг. довольно активно раздавались призывы уничтожить все фильтрационные дела на советских граждан, возвращавшихся из фашистского плена, концлагерей и гетто, с оккупированной территории, выходивших из окружения. Все военнослужащие и гражданские лица, выходившие из окружения или с оккупированной территории, а также попавшие в плен к нашим противникам, подвергались государственной проверке. На каждого такого человека заводилось фильтрационное дело. Таких дел были заведены сотни тысяч. Их и призывали уничтожать. Для чего? Да для того, чтобы в биографии советского гражданина не было темного пятна нахождения в плену или на оккупированной территории. Ведь такая информация бросала тень на человека, даже если после прохождения фильтрации он оказывался вне подозрения.

Архивистам того времени стоило больших усилий сохранить эти материалы. В 1990-е гг. Германия и Австрия стали выплачивать компенсации советским гражданам, угнанным во время войны на принудительные работы, попавшим в концлагеря, лагеря для военнопленных, и гражданам нескольких других категорий. Выяснилось, что зачастую иных подтверждений о пребывании в плену, кроме фильтрационных дел, нет. Вот таким образом эти дела оказались востребованными и принесли пользу. Те, кто настаивал на сохранении этих документов, не могли предположить, что они будут востребованы в таком неожиданном качестве. Чем они руководствовались тогда? Конечно, предположить, что фильтрационные дела понадобятся для выплаты компенсации или для реабилитации, они не могли. Но есть принцип: то, что хранится в архиве, не может, не должно уничтожаться.

Таким образом, фильтрационная работа органов ОО НКВД была крайне необходимой особенно в начале войны. Несмотря на ряд негативных явлений, она сыграла важную роль в разоблачении агентов противника, военнослужащих, совершивших преступления, и пособников оккупантов.

Следовательно, путем значительных усилий и больших жертв советским службам удалось создать агентурно-осведомительную сеть в частях и подразделениях Красной армии и Военно-Морского флота. Опыт, приобретенный в первые месяцы войны, явился основой для дальнейшего совершенствования сил и средств, специфических форм и методов противостояния спецслужбам Германии. По существу, ей пришлось фактически с нуля налаживать фильтрационную работу, заградительную службу, в других масштабах бороться с дезертирством и изменой Родине и другими негативными явлениями, отрицательно влиявшими на боеспособность Красной армии.

Глава V. Правовое положение контрразведки НКВД и карательная политика Советского государства

Накануне войны НКВД и НКГБ СССР имели необходимые права, в том числе судебные и внесудебные полномочия. Но начавшаяся война, жесточайшее противоборство со спецслужбами противника внесли свои коррективы в деятельность всех государственных структур, сотрудники которых начали работать в чрезвычайных условиях. Война потребовала большей централизации сил и средств органов безопасности. Исходя из сложившейся военно-политической и оперативной обстановки, Коммунистическая партия и Советское правительство приняли практические меры по совершенствованию правового положения органов госбезопасности и других государственных структур, в том числе и военной контрразведки, по перестройке карательной политики органов госбезопасности.

Основные принципы правового регулирования деятельности особых отделов были сформулированы в ряде постановлений высшего партийного и государственного руководства СССР. Организуя свою работу в начале войны, ОО НКВД опирались на законодательство военного времени, в первую очередь на указы Президиума Верховного Совета СССР, которые являлись основой для принятия ведомственных нормативных актов: директив, циркуляров и приказов наркоматов обороны, внутренних дел и госбезопасности, предопределивших основные направления их деятельности.

Перед военной контрразведкой ГКО поставил конкретные задачи по обеспечению решительной борьбы со шпионами, диверсантами, дезертирами, трусами и паникерами в частях Красной армии и Военно-Морского флота. Поэтому ОО в частях и соединениях занимались выявлением агентов немецко-нацистских разведывательных органов на стадии проникновения их как непосредственно в войска, так и в зону боевых действий; розыском шпионов, диверсантов и террористов, забрасываемых противником в расположение частей; борьбой с изменниками, дезертирами, паникерами и распространителями провокационных слухов; оказанием помощи военному командованию и политическим органам в охране военных секретов, в укреплении боевой готовности частей и соединений.

В директиве НКВД № 169 от 18 июля 1941 г. о задачах ОО в связи с реорганизацией органов военной контрразведки указывалось, что следует решительно перестроить всю агентурно-оперативную работу, с тем чтобы в любой обстановке обеспечить выявление и беспощадное уничтожение предателей, шпионов, дезертиров и всякого рода паникеров и дезорганизаторов. «Надо сплотить весь состав работников особых отделов в железный чекистский коллектив для успешного выполнения поставленных перед ним задач, смело выдвигать на руководящую работу людей, оправдавших себя в ходе войны своей беззаветной преданностью, смелостью в борьбе с врагами и умением организовать работу по-новому»[544].

Обеспокоенность власти возможностью активизации антисоветских элементов вызвала ужесточение государственных репрессий. Для решения своих задач в армии и на флоте, в соответствии с чрезвычайными условиями военного времени, чекисты от высших органов власти и управления получили необходимые права. Одними из основополагающих нормативных актов стали Указы Президиума Верховного Совета СССР от 22 июня 1941 г. «О военном положении» и «Об объявлении в отдельных местностях СССР военного положения». В соответствии с Конституцией СССР оно было объявлено в более чем 20 республиках и областях СССР «в интересах обороны СССР и для обеспечения общественного порядка и государственной безопасности…»[545]. Все функции органов государственной власти в области обороны, общественного порядка и госбезопасности принадлежали Военным советам фронтов, армий, военных округов, а там, где их не было, высшему командованию войсковых соединений[546].

Введение военного положения дало возможность немедленно поставить все ресурсы страны на нужды обороны и обеспечение безопасности. Одновременно было решено начать мобилизацию военнообязанных почти во всех военных округах. Первым днем мобилизации объявлено 23 июня 1941 г. На следующий день решением Политбюро ЦК ВКП (б) и СНК СССР от 24 июня 1941 г. определено положение истребительных батальонов, которые вели активную борьбу с парашютными десантами и диверсионными группами противника[547].

Существенную роль для правового положения НКВД СССР в годы войны сыграла совместная директива СНК СССР и ЦК ВКП (б) № П509 партийным и советским организациям прифронтовых областей от 29 июня 1941 г., определившая основные задачи партийно-государственных органов в условиях войны. Она, в том числе, установила приоритеты функционирования органов внутренних дел. Была регламентирована деятельность и других государственных структур, которые оказывали существенную помощь органам безопасности в борьбе с противником[548].

Важнейшее значение имело определение правового положения военной контрразведки различных ведомств. 27 июня 1941 г. 3-е Управление НКО СССР направило в ОО указание № 35523 о работе органов 3-го Управления НКО в военное время. Исходя из решения ГКО, перед ОО были поставлены конкретные задачи по обеспечению активной борьбы со шпионами, диверсантами, дезертирами, трусами и паникерами в частях Красной армии и Военно-Морского флота. ОО должны были заниматься выявлением агентов немецко-нацистских разведывательных органов, забрасываемых противником в расположение частей; борьбой с изменниками, дезертирами, паникерами и распространителями провокационных слухов; оказанием помощи военному командованию и политическим органам в охране военных секретов, в укреплении боевой готовности частей и соединений[549].

В чрезвычайной обстановке военного времени со всей остротой встал вопрос о внесении изменений в существующую мирную судебную систему. Вполне понятно, что война диктовала свои, значительно повышенные требования как к законодательству, так и к тем институтам, которые обеспечивали его выполнение. Наиболее серьезные изменения, которые внесла военная обстановка в судебную систему, заключались в расширении сферы деятельности военно-судебных органов и прежде всего военных трибуналов. Следует иметь в виду, что эти судебные органы не были новыми. Они действовали и ранее, но только в судебном обеспечении войсковых структур. Теперь же встал вопрос об ужесточении порядка, организованности и дисциплины в тех местностях, которые война определила как чрезвычайные, прифронтовые.

Для практической работы ОО НКВД и взаимодействия с другими структурами важнейшее значение имело принятие правовых положений, четко определявших права и обязанности каждой из них. Одним из первых 3 августа 1941 г. было принято «Положение об Управлении НКВД Союза ССР по делам военнопленных и интернированных». В нем указывалось, что политинструкторская группа этого управления «организует агитационно-пропагандистскую работу среди военнопленных, руководит деятельностью организуемых на приемных пунктах и в лагерях клубов, красных уголков, библиотек и других политико-просветительных учреждений».

Важнейшей задачей, вставшей перед войсками с началом войны, а затем и в ходе ее, явилась охрана тыла действующей армии. Войска НКВД имели практический опыт организации этой службы по советско-финской кампании 1939/40 гг. Однако сложности, связанные с масштабностью войны на советско-германском театре военных действий, выявили многие проблемы, касающиеся прежде всего вопросов правового статуса войск охраны тыла, их подчиненности и регламентации деятельности. Отсутствие какой-либо аналогии в предшествующей деятельности привело к тому, что войска НКВД в первый год войны выполняли свои функции по охране тыла без соответствующей правовой базы, руководствуясь лишь указаниями военных органов действующей армии, потому что не было каких-либо организационно-инструктивных указаний. И войска НКВД выполняли свои задачи в соответствии с приказом НКВД СССР, и с правовой точки зрения, функциональные обязанности у войсковых нарядов охраны тыла были совершенно иные, чем у заградительных отрядов НКО.

Из-за отсутствия общегосударственного правового документа об использовании войск охраны тыла командование фронтов разрабатывало свои инструкции по организации оперативно-боевой службе войск НКВД. Например, 10 ноября 1941 г. утверждена «Инструкция войскам по охране тыла Северо-Западного фронта», в которой излагались задачи и организация службы[550]. Но в инструкции отсутствовали многие специальные, а точнее, правовые положения. В связи с этим между войсковым командованием и охраной тыла действующей армии возникали частые недоразумения, которые порой вызывали серьезные противоречия, касающиеся боевого и служебного использования войск НКВД. Вышестоящему командованию нередко приходилось решать эти конфликты и силой приказа приводить в соответствие с Положением применения войсковых структур НКВД в условиях войны.

Осознавая, насколько важно иметь правовую базу для организации охраны войскового тыла, командование пограничных войск, как основного вида войск НКВД по охране тыла, совместно с Генеральным штабом разработали и издали 13 марта 1942 г. Положение о пограничных войсках СССР, охраняющих тыл действующей Красной армии[551]. Но данное положение являлось первым, частным документом, относящимся лишь к пограничным войскам. Оно не могло распространяться на другие части войск НКВД, также обеспечивающих тыл Красной армии. Это был ведомственный документ, который не предусмотрел место и роль войск охраны тыла в рамках оперативных направлений. Видимо, поэтому вскоре было подготовлено и 28 апреля 1942 г. вступило в действие другое, более полное по своему содержанию «Положение о войсках НКВД, охраняющих тыл действующей Красной армии». В нем указывалось, что охрана тыла фронтов организуется военными советами фронтов и выполняется войсковыми частями и тыловыми учреждениями НКВД в специально выделенными для этой цели частями войск НКВД СССР. На войска НКВД, охраняющие тыл действующей Красной армии, возлагаются борьба с диверсантами, шпионами и бандитскими элементами в тылу фронта; ликвидация мелких отрядов и групп противника, проникающих или забрасываемых в тыл фронта (автоматчики, парашютисты, сигнальщики и прочие); в особых случаях (по решению Военного совета фронта) охрана коммуникаций на определенных участках. Состав войск НКВД по охране тыла действующей Красной армии по каждому фронту в отдельности определяется Генеральным штабом Красной армии и НКВД СССР. Руководство деятельностью войск НКВД в пределах фронта осуществляет нач. войск НКВД по охране тыла фронта, который подчиняется во всех отношениях нач. Главного управления внутренних войск НКВД СССР. В оперативном отношении нач. войск НКВД по охране тыла фронта подчиняется также Военному совету фронта и выполняет все его указания по организации охраны тыла фронта в соответствии с задачами, предусмотренными положением. Глубина тыла фронта, охраняемая войсками НКВД, определяется Генеральным штабом Красной армии совместно с НКВД СССР. Использование войск НКВД по охране тыла не по прямому назначению может быть произведено только с разрешения НКВД СССР. Организационная структура, штаты, комплектование начальствующим составом, а также все остальные вопросы устройства войск НКВД по охране тыла фронта находятся в ведении НКВД СССР и без его санкции изменению не подлежат. Передача частей войск НКВД из одного фронта в другой производится решением Генерального штаба Красной армии и осуществляется приказами НКВД СССР. Снабжение войск НКВД по охране тыла фронтов всеми видами довольствия (в том числе и вооружением) производится из довольствующих органов Красной армии по заявкам органов снабжения управлений войск НКВД по охране тыла фронта. Расчет по всем видам материально-технического обеспечения производится централизованно между Управлением военного снабжения НКВД СССР и центральными довольствующими органами Красной армии. Служебные наряды при выполнении своих обязанностей имеют право в границах территории, охраняемой войсками НКВД, производить задержание всех лиц, нарушающих режим, установленный в прифронтовой полосе военным командованием, проверять документы у всех без исключения лиц (как гражданских, так и военных), передвигающихся в пределах этой территории, а также задерживать лиц, в отношении коих установлено или имеется подозрение об их враждебной антисоветской деятельности (шпионов, пособников врага и т. п.). Действия нарядов должны быть решительными и настойчивыми, вплоть до применения оружия. В своей оперативно-служебной деятельности войска НКВД по охране тыла фронта отчитываются перед Военным советом фронта и нач. внутренних войск НКВД СССР в порядке и сроки, им установленные[552].

Таким образом, в полуторамесячном интервале были приняты два серьезных документа, касающиеся охраны войскового тыла действующей армии. Второй документ за подписью зам. наркома обороны СССР маршала Б.М. Шапошникова свидетельствовал, что на войска НКВД возложена ответственная задача по обеспечению безопасности прежде всего фронтового тыла.

Правовой статус органов и войск госбезопасности четко определил кодификацию всех видов воинских преступлений, основные направления деятельности управлений, отделов и служб, войсковых формирований, порядок взаимодействия с другими наркоматами и ведомствами, роль следственных органов и военных трибуналов. С большим опозданием, только в 1942 г., высшими органами судебной власти была принята квалификация состава преступлений, подрывавших боеспособность Красной армии и безопасность страны: агенты германских разведывательных органов, диверсанты, террористы, работники немецкой администрации, изменники Родины, активно помогавшие немцам, полицаи, предатели, выдававшие коммунистов, партийных и советских граждан, пораженцы и распространители панических и провокационных слухов, саботажники и дезертиры.

Положение о государственных преступлениях во время войны не подвергалось никаким изменениям или дополнениям. Но это не исключало издание отдельных нормативных актов, направленных на усиление репрессий за контрреволюционные преступления. Например, был предусмотрен ряд новых составов преступлений, подрывавших оборону СССР. И только в 1960 г. Верховный Совет СССР принял дополнение к ст. 1 Закона об уголовной ответственности за государственные преступления: «Не подлежит уголовной ответственности гражданин, завербованный иностранной разведкой, если он во исполнение преступного задания никаких действий не совершал и добровольно заявил органам власти о своей связи с иностранной разведкой».

На основе классификации видов воинских преступлений советским правоохранительным структурам были даны дополнительные права.

Важнейшая роль в проведении картельной политики в советских Вооруженных силах принадлежала военным трибуналам. В Указе Президиума Верховного Совета СССР от 22 июня 1941 года «О военном положении» определялось, что «в изъятие из действующих правил о рассмотрении судами уголовных дел, в местностях, объявленных на военном положении, все дела о преступлениях, направленных против обороны, общественного порядка и государственной безопасности, передаются на рассмотрение военных трибуналов»[553].

Военные трибуналы создавались при военных округах, фронтах и морских флотах, при армиях, корпусах и иных воинских соединениях (гарнизонах, дивизиях, отдельных бригадах) и военизированных учреждениях, а также на железных дорогах, в морских и речных бассейнах Главсевморпути и др. Они действовали также в войсках НКВД, где рассматривались все тяжкие преступления личного состава войск и органов НКВД, а также в железнодорожных войсках. По условиям своей деятельности военные трибуналы подразделялись на две группы: на трибуналы местностей, объявленных на военном положении и районов военных действий, и на трибуналы тыловых районов. Военные трибуналы, действующие в местностях, не объявленных на военном положении, или в тылу, выполняли свои обязанности на основе закона о судопроизводстве Союза ССР и союзных республик 1938 г. и Положения о военных трибуналах и военной прокуратуре 1926 г. Эти трибуналы были довольно многочисленными и рассматривали значительно больше дел, чем военные трибуналы действующих армий. Так, 4 декабря 1941 г. постановлением Военного совета Ленинградского округа за № 00441 для усиления борьбы с преступностью по Ленинграду и установлению единого руководства судебной практикой Ленинградский городской суд был преобразован в военный трибунал, а городская прокуратура – в Военную прокуратуру[554]. Ввиду того, что в республиках, краях и областях, с территории которых военные трибуналы округов и полевых соединений выехали, Президиум Верховного Совета СССР поручил рассмотрение дел, подсудных военным трибуналам, трибуналами войск НКВД.

В состав военных трибуналов, рассматривавших дела о военных преступлениях, входили председатель, члены и секретарь. Заседание проходило с участием или без участия представителя государственного обвинения и защиты в открытом или закрытом порядке. Приговор выносился от имени Союза Советских Социалистических Республик и, как правило, был окончательным и обжалованию не подлежал. Сфера деятельности военных трибуналов в ходе войны постоянно расширялась. Это было связано с тем, что такие структуры военного времени, как транспортные, переводились в режим военного положения. Характерной особенностью вновь создаваемых военных трибуналов являлось то, что их деятельность была сразу регламентирована. Уже 22 июня 1941 г. утверждено «Положение о военных трибуналах в местностях, объявленных на военном положении и в районах военных действий». Военным трибуналам строго предписывалось руководствоваться данным положением и соблюдать законность в своей работе. Несмотря на то, что это были чрезвычайные судебные органы, они не передавались военным властям, а находились в ведении общей системы советской юстиции. Именно НКЮ осуществлял руководство всей системой, а точнее, судебное управление – всеми военными трибуналами через свои специальные управления – Главное управление военных трибуналов Вооруженных Сил СССР и военных трибуналов железнодорожного и водного транспорта, а также Управление трибуналов войск НКВД[555]. Все председатели военных трибуналов и их заместители, а также состав или члены военных трибуналов назначались НКЮ СССР. Это имело исключительно важное значение. НКЮ непосредственно участвовал в подборе и назначении руководящего состава военных трибуналов в крупных войсковых объединениях. До 1943 г. военные трибуналы действовали в составе трех постоянных членов, а затем в них стали участвовать заседатели.

В качестве надзорной инстанции над трибуналом действовали военная, военно-железнодорожная и военная водно-транспортная коллегии Верховного Суда СССР. Право надзора над нижестоящими военными трибуналами было предоставлено военным трибуналам округов и фронтов. Высшими надзорными функциями обладал Пленум Верховного Суда СССР. Основным нормативным актом, которым руководствовались военные трибуналы, был Уголовный кодекс РСФСР. Именно в нем определялись составы преступлений. В годы войны имеющийся перечень состава преступлений дополнялся новыми, принятие которых вызывалось особенностями военного времени. Так, Указом Президиума Верховного Совета СССР от 22 июня 1941 г. на рассмотрение военных трибуналов были переданы дела о государственных преступлениях, преступлениях, совершенных военнослужащими, об уклонении от исполнения всеобщей воинской обязанности (ст. 68 УК РСФСР и соответствующие статьи УК других союзных республик) и о сопротивлении представителям власти (ст. 73) и др.[556].

В соответствии со ст. 7 Указа Президиума Верховного Совета СССР «О военном положении» в местностях, объявленных на военном положении, все дела о преступлениях, направленных против обороны, общественного порядка и государственной безопасности, были подсудны военным трибуналам[557]. Одновременно военным трибуналам предоставлялось право рассматривать дела о спекуляции, злостном жульничестве и иных преступлениях, предусмотренных УК союзных республик, если военное командование признает это необходимым по обстоятельствам военного положения. Причем законы войны предъявляли повышенные требования ко всем гражданам, независимо от их принадлежности к армии. Безусловно, в условиях военного времени недопустимы такие действия, которые наносят невосполнимый вред состоянию боеготовности частей и подразделений, не способствуют мобилизации всего населения к борьбе с врагом. К ним в первую очередь относятся ложные слухи, деморализующие людей, находящихся в повышенном морально-психологическом состоянии. Вышестоящим судом для всех военных трибуналов была Военная коллегия Верховного Суда СССР. Безусловно, она была поставлена в такие условия, при которых основная задача ее деятельности определялась как формирование жесткой судебной политики и карательной практики трибуналов, действующих в Вооруженных Силах. Были и такие моменты в ее истории, когда политическое руководство страны фактически принуждало Военную коллегию прямо участвовать в расправах с неугодными лицами. Однако с самого начала войны в работе коллегии просматривалась явная тенденция к гуманизации применения уголовного закона, к своеобразному «сдерживанию» военных трибуналов на местах от огульного, порой необоснованного вынесения самых строгих мер наказания к командирам и красноармейцам, которые в сложнейших условиях поражения и отступления Красной армии проявили недостаточную твердость и мужество. Об этом свидетельствует, например, позиция Военной коллегии по вопросу неоправданно широкого применения высшей меры наказания, особенно в начале войны, да и позже. Статистика показывает, что Военная коллегия примерно третьей части всех осужденных, чьи дела пересматривались или приговоры утверждались в коллегии, заменила эту меру лишением свободы[558].

Следует учитывать, что на военный трибунал оказывалось давление, о чем свидетельствует приказ № 270 от 16 августа 1941 г., в котором все без разбора советские военнопленные объявлялись предателями и изменниками. Военным судьям приходилось работать и под жестким контролем особых отделов, которые участвовали в назначении судей, наблюдали за работой, вплоть до несогласие с их решениями. А информировать вышестоящее руководство о нарушениях в работе военных трибуналов было прямой обязанностью особистов. ОО обращали внимание на недопустимость такого рассмотрения уголовных дел военнослужащих, когда решения военными трибуналами готовились заранее, до начала судебного заседания, которое затем превращалось в пустую формальность. На подготовленном заседании военного трибунала в течение 15–20 минут без достаточного разбирательства выносились приговоры по 35–40 делам[559].

Надзор за деятельностью судебных органов и органов госбезопасности осуществляла военная прокуратура, в основу ее работы было положено Временное наставление по работе военных прокуроров. Но следует иметь в виду, что ее надзор не был эффективным, так как проводился от случая к случаю, и с ним не очень-то считались. Над решениями прокуроров довлело сознание ужесточения репрессивных мер к различного рода военным преступлениям.

В условиях сложной военной обстановки военные прокуроры главное внимание уделяли борьбе с агентурой противника, с правонарушениями, посягающими на боевую мощь армии, пресечение трусости и паникерства, дезертирства, членовредительства, которые получили распространение в Вооруженных Силах. На военных прокуроров были возложены многие, несвойственные им функции. Они стали осуществлять надзор не только за исполнением законов, но фактически контролировать выполнение всеми должностными лицами и красноармейцами постановлений ГКО, приказов Главнокомандующего и наркома обороны, а также военного командования на местах, включая решения Военных советов фронтов[560]. Например, в числе основных нарушений постановлений Военного совета в Ленинграде в первом блокадном году были нарушения приказов по гарнизону: об укреплении революционного порядка, правил светомаскировки и поведения при воздушных тревогах и артобстрелах, противопожарных правил; нарушения паспортного режима, решения об экономии электроэнергии; уклонение от трудовой повинности и от обязательной подготовки населения к ПВО; несоблюдение правил о порядке въезда в город и выезда из него и др.[561].

В поле зрения военных прокуроров находились и такие вопросы, как исполнение боевых приказов, осуществление боевых операций, своевременное снабжение войск вооружением, боеприпасами, продовольствием и обмундированием, сбережение военной техники и пр. При этом в ходе расследования нельзя было снижать требования по соблюдению норм уголовно-процессуального законодательства, в том числе касающихся пределов доказывания. Однако вполне понятно, что за короткий временной отрезок вряд ли можно было провести расследование совершенного преступления, хотя, как известно, приказом НКЮ СССР № 357 в 1942 г. были значительно расширены полномочия органов дознания, в подследственность которых были переданы такие преступления, как побег с поля боя, дезертирство, расхищение военного имущества, преступное нарушение уставных правил казенной службы, а также и хозяйственные преступления.

Безусловно, и на военную прокуратуру, как и на другие органы правосудия, свое негативное воздействие оказывал тот стиль жесткого руководства, который сложился в чрезвычайной обстановке войны.

В правовом положении и карательной политике особых отделов важное значение имело установление правил производства ареста военнослужащих и проведение следствия по преступлениям лиц рядового и командного состава. Из директивы 3-го Управления НКО СССР от 27 июня 1941 г. право производить аресты военных всех степеней за совершенные преступления после получения санкции высшего начальника было дано начальникам органов 3-го Управления[562].

Порядок ареста постоянно уточнялся высшими органами власти и руководством НКВД. Так, постановлением ГКО № 187сс от 17 июля 1941 г. ОО было предоставлено право ареста дезертиров в необходимых случаях и расстрела на месте[563]. Отвечая на запросы с мест, 8 сентября 1941 г. Главный военный прокурор Красной армии дивизионный военный юрист Носов дал следующее разъяснение: «Дезертиров и лиц, вернувшихся из плена, особые отделы вправе арестовывать без предварительной санкции прокурора. Однако при дальнейшем производстве следствия аресты эти должны оформляться с санкцией военных прокуроров, разумеется, при наличии к этому оснований»[564].

По существовавшему порядку арест красноармейцев и младших командиров должен быть согласован с прокурором дивизии; арест среднего начсостава – с командованием и прокурором дивизии; арест старшего начсостава – с Военными советами армий и соответствующими прокурорами; порядок ареста высшего начальствующего состава – с санкцией НКО.

Надо иметь в виду, что с начала войны органы безопасности стремились строго регламентировать правила ведения следствия ОО, которые занимались подготовкой материалов для военных трибуналов не только по личному составу Красной армии и Военно-Морского флота, но и по гражданским лицам в прифронтовой полосе. Так, из спецсообщения от 28 сентября 1941 г. зам нач. 3 УНКВД УССР ст. лейтенанта ГБ Медведева нач. 3 УНКВД СССР майору ГБ Горлинскому стало известно о результатах расследования по волынкам (волнениям), имевшим место на шахтах «Комсомолец» и № 5 им. Ленина в Горловском районе Сталинской области[565].

Категория гражданских лиц, подлежавших следствию, была расширена с началом контрнаступления Красной армии. 16 января 1942 г. ГКО постановил: «Следствие в отношении лиц, уклонившихся от сдачи оружия, проводить в кратчайший срок, и дела на них направлять в суды, а в случаях злостного скрытия оружия направлять на рассмотрение Особого совещания НКВД». Данное постановление было объявлено приказом НКВД СССР № 00146 от 19 января 1942 г.[566]. Директивы и приказы НКВД СССР четко указывали объекты следственной работы. Например, директива Л.П. Берии № 283 от 6 декабря 1941 г. возложила следствие по делам о дезертирах на ОО НКВД, а там, где их не было, – на территориальные органы НКВД[567].

Когда речь идет о работе следователей не только ОО НКВД, как составной части репрессивной политики советского государства, то по существу она была обусловлена не только военным временем, возрастанием преступности, активизацией противников советской власти, но и сложившимися правилами и традициями 1930-х гг. Нельзя даже предположить, что она внесла какие-либо коренные изменения: те же методы, в том числе, и применение физического воздействие при допросах. Широкие права, данные особым отделам в начале войны, нередко приводили к скорому, неправедному суду над подчиненными, подмене карательной политикой воспитательной работы. «Война все спишет» были не только словами, а служили прикрытием для незаконных действий не только для ряда командиров, но и оперативных работников. И совершенно прав известный историк Н. Петров, утверждающий, что практически весь инструментарий, наработанный в годы «Большого террора», остался на вооружении НКВД[568]. Но в условиях жесточайшей борьбы, когда решалась судьба народов Советского Союза, он стал более жестким. В деятельности руководящего и оперативного состава органов госбезопасности продолжали сказываться стереотипы прошлых лет: направленные на борьбу с пресловутыми «врагами народа»; тенденция к охвату больших масс населения страны, заведение большого количества материалов и дел, нередко по необоснованным и недостаточно проверенным данным; нарушение законности в следственной работе. Многие руководители ОО НКВД фронтов выступали против применения физического воздействия к арестованным, «выбивания» у них показаний, извращения показаний арестованных и других нарушений во время проведения следствия в частях армий и дивизий.

В качестве особенности начала войны следует отметить, что в условиях исключительно тяжелой обстановки работа оперативных и следственных подразделений ОО не всегда соответствовала действовавшему на тот период времени законодательству, в том числе в сборе объективных доказательств виновности военнослужащих. Об этом свидетельствует дело командующего Западным фронтом, генерала армии Д.Г. Павлова, арестованного 14 июля в м. Довске по распоряжению ЦК ВКП (б). Были арестованы и другие руководители Западного фронта. Их объявили участниками антисоветского военного заговора. И вместо того, чтобы назначить расследование причин поражения советских войск в приграничном сражении, И.В. Сталин занялся поиском «козлов отпущения» и нашел их в лице командования Западного фронта. После ареста их били, пытали до тех пор, пока они не признались в участии в заговоре против Сталина. Но, в конечном счете, это обвинение было снято. В окончательной версии обвинения было написано, что арестованные генералы «проявили трусость, бездействие власти, нераспорядительность, допустили развал управления войсками». В дальнейшем выяснилось, что поступки некоторых генералов из приказа № 270 1941 г. также были надуманы, а сами герои ошельмованы. Царил невероятный произвол. Например, в этом приказе обвинен в переходе на сторону противника командующий 28-й армией генерал-лейтенант Качалов. На самом деле он погиб в бою еще 4 августа 1941 г.[569].

Несправедливое обвинение было предъявлено и генералу П.Г. Понеделину. В августе 1941 г. генерал попал в плен под Уманью. Органы госбезопасности доложили, что командир 12-й армии сдался добровольно в плен. Сталин приказал отдать его под суд. В октябре 1941 г. генерал был приговорен к расстрелу с конфискацией личного имущества и лишению всех наград. В приказа № 270 от 16.8.1941 г. говорилось, что Понеделин «имел полную возможность пробиться к своим, не проявил необходимой настойчивости и воли к победе, поддался панике, струсил и сдался в плен врагу, дезертировал к врагу, совершив таким образом преступление перед Родиной, как нарушитель Военной присяги»[570].

На самом деле Понеделин попал в плен тяжело раненным, в бессознательном состоянии. Четыре года гитлеровского плена не сломили его воли. Пройдя через все испытания, отказался от сотрудничества с нацистами. После освобождения и репатриации в 1945 г. он был арестован и пробыл уже в советском лагере пять лет. После ходатайства, направленного Сталину, вновь был осужден и 15 августа 1950 г. приговорен к расстрелу. Ему инкриминировали выдачу сведений о составе войск, имея в виду записку, составленную в плену, в которой командарм показал положение и численность войск на 4–5 августа 1941 г. Эти сведения потеряли какую-либо ценность как для немецкого, так и для советского командования, так как указанные войска уже находились в плену у вермахта[571]. Формула обвинения, предъявленная генералу Понеделину после возвращения на родину, почти дословно повторяла приказ Сталина от 16 августа 1941 г., приказ, в свою очередь, основанный на чьей-то бесчестной попытке свалить на него ответственность за все, что тогда происходило на Южном фронте. Под подозрение попадали и те военачальники, которые пытались объективно разобраться в причинах поражений и неудач в ходе решения боевых задач. Так, за доверительные беседы с сослуживцами о возможных ошибках командования в стратегических вопросах крупный военный исследователь, автор капитального труда о стратегическом развертывании генерал В.А. Меликов был обвинен в «пораженчестве» и заключен в тюрьму, где позднее и скончался. Не дождался окончания суда и контр-адмирал Самойлов, арестованный в июле 1941 г. Он умер в тюрьме 19 сентября 1951 г., причем с августа 1942-го по декабрь 1948 г. его вообще не допрашивали. Умерли в следственной тюрьме арестованные в 1941–1942 гг. генералы Дьяков, Соколов и Глазков, причем они также не допрашивались годами[572].

В исторических исследованиях, как правило, речь идет о жертвах необоснованных репрессий, но не называют тех, кто готовил материалы для приговоров и выносил приговоры. Устраним это упущение, назовем некоторых из них по делу военачальников Западного фронта. Следствие по Д.Г. Павлову и др. вел ст. следователь УОО НКВД СССР лейтенант ГБ В.С. Морозов, обвинительное заключение подписал зам. нач. следственной части УОО НКВД СССР Б.С. Павловский, согласился с этим обвинительным заключением зам. нач. УОО НКВД СССР Н.А. Осетров. Такие следователи выполняли заказ советского политического руководства. Но разве в НКВД не было известно, как над арестованными во время следствия издевался Б. Кобулов, как били не только подследственных, но и своих подчиненных Л. Берия, В. Меркулов и др.

В работе следователей ОО НКВД отмечались и другие недостатки. Так, были установлены случаи, когда показания арестованных заносились в протоколы допроса извращенно, не дословно, как этого требовал приказ НКВД. И некоторые нач. ОО терпимо относились к такого рода нарушениям. Они предупреждались об ответственности вплоть по отдачи под суд военного трибунала. И многие нач. ОО НКВД принимали меры для улучшения следственной работы по делам арестованных агентов спецслужб противника. По этому поводу в указании нач. ОО НКВД Южного фронта П.В. Зеленина № 003260 от 18 ноября 1941 г. был отмечен ряд недостатков. Прежде всего, поверхностное ведение следствия, которое снижало результаты борьбы с агентурой противника. Следствие по делам агентов велось поверхностно, зачастую не выяснялись такие вопросы, как: обстоятельства, при которых военнослужащий оказался на территории противника, когда, кем и где был завербован, какие задания получил и др.

Зеленин предложил нач. ОО армий и дивизий фронта: все следствие по делам разоблаченных агентов противника сосредоточить в следственных частях ОО НКВД фронта и армий и в ОО НКВД по охране тыла Южного фронта. При этом он подчеркивал, что кроме военнослужащих частей РККА ОО и отделения дивизий, бригад и пограничных войск НКВД оперативный состав заградительных отрядов и постов ведет предварительное расследование. Нач. ОО НКВД армий и охраны тыла фронта для ведения следствия по делам агентуры противника выделять постоянный состав опытных следователей, тщательно проинструктировать их по вопросу улучшения следствия, ввести в практику работы по линии КРО перевербовку немецкой агентуры и другие меры[573].

4 марта 1942 г. в своем письме зам. нач. ОО НКВД Южного фронта Ш.К. Шарашенидзе в ОО НКВД 12-й армии потребовал устранить недостатки в расследовании уголовных дел и не допускать нарушений уголовно-процессуального законодательства. Он указал, что следственное дело по обвинению С.А. Скакуна вел следователь Сокол, оно было начато 15 декабря 1941 г. и закончено 15 января 1942 г. без санкции прокурора. Аналогичное нарушение было и в следственном деле по обвинению П.С. Федоренко. Производивший следствие по делу Ермакова сотрудник ОО НКВД 12-й армии политрук И.С. Митяев к своим обязанностям отнесся недобросовестно, протоколы в допросе обвиняемого оформлены небрежно и поверхностно, без уточнения обстоятельств времени и места вербовки Ермакова немецкой разведкой. И Митяев не принял мер к устранению имевшихся в деле грубых противоречий.

9 марта 1942 г. нач. ОО НКВД 12-й армии В.Г. Иванов сообщил Шарашенидзе о том, что за допущенные нарушения УПК и небрежное оформление следственных документов отстранены от ведения следствия ст. следователь ст. лейтенант ГБ Эрик, следователь сержант ГБ Сокол и политрук Митяев. На оперативном совещании со следственным аппаратом были проанализированы все недочеты в следственной работе и обращено внимание следователей на недопущение нарушений норм УПК.

4 апреля 1942 г. Шарашенидзе снова обратил внимание зам. военного прокурора Южного фронта на то, что «в результате проверки были установлены грубые нарушения законов и норм УПК при ведении следствия в полку, и, в частности, из 21 арестованного 5 девушек, ни в чем не виновных, из-под стражи были освобождены, 3 человека разоблачены как дезертиры и преданы суду военного трибунала, а остальные 13 человек, как возвратившиеся из немецкого плена, направлены для дальнейшей работы с ними в лагерь военнопленных в г. Старобельск»[574].

Эти документы свидетельствуют о том, что в большинстве случаев законы в годы войны соблюдались при расследовании уголовных дел. Как правило, всякие нарушения законодательства соответствующими должностными лицами пресекались, а лица, их допустившие, привлекались к ответственности.

Руководство военной контрразведки старалось ориентировать следователей на внимательный подход к арестованным и прежде чем выносить заключение по делу, доказать его вину или невиновность. И большинство следователей старались объективно разобраться в деле каждого арестованного или задержанного военнослужащего. В СМИ утвердилась точка зрения о том, что ОО и военные трибуналы, как правило, принимали решения о расстрелах военнослужащих, совершивших преступления. Но это не соответствует действительности. Например, широко применялась такая мера, как отсрочка приговора или расстрел, который заменялся условным наказанием. Осужденным разъяснялось, что если они проявят себя на фронте стойкими и самоотверженными защитниками Родины, то по ходатайству соответствующего командования могут быть вовсе освобождены от наказания или таковое заменено на более мягкое. Но в случае повторной трусости приговоры будут приводиться в исполнение. К тому же в деятельности военных трибуналов и ОО нередкими были оправдательные приговоры и вынесение постановлений о прекращении дел.

Были освобождены от наказания осужденные по некоторым категориям преступлений: по состоянию на 1 февраля 1942 г. 279 068 человек, в том числе 14 457 бывших военнослужащих (летчиков, танкистов и др.) на основании Указа Президиума Верховного Совета СССР от 24 ноября 1941 г. Из общего числа освобожденных было передано в военкоматы 82 014 лиц призывного возраста. Но в данном случае все же главной причиной была не гуманность власти, а необходимость пополнения рядов Красной армии. А итогом карательной политики стало то, что несколько десятков миллионов людей получили пожизненно клеймо подозрительного типа («пребывал на оккупированной территории»), оставались еще сотни тысяч «бывших людей». В докладной записке В.М. Молотову «О работе органов военной прокуратуры по борьбе с преступностью в Красной армии с начала войны до 1 января 1942 г.» было отмечено, что возбуждено 85 876 дел, осуждено 105 041 военнослужащий, в том числе: за измену Родине – 46 119, контрреволюционную агитацию и другие контрреволюционные преступления – 7346, дезертирство – 30 388, побег с поля боя – 6592, членовредительство – 7338, неисполнение приказаний – 3313, за нарушение караульной и внутренней службы – 3886 и распространение ложных слухов – 69 человек. Из общего числа осужденных военным трибуналами было приговорено к расстрелу 31 327 и 58 995 – к лишению свободы, в отношении 37 478 осужденных было принято решение об отсрочке исполнения приговоров до окончания военных действий, общее число осужденных военнослужащих, возвращенных в армию, составило 41 980 человек[575]. А за время войны только военными трибуналами было осуждено 994 тыс. советских военнослужащих, из них свыше 157 тыс. к расстрелу, т. е. практически 15 дивизий. Более половины приговоров приходилось на 1941–1942 гг.[576].

Как видим, большинство из осужденных военнослужащих были преданы суду за измену Родине и дезертирство. Поэтому именно на эти виды преступлений обратили особое внимание военные контрразведчики в своей дальнейшей работе.

Из всех прав, предоставленных органам госбезопасности, по вполне понятным причинам, более внимательному рассмотрению подвергается право применения ВМН, расстрела. Самые строгие меры наказания были предусмотрены по Закону от 8 июля 1934 г. за шпионаж и измену Родине, выдачу военной и государственной тайны, переход на сторону врага, бегство или перелет через границу. Лица, уличенные в шпионаже, подлежали уголовной ответственности по ст. 58-6 УК РСФСР, которая предусматривала наказание в виде лишения свободы на срок не менее трех лет (могло быть до 25 лет), а за тяжкие последствия – к расстрелу.

С начала войны была усилена уголовная ответственность за дезертирство и уклонение от военной службы (ст.193 УК РСФСР). В связи с паническими настроениями, связанными с наступлением частей вермахта, 17 июля 1941 г. ГКО предоставил ОО НКВД право ареста дезертиров, а в необходимых случаях и расстрела их на месте[577]. «В связи с напряженной обстановкой в стране», 17 ноября 1941 г. ГКО принял секретное постановление № 0903 о предоставлении Особому совещанию при НКВД СССР права по возникающим в органах НКВД «делам о контрреволюционных преступлениях и особо опасных преступниках» против порядка управления СССР выносить меру наказания вплоть до расстрела[578]. Выполняя постановление ГКО, 21 ноября 1941 г. НКВД СССР издал приказ № 001613, в котором было объявлено, что Особое совещание при НКВД СССР получило право с участием Прокурора Союза ССР по возбужденным в органах НКВД делам о контрреволюционных и особо опасных преступлениях против порядка управления СССР выносить соответствующие меры наказания вплоть до расстрела. 17 декабря действие приказа НКВД СССР № 001613 от 21 ноября распространилось и на органы 3-го Управления НК ВМФ СССР. Командиры и начальники сурово наказывались не только за совершенные преступления, но и за «предательские приказы», о чем свидетельствует приказ № 054 от 3 ноября 1941 г. командования Западным фронтом Г.К. Жукова и Н.А. Булганина:

«1. Бывший и. д. командира дивизии подполковник Герасимов А.Г. и бывший комиссар дивизии бригадный комиссар Шабалов Г.Ф. предательски нарушили боевой приказ и вместо упорной обороны района Рузы отдали приказ об отходе дивизии». «Предательский приказ» командования дивизии дал возможность противнику без всякого сопротивления занять город и подступы к Ново-Петровскому. За невыполнение приказа фронта по обороне Рузы и за сдачу г. Руза без боя Герасимов и Шабалов были расстреляны перед строем[579].

В тех случаях, когда обстановка требовала немедленного принятия мер для восстановления порядка на фронте, ОО НКВД при разборе во внесудебном порядке дел на задержанных дезертиров и предателей были обязаны при вынесении решения о расстреле на месте дезертира или предателя составить постановление, в котором кратко изложить установочные данные и суть обвинения. Постановление утверждалось нач. ОО, задержавшего дезертира или предателя. Приведение приговора о расстреле дезертира или предателя оформлялось актом, копия которого вместе с копией постановления направлялась в ОО фронта.

13 ноября 1941 г. зам. нач. ОО НКВД Западного фронта майор ГБ Королев довел до начальников ОО армий распоряжение Г.К. Жукова «всех дезертиров, паникеров и трусов, осужденных к ВМН, расстреливать во вновь формируемых дивизиях перед строем. Осужденных к ВМН шпионов и антисоветчиков расстреливать в установленном порядке». Но отдельные ОО НКВД в армиях и дивизиях приводили приговоры в исполнение с серьезными нарушениями, не направляя их для утверждения в Военные советы армий. Как показала проверка в феврале 1942 г., на Западном фронте не было ни одного случая приведения в исполнение приговоров, утвержденных Военными советами армий. В связи с этим 2 февраля начальник ОО НКВД Западного фронта в своей директиве запретил нач. ОО армий и дивизий приводить в исполнение приговоры без утверждения Военными советами армий. Они были снова предупреждены о том, что «всякое нарушение в этой области влечет за собой строгие меры наказания к виновным вплоть до предания суду военного трибунала»[580]. 8 февраля 1942 г., докладывая И.В. Сталину, В.М. Молотову и Л.П. Берии о преступности в РККА, Прокурор Союза ССР В.М. Бочков отметил, что только за декабрь 1941 г., по далеко неполным данным, зафиксировано 28 случаев самочинных, ничем не вызванных расправ с подчиненными со стороны командиров. Часть этих преступлений была совершена на почве пьянства[581]. Нередкими были нарушения правил расстрела во внесудебном порядке и при освобождении частями Красной армии населенных пунктов и городов от немецких оккупантов. Были отмечены случаи, когда сотрудники ОО расстреливали без суда немецких пособников. Поэтому УОО НКВД было предложено всех ставленников немецких властей и лиц, оказывавших активную помощь немцам в борьбе против советской власти в освобожденных населенных пунктах и городах, задерживать, проводить по ним следствие, а при дальнейшем продвижении всех задержанных направлять в территориальные органы НКВД для привлечения их к ответственности.

Такие крайние меры, как расстрел, применялись в подразделениях и частях Красной армии и ВМФ, пограничных и внутренних войсках НКВД особенно в начале Великой Отечественной войны. Многие военачальники шли на крайние меры, стремясь предотвратить дезертирство и измену Родине. И все же, ничем, даже чрезвычайными условиями войны, нельзя оправдать шифротелеграмму № 4976 командующего Ленинградским фронтом Г.К. Жукова от 28 сентября 1941 г.: «Разъяснить всему личному составу, что все семьи сдавшихся врагу будут расстреляны и по возвращении из плена они также будут расстреляны»[582].

Причин для ужесточения наказания за дезертирство и измену Родине было предостаточно. Суровыми решениями политическое руководство страны и военное командование фронтов и армий стремилось навести и поддерживать порядок среди военнослужащих, напомнить бойцам и командирам всех степеней и званий о воинском долге и военной присяге, о том, что они должны остановить врага даже ценой своей жизни. На них как на защитников Родины возлагали свои надежды родные и близкие, и нельзя было отдавать на поругание врагу свои города и села. Но кого считали дезертирами и изменниками Родины в 1941 – начале 1942 г.? Плен, нахождение за линией фронта постановлением ГКО СССР от 16 июля 1941 г., а также приказом наркома обороны СССР от 16 июля 1941 г. Сталина № 270 от 16 августа 1941 г. квалифицировалось как преступление. Военнослужащие, сдавшиеся в плен без сопротивления, после возвращения из плена могли быть освобождены от ответственности лишь в том случае, если следствием будет доказано, что они попали в плен, находясь в беспомощном состоянии, и не могли оказать сопротивления, и что из плена они не были отпущены противником, а бежали или были отбиты нашими войсками (партизанами).

16 августа 1941 г. Ставка Верховного Главного командования издала приказ № 270 «О случаях трусости и сдаче в плен и мерах по пресечению таких действий». Наряду с другими мерами приказ предложил считать злостными дезертирами командиров и политработников, во время боя срывающих с себя знаки различия и дезертирующих в тыл или сдающихся в плен врагу, семьи которых подлежат аресту как семьи нарушивших присягу и предавших свою Родину дезертиров. Одновременно всем вышестоящим командирам и комиссарам предписывалось расстреливать на месте подобных дезертиров из начальствующего состава[583].

Многие бывшие военнопленные незаконно осуждались как изменники Родины только за то, что они исполняли в плену обязанности врачей, санитаров, старших бараков, переводчиков, поваров, кладовщиков и иные работы, связанные с обслуживанием военнопленных.

Президиум Верховного Совета СССР внес изменения и дополнения в УК РСФСР, направленные, главным образом, на усиление уголовной ответственности за этот вид преступления. Действия, заключенные в самовольном отступлении без приказа, квалифицировались по ст. 58-1 «б» УК РСФСР (измена Родине, совершенная военнослужащим) и карались высшей мерой уголовного наказания – расстрелом с конфискацией всего имущества)[584]. За уклонение от службы путем подлога документов предусматривали наказание в виде лишения свободы сроком на пять лет, если же преступление было совершено в военное время или в боевой обстановке – расстрелом с конфискацией всего или части имущества.[585].

В соответствии с постановлением ГКО от 11 октября 1941 г. при складывающейся обстановке в целях восстановления порядка в воинских частях и оздоровления боевой обстановки к особо опасным дезертирам предусматривалось применение высшей меры наказания – расстрел перед строем. Объективная квалификация деяний, совершенных конкретными военнослужащими в условиях постоянного отступления, всеобщей неразберихи, деморализации и потери управления соединениями и частями, в ряде случаев вызывает сомнение. Часто это был суд скорый, без должного исследования всех обстоятельств. Как следует из справки Мильшейна, были расстреляны 10 210 человек, из них перед строем – 3321 человек. Наибольшее число воинских преступлений было совершено на Западном фронте: арестованы 4013 человек, из них расстреляны 2136, в том числе перед строем – 556[586].

16 января 1942 г. ГКО принял постановление № 1159с «О порядке передвижения военнообязанных в военное время и ответственности за уклонение от воинского учета». В соответствии с ним все уклоняющиеся от призыва и мобилизации привлекались к ответственности по п. 10 ст. 193 УК РСФСР (ст. 193 УК предусматривала наказание за воинские преступления).

Некоторые руководители настаивали на уточнении прав органов НКВД в борьбе с дезертирством. Так, нач. ОО НКВД Закавказского военного округа Н. Рухадзе в записке на имя Мильштейна от 3 сентября 1941 г. предложил «предоставить оперативным работникам ОО право расстрела в исключительной боевой обстановке только в 3-х случаях: 1) при дезертирстве с поля боя; 2) при неисполнении приказания командования и 3) при перебежке на сторону противника. В остальных случаях, по моему мнению, следует привлекать к ответственности в общеустановленном порядке. В этих случаях расстрел должен оформляться актом за подписями командира, комиссара, оперработника ОО, а при возможности и прокурора. Кроме того, практика показывает, что передача дел по дезертирству органам прокуратуры затягивает рассмотрение этих дел и не создает эффекта и перелома непосредственно в части. Было бы целесообразно в период военных действий создать тройки, предоставив им право разбирать дела и выносить приговоры по дезертирству с приведением их в исполнение на месте»[587].

Касаясь вопроса использования немецкой разведкой агентов из числа советских военнопленных, следует отметить, что здесь был допущен ряд ошибок, связанных с квалификацией преступлений. Некоторые советские военнопленные давали согласие на сотрудничество с немецкой разведкой лишь для того, чтобы хотя бы таким путем вырваться из плена и возвратиться домой. После заброски в тыл Красной армии эти «агенты» добровольно являлись в органы советской власти и рассказывали о заданиях, полученных от разведки противника. Несмотря на то, что они не выполнили ни одного задания немецкой разведки, практически все были арестованы органами военной контрразведки за сотрудничество с противником и впоследствии осуждены военными трибуналами.

Важное значение для квалификации преступлений лиц, перешедших на службу к немецким оккупантам, в районах, временно занятых врагом, имел приказ Прокурора СССР № 46 сс от 15 мая 1942 г… В нем отмечалось, что «в ряде случаев лица, перешедшие на службу к немецко-фашистским захватчикам, выдававшие партизан, коммунистов, советский актив, проявившие жестокое обращение с населением временно захваченных районов, привлеклись к ответственности не как изменники Родине, а по ст. 58-3 УК РСФСР. Наряду с этим имели место факты, когда привлекались к ответственности по ст. 58-1 «а» УК РСФСР лица, хотя и занимавшие при оккупантах административные должности, но оказывавшие помощь партизанам, подпольщикам, саботировавшие требования немецких властей». Приказ указал, что «не подлежат привлечению к уголовной ответственности советские граждане, занимавшие административные должности при немцах, если в процессе расследования будет установлено, что они оказывали помощь партизанам, подпольщикам и частям Красной армии или саботировали требования немецких властей, помогали населению в сокрытии запасов продовольствия и имущества или другими способами активно содействовали борьбе с немецко-фашистскими оккупантами; рабочие и мелкие служащие административных учреждений и лица, занимавшиеся своей профессией (врачи, агрономы, ветеринары и т. д.), если в результате тщательного расследования будет установлено, что в их действиях отсутствовали признаки, перечисленные в пункте 1 настоящего приказа». Приказ прокуратуры подчеркивал необходимость «не допускать огульного привлечения советских граждан по подозрению в пособничестве врагу, а добровольная явка с повинной при отсутствии тяжких последствий преступной деятельности обвиняемого должна рассматриваться как смягчающее вину обстоятельство»[588].

Этот приказ прокурора СССР по устранению недочетов в карательной политике органов безопасности был издан в мае 1942 г., а авторы исследуют предшествующий период. По нашему мнению, речь в прокурорском приказе должна была идти не только об устранении недочетов, но и об искоренении преступности и не только в армии и на флоте, но и в войсках и органах НКВД. Смотрим пп. 2 а, 2 б – «не привлекать к ответственности», а в начале войны привлекали, тысячи красноармейцев и командиров были заподозрены «в способствовании врагу», и широкое распространение получила такая мера наказания, как расстрел, особенно в первые месяцы войны.

Президиум Верховного Совета СССР 17 сентября 1955 г. с большим запозданием издал указ «Об амнистии советских граждан, сотрудничавших с оккупантами в период Великой Отечественной войны 1941–1945 гг.». Указ подчеркивал: «…прекращение состояния войны между Советским Союзом и Германией и руководствуясь принципом гуманности, Президиум Верховного Совета СССР считает возможным применить амнистию в отношении тех советских граждан, которые в период Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. по малодушию или несознательности оказались вовлеченными в сотрудничество с оккупантами»[589].

Право ВМН применялось к военнослужащим и по другим преступлениям. Так, 6 июля 1941 г. Президиум Верховного Совета СССР в интересах поддержания общественного порядка и предупреждения случаев паники принял Указ «Об ответственности за распространение в военное время лживых слухов, возбуждающих тревогу среди населения», которым виновные за совершение этого преступления карались по приговору военного трибунала тюремным заключением на срок от двух до пяти лет, если это действие по своему характеру не влечет за собой по закону более тяжкого наказания»[590]. Органы НКГБ получили право ареста и ведения следствия по этим делам, а органы НКВД все имевшиеся у них материалы по этим преступлениям, должны были «немедленно передавать в ближайшие органы НКГБ». 15 ноября 1941 г. НКЮ СССР в письме № 18/28 с «О применении ч. 2 ст. 58–10 УК РСФСР и соответствующих статей УК других Союзных Республик» дал следующее разъяснение: «В связи с запросами о квалификации преступления в отношении лиц, привлеченных за пропаганду или агитацию, содержащую призыв к свержению, подрыву ослаблению советской власти (ст. 58–10), р а з ъ я с н я ю, что в условиях военного времени, независимо от объявления местности на военном положении, необходимо применять вторую часть статьи 58–10 УК РСФСР и соответствующих статей УК других союзных республик»[591].

13 марта 1942 г. ГКО постановлением № 1379 с «Об охране военного имущества Красной армии в военное время» указывал: «Исходя из того, что хищения и разбазаривание военного имущества подрывают военную мощь Союза Советских Социалистических Республик, люди, творящие эти злодеяния, должны быть рассматриваемы как враги народа…»[592], а, следовательно, и меры к ним должны применяться суровые. Поэтому в органах и войсках НКВД была развернута кампания, в ходе которой наряду с явными виновниками, наживавшимися в трудные для страны дни и думавшими только о себе, шедшими на злоупотребления и преступления вполне сознательно, были и люди, к которым применялись не вполне адекватные меры воздействия. Например, в Высшей школе войск НКВД пять водителей похитили пять комплектов обмундирования. Трое военнослужащих были приговорены военным трибуналом к ВМН, один – к 10 годам лишения свободы и еще один – к пяти годам лишения свободы. Красноармеец Суходольский (11-я Отдельная пограничная комендатура) за попытку продажи двух похищенных мешков сена 29 марта 1942 г. был приговорен к расстрелу[593].

Спецификой карательной политики в годы войны было то, что репрессированию подвергались не только военные преступники, но и их ближайшие родственники. В совместном приказе НКГБ, НКВД и прокуратуры СССР о порядке привлечения к ответственности изменников Родины и членов их семей от 28 июня 1941 г. указывалось, что членов семей изменников Родины, совершивших побег или перелет за границу, привлекать к ответственности согласно инструкции, объявленной приказом НКВД СССР от 10 декабря 1940 г., немедленно после установления путем расследования факта побега или перелета за границу. Из текста данного приказа, хотя он и отсылал к Постановлению ЦК ВКП (б) и СНК СССР от 7 декабря 1940 г. «О привлечении к ответственности изменников Родины и членов их семей», усматривается, что членов семей изменников Родины привлекали к уголовной ответственности не в силу их виновности, а только в силу родственных отношений. И привлечение к ответственности осуществлялось, даже если члены семей не только не способствовали совершению конкретного факта измены, но и не знали о подготовке или совершении данного события. Разумеется, такая практика являлась грубым нарушением законности и впоследствии была осуждена.

На основе постановления ГКО от 24 июня 1942 г. членами семьи изменников Родине считались отец, мать, жена, сыновья, дочери, братья и сестры, если они жили совместно с изменниками Родины или находились на его иждивении к моменту совершения преступления или к моменту мобилизации в армию в связи с началом войны[594]. В соответствии с приказом ВГК № 270 от 16 августа 1941 г. подвергались репрессированию семьи дезертиров, как семьи нарушивших присягу и предавших свою Родину. Аресту и ссылке в отделенные места СССР на срок пять лет подлежали совершеннолетние члены семей военнослужащих и гражданских лиц, приговоренных судебными органами или Особым совещание при НКВД СССР к ВМН по ряду статей УК РСФСР[595].

Это означало наказание людей, не совершивших преступлений. Фактически оно имело негативные последствия. Члены семей вследствие круговой поруки обрекались на дополнительные лишения. Вот характерный документ от 26 октября 1941 г.: нач. ОО НКВД Западного фронта Белянов просил нач. УНКВД Рязанской области поставить вопрос перед местными органами власти о лишении льгот и пособий семьи Ерохина П.К., если таковыми они пользуются, потому что ОО Западного фронта за дезертирство и проявленную трусость он расстрелян во внесудебном порядке. 9 декабря 1941 г. Абакумов отдал следующее распоряжение: «Для НКВД Башкирской АССР. Бывший лейтенант РККА Решетников Сергей Андреевич, 1905 г. рождения, изменил Родине, сейчас служит в немецкой полиции г. Калуги… Установите семью изменника Родине Решетникова. Арестуйте»[596].

На наш взгляд, даже в условиях военного времени круговая порука вряд ли была оправданной мерой. Тем не менее она широко применялась.

Несколько иначе государство поступало по отношению к семьям «пропавших без вести». Так, сын батальонного комиссара М.Е. Дуванова Л.М. Дуванов вспоминал: «В сентябре 1941 г. пришло официальное известие, что отец «пропал без вести» в боях на границе. Конечно, в сталинском режиме было много пороков. Но в наше время, стремясь выслужиться перед новыми хозяевами… на все прошлое льют черную краску. Так, утверждают, что всех «пропавших без вести» объявили изменниками Родины, а семьи репрессировали. На примере нашей семьи видно, что это далеко не так. Мы пользовались всеми привилегиями и льготами, положенными семье погибшего фронтовика. Сразу же была назначена пенсия, выдано единовременное пособие и т. д.»[597].

Военная прокуратура и ОО НКВД наблюдали за тем, чтобы в частях и соединениях неукоснительно соблюдались требования воинских уставов Вооруженных Сил о взаимоотношениях начальников и подчиненных даже в чрезвычайных условиях войны. На практике было немало примеров того, как некоторые военачальники руководили частями и соединениями не только расстрелами, но и угрозой расстрела. Угрозы расстрела применялись даже командующими армиями, командирами корпусов, дивизий и полков. В письме Г.М. Маленкову командир 141-й сд так описывает порядок «взаимодействия» части высшего военного комсостава с подчиненными ему командирами: «…Командарм или его начальник штаба, или даже начальник оперативного отдела вызывает по телефону командира дивизии, его начальника штаба и кричит: «Сволочь, оболтус… твою мать… почему ваш полк не может взять деревню, сегодня приеду и расстреляю вас всех». Конечно, никто из них за полгода к нам не приезжал, по телефону расстреливали до пяти раз в день…»[598].

Зам. командующего Западным фронтом Г.Ф. Захаров, прибыв в легендарный 1-й кавалерийский корпус Белова, заявил: «Меня прислали сюда, чтобы я заставил выполнить задачу любыми средствами, и я заставлю вас ее выполнить, хотя бы мне пришлось для этого перестрелять половину вашего корпуса. Речь может идти лишь о том, как выполнить задачу, а не о том, что необходимо для ее выполнения». Он по очереди вызвал к телефону командиров полков и дивизий, атаковавших шоссе, и оскорбляя их самыми отборными ругательствами, кричал: «Не прорвешься сегодня через шоссе – расстреляю». Он приказал судить и немедленно расстрелять пять командиров, бойцы которых не смогли прорваться через шоссе[599].

Нетактичным поведением по отношению к подчиненным отличался Еременко. Член Военного совета армии Брянского фронта Ганенко писал о его поведении после приезда 19 сентября 1941 г. в штаб 13-й армии: «Не спросив ни о чем, начал упрекать Военный совет в трусости и предательстве Родины. На мои замечания, что бросать такие тяжелые обвинения не следует, Еременко бросился на меня с кулаками и несколько раз ударил по лицу, угрожая пистолетом. Я заявил – расстрелять он может, но унижать коммуниста и депутата Верховного Совета не имеет права. Тогда Еременко вынул маузер, но вмешательство Ефремова помешало ему произвести выстрел. После этого он стал угрожать расстрелом Ефремову. На протяжении всей этой безобразной сцены Еременко истерически выкрикивал ругательства. Несколько остыв, Еременко стал хвастать, что он якобы с одобрения Сталина избил несколько командиров корпусов, а одному разбил голову…»[600].

8 ноября 1941 г. генерал-майор К. Голубев жаловался Сталину на Жукова: «На второй день по приезде меня обещали расстрелять, на третий день отдать под суд, на четвертый день грозили расстрелом перед строем армии. В такой обстановке работать невозможно»[601].

Решающая роль в определении правового положения и карательной политики ведомства безопасности принадлежала И. Сталину, который не жалел своих, стремясь остановить врага любыми средствами. Люди с одними только винтовками вставали живым щитом на пути рвавшихся на Восток танков. Так, в начале июля стало известно, что в районе Кировограда в беспорядке отступила с фронта 223-я сд. Эта дивизия прибыла из Харькова к концу июля. Отправлять ее на фронт было нельзя, т. к. она не была подготовлена к боевым действиям: отсутствовала связь, не было гранат, а снарядов имелось 25 боекомплектов; командование дивизии не знало местности и обстановки; не было карт; не налажено взаимодействие с соседями. Как отмечал Г.К. Жуков, Сталин, горячась, «нередко требовал вводить в сражение все новые и новые части, не считаясь с тем, что некоторые соединения войск, вводимые в бой, только что мобилизованы и еще не успели получить необходимую боевую подготовку. Мы убеждали Сталина в том, что преждевременный ввод в сражение необученных и несколоченных частей приводит к излишними потерям. В таких случаях он сердился и говорил: «Нечего хныкать, на то и война…»[602].

Если Сталин не очень-то жалел своих, то в порыве раздражения не видел необходимости сохранять жизнь немцам. Так, 4 сентября 1941 г. он отдал приказание Жукову в духе 1930-х гг: «Вы военнопленных не очень-то жалейте. Опросите его с пристрастием и расстреляйте»[603].

И некоторые отцы-командиры и нач. не жалели не только солдат противника, а и своих, вводя в бой части и подразделения, необученные и недовооруженные, заранее обрекая их на смерть. Несложно доказать правоту данного утверждения. Достаточно обратиться к приказам того времени. Речь не идет о приказе № 270 1941 г. Он был необходим по отношению к военнослужащим, совершившим преступления. Но можно прямо назвать преступлением, когда в бой направлялось несколько бойцов с одной винтовкой, они не могли выполнить приказа и сознательно обрекались на смерть[604].

О событиях тех дней рассказывает Ю.В. Сухарев: «…Мой дядя был переводчиком в ОО под Ржевом. В ожидании приезда Жукова командование на этом участке фронта изображало активность, в результате чего полк, в котором он служил, «растаял» почти полностью. В очередную атаку было решено послать подразделения обеспечения, возглавить их никто не хотел из штаба полка. Тогда мл. лейтенант, у которого в 1932 г. отца органы НКВД арестовали и продержали, не предъявляя обвинения, 4 месяца в тюрьме, возглавил эту атаку, был ранен и награжден орденом Красной Звезды».

В ходе боевых действий на фронте сотрудники ОО НКВД, командиры и красноармейцы выполняли специальные поручения Ставки ВГК, не поддающиеся разумному объяснению, кроме как были поступками отчаяния в условиях чрезвычайной ситуации.

21 сентября 1941 г. И.В. Сталин продиктовал телеграмму Г.К. Жукову, А.А. Жданову, А.А. Кузнецову, В.Н. Меркулову: «Говорят, что немецкие мерзавцы, идя на Ленинград, посылают впереди своих войск стариков, старух, женщин и детей, делегатов от занятых ими районах с просьбой большевикам сдать Ленинград и установить мир.

Говорят, что среди ленинградских большевиков нашлись люди, которые не считают возможным применить оружие к такого рода делегатам. Я считаю, что если такие люди имеются среди большевиков, то их надо уничтожать в первую очередь, ибо они опаснее немецких фашистов. Мой совет: не сентиментальничать, а бить врага и его пособников, вольных или невольных, по зубам.

Война неумолима, и она приносит поражение, в первую очередь тем, кто проявил слабость и допустил колебание… Никакой пощады ни немецким мерзавцам, ни их делегатам, кто бы они ни были. Просьба довести до сведения командиров и комиссаров дивизий и полков, а также до Военного совета Балтийского флота и командиров и комиссаров кораблей»[605].

Но речь-то должна была идти о том, что эти «делегаты» немцами посылались впереди подразделений вермахта под угрозой расстрела.

По инициативе И.В. Сталина 17 ноября 1941 г. был издан приказ № 0428, который потребовал: «Лишить германскую армию возможности располагаться в селах и городах, выгнать немецких захватчиков из всех населенных пунктов на холод в поле, выкурить их из всех помещений и теплых убежищ и заставить мерзнуть под открытым небом – таковая неотложная задача, организация которой во многом позволит ускорению разгрома врага и разложению его армии». Напомним, что в войнах тактика выжженной земли применялась и ранее с целью ослабления наступавшего противника (в 1812 г. сожженные Смоленск, Москва и другие города).

Для выполнения приказа И. Сталина следовало «разрушать и сжигать дотла все населенные пункты в тылу немецких войск на расстоянии 40–60 км в глубину от переднего края и на 20–30 км вправо и влево от дорог»[606]. «В каждом полку создать команды охотников по 20–30 человек каждая для взрыва и сжигания населенных пунктов, в которых располагаются войска противника…»[607].

29 ноября 1941 г. Г.К. Жуков и Н.А. Булганин сообщили И.В. Сталину и Б.М. Шапошникову, что в дивизиях и полках началось формирование команд охотников для заброски на территорию, занятую противником. Разведывательными органами ОО направлены диверсионные группы общим числом до 500 человек, армиям выделены по эскадрилье самолетов Р-5 и У-2, всего 45 самолетов. При решении этой задачи использовались не только авиация, но и артиллерия и минометы, команды разведчиков, лыжников и партизанские диверсионные группы. В каждом полку Красной армии были созданы команды охотников по 20–30 человек для взрыва и сжигания населенных пунктов, в которых располагались войска противника. Приказ Ставки ВГК выполнялся командованием фронтов неукоснительно. К концу ноября было сожжено и разрушено 398 населенных пунктов, из них: в 50-й армии – 105, в 16-й – 113, в 5-й – 55, в 33-й – 17, в 43-й – 24, в 29-й – 52, в 50-й армии – 32 пункта[608].

Гусев и Жданов из осажденного Ленинграда сообщили Маленкову: «Мы разрушили до основания Усть-Тосно и сейчас сносим дотла артиллерией и авиацией населенные пункты на восточном берегу Тосно, ставших на пути наших войск»[609].

При проведении этих мероприятий не принималось во внимание то обстоятельство, что страдали не только противник, но и местное население, лишенное крова. К тому же это не оказало сколько-нибудь ощутимого воздействия на врага. И это нисколько не принижает героические подвиги Зои Космодемьянской и других, выполнявших приказ. Легендарный патриарх советских диверсантов, участник четырех воин, полковник И.Г. Старинов в статье, написанной в 2000 г., отмечал: «Получилось, что мы сами подтолкнули местных жителей к немцам… После лозунга «гони немца на мороз» немцы сформировали полицию численностью около 900 тыс. человек». Цифра явно завышена, но…[610].

После ознакомления с этими документами возникает вопрос: «Где была военная прокуратура, разве не ее обязанность не допускать принятия по существу преступных приказов?»

Неоднозначное поведение политического и военного руководства страны было вызвано сложной, порой чрезвычайной обстановкой. Отсюда непродуманные распоряжения и нервные, порой истерические приказы. Но не все можно списать на войну. И все же будем справедливы к Сталину. 27 мая 1942 г. он в телеграмме командованию Юго-Западного направления потребовал от своих генералов «научиться воевать малой кровью, как это делают немцы». Осенью 1941 г. его реакцией на письмо комиссара Ганенко было издание приказа № 0391 от 4 октября 1941 г. «О фактах подмены воспитательной работы репрессиями». 12 декабря 1941 г. маршал С.К. Тимошенко в приказе войскам Юго-Западного фронта № 0029 «О фактах превышения власти, самочинных расстрелах и рукоприкладстве» констатировал, что не все командиры «приняли к неукоснительному исполнению приказ тов. Сталина и сделали из него практические выводы».

Можно понять, но не оправдать поведение некоторых военачальников в критической ситуации, когда они при решении боевых задач уповали на угрозы и на силу приказа, который необходимо выполнить, не считаясь ни с чем. И здесь многое зависело от понимания каждым военнослужащим, от рядового до маршала, своего места, своей роли в бою. Трудно говорить о справедливом, всесторонне взвешенном поведении конкретного человека на войне.

При проведении картельной политики особо следует выделить роль Г.К. Жукова – одного из главных военных руководителей в начале войны, который, как и И.В. Сталин, не очень-то обращал внимание на военную прокуратуру и на законы, кроме законов войны. У ОО нет никаких фактов, подтверждающих, что Г.К. Жуков немецкие окопы «трупами заваливал». «Людей не щадить», – таких слов ни в его приказах, ни в одном документе, ни в воспоминаниях сослуживцев, тоже. Наоборот – выговоры подчиненным, обещание отдать под суд, под трибунал: «У Вас недопустимые потери в живой силе», «Ваши потери говорят о Вашей некомпетентности, неумении руководить», «Вы будете сняты с должности», «Только последний идиот атакует в лоб»[611].

15 марта 1942 г. Г.К. Жуков подписал специальный приказ, который мог быть назван «Беречь людей!»: «В армиях Западного фронта за последнее время создалось совершенно недопустимое отношение к сбережению личного состава. Командармы, командиры соединений и частей, организуя бой, посылая людей на выполнение боевых задач, недостаточно ответственно подходят к сохранению бойцов и командиров. Особенно плохое отношение к сбережению людей существует в 50-й, 10-й армиях… Выжечь каленым железом безответственное отношение к сбережению людей, от кого бы оно ни исходило». А командующему 49-й армией И.Г. Захаркину он в сердцах бросил: «Напрасно Вы думаете, что успех достигается человечьим мясом, успехи достигаются искусством ведения боя, воюют умением, а не жизнями людей»[612]. Через две недели Г.К. Жуков утвердил следующую директиву: «В Ставку Верховного Главнокомандования и Военный совет фронта поступают многочисленные письма от красноармейцев, командиров и политработников, свидетельствующие о преступно халатном отношении к сбережению жизней красноармейцев пехоты… Эти жалобы, безусловно, справедливы и отражают только часть существующего легкомысленного отношения к сбережению пополнения»[613].

Но многие видные военачальники писали о грубости Г.К. Жукова.

А.И. Еременко: «Жуков – узурпатор и грубиян… Он всех топчет на своем пути… Он умеет воевать только количеством убитых и строит на крови свою карьеру».

С.С. Бирюзов: «У Жукова один метод – подавлять».

Ф.И. Голиков: «Жуков – это унтер Пришибеев».

А.И. Голованов: «В Ленинграде Жуков гнал на немецкие пулеметы вооруженных одними винтовками и гранатами балтийских моряков. Гнал питерских рабочих из народного ополчения, впереди били немецкие пулеметы, сзади свои. Жуков лично заставлял пулеметчиков стрелять по отходившим».

Отметим, что данные утверждения не к чести боевых генералов, потому что написаны в период опалы Г.К. Жукова фактически по политическому заказу.

Все-таки слаб человек!

Подводя итог работы военной прокуратуры по соблюдению законности, отметим ее крайнюю неэффективность. И снова вопрос: где была прокуратура при многочисленных нарушениях законности в органах госбезопасности, в том числе и военной контрразведки? Ведь многие сотрудники этого ведомства продолжали использовать классические методы недавнего прошлого: провокации, внутрикамерную агентуру, в т. ч. из лиц, приговоренных к расстрелу, обман, шантаж, запугивание, а также избиения и пытки, фабрикацию дел. Тот же Берия избил по лицу командующего 46-й армией В.Ф. Сергацкова за то, что его части не удержали какой-то перевал. В январе 1942 г. из 23-го Краснознаменного погранполка войск НКВД охраны тыла Южного фронта были направлены материалы предварительного следствия на 21 «немецкого шпиона». Все «шпионы» затем отказались от показаний, заявив, что в полку их избивали либо уговаривали признаться, обещая сразу освободить[614].

Все эти факты нарушений законности в работе органов и войск НКВД были хорошо известны политическому руководству страны, с нарушителями велась борьба, но принимаемые меры носили избирательный характер и не всегда были адекватными составу преступления.

С начала войны произошли серьезные изменения в положении советских спецслужб: если в предвоенный период большая часть их усилий была сосредоточена на борьбе с внутренними врагами, то с конца июня 1941 г. на первый план вышла внешняя угроза. Высшими органами власти и управления СССР, и прежде всего ГКО, в кратчайший срок была создана нормативная база деятельности военной контрразведки НКВД, судебной и внесудебной политики, которая позволила на правовой основе вести борьбу со спецслужбами Германии, ее союзников и разного рода уголовными элементами.

Возрастание репрессивной политики государства было обусловлено военным временем, возрастанием преступности, активизацией противников советской власти. При этом претерпел ограничения ряд правовых норм. Закон нередко подменялся понятием политической целесообразности, проявлением субъективизма в нормотворчестве, что выражалось в законодательном оформлении ГКО СССР, других высших органов власти, личных установках Сталина. И ведомственные подзаконные акты НКВД нередко вступали в противоречие с конституционными нормами. Недостатки в законоприменительной практике, произвольное толкование норм права негативно отражались на оперативно-следственной работе, вели к деформированному восприятию оперативной обстановки руководящим и оперативным составом, что создавало почву для различных фальсификаций.

Правовой статус органов и войск госбезопасности четко определил кодификацию воинских преступлений, порядок выполнения своих обязанностей всеми управления и службами, войсковыми формированиями НКВД, взаимодействие следственных органов с военными трибуналами.

Глава VI. Основные направления деятельности военной контрразведки НКВД от приграничного сражения до битвы под Москвой

VI.1. Информирование политического руководства СССР и военного командования Красной армии

К началу Великой Отечественной войны в СССР сложилась разветвленная структура органов, собиравших разностороннюю информацию об общественных настроениях населения. Подготовкой материалов занимались органы госбезопасности, партийные организации, редакции газет, политические органы Красной армии и Военно-Морского флота. С начала войны одной из важнейших задач, возложенных на органы госбезопасности, стало систематическое информирование советского руководства практически по всем, наиболее существенным проблемам жизни общества, в том числе и имевшим важнейшее значение для укрепления обороноспособности страны. К тому же, достоверная информация должна была противостоять нацистской агитации и пропаганде, являвшихся составной частью «психологической войны», призванной по замыслам противника парализовать волю советского народа и его Вооруженных мил к сопротивлению.

Во время войны задачи военной разведки и контрразведки в значительной степени отличались от ее задач в мирное время, главным образом, вследствие увеличения темпов получения и обработки разведывательной информации. Это объясняется и тем, что при ведении военных действий не было времени на длительные исследования и анализ сведений в штабах армий и фронтов. При этом своевременная и точная оперативная информация в военное время приобретала важное значение, потому что от этого зависели пресечение вражеской деятельности антисоветских элементов и устранение всех недочетов в обеспечении боевой деятельности частей и соединений Красной армии. Еще известный деятель Великобритании О. Кромвель говорил: «Управлять, значит предвидеть, а предвидеть можно только тогда, когда глава государства своевременно и хорошо информирован». И оперативная информация, т. е сведения, получаемые в результате осуществления разведывательной, контрразведывательной и оперативно-розыскной деятельности, давала возможность грамотно распорядиться ими и сделать прогноз развития событий.

Информация ОО НКВД являлась составной частью докладных записок, сводок и специальных сообщений органов госбезопасности на имя высшего политического руководства страны. Их темы выбирались в зависимости от важности происходивших военных или политических событий. В первые недели речь шла о приграничном сражении, упорных оборонительных боях Красной армии, начавшейся эвакуации западных районов страны, усилении борьбы с дезертирством и других.

Следует иметь в виду, что становление и развитие информации в условиях военного времени шло одновременно с данным противоречивым процессом в советских средствах массовой информации. С одной стороны, народ должен был знать о противника, положением в тылу и на фронте, с другой – противостояние с противником предполагало введение серьезных ограничений на информирование населения и личного состава армии и флота. Приходилось считаться с обширным перечнем сведений, не подлежавших разглашению, и жестким контролем со стороны цензуры. Это и облегчало работу военных контрразведчиков, и создавало серьезные трудности. Нельзя не учитывать, что недостоверная информация в значительной степени добавляла работы сотрудникам особых отделов. Ведь недоверие к официальной информации порождало у красноармейцев и командиров и недоверие правительству и являлось причиной повышенного интереса к слухам, которые зачастую отражали истинную обстановку в стране и на фронте.

24 июня 1941 г. постановлением ЦК ВКП (б) и СНК СССР было создано Информационное Бюро, основными задачами которого стали руководство освещением международных событий и внутренней жизни Советского Союза в печати и по радио, организация контрпропаганды против немецкой и другой вражеской пропаганды и освещение событий и военных действий на фронтах, составление и опубликование военных сводок по материалам Главного командования[615].

Роль СМИ в мобилизации духовных сил народа на отпор врагу их сотрудниками пошла путем создания иллюзий нормального хода событий. Стремление успокоить народ побуждало использовать ложь и поддерживать ее на уровне государственной пропаганды, заставляя безоговорочно воспринимать как единственно верное любое слово, идущее сверху. И сегодня еще существует относительно устойчивое убеждение, что граждане Советского Союза конца 1930-х – середины 1940-х гг., лишенные иных источников информации, кроме официальных советских изданий, волей-неволей оказались под воздействием этих СМИ, и, соответственно, советское общественное сознание в этом случае воспринимается как некое монолитное образование. Однако, как показывают специальные исследования последних лет, феномен общественного сознания не столь прост. В нем всегда существуют «ячейки» личностного восприятия той или иной официальной информации. Документы ОО НКВД дают представление о настроениях среди военнослужащих РККА в 1939–1941 гг. Но данный источник имеет свою специфику. ОО НКВД собирали сведения о различных нарушениях, имевших место в Вооруженных Силах СССР, в том числе и о так называемых антисоветских и нездоровых высказываниях военнослужащих. Копии докладов, посвященных морально-политическому состоянию бойцов и командиров, различным бытовым проблемам, направлялись в Главное политическое управление РККА. Что касается высказываний военнослужащих, то в этих документах приводятся как «правильные», то есть соответствующие официальной пропаганде, так и «неправильные» – ей не соответствующие. Эти доклады за 1941 г. позволяют проследить влияние официальной пропаганды на личный состав Красной армии.

В разное время происходившие события по-разному воспринимаются различными социальными слоями и группами жителей, что определялось многосложностью их мыслей, мнений, поступков. В 1941 г. наряду с патриотическим порывом, охватившим большинство населения с начала войны, имел место и неприкрытый антисоветизм. Такие мысли высказал 23 июня 1941 г. в Москве бывший эсер Спунд: «Война с Германией начата нашими. Это война начата нашим правительством с целью отвлечения внимания широких народных масс от того недовольства, которым охвачен народ, – существующей у нас диктатурой»[616].

Отрицательную роль в подготовке населения на отпор врагу сыграла дезинформация советского радио, в частности, и сообщение ТАСС от 14 июня, в котором опровергались слухи о возможности войны между Советским Союзом и Германией. Это сообщение многие советские люди, в том числе и военные, восприняли со вздохом облегчения, сделав вывод, что войны в ближайшее время может не быть. Вообще-то средства массовой информации таковыми фактически не являлись. Они сообщали населению факты, цифры, о героизме наших воинов и тружеников тыла, но о том, что происходило на фронтах, носило «приглаженный характер». Посмотрев подшивки газет тех лет, легко убедиться в том, что все дни мы больше, чем немцы, сбивали самолетов и уничтожали танков, живой силы противника. Следовательно, советской официальной пропагандой реальное положение дел на фронте либо замалчивалось, либо значительно искажалось. Другие источники и каналы информации энергично перекрывались.

В первые дни войны для населения Советского Союза каналом неофициальной информации было радиовещание Германии, передачи которого доходили даже до глубокого тыла и в самые отдаленные районы, становились досягаемыми для пропагандистских акций противника. Поэтому уже 25 июня 1941 г. Политбюро ЦК ВКП (б) приняло постановление «О сдаче населением радиоприемных и передающих устройств», которым обязало в пятидневный срок сдать аппараты индивидуального и коллективного пользования в органы Наркомата связи. Учреждениям, предприятиям, радиоузлам, клубам, ленинским уголкам и общественным организациям разрешалось иметь радиоприемники исключительно для коллективного прослушивания в строго определенные часы. Настройка таких приемников фиксировалась на частоте московской радиостанции и аппараты опечатывались. Для лиц, не сдавших в установленный срок аппаратуру, Политбюро ЦК ВКП (б) установило уголовную ответственность «по закону военного времени». Народный комиссариат связи был обязан организовать прием от населения на временное хранение до окончания войны радиоприемников и радио-операционных устройств различных типов. Сдаче подлежали все радиоприемники и радиопередающие устройства всех типов как индивидуального, так и коллективного пользования[617].

Опираясь на возможности НКВД и НКГБ СССР, партийные органы на местах энергично повели изъятие радиосредств, находившихся в индивидуальном пользовании как в квартирах, так и в служебных кабинетах. К осени 1941 г. из пользования были изъяты не только индивидуальные, но и коллективные радиоприемники. К тому же в ряде областей около 16 % радиоузлов оказались неисправными, а остальные работали лишь по два-три часа в сутки. Из-за этого население Тамбовской, Пензенской, Рязанской, Горьковской и Вологодской областей лишились возможности слушать политическую информацию из Москвы. Некоторые обкомы ВКП (б) признали, что в первые месяцы войны партийно-политическая работа в прежних ее формах оказалась запущенной, а работать с населением новыми методами партийный аппарат не был готов. Официальная информация, особенно на первом этапе войны, страдала некоторым несоответствием между формой и содержанием. Тон их был вполне бодрым, и поэтому сообщение в конце абзаца о том, что оставлен такой-то город, всегда звучало неожиданно, застигало нас врасплох. Но войска отступали. Это обозначалось термином, в котором звучало что-то до странности деликатное: «потеснение» – «Противник потеснил наши войска на участке…». Или, в крайнем случае, отход: «Наши войска отошли на участке…»[618].

Утром 22 июня диктор говорил о потоплении английских судов, о бомбардировке немецкой авиацией шотландских городов, о войне в Сирии, но ни слова о нападении на наши села и города, об истекающих кровью и умирающих пограничных гарнизонах. Свое сообщение диктор закончил информацией о погоде, а далее… следовала утренняя гимнастика[619].

27 июня поступило сообщение Совинформбюро: «На всем участке от Перемышля и до Черного моря наши войска прочно удерживают госграницу»[620]. Но уже к исходу 25 июня части вермахта продвинулись на западе на 250 км, к 10 июля они находились уже на северо-западном направлении – на 500 км, на западном – на 600 км, на юго-западном – на 350 км от границы. Враг захватил Латвию, Литву, значительную часть Украины, Молдавии и Белоруссии[621].

В выступлении по радио 3 июля 1941 г. Сталин дважды в категоричной форме заявил, что лучшие дивизии врага уже разбиты и нашли себе могилу на полях сражений и та же участь якобы постигла отборные части авиации противника. Лгал и А.С. Щербаков, выступая с докладом 29 сентября 1941 г. на собрании актива Московской организации ВКП (б) «О состоянии партийно-политической работы в Московской организации ВКП (б)»: «…Однако всюду и везде, куда вступают гитлеровские отряды, они находят пустые закрома, выжженные поля, опустевшие фабрично-заводские корпуса, из которых оборудование вывезено или уничтожено. Надо рассказывать трудящимся, что в тылу врага непрестанно ухудшается положение рабочих и крестьян, растет ненависть к фашизму как в самой Германии, так и особенно в оккупированных ею странах». Но Щербаков был прав, когда говорил, что «враги не ждут специальных собраний или бесед, они действуют более гибко, пуская провокационные слухи в очередях в магазинах, в трамвае или в поезде, в столовой или курилке, в беседе с глазу на глаз… Ведь не секрет, что кое-кто верит провокаторам, бредням и тому, что «фашисты бьют евреев и коммунистов, а русских не трогают»[622].

Население с большой осторожностью относилось к официальной информации. Например, в московском магазине на Большой Серпуховской улице пожилой мужчина говорил: «Не хочется слушать радио: каждый день сообщают, столько сбили самолетов и уничтожили танков. Это неправда. Если бы это было так, то немцы давно бы пешком ходили, а они еще сильны и пешком ходить не думают»[623].

Вскоре после сталинского выступления по радио 3 июля 1941 г. некоторые секретари ЦК и обкомов ВКП (б) начали требовать объявления решительной борьбы с «болтунами и шептунами». Так, в конце июля 1941 г. зам. наркома авиационной промышленности А.И. Кузнецов своим приказом категорически запретил ведение разговоров об ущербе и жертвах вражеских бомбардировок объектов наркомата. В других учреждениях не позволялось рассуждать о трудном положении в тылу, снабжении продуктами и товарами первой необходимости и, конечно, о положении на фронте[624]. Но, как говорится в народе: «Шила в мешке не утаишь», и население получало объективную информацию по различным источникам: от фронтовиков, раненых, лечившихся в госпиталях, командированных, отпускников и других лиц. Нельзя не учитывать того, что лживую информацию получили и те, кто завтра становился в строй защитников Родины.

Против недостоверной информации выступали многие представители интеллигенции. 12 июля 1942 г. по этому поводу высказался и писатель А.П. Довженко: «Что более всего раздражает меня в нашей войне – это пошлый, лакированный тон наших газетных статей. Если бы я был бойцом непосредственно с автоматом, я плевался бы, читая в течение такого длительного времени эту газетную бодренькую панегирическую окрошку или однообразные, бездарные серенькие очерки без единого намека на обобщение, на раскрытие силы и красоты героики. Это холодная, наглая бухгалтерия газетных паршивцев, которым, по сути говоря, в большей мере нет дела до того, что народ страдает, мучится, гибнет. Они не знают народа и не любят его… Я нигде не читал еще ни одной критической статьи ни о беспорядках, ни о дураках, а их хоть пруд пруди, о неумении эвакуировать, о неумении правильно ориентировать народ и т. п. Все наши недостатки, все болячки не разоблачаются, лакируются, и это раздражает наших бойцов и злит их, как бы честно и добросовестно ни относились они к войне»[625].

Такие самостоятельные суждения вразрез с официальным мнением не могли быть не замечены властью[626].

В первые месяцы войны все средства массовой информации постепенно перестраивают свою работу. Еще до создания Информбюро 22 июня 1941 г. в эфире появился первый военный выпуск последних известий. В нем на всю страну прозвучали призывы: «Наше дело правое, победа будет за нами!», «Все силы на защиту родной советской земли!», «Удесятерим трудовые усилия для помощи Красной армии!». В выпусках «Последних известий» передавались сообщения фронтовых корреспондентов и материалы из газет. Население жадно читало не только сводки с фронтов, но и репортажи фронтовых корреспондентов, публицистику, стихи замечательных писателей и поэтов А. Суркова, К. Симонова, М. Шолохова, Л. Леонова, А. Толстого, Б. Горбатова и др. В июле для действующей армии и тружеников тыла появились передачи «Письма с фронта и на фронт», «Слушай, фронт» и другие. В конце 1941 г. началось вещание на оккупированные немцами территории.

Несомненно, самыми информированными структурами советского госаппарата в начале войны были Третьи Управления НКО, НКВД и НКГБ. Именно они имели наиболее полное представление о положении на фронте и в прифронтовой полосе. Собираемые и обобщаемые советскими спецслужбами преимущественно негативные сведения, предназначенные для узкого круга партийных и советских руководителей, отражали реальное положение дел, что исключало возможность обмана, потому что были всеобъемлющими и давали возможность иметь четкое представление о происходивших событиях на различных фронтах и в тылу. Эти правдивые и своевременные сведения, направляемых в Центр, позволяли ГКО и Ставке перераспределять материальные и людские ресурсы, планировать дальнейшие стратегические операции. Но в первые недели войны военной контрразведке НКО, НКГБ и НКВД пришлось приложить немало усилий для выяснения истинного положения на фронте. Последствия отсутствия информации в штабах фронтов и армий были крайне тяжелыми. Наступивший в первые дни войны короткий, но очень болезненно воспринятый информационный вакуум кардинально повлиял на характер и дальнейшее ее развитие. И военной контрразведке пришлось приложить немало усилий для выяснения истинного положения на фронте, потому что на основе редких, отрывочных, а порой и противоречивых сведений, поступавших к ней, трудно было сделать определенные выводы о противнике. Порой приходилось исходить лишь из предположений и догадок.

Советское военное командование, не имея объективных сведений о состоянии дел на фронтах и находясь в плену довоенных представлений, вместо организации оперативного отхода войск отдавало приказы на нанесение контрударов по противнику. Так, в течение 22 июня 1941 г. командующий и штаб Западного фронта не получили ни одного донесения из армий. А частая потеря управления не позволила сосредоточить основные усилия обороняющихся на угрожаемых направлениях, приказы и распоряжение доходили до войск с большим опозданием и не соответствовали сложившейся обстановки. Служба тыла была дезорганизована. При проведении контрударов механизированные соединения вводились в сражение по частям без четкой организации взаимодействии и надежного прикрытия с воздуха. Отходившие с тяжелым боями красноармейцы и командиры не знали и того, что управление ими было фактически парализовано. Уже на рассвете 22 июня немецкой агентуре в ряде районов удалось нарушить проволочную связь с войсками. В результате штабы фронтов (военных округов) и армий не могли оперативно руководить подчиненными частями. К тому же радиосредствами войска были обеспечены плохо. Вот и получилось, что штабы фронтов не имели сведений об обстановке в полосе боевых действий и соответственно не могли информировать об этом Главное командование и Генштаб РККА[627]. Прерванные связи с центром, стремительное продвижение вражеских войск привели к тому, что некоторые командиры и их штабы оказались полностью дезорганизованы. Одной из причин создавшегося положения было то, что у нас вплоть до начала войны связь Генштаба с фронтами предполагалось обеспечивать в основном по общегосударственной сети, узлы и линии которой сосредоточивались в крупных промышленных и административных центрах. Причем запасных узлов связи и обходов крупных населенных пунктов не было. К тому же узлы связи размещались в помещениях, не защищенных от воздушного нападения противника. Вдоль шоссейных и железных дорог проходили воздушные линии связи. Это делало их крайне уязвимыми для противника, а кабельных подземных магистралей не было[628]. Секретарь Лунинецкого райкома партии Пинской области В.И. Анисимова в конце июня 1941 г. сообщал в центр: «Штаб 4-й армии после бомбардировки его в Кобрине до сих пор не собран, и отдельные части штаба ищут друг друга. Место пребывания командующего армией генерал-майора Коробкова до сих пор неизвестно. Никто не руководит расстановкой сил… Проведенная в нашем районе мобилизация людей и коней эффекта не дала. Люди скитаются без цели, нет вооружения и нарядов на отправку людей. В городе полно командиров и красноармейцев из Бреста, Кобрина, не знающих, что им делать, беспрерывно продвигающихся на машинах на Восток без всякой команды, так как никакого старшего войскового командира, который мог бы комбинировать действия войск, нет»[629].

В условиях утраты управления войсками, паники в ряде частей, отступления невозможно было организовать объективную и полную информацию о положении на фронтах. А ГКО, Ставка, Генштаб требовали представления сведений о истинном положении дел. Но как можно было Генштабу осуществлять руководство Северо-Западным фронтом, если за 18 дней он не получил от него ясных и исчерпывающих докладов о положении частей, группировках противника и местоположении его танковых и моторизованных соединений. И почти 10 дней Генштаб руководил войсками Брянского фронта, не зная в деталях складывающейся там обстановки. «Приходилось, – писал Г.К. Жуков, – предположительно определять развитие событий, но такой метод, как известно, не гарантирует от ошибок»[630].

Нельзя не отметить значительную роль в наведении элементарного порядка в постановке информации И.В. Сталина. Следует иметь в виду, что он порой резко отрицательно относился к разведывательной информации, что оказывало негативное влияние на высших политических и военных руководителей. Накануне войны многие из них подлаживались под настроение Сталина и, выполняя его установку не давать Германии повода для военных акций на границе, не принимали необходимых мер для повышения боеготовности войск. Поэтому крайне важные решения были приняты с запозданием, без учета реальной обстановки, хотя Сталин был информирован лучше других. Как бы то ни было, владея всеми необходимым данными, он допустил трагический просчет с определением начала войны и направлением главного удара вермахта. Но он был абсолютно прав в своем следующем утверждении: «Мы не можем принять решений, не зная, где и в какой группировке наступает противник, в каком состоянии находятся наши войска»[631]. Поэтому в первые дни войны им были приняты дополнительные меры для улучшения информации.

Рабочий день И.В. Сталина был настолько загружен, что он не мог даже встретиться с иностранными журналистам, которые писали о героической борьбе советского народа. Так, 12 сентября 1941 г. директор Лондонского отдела Агентства «Юнайтед Пресс» Уоллес Каролл обратился к нему со следующей запиской:

«Господину Иосифу Сталину, председателю Совета Народных комиссаров.

Дорогой сэр!

В тот момент, когда война требует у Вас очень много времени и энергии, я осмеливаюсь просить у Вас интервью».

Сталин поручил Поскребышеву передать, что не может принять У. Каролл, потому что занят[632].

22 июня Сталин писал Жукову: «Наши командующие фронтами не имеют достаточного опыта в руководстве боевыми действиями войсками и, видимо, несколько растерялись. Политбюро решило послать Вас в качестве представителя Ставки на Юго-Западный фронт. На Западный фронт пошлем Шапошникова и Кулика…»[633]. Уже 24 июня 1941 г. в качестве представителя Ставки Г.К. Жуков выехал на Юго-Западный фронт, а через два дня К.Е. Ворошилов, Б.М. Шапошников и Г.И.Кулик выехали на Западный фронт. В разное время на других участках фронтов оказались генералы А.М. Василевский, Н.Ф. Ватутин и другие.

28 июня 1941 г. пал г. Минск, 11 наших дивизий, находившихся западнее его, вынуждены были продолжать борьбу уже в тылу противника. Но Генеральный штаб узнал об этом не сразу. На следующий день Сталин и бывшие с ним в Кремле В.М. Молотов, Г.М. Маленков, Л.П. Берия и А.И. Микоян, не получив об этом по телефону от Тимошенко никакой информации, направились в Наркомат обороны. Там их встретили Тимошенко, Жуков и Ватутин. Связи с Западным фронтом не было. Жуков доложил, что послали связистов, но неизвестно, когда они управятся. Сначала Сталин сдерживался, но потом взорвался: «Что это за Генеральный штаб? Что за начальник штаба, который в первый же день войны растерялся, не имеет связи с войсками, никого не представляет, никем не командует?». Микоян вспоминал, что Жуков «буквально разрыдался и выбежал в другую комнату». И это Жуков! Значит, нервы были на полном разрыве. Минут через пять-десять Молотов возвратил успокоившегося Жукова, у которого «глаза были мокрые». Выходя из наркомата, Сталин сказал поразившие всех слова: «Ленин оставил нам великое наследие, а мы, его наследники, все это просрали»[634].

Среди важнейших мер в первые дни войны, предпринятых центральным аппаратом, было налаживание надежной информации о положении на фронтах, потому что и к июлю связь со Ставкой по-прежнему была неустойчивой, четкое взаимодействие между фронтами отсутствовало. В этих условиях важнейшее значение имели сведения Третьих управлений и отделов НКО, НКВМФ и НКВД. Начальники контрразведки ведомств с первого дня войны издавали директивы, определявшие задачи по сбору сведений военного характера и своевременной бесперебойной информации о боевом и политическом состоянии фронтов. Надо иметь в виду, что постепенно меняется характер информации. Один из руководителей УНКВД Ленинграда А.М. Сахровский писал: «…Сначала нас интересовали чисто военные данные, но постепенно мы поняли, что можно получать и политическую информацию. Первая наша аналитическая справка была составлена на основе допросов группы пленных…»[635]. С 22 июня 1941 г. наркоматы обороны, внутренних дел и госбезопасности предприняли меры для получения всеобъемлющей информации о положении на фронтах. Только по линии НКГБ 22, 24 и 30 июня, 1, 4 и 5 июля были изданы директивы, определившие задачи по сбору сведений военного характера[636].

Исходя из указаний Центра, военные контрразведчики постоянно стремились совершенствовать свою информацию. Анализ приказов, циркуляров, личной переписки дает возможность получить полное представление о конкретных предложениях, направленных на улучшение информации на основе приобретенного опыта боевых действий в первые месяцы войны.

Процесс совершенствования информации особенно был сложным в начале войны при перестройке работы на военный лад. Самыми распространенными недостатками были некачественная информация, которая не давала возможности использовать ее командованием фронтов и руководством ОО НКВД СССР, докладные записки и специальные сообщения, не указывавшие причин, порождавших ненормальные явления. Немало было случаев очковтирательства, нередко сообщаемые факты при их проверке не подтверждались. А в Балтфлоте поступавшие документы не анализировались, а просто копировались и в таком виде преподносились Главморштабу, при этом нередкими были случаи направления сведений с заведомо сомнительной информацией о противнике. Так, 21 июля 1941 г. разведотдел КБФ сообщил о том, что восточнее Прангли находятся 10 немецких транспортов. Корабли БКФ немедленно вышли в указанный район для уничтожения противника. В результате оказалось, что эти сведения неверны, и корабли, безрезультатно закончив поиск противника, вернулись на базу. Все разведсводки, поступающие с периферии, были в основном составлены на опросе военнопленных и частично радиоперехвата. Поэтому по линии ОО НКВД были приняты меры по устранению этих недостатков.

УОО НКВД обращало внимание на улучшение информации. В частности, указывалось не то, чтобы ОО не только регистрировали факты провала операции и понесенные частями потери, но и проводили чекистские мероприятия и по каждому факту срыва операций проводили расследование, поручив это ответственным оперативным работникам.

Издержки информационной работы советских спецслужб наносили вред оперативной работе, потому что мешали быстрому пресечению вражеской деятельности, ликвидации вскрытых недочетов в боевых действиях Красной армии. Вот почему 10 июля 1941 г. Михеев и нач. секретариата 3-го Управления НКО СССР, бригадный комиссар Петров направили нач. отделов фронтов и армий, нач. отдела Западного фронта майору ГБ Бегма указание, в котором отметили, что «своевременная и точная оперативная информация в военное время приобретает исключительно важное значение; от этого зависит немедленное пресечение вражеской деятельности подучетного элемента и устранение всех недочетов в обеспечении успехов Красной армии на фронтах борьбы с фашистскими захватчиками». Поэтому было приказано:

«1). Ввести в действие прилагаемый при этом табель срочных донесений[637] на военное время.

2) Информацией связь поддерживать снизу вверх, обязав начальников органов при передислоцировании частей и соединений, искать и обязательно устанавливать связь с вышестоящим органом 3-го Управления;

3) 3-м отделам армий с 3-ми отделами фронтов, а последним с 3-м Управлением НКО поддерживать связь ежедневно, путем эстафет, даже при удалении указанных органов друг от друга на расстоянии до 500 км, выделяя для этого специальные машины (мотоциклы) и оперативный состав, обеспечивающий доставку оперативной информации. Кроме того, имеющиеся остальные средства связи (шифр, самолет, фельдсвязь НКВД и связь командования).

4) Начальникам 3-х отделений дивизий информационные материалы доставлять ежедневно в 3-и отделы корпусов, а последним в 3-и отделы армий, специально выделенными посыльными, или оперсоставом»[638].

В последующих документах руководителям ОО было предложено: связь сверху вниз осуществлять только для оказания практической помощи и в других случаях оперативной необходимости вышестоящего органа 3-го Управления. В тех же случаях, когда командование потеряло связь с вышестоящим командиром соединения, нач. 3-х отделов, отделений обязательно должны добиться установления связи с вышестоящим органом 3-го Управления НКО.

Руководители ОО нацеливали своих подчиненных на более активное решение возникавших проблем. 30 октября 1941 г. зам. нач. ОО НКВД Западного фронта майор ГБ Королев и нач. 3 отделения ОО НКВД Западного фронта капитан ГБ Митрофанов писали нач. ОО НКВД 33-й армии, ст. лейтенанту ГБ Иващенко: «По вашим докладным запискам о недочетах в боевых действиях и политико-моральном состоянии личного состава 1-й ГМСД от 26 октября 1941 г. нами информированы начальник УОО НКВД СССР Абакумов и Военный совет фронта. Одновременно следует указать, что из докладных записок видно, что со стороны ОО армии мер по устранению отдельных недочетов, имеющих место в дивизии, не проводится… Так, в дивизии до сего времени разведка сил и замыслов противника не организована. Данные, добываемые разведкой, крайне скудны и неточны. Вследствие чего дивизия в боевых операциях с противником несет большие потери в личном составе и материальной части, ОО армии следовало немедленно этим вопросом заняться, выявить все имевшиеся недостатки в организации разведки, которые через командование дивизии или ВС армии устранить, а виновников привлечь к ответственности… предлагаю мероприятия по устранению отдельных недостатков, имеющих место в дивизии, проводить на месте немедленно»[639].

К постановке информации ОО НКВД предъявлялись высокие требования. Какой она должна быть, можно судить по обобщенной справке, составленной авторами на основе анализа приказов и распоряжений зам. наркома внутренних дел СССР, нач. УОО НКВД Абакумова, нач. ОО НКВД Южного фронта, майора ГБ Зеленина, зам. нач. ОО НКВД Западного фронта, майора ГБ Королева и майора ГБ Шилина, нач. 2-го отделения ОО этого же фронта, ст. лейтенанта ГБ Рыбакова и др.

1. Информация должна давать полный анализ обстановки на том или ином участке фронта, в частях и соединениях Красной армии. В докладных записках о недочетах в боевых действиях и политико-моральном состоянии личного состава данные, добываемые разведкой, должны быть полными и точными.

2. Информация должна носить предупредительный характер. Объемистые докладные записки с анализом боевых действий армий, дивизий или полков за прошлое время, повторяющих события и факты, давно известные командованию, не нужны. Информация особых отделов должны базироваться на таком материале, который помогает командованию предупреждать серьезные недочеты в частях и соединениях.

3. Информация предназначена для глубокого изучения причин негативных явлений, чтобы правильно освещать командовании и Центру события, порождавшие измену Родине, дезертирство и членовредительство. Командование и Центр на основе информации военной контрразведки должны иметь возможность делать соответствующие выводы и намечать мероприятия по пресечению преступлений. Поэтому в докладных записках и специальных сообщениях следует подробно излагать материалы о совершенных преступлениях с указанием фамилий преступников, времени совершения преступления, характере преступления, результатах расследования и принятых мерах.

4. Информация должна быть целеустремленной и конкретной, нельзя в одном документе писать обо всем. Такая информация является некачественной и не дает возможности использовать ее командованием фронта и руководством УОО НКВД СССР. В ней должен содержаться один вопрос или ряд аналогичных вопросов, связанных друг с другом.

5. В информации недопустимо искажение фактов и очковтирательство. Несвоевременные и непроверенные данные о войсках вводят в заблуждение командование и Военные советы. По каждому выявленному факту ложных донесений со стороны немедленно информировать командование для принятия соответствующих мер, привлекая в отдельных случаях виновных к уголовной ответственности.

28 марта 1942 г. зам. нач. ОО НКВД Западного фронта, майор ГБ Шилин обратил внимание нач. ОО НКВД армий на факты очковтирательства со стороны командиров ряда разведывательных подразделений: «Идя на разведку, заданий не выполняют, а по возвращении докладывают командованию ложные сведения как о своих действиях, так и о противнике». Арестованный ОО НКВД 50 армии старшина разведывательной роты Попов на допросе показал, что у разведчиков моторазведроты не было ни одного честно выполненного боевого задания. Они проявляют трусость, при первом выстреле противника поворачивает обратно, не выполняя задания. Какой-либо контроль со стороны командира и комиссара роты и помощника начальника штаба по разведке за выполнением боевого задания отсутствует, сведения, сообщенные разведчиками, «не проверяются, и все верится на слово». В штабе 22-й армии оперативный отдел не знал точного положения войск, и, давая явно несвоевременные и непроверенные данные о войсках, тем вводил в заблуждение командование и Военный совет, а Военсовет, не проверяя этих данных, доносил их командованию фронта. Кроме этого, в сложной обстановке оперативный отдел не давал боевых приказов, а ограничивался частными распоряжениями, а если иногда и давал приказы, то с большим опозданием, и до частей и совета эти приказы доходили на 2-й или 3-й день. Так, 3 октября 1941 г., в 6 часов утра, командующий приказал произвести перегруппировку частей армии с целью их отвода на новые рубежи. Боевой приказ был подписан только в 17 часов.

Отметим, что в информировании руководства страны крайне важное значение имело взаимодействие всех силовых структур. С 4 июля 1941 г. по просьбе нач. Разведывательного управления Генштаба Красной армии, генерал-лейтенанта Ф.И. Голикова Л.П. Берия отдал распоряжение Меркулову направлять ему имевшиеся в НКВД материалы и обзоры по оснащению, вооружению и экипировке захваченных германских парашютистов и найденных у них кодов, шифров, данных для работы по радио и т. д., особо представлять образцы радиостанции немецких парашютных отрядов.

Эффективность чекистской информации во многом зависела и от взаимоотношений с командным и политическим составом армии и флота. Они не всегда были простыми. Многие военачальники не хотели «выносить сор из избы», умалчивая отдельные факты поведения свои подчиненных и другие негативные явления. Нач. ОО НКВД Карельского фронта, ст. майор ГБ Гладков 17 ноября 1941 г. счел необходимым поставить вопрос перед командованием ВВС Карельского фронта о мерах воздействия на командование 5 БАО за игнорирование сообщения уполномоченного ОО НКВД о невозможности посылки на фронт бывшего красноармейца Бояковского, который впоследствии перешел на сторону врага. Один из членов Военного совета фронта (подпись на документе неразборчива) 19 ноября 1941 г. написал резолюцию:

«Командующему ВВС фронта.

Это большое безобразие. Внушите вашим подчиненным, что ОО для этого и существует, чтобы предупреждать такие факты, какие указаны в спецзаписке, и надо к этому прислушиваться, а не игнорировать. Наложите взыскание на виновника в посылке на фронт этой сволочи»[640].

С учетом масштаба подрывной работы противника более эффективным становилось противодействие ему при непременном условии заблаговременной информации о его замыслах. Но не все имевшиеся источники получения оперативной информации были постоянными, и полностью полагаться на них было нельзя. Поэтому были приняты меры прежде всего по совершенствованию оперативной работы. С 9 ноября 1941 г. зам. нач. 3-го Управления НКВД Кобуловым было предложено: максимально нагрузить «оперработников работой с агентурой и усилить агентурно-оперативную работу. Наряду с выявлением и ликвидацией контрреволюционных и антисоветских элементов обяжите агентуру систематически освещать политическое настроение всех слоев населения. Информационные материалы без задержки передавать для суммирования и доклада наркому». В ходе войны руководство страны увеличивало объем информации органов безопасности. С каждым днем войны все большее значение она приобретает не только о положении на фронте, но и на оккупированной территории. Поэтому 4 июля 1941 г. НКВД издает следующую директиву: «Нам ничего не известно о том, что делается на территориях, занятых противником, какие мероприятия проводят немцы, как относятся к населению и т. д. Предлагаю срочно использовать все имеющиеся у нас возможности для получения необходимой нам информации…»[641].

Руководство НКВД, Генерального штаба и другие высшие инстанции стали ежедневно получать десятки докладных и оперативных сводок. В отделах и службах военной контрразведки с учетом опыта первых месяцев войны были приняты меры по расширению источников информации, совершенствованию оперативно-осведомительной сети, получению данных и их проверке. При этом основное внимание обращалось на ход подготовки и проведения операций, необходимость во всех случаях выявлять виновников и причины недочетов, а также указывать мероприятия, принятые военной контрразведкой и командованием по их устранению.

Источниками получения необходимых сведений органов госбезопасности являлись прежде всего разведывательные данные на основе информации, собранной ОО, территориальными и транспортными органами НКВД, материалы военных трибуналов войск НКВД и Особого совещания при НКВД СССР, результаты опросов военнослужащих Красной армии, бежавших из плена и вышедших из окружения, военнопленных, партизан, данные радиоперехватов и др. Так, по заданию Главного Политического управления РККА источник «Григорьев» был командирован в штаб Юго-Западного фронта, где объездил войсковые части с целью проверки состояния партийно-политической работы. С 18 по 30 июля он выступил с докладами перед 20 тыс. человек, ответил на их вопросы и беседовал с сотнями людей. По итогам поездки «Григорьев» сообщил 1-му отделению 1-го отдела 3-го Управления НКВД СССР о положении в прифронтовой полосе Юго-Западного фронта, отметив, что «морально-политическое настроение наших военных превосходное, их состояние в смысле боевого духа очень хорошее». «Григорьев» стал свидетелем десятков фактов массового героизма.

В агентурном донесении секретного осведомителя «Сплав» от 30 декабря 1941 г. на имя нач. 1-го отделения ОО НКВД Западного фронта сообщалось об успешном наступлении группы Белова в районе Козельска, но из-за отсутствия прикрытия с воздуха нашей авиации и зенитных средств авиация противника действует безнаказанно, а части несут большие потери. Кавалерия в такой большой массе в условиях открытой местности без прикрытия с воздуха действовать не может. «Сплав» отметил: «Белов делает вывод, что если не будут приняты срочные меры по обеспечению его действий с воздуха, ставится под угрозу выполнение задачи»[642].

В первые месяцы войны пленных немцев, румын, финнов и др. было не так много, да и в ходе длительного отступления советских войск не было ни времени, ни организационных возможностей просеять и проанализировать разведывательные донесения и итоги их допросов. Но к осени 1941 г. положение изменилось. По состоянию на 3 ноября 1941 г. группой оперативных работников в составе только трех человек было допрошено 169 немцев и 133 финна. В ходе допросов военнопленных был получен ряд ценных разведывательных материалов, переданных затем командованию.

УОО НКВД координировало деятельность ОО фронтов по сбору и обобщению поступавшей информации. Обстоятельный анализ положения дел на различных участках фронта был итогом кропотливой работы сотрудников военной контрразведки по обобщению поступавшей на имя руководства НКВД информации, которая предварительно обобщалась ОО НКВД фронтов, армий, корпусов и дивизий и направлялась в центр, а тот адресовал ее лицам, принимавшим решения по возникавшим проблемам. С самого начала войны нач. 3-х отделов, округов и армий должны были обеспечивать 3-е Управление НКО СССР своевременной информацией о боевом и политическом состоянии частей фронта, обратив особое внимание на недочеты в обеспечении частей фронта и тыла всеми видами вооружения и довольствия, организации службы связи, охране складов, баз и других важных объектов, политическом обеспечении работы политического аппарата и политико-моральном состоянии войск. Главное внимание обращалось на подготовку и проведение операций. При выявлении оказывать всемерную помощь командованию в устранении недочетов и виновников.

В первые дни войны при нач. 3-го Управления НКО СССР, майоре ГБ А.Н. Михееве была создана специальная группа информации в составе трех оперативных работников и трех машинисток-стенографисток. Каждый из оперативных работников курировал один из театров военных действий. По воспоминаниям сотрудника группы М.А. Белоусовой, ее задачей было получение информации с фронтов по линии особых отделов и предоставление ее после обработки И.В. Сталину, некоторым другим членам Политбюро ЦК ВКП (б), наркому обороны, начальнику Генштаба и начальнику Главного Политического управления Красной армии[643].

В годы Великой Отечественной войны более 600 сотрудников центрального аппарата УОО НКВД, а затем «Смерша» круглосуточно, скрупулезно и кропотливо обеспечивали безупречное руководство деятельностью управлений военной контрразведки и отделов военных округов. Они вели тщательный анализ оперативной обстановки, выявляли тенденции ее развития, определяли текущие и перспективные задания в свете задач, которые им ставила Ставка Верховного Главного командования, разрабатывали директивы по организации работы контрразведки. Материалов для обстоятельного анализа оперативной обстановки, положения на фронтах Отечественной войны было предостаточно. Приведем несколько из них:

– 11 июля 1941 г. сообщение по ВЧ из Киева от Сергиенко для Берии о сложной оперативной обстановке в зоне действий Юго-Западного фронта в связи с наступлением немецких соединений;

– 7 августа 1941 г. рапорт зам. нач. УОО НКВД СССР, комиссара ГБ 3 ранга Мильшейна наркому Берии об обстановке в частях Южного фронта;

– 21 сентября 1941 г. ОО НКВД 21 ГКД сообщил Абакумову о применении нового метода сохранения танковой брони в частях вермахта. 16 сентября вблизи поселков Хохловский, Первомайский, Глуховичи немцы прикрыли танковую броню, обтянутую металлической сеткой, бутылки КС отскакивают в сторону, не причиняя вреда танкам;

– 28 октября 1941 г. спецсообщение нач ОО НКВД 50-й армии батальонного комиссара Быстрова зам. наркому НКВД СССР Абакумову о состоянии частей и подразделений 50 армии на 27 октября 1941 г.;

– 30 октября 1941 г. оперативная сводка нач. ОО НКВД Ленинградского фронта комиссара ГБ 3-го ранга Куприна на имя Абакумова об обстановке на Ленинградском фронте на 30 октября 1941 г.;

– рапорт нач. ОО НКВД 23 КПО, лейтенанта ГБ Косько Берии об ошибках командования частей Южного фронта;

– докладная записка ОО НКВД Южного фронта нач. УОО Абакумову о работе штаба 12-й армии, его отделов и управлений[644].

После постановления ГКО от 10 июля 1941 г. об образовании Главных Командований Северо-Западного, Западного и Юго-Западного стратегических направлений и преобразования Ставки Верховного Командования для обеспечения главнокомандующих своевременной информацией о состоянии подчиненных им всех пяти фронтов при 3-х Управлениях НКО СССР и НКВМФ 15 июля созданы 3 отделения, которые давали информацию главкомам К.Е. Ворошилову, С.К. Тимошенко и С.М. Буденному о положении на фронтах и выполняли их указания. Но данная структура не оправдала себя, потому что была промежуточным органом стратегического руководства, усложнявшим процесс управления. Поэтому Ставка ВК упразднила Главные Командования направлений.

Докладные записки, оперативные и обобщенные справки готовились с учетом анализа откликов о реакции различных групп населения, военнослужащих Красной армии и иностранцев на выступления И.В. Сталина, ситуации на фронтах, важнейших международных событиях и т. д. В начале каждого документа писали о всенародной поддержке выступлений И.В. Сталина, очередных принятых Указах Президиума Верховного Совета СССР, решениях ГКО, приказах НКО СССР, подписанных международных соглашениях и др. После этого приводились примеры, подтверждавшие информацию НКВД. Далее отмечались негативно настроенные группы населения и отрицательные высказывания. В докладных записках и информационных сообщениях давалась оперативная информация о наиболее важных событиях на данный момент.

При подготовке информации особое внимание обращалось на сроки ее представления в различные инстанции. Нач. отдела германской военной разведки Г. Пиккенброк писал: «Самое важное донесение на войне не имеет никакой ценности, если получено слишком поздно»[645].

В советской контрразведке в этом плане был установлен жесткий порядок. Так, данные о боевой обстановке докладывались Верховному Главнокомандующему три раза в сутки, члены Политбюро ЦК партии, ГКО информировались письменно[646]. От разведывательных отделов штабов фронтов в Центр информация поступала в соответствии с директивой начальника Генерального штаба от 2 августа 1941 г.: нач. разведывательных отделов штабов Северного, Северо-Западного, Западного, Центрального, Юго-Западного фронтов и ВВС Красной армии должны были представлять нач. военной разведки один раз в сутки, к восьми часам утра, разведывательные сводки, а тот – командованию фронтов и руководству НКВД в зависимости от характера и содержания сведений. Сообщения направлялись: немедленно, к 23 часам ежедневно, еженедельно, один раз в две недели, один раз в месяц. Но сроки передачи информации во многом зависели от положения на том или ином участке фронта и от установок руководителей ОО. Так, 22 июня 1941 г. зам. нач. 3-го отдела фронта капитан ГБ Асмолов отдал следующее распоряжение нач. 3-х отделов 8-й и 11-й армий: «Предлагаю ежедневно, точно в 10 часов утра и 22 часа вечера сообщать 3-му отделу фронта по прямому проводу о всех событиях, боевых действиях, а также: обеспеченность вооружением и боеприпасами; политико-моральное состояние личного состава; случаи дезертирства и борьба с ними; повстанческих действий разных бандитских организаций и борьба с ними; случаи диверсий; реагирование местного населения и отношение к Красной армии; помощь местного населения Красной армии в уничтожении воздушных десантов противника, выявлении шпионов и диверсантов»[647].Во время битвы за Москву в октябре 1941 г. информация УОО НКВД о местоположении и действиях противника должна была поступать наркому внутренних дел через каждые три часа. 5 октября 1941 г. Берия обязал подчиненных передать по ВЧ в Мценск зам. нач. УОО НКВД Тутушкину следующий текст: «Предлагается через каждые три часа представлять НКВД СССР информацию о местоположении и действиях противника. В этих целях использовать местный аппарат НКВД, а также выделите несколько разведгрупп из работников НКВД и местных партийцев. Наиболее срочные сообщения передавайте немедленно». Но установленные сроки не всегда были оправданы. Об этом свидетельствует записка нач. ОО НКВД 3-й армии, капитана ГБ Мишина от 5 марта 1942 г. на имя нач. ОО НКВД Брянского фронта, ст. майора ГБ Вадиса: «…Предоставление ежедневной информации отрицательно сказалось на состоянии агентурной работы ОО НКВД армии, так как руководящий состав отделений вынужден ежедневно заниматься отработкой информационных документов… порядок ежедневной информации не позволяет уточнить или доработать ряд вопросов, имеющих оперативный интерес для ОО НКВД 3 армии. Прошу санкционировать предоставление информации один раз в пятидневку. Порядок предоставления ежедневной информации для ОО НКВД дивизий остается в силе»[648].

В результате принятых мер постепенно информация высшего политического руководства становится всеобъемлющей и регулярной. Она поступает в ГКО, Ставку, членам СНК и Политбюро ЦК ВКП (б) на имя И.В. Сталина, В.М. Молотова и в Генеральный штаб Красной армии Г.К. Жукову и Б.М. Шапошникову. Темы докладных записок и информационных сводок выбирались в зависимости от происходивших военных или политических событий[649].

По вполне понятным причинам наиболее информированными в Советском Союзе были И.В. Сталин и Л.П. Берия. «Информация, которая исходила от генерала Ф.И. Голикова, – писал Г.К. Жуков, – немедленно докладывалась нами И.В. Сталину. Однако я не знаю, что из разведывательных сведений докладывалось И.В. Сталину генералом Ф.И. Голиковым лично, минуя наркома обороны и нач. Генштаба, а такие доклады делались неоднократно. Одно лишь могу сказать: И.В. Сталин знал значительно больше, чем военное руководство»[650].

На имя И.В. Сталина поступала информация о военачальниках, положении в центральном аппарате армии и флота. Более всего его интересовали положение на фронтах и ход военных действий. Сотни различных сообщений давали возможность ему и другим членам ГКО иметь полное представление о положении дел на фронтах на основе сведений, прежде всего, военной контрразведки НКО и НКВД. Так, 8 июля 1941 г. зам. нач. 3-го Управления НКО СССР Ф.Я. Тутушкин ему направил обстоятельное донесение о потерях ВВС Северо-Западного фронта в первые дни войны. В документе говорилось, что вследствие неготовности частей ВВС ПрибВО к военным действиям, нераспорядительности и бездеятельности некоторых командиров авиадивизий и полков, граничащих с преступными действиями, около 50 % самолетов было уничтожено противником при налетах на аэродромы. «Вывод частей из-под удара авиации противника не был организован. Зенитные средства обороны аэродромов отсутствовали, а на тех аэродромах, где средства были, не было артиллерийских снарядов. Руководство боевыми действиями авиачастей со стороны командиров 57-й, 7-й и 8-й авиадивизий, а также штаба ВВС фронта и округа было поставлено крайне плохо, связь с авиачастями с начала военных действий почти отсутствовала. Потери на земле только по 7-й и 8-й авиадивизиям составляют 303 самолета. Аналогичное положение по 6-й и 57-й авиадивизиям. Такие потери нашей авиации объясняются тем, что в течение нескольких часов после нападения вражеской авиации командование округа запрещало вылетать и уничтожать противника. Части ВВС округа вступили в бой поздно, когда значительная часть самолетов была уже уничтожена противником на земле. Перебазировка на другие аэродромы проходила неорганизованно, каждый командир дивизии действовал самостоятельно, без указаний ВВС округа, посадку совершали, кому, где вздумается, в результате чего на некоторых аэродромах скапливалось по 150 машин. Так, на аэродроме Пильзино противник, обнаружив такое скопление самолетов, налетом одного бомбардировщика 25 июня с.г. уничтожил 30 самолетов. Маскировке аэродромов до сих пор не уделяется внимание. Приказ НКО по этому вопросу не выполняется (особенно по 57-й авиадивизии – командир дивизии полковник Катичев и 7-й авиадивизии – командир дивизии полковник Петров), штабы ВВС фронта и округа никаких мер не принимают».

На имя Сталина информация поступала не только по официальным каналам. Пренебрегая всякой субординацией, к нему обращались с личными письмами многие командиры, красноармейцы и чекисты. 30 ноября 1941 г. такое письмо было направлено шифровальщиком ОО НКВД 260 сд В.К. Вороновым, который указал на причины окружения под Брянском и неудачи под Тулой 50 армии и др.: «50-я армия потеряла технику, личный состав и оказалась в окружении, а также не сообщила о месте своего расположения войск фронту только потому, что генерал-майор Петров и нач. ОО НКВД 50-й армии майор ГБ Шабалин не занимались вопросами разведки, связи между дивизиями, дивизий со штабом, вопросами маневрирования своих войск и войск противника, комиссар Осядько дошел до того, что избил несколько командиров на почве пьянки».

Информация в ГКО поступала на имя всех его членов: 11 июля 1941 г., в 16.35, Сталину, Молотову, Маленкову и Жукову от Мешика и Сергиенко: «…Нужно, однако, отметить, что основная масса армий фронта самоотверженно борется с противником. Но так как эти усилия не объединяются оперативным руководством, то и эти части с большим недовольством отступают»; 17 августа 1941 г. от Абакумова в ГКО, Генштаб Красной армии и НКО о положении в 199 сд; 17 сентября 1941 г. Сталину, Молотову, Маленкову, Жукову от Сергиенко: «Во всей системе ярко выпячивается отсутствие оперативного планирования боевых действий, что создает беспорядок и неуверенность в частях и у командования»; докладная записка Абакумова в ГКО Ворошилову о случаях хулиганских действий со стороны бойцов и командиров РККА и др.[651].

В обобщающей информации прямо не указывалось на главных виновников трагической обстановки – политического и военного руководства страны, но этот вывод можно было сделать из сообщений 3-х Управлений НКО, НКВМФ, НКГБ и НКВД. Не назывались и другие причины неудач Красной армии. Так, на карикатуре Бориса Ефимов найдено удачное изобразительное решение, объяснявшее военные успехи Германии в начале войны: Гитлер везет за собой танк по мосту, который подпирают пять колонн с человеческими лицами, а на колоннах надписи: Измена, Шантаж, Разложение, Трусость, Паника. Надпись гласила: «Каждая из этих колонн – пятая»[652].

Следует иметь в виду, что информация для военного руководства носила специфический характер, в зависимости от занимаемой должности адресата. Так, для наркома обороны Маршала Советского Союза С.К. Тимошенко в начале войны особое внимание имела информация ОО о ходе боевых действий частей и соединений Красной армии и причинах поражения на Западном фронте. 24 июня 1941 г. он получил данные от нач. 3-го Управления НКО СССР майора ГБ Михеева о крупных недочетах в руководстве боевыми действиями: «С начала военных действий связь штаба Западного фронт с 3 и 4 армиями была прервана, связь с 10 армией осуществлялась по телефону и радио. К концу дня 22/VI с.г. связь штаба фронта с 10 армией была перестроена на «Морзе», а с 1 часа 30 мин. 23/VI и эта связь прекратилась. Выброшенным из Минска ближе к фронту узлом связи поддерживалась только со штабом фронта, а с армиями связи не установлено. С высадкой немецкого десанта в районе узла связи последний был вынужден свернуться и отойти. Все попытки штаба фронта установить связь с армиями положительного результата не дали – радиостанции армий на позывные не отвечали. Артиллерийский склад № 285 в Гродно находится в большой опасности, т. к. вследствие отсутствия транспорта невозможно вывезти снаряды. 3-я армия из-за отсутствия подвоза снарядов находилась в затруднительном положении. 6-я легко-танковая бригада находилась 22/VI в г. Гродно, не имея боеприпасов, отошла в район Индура. Формируемая 26-я танковая дивизия винтовками обеспечена всего на 50 %. В 59 авиадивизии команда охраны вооружена винтовками, патронов к ним нет. Командующий ВВС Западного фронта, генерал-майор авиации Копец с момента начала военных действий не рассредоточил авиачасти фронта, не организовал контрударов по авиации противника и до второй половины дня 22/VI задач авиации не ставил, не было организовано и противодействие противнику имеющимися у него в распоряжении истребителями, что давало возможность противнику почти безнаказанно мелкими группами уничтожать самолеты на аэродромах.

Командующий 9-й авиадивизией генерал-майор авиации Черных и ком. 10-й авиадивизии полковник Белов проявил преступную бездеятельность и нераспорядительность в деле сопротивления противнику, хотя в распоряжении их была новейшая материальная часть самолетов МИГ-3.

Преступная деятельность Копец, Черных и Белова привела к тому, что противник безнаказанно мог проникнуть в глубь нашей страны и бомбил города Слуцк, Бобруйск, Гродно, Минск, Пинск и др. Копец покончил самоубийством. Изложенные факты свидетельствуют о том, что командование Западного фронта в лице тов. Павлова и командированного из Москвы тов. Кулик не обеспечивают должного руководства операциями фронта».

В информации ОО НКВД на имя Тимошенко и Жукова не только анализировались причины неудач Красной армии, но и вносились предложения, направленные на их устранение. В одной из обобщенных сводок отмечалось, что поражение частей Красной армии нельзя объяснить ни численным превосходством группы армий «Центр» над войсками Западного фронта, ни преимуществами немецкой военной техники над советской. И в численном, и в техническом отношении войска Красной армии не только не уступали вермахту, но по ряду показателей значительно превосходили его. Представляется, что одной из главных причин неудач Красной армии был ее низкий качественный уровень по сравнению с противником.

Информация на имя Г.К. Жукова была преимущественно о положении на фронтах. В 1970-е гг. Г.К. Жуков писал, что Сталин оценивал информацию Голикова, опираясь при этом на мнение Л.П. Берии, до марта 1941 г. курировавшего внешнюю разведку НКВД. Только та информация, которая вызывала у Сталина полное доверие, считалась «проверенной» и представлялась Жукову как начальнику ГШ РККА. (Об этом же писал в своих воспоминаниях и бывший в то время нач. Информационного отдела РУ РККА В.А. Новобранец.)

Сложная оперативная обстановка в условиях военных действий во многом определяла стремление армейских чекистов иметь как можно больше данных о политико-моральном и боевом состоянии войск, настроениях населения прифронтовых и оккупированных районов. Особые отделы весьма обстоятельно информировали командование и Военные советы фронтов. Только ОО НКВД Южного фронта с 4 по 30 декабря 1941 г. направил в Военный совет фронта и Абакумову докладные записки о состоянии конского состава частей 2 армии и частей 15 и 212 сд, о некоторых недочетах в работе артиллерийских частей; об оперативном обслуживании объектов ПВО НКО; о результатах работы следственной части ОО НКВД; о ходе учета и сборе трофейного имущества по частям Южного фронта; о фактах недисциплинированности в тыловых частях; о ходе очистки частей Южного фронта и причинах сдачи в плен в 56 армии; о снабжении 9-й армии в наступлении и др.

В Военный совет Северо-Западного фронта от ОО в июле 1941 г. поступили докладные записки о состоянии частей: 48 сд, 10 ск, 25 сд, укрепрайона, 28 танковой дивизии и 8 армии. В этих сведениях указывались случаи дезертирства, проявление трусости, злоупотребление служебным положением, нарушение законности, дискредитация органов НКВД, халатное отношение к служебным обязанностям и другие нарушения. Военным советом на основе этой формации ряд лиц был привлечен к уголовной ответственности, уволен, арестован в административном порядке, понижен в должности, получил выговор.

Военный совет был также проинформирован о том, что 22 октября 1941 г. около г. Алексина во время занятия участка 843 сп 238 сд командир отделения, мл. сержант И.С. Абишев снял отделение с занимаемого участка, напился спирта и приказал взломать сарай одного гражданина, зарезать свинью, козу и кур, что вызвало возмущение среди населения. За мародерство он был расстрелян в присутствии командира роты и политрука 834 сп. А члену Военного Совета Западного фронта Хохлову поступило специальное сообщение от зам. нач. ОО НКВД Западного фронта, комиссара ГБ 3-го ранга Белянова от 10 ноября 1941 г. о неудовлетворительной работе тыла 5 армии, зачастую срывавшего полное и своевременное снабжение армии всеми видами довольствия»[653].

15 апреля 1942 г. нач. ОО НКВД Брянского фронта, капитан ГБ Вадис сообщил, что ОО НКВД фронта только с 1 января по 15 апреля 1942 г. было подготовлено 87 документов, в том числе докладных записок и специальных сообщений на имя Военного совета фронта. Основными вопросами информации были недочеты хода боевых операций (12), политико-моральное состояние личного состава частей фронта (10), контрреволюционные проявления (6), недочеты в использовании вооружения (7) и др. По ряду информаций Военный совет фронта принял конкретные решения:

1. По докладной записке о недочетах хода боевых действий 3-й армии Политуправление фронта издало директиву всем нач. политотделов армий и дивизий.

2. По докладной записке о бытовом разложении ряда командиров издан приказ Военного совета.

3. По докладной записке о фактах разглашения военной тайны издан приказ Военного совета

Кроме этого, Военный совет принял ряд оперативных мероприятий по информации ОО. За это же время на имя руководства УОО НКВД СССР направлено 35 докладных записок и специальных сообщений. Основными вопросами, поднимаемыми в них, были о недостатках в боевых действиях Ударной группы фронта – 4 документа; об агентурно-оперативной работе – 7; о ходе выполнения приказа СГВК – 5; о вооружении – 3 и др. Командование других фронтов также принимало необходимые меры по информации ОО. Так, 30 октября 1941 г. зам. нач. ОО НКВД Западного фронта, майор ГБ Королев и нач. 4-го отделения ОО НКВД Западного фронта, ст. лейтенант ГБ Сидоренко сообщили нач. ОО НКВД 5-й армии, ст. батальонному комиссару Ермолаеву: «Ваши материалы о недочетах в ходе боевых операций 32 и 50 сд нами использованы в информации УОО НКВД СССР и Военного совета фронта». Поступившая информация от отделов 3-х Управлений НКО, НКВМФ и НКВД, а также сотрудников НКГБ помогла выяснить обстановку, складывавшуюся на отдельных участках борьбы с вермахтом, информировала военное командование о недостатках в ходе боевых действий.

Вот обобщенные данные и выдержки из некоторых сводок 1941 г.

– большинство сд не успели занять назначенные им полосы обороны вдоль государственной границы и поэтому вступили в сражение в основном с марша, при ограниченном количестве боеприпасов и горючего, в результате противник сравнительно быстро прорвал их оборону и начал развивать наступление в глубину;

– частая потеря управления не позволяла сосредоточить усилия обороняющихся на угрожаемых направлениях, приказы и распоряжения доходили до войск с большим опозданием и не соответствовали складывающейся обстановке, служба тыла была дезорганизована, при проведении контрударов механизированные соединения вводились в сражение по частям без четкой организации взаимодействия и надежного прикрытия с воздуха;

– взаимодействие частей организовано плохо, отсутствует централизованное управление из-за проблем со связью, наблюдается массовый отрыв отдельных групп бойцов от своих подразделений и самостоятельно оставление ими позиций, уход в тыл[654];

– 29-я танковая дивизия полковника И.Д. Черняховского, которая должна была участвовать в контрударе, к 10 часам только вышла в исходный район. После 50-километрового марша танки остались без горючего. Армейский автотранспорт сумел доставить всего 16 бочек горючего, в то время как для заправки всех танков дивизии требовалось не менее 60–70 тонн бензина. Дивизионные склады располагались в районах Риги, в 190 км от исходного района[655];

– командир 9-го механизированного корпуса, генерал-майор К.К. Рокоссовский, несмотря на отсутствие надежной связи со штабом фронта и 5-й армией и неясность обстановки, принял решение начать в 2 часа дня 22 июня 1941 г. выдвижение своих частей в общем направлении Новгород-Волынский, Ровно, Луцк. Основные силы корпуса, главным образом, пехота, совершив к исходу дня 50-километровый переход, выбились совершенно из сил и потеряли всякую боеспособность. Поэтому пришлось сократить переходы для пехоты до 30–35 км[656].

Временно исполняющий должность нач. 3-го отд. 143 сд, лейтенант ГБ Смирнов в докладной записке нач. 3-го отд. Западного фронта, майору ГБ Бегма изложил свою точку зрения на причинах поражения находившихся на фронте частей 143 сд: внезапность со стороны противника и растерянность начсоства, неподготовленность дивизии к занятию обороны; отсутствие связи как внутри дивизии, так и с соседними частями; полное отсутствие разведывательной службы; совершенное отсутствие взаимодействие с авиацией; отсутствие партийно-политической работы среди личного состава; плохая организация работы тылов[657].

Агентура и осведомители сообщали о положении в частях и подразделениях действующей армии. Так, из донесения источника «Качалова» от 1 августа 1941 г. нач. ОО НКВД 3 сд, ст. лейтенанту ГБ Кузнецову стало известно о недостатках при дислокации подразделений в районе озера Ильмень: это «идет вразрез с указанием товарища Сталина о прямом использовании специалистов. Выделенная тысяча людей вооружена чем попало. Личный состав (механики, водители, связисты, артиллеристы) пехотному бою не обучены, кроме того, в районе сосредоточения остались машины без шоферов, рации без радистов. При получении танков не будет ни водителей, ни командиров танков, а этих людей нужно готовить по 6-10 месяцев. Хуже будет, если какой-либо «воинствующий» заставит людей с берега оз. Ильмень ввязаться в бой на другом направлении, люди не отойдут, буду драться до последнего, но с получением матчасти дивизия будет не боеспособна. Это нужно предупредить»[658].

В адрес УОО НКВД поступала информация о слабой подготовке призывников перед отправкой на фронт. В частности, контрразведчики ссылались на дневник красноармейца Приходько Павла Ивановича, мобилизованного в Красную армию 4 ноября 1941 г. На следующий день в составе других он вышел из Москвы и только 20 ноября был зачислен в войсковую часть. Более двух недель в сильные морозы, фактически без пищи, в своем старом пальто, без организованного ночлега, совершая ежедневно переходы по 10–15 км, побывал в Ногинске, Судогде, Муроме и Владимире. Во время переходов испытал на себе налеты немецкой авиации, был свидетелем показательного суда военного трибунала и расстрела двух дезертиров перед строем полка. Но никому не жаловался на трудности, неорганизованность военного времени и храбро сражался. В битве под Москвой «за личный подвиг» был награжден орденом «Слава III степени»[659].

Военные советы, командование и руководство НКВД были хорошо осведомлены о работе ОО, которые не только констатировали факты, сообщали о негативных фактах, но и о принятых мерах по их устранению. Так, в спецсообщении Цанавы на имя Берии 28 июля 1941 г. указывалось, что «24-го июля 91 сд вступила в бой с противником. В результате неподготовленности дивизии и растерянности, проявленной командованием, дивизия после первых же стычек 25 июля начала беспорядочно отступать, и все части разбрелись по проселочным дорогам и опушкам лесов, растеряв значительную часть вооружения, в том числе и артиллерии. Особую трусость и позорное бегство с поля боя допустили нач. штаба артиллерии дивизии подполковник Константинов и командир 561 сп майор Шпак. Они арестованы и преданы суду. Кроме того, ОО из числе бежавших арестовано и предано суду еще 5 человек, организаторов паники».

По информации нач. ОО Брянского фронта, ст. лейтенанта ГБ Бегмы 25 августа 1941 г. командир 121 сд генерал-лейтенант Зыков с группой штабных работников дивизии вышел из окружения противника, оставив в лесу за Хотимом более 2000 вооруженных бойцов и командиров с артиллерией, обозами и ранеными[660].

В боевых действиях участвовали миллионы людей, в том числе и не имевшие необходимого жизненного опыта, не получившие должного воспитания. Поэтому важно было пресекать преступное поведение, особенно среди командного состава. Так, 29 июля 1941 г. нач. ОО НКВД Северо-Западного фронта, комиссар ГБ 3 ранга Бочков и нач. 4-го отделения ОО НКВД фронта, лейтенант ГБ Костиков сообщили Военному Совету об аморальных проявлениях в ряде частей[661]. На Карельском фронте было немало фактов подмены политико-воспитательной работы репрессиями[662].

Когда речь идет о взаимоотношении ОО НКВД с командованием фронтов, то отметим, что порой в дополнительной информации последние не нуждалось, так как знали сложившееся положение, но не могло решить данный вопрос. Например, 29 января 1942 г. нач. ОО НКВД Брянского фронта получил следующий ответ от командующего войсками фронта об отсутствии средств тяги для артиллерийских систем и некомплект вооружения в частях: «Все вопросы известны Военному Совету, но нет вооружения и лошадей»[663].

Как видим, ОО своими спецдонесениями информировали командование и Военные советы фронтов, и по ним принимались оперативные меры в интересах безопасности фронта и тыла, в проведении решительных мер по усилению боевой готовности частей и соединений, и это были не только меры судебного порядка.

На основе данных ОО НКВД советское военное руководство обобщило опыт ведения боевых действий первых месяцев войны и указало на сильные и слабые стороны противника, которые следовало учитывать командованию Красной армии. В частности, на то, что сильной стороной вермахта являются его оснащенность минометами и орудиями ПТО, действия мотоциклистов, вклинивание набольших групп танков в боевых порядки Красной армии, хорошо налаженное взаимодействие родов войск. Слабой стороной вермахта были трусость пехотинцев при нашей атаке, боязнь внезапных ночных атак, значительный отрыв от своих баз. Все это должно учитываться военным командованием в обороне и наступлении.

ОО НКВД по согласованию с командованием частей и военной прокуратурой принимали меры по устранению обнаруженных недостатков. Так, 1 сентября 1941 г. нач. ОО НКВД Западного фронта Цанава сообщил нач. УОО НКВД Абакумову о состоянии эвакуационных пунктов и госпиталей Западного фронта: «Во многих частях Западного фронта бойцы и командиры после ранение продолжительное время с поля боя не выносятся и не получают своевременной медицинской помощи. В результате нередки случаи, когда раненые истекают кровью и даже гибнут, раненые военнослужащие, размещаемые в армейских и фронтовых госпиталях, эвакопунктах и госпиталях фронта, находятся в антисанитарных условиях, питание раненных на эвакопунктах не организовано…». По линии ОО фронта были приняты следующие меры: проинформирован Военный совет фронта, арестован за преступную халатность один военный врач, дано указание «особорганам об усилении агентурно-оперативного обслуживания военных госпиталей и санитарных учреждений». А Абакумов распорядился передать материалы Цанавы в Москву[664].

В докладной записки нач. ОО НКВД Брянского фронта, ст. майора ГБ Вадиса от 4 марта 1942 г. отмечалось, что «о всех недочетах, выявленных нами в ходе операции, своевременно информирован Военный совет Брянского фронта, решением которого командующий 3 армией генерал-лейтенант Батов отстранен от занимаемой должности, как не обеспечивший руководство боевой операцией, а также отстранены командир 287 сд полковник Еремин, командир 866 сп майор Воробьев; начато следствие на предмет привлечения к уголовной ответственности двух командиров сд и двух командиров сп. Одновременно считаю, для улучшения хода боевых действий через соответствующие инстанции провести и такие мероприятия: разрешить командованию дивизий и полков самостоятельно вербовать и забрасывать в тыл противника агентуру для разведданных в полосе действий дивизия – полк, т. е. в глубину на 10–15 км; усилить работу политорганов Красной армии по разложению армии противника и воспитательную работу среди личного состава наших войск[665].

Во многих случаях в информации чекистов речь шла не о простой констатации фактов. В документах приводились причины происходящих событий, а также конкретные предложения военных контрразведчиков по исправлению положения. Пример в принятии мер по информации органов и войск госбезопасности показывал И.В. Сталин. Так, после получения сообщения о событиях на Южном фронте 9 августа 1941 г. он направил следующую записку командующему фронта Тюленеву: «Считаю позором Южного фронта, что он потерял две армии, шестую и двенадцатую, и не способен что-либо сообщить Москве о судьбе этих армий.

Армия ведь не иголка, как можно потерять. Так глупо и позорно – целых две армии. Командующий Южным фронтом обязан принять все меры вплоть до засылки за фронт отдельных смельчаков или отрядов для выяснения судьбы этих армий.

Возлагаю на тов. Тюленева личную ответственность за срочное выяснение судьбы обеих армий и жду от него донесения».

Тюленев ответил, что направляет на самолете «сегодня же специальных людей с рацией. Как только будет установлена связь, высылаю немедленно к ним делегата»[666].

В связи со сложившимся трудным положением при обороне г. Николаева 22 августа 1941 г. Сталин поручил С.М. Буденному: «Немедленно выехать в Николаев, разобраться лично в обстановке и доложить незамедлительно о плане обороны. Николаев сдавать нельзя. Нужно принять все меры к эвакуации Николаева и в случае необходимости организовать взрыв верфей и заводов. Ни авиацией, ни стрелковыми дивизиями Ставка в настоящее время помочь не может»[667].

Сталин внимательно изучал и сообщения об обороне Ленинграда. 17 сентября 1941 г. он заявил Г.И. Кулику: «Вы вчера обманули меня дважды. Насчет моста у станции Свирь. Скажите, наконец, у кого мост? У врага или у нас? Желаете ли ликвидировать проволоку у моста или предпочитаете оставить врагу? Кто Вы, наконец, друг или недруг?»[668].

1 декабря 1941 г. И.В. Сталин и В.М. Молотов выразили недовольство поведением А.А. Жданова, который «не чувствует потребности прийти к аппарату и потребовать кого-либо из нас для взаимной информации в столь трудную минуту для Ленинграда. Если бы мы, москвичи, не вызывали вас к аппарату, пожалуй, тов. Жданов забыл бы о Москве и москвичах, которые могли бы подать помощь Ленинграду. Можно полагать, что Ленинград во главе с тов. Ждановым находится не в СССР, а где-то на острове в Тихом океане.

Сообщите, чем вы заняты, как у вас дела, и как вы думаете выбираться из нынешнего положения?»[669].

Помимо основной информации в адрес политического руководства страны и военного командования была еще «ведомственная» информация в интересах НКВД.

Приведем несколько документов октября 1941 г.: 5 октября Берия распорядился срочно передать по ВЧ зам. нач. УОО НКВД Тутушкину предложения о регулярном информировании наркома внутренних дел о дислокации и действиях противника[670]; 10 октября Тутушкин сообщил Абакумову о положении дел на фронте на Мценском направлении и о необходимости перевода на другой фронт командира корпуса, генерал-майора Лелюшенко[671]; 1 декабря шифротелеграмма зам. нач. погранвойск НКВД СССР, генерал-майора Яценко командиру 36 бригады войск НКВД (Тихорецкая) о срочном донесении обстановки в районе Ростова[672].

УОО НКВД обменивалось информацией с 3-м Управлением НК ВМФ о работе армейской и флотской разведок. Так, 13 августа 1941 г. Берия получил материал о недостатках в работе морской разведки, в частности, 1-го Управления ВМФ: «В течение 1940–1941 гг. Разведупр не дало какого-либо существенного материала о противнике. Абсолютное большинство материалов, как правило, носит случайный характер, преимущественно выдержки из прессы и радиоперехвата, что не отвечает предъявляемым требованиям». Плохая организация войсковой разведки в дивизиях 52-й армии привела к срыву намеченных боевых операций. В марте 1942 г. серьезные недочеты были вскрыты в разведывательной работе в соединениях и частях 13-й армии[673] и разведывательного отдела 12-й армии.

Составной частью деятельности ОО НКВД являлась информационно-профилактическая работа о всех недочетах в боевой готовности частей и проведении боевых операций, методах работы разведки противника, по борьбе с изменой Родине, дезертирством, по недочетам в материальном обеспечении войск фронтов, в транспортировке, хранении грузов и т. д. В армии и на флоте успехи и неудачи деятельности подразделений и частей во многом зависят от личного примера командного и политического состава. Среди военнослужащих была категория, которая своими неумелыми, непрофессиональными распоряжениями и приказаниями, неумением воевать приводила к большим потерям личного состава, имущества и техники. Красноармейской кровью приходилось расплачиваться за их ошибки. ОО обращали внимание командования этих лиц для принятия необходимых мер. О негативном поведении некоторых из них в сложной обстановке свидетельствуют следующие факты.

− Командир 260 сд полковник Хохлов и комиссар Осадко 13 октября отдали приказ к наступлению 1028 сп без поддержки 954 сп, который еще не подошел к исходному рубежу. Это привело к тому, что из 800 человек личного состава сп осталось пять человек. А 15 октября 1941 г. во время выхода личного состава дивизии с поля боя Хохлов и Осадко вместо конкретного руководства дивизией совместно с работниками штаба организовали коллективную пьянку.

− Нач. ОО НКВД ОДВО бригадный комиссар Вяземский сообщил в центр о том, что «для принятия решения» 21–22 июля 1941 г. в г. Одессу приезжал командующий ВВС Южного фронта генерал-майор авиации Шелухин, который пробыл в городе сутки и ничего существенного не сделал, не дал никаких распоряжений, ни указаний, между тем как ему был поставлен ряд вопросов организационного порядка. Но вместо того, чтобы их разрешить, в частности, о распределении и подчинении частей и учреждений, находившихся ранее в ОДВО, Шелухин занялся вопросами личного порядка: заказал сшить костюм, вымылся в бане и т. п. и уехал. По заявлению командующего ВВС ОДВО комбрига Катрова и других работников штаба, а также агентуры, Шелухин «характеризуется исключительно с отрицательной стороны, как неспособный командир, руководить таким ответственным участком»[674].

28 февраля 1942 г. нач. ОО НКВД 13-й армии, майор ГБ Мельников в докладной записке нач. ОО Брянского фронта Вадису сообщил о недочетах в работе политотдела армии по разложению войск противника[675]. А. Вадис затем доложил об этом Военному совету фронта, который по данной информации принял специальное решение.

Без учета мнения сотрудников органов госбезопасности, как правило, не производилось даже награждение военнослужащих. Какие же компрометирующие материалы препятствовали награждению орденами и медалями бойцов и командиров за боевые подвиги? Майор Гросатов Александр Васильевич разрабатывался по делу-формуляру как сын крупного торговца, бывший офицер, имевший высшую награду царской армии, к тому же был в плену в Германии в 1916–1920 гг., женат на дочери попа. Инженер-капитан 1-го ранга Машков Александр Федорович состоял на оперативном учете, его брат, капитан Красной армии, в 1938 г. был арестован за участие в военно-троцкистской организации.

ОО НКВД СССР собирали информацию о настроении советских военачальников. В этих целях активно использовались различные способы получения необходимой информации, в том числе и прослушивание разговоров, которые вели генералы у себя дома, при встречах с теми, кому они доверяли. «Записи таких разговоров – своего рода «срез» политического сознания части высшего генералитета, во многом меняющий наши сформировавшиеся представления о советских генералах». Записи разговоров, сделанные сотрудниками органов госбезопасности, могли стать основанием для снятия генералов с должности, их ареста, многолетнего пребывания в заключении в ожидании суда, а в отдельных случаях и смертного приговора[676].

Чекисты высказывали свое особое мнение по поводу выдвижения на командные должности. От информации на отдельных лиц командного состава ОО переходят к проверке и подготовке специальных справок на каждого из них. Так, 6 августа 1941 г. нач. ОО НКВД Северо-Западного фронта, комиссар ГБ 3-го ранга Бочков и нач. 4 отделения ОО НКВД фронта, лейтенант ГБ Костиков предложили всем нач. ОО НКВД армий, дивизий и бригад фронта в целях своевременного отражения «всех материалов, как положительных, так и отрицательных, выявленных в процессе хода боев, и принятия соответствующих мер к командирам, комиссарам и нач. штабов армий, дивизий, бригад, полков, не обеспечивающих успешное руководство боевыми операциями частей:

1. Два раза в месяц, 13-го и 28-го числа, представлять в ОО НКВД С-З фронта справки с указанием всех материалов, дополнительно полученных в процессе хода боев на командиров, комиссаров, начальников штабов, дивизий, бригад, полков и комиссаров батальонов и дивизий. В справках указывать положительные и отрицательные качества командиров, комиссаров и начальников штабов соединений и частей.

2. Начальники ОО НКВД армий аналогичные справки представляют на руководство армий (комвойсками, членов Военного Совета, начальника политического управления, начальника штаба и начальников отделов штаба армии).

3. О перемещениях и серьезных материалах доносить немедленно, используя для этого все средства связи»[677].

27 августа 1941 г. нач. ОК Западного фронта Алексеев поручил нач. ОО фронта проверить список личного состава, выдвигаемого на высшие должности: командиров СД-19, командиров танковых бригад – 10, нач. штабов СД – − 5, начальников штабов танковых бригад – − 4»[678].

Справки ОО на командный состав были краткими или обстоятельными в зависимости от запроса вышестоящего органа власти и управления. Так, из справки на бывшего командующего Северо-Западным фронтом, генерал-полковника Федора Исидоровича Кузнецова узнаем, что он родился в 1898 г., русский, член ВКП (б) с 1938 г., окончил военную академию им. Фрунзе в 1926 г. и в 1930 г. КУВНАС. Имел солидную теоретическую подготовку и боевой опыт: Первая мировая, Гражданская и советско-финляндская войны, а в 1930-е гг. был больше кабинетным работником. Но с первых дней военных действий против вермахта Кузнецов как командующий войсками «проявил политическую беспечность и бездеятельность, которые привели к тому, что при нарушении наших государственных границ СССР войска Северо-Западного фронта оказались застигнутыми врасплох». В справке приводились многие примеры отрицательных решений и поведения Кузнецова и делался вывод: «Перечисленные факты свидетельствуют о том, что Кузнецов является основным виновником создавшегося тяжелого положения на фронте и своим командованием привел войска Северо-Западного фронта к большим потерям, а также к крупным потерям в материальной части и боеприпасах»[679].

Как не справившийся со своими обязанностями, Кузнецов был снят с занимаемой должности командующего Северо-Западным фронтом[680].

В справке на нач. штаба Северо-Западного фронта, генерал-лейтенанта Ватутина Николая Федоровича нач. 1-го отделения ОО НКВД Северо-Западного фронта, мл. лейтенант Петрунин 25 сентября 1941 г. отметил, что на должность нач. штаба фронта он прибыл из Генштаба Красной армии в начале июля 1941 г. «Хороший организатор, толковый штабной работник, выдержан. Все вопросы решает обдуманно. С приездом Ватутина работа штаба фронта улучшилась». Крупным недостатком было то, что он не вникал в повседневную работу отделов штаба, особенно оперативного отдела, плохо занимался изучением кадров штабных командиров, в результате чего длительное время на руководящих постах оперативного отдела «находились неспособные работники, и приглушалась творческая активность молодых растущих кадров»[681].

Зам. нач. 2-го отдела ОО НКВД Брянского фронта ст. лейтенант ГБ Вахлаков характеризовал весьма положительно командира 11-й Смешанной авиадивизии, майора Ложечникова А.А.: «Ложечников Андрей Александрович, 1907 года рождении, из рабочих, рабочий, член ВКП (б), до назначения командиром 11 САД командовал штурмовым авиаполком, где за боевые действия получил высшую награду – присвоено звание Героя Советского Союза. Дивизией командует с конца ноября месяца 1941 года. Компрометирующими материалами не располагаем»[682].

В ноябрьской 1941 г. справке нач. 2-го отдела ОО НКВД Западного фронта, ст. лейтенанта ГБ Рыбакова на командующего ВВС Западного фронта, генерал-лейтенанта авиации Мичугина Ф.Г. отмечалось: «За последнее время Мичугин в связи с награждением и присвоением звания «генерал-лейтенант», систематически пьянствует, совершенно устранился от работы, частями не руководит, обстановки на фронте не знает. В связи с этим, докладывает командующему войсками Западного фронта о действиях авиации и очередных боевых задачах неправдоподобно… О его пьянках в рабочем кабинете знает и говорит весь штаб ВВС. Обо всем этом знает армейский комиссар 2-го ранга Степанов, но никаких мер не предпринимает»[683].

Следовательно, информация ОО НКВД политического руководства страны и военного командования была всеобъемлющей и давала возможность иметь четкое представление о происходивших событиях на различных участках фронтов. Причем речь шла не о простой констатации фактов, а и о конкретных предложениях, направленных на исправление обнаруженных недостатков и упущений командованием и политическим составом армии и флота. Не со всеми суждениями чекистов соглашалось военное командование, тем не менее они давали видение руководства ведомства безопасности и объясняли многие факты начального периода войны, активно участвовали в устранении выявленных недостатков. Помимо информации высшего политического и военного руководства страны, была информация для нач. управлений, отделов и служб НКВД о работе различных его структур, что позволяло своевременно принимать меры для устранения недостатков и повысить эффективность информации.

VI.2. Борьба с дезертирством и изменой Родине

С первых дней Великой Отечественной войны военная контрразведка стала вести активную борьбу с паникерством, трусостью, дезертирством и изменой Родине. Как важнейшая она была определена директивой СНК СССР и ЦК ВКП (б) № П509 партийным и советским организациям прифронтовых областей от 29 июня 1941 г.[684].

Дезертирством являлись умышленное самовольное оставление военнослужащими (военнообязанными при прохождении военных сборов или мобилизации) воинской части или места службы, неявка на военную службу с целью уклонения от нее и от участия в боевых действиях. Это вело к подрыву боеспособности Вооруженных Сил СССР, нанесению тяжелого морально-политического вреда советским войскам. Поэтому дезертирство и уклонение от военной службы (ст. 193 УК РСФСР) в годы войны рассматривались как тягчайшие воинские преступления. Измена Родине, предательство – также воинское преступление, но несколько иного рода и более тяжкое, чем дезертирство. Дезертиров еще можно было вернуть в строй, ведь многие из них совершили преступление из-за трусости в сложных фронтовых условиях, всеобщей паники, потери командирами управления и других причин. Предатели же совершали преступление осознанно и, как правило, перейдя на сторону противника, сражались с оружием в руках против своей Родины. И все же эти два понятия тождественны по своему содержанию. Недаром в латинском языке слово desertor означает беглец, изменник.

Служба в Красной армии, на Военно-Морском флоте, в пограничных и внутренних войсках абсолютным большинством населения Советского Союза воспринималась как патриотический долг каждого гражданина. Воинская обязанность на основании Конституции СССР 1936 г. и Закона о всеобщей воинской обязанности 1939 г. имела важное значение в достижении победы в войне.

Надо иметь в виду, что советское руководство расценивало и сдачу в плен как измену Родине. На это, в частности, указывал приказ № 270 от 16 августа 1941 г. Еще в предвоенные годы командирам и красноармейцам внушалось, что «плен – это измена Родине. Нет более гнусного и мошеннического деяния…»[685]. Одна из передовиц газеты «Красная звезда» оканчивалось такими словами: «Сдача в плен немецко-фашистским мерзавцам – позор перед народом, перед своими товарищами, своими женами, детьми, преступление перед Родиной»[686]. Известно, что в сводках Совинформбюро никогда не указывалось число попавших в плен, просто писали: «пропал без вести». Кто-то приписал И.В. Сталину высказывание: «Нет пленных, одни предатели». Но никому не удалось до сих пор найти никаких документов, подтверждающих эти слова. А вот в приказе Л.З. Мехлиса, армейского комиссара 1-го ранга, с июня 1941 г. по июнь 1942 г. начальника Главного управления по политической пропаганде РККА, была даже выведена формула: «Каждый, кто попал в плен – предатель Родины» и требование не сдаваться в плен, а застрелиться. Объявление попавших в плен воинов «врагами народа» с его именем прямо связывал Г.К. Жуков. О позорности мехлисовской формулировки маршал говорил в беседе с писателем К. Симоновым: она состояла «в том недоверии к солдатам и офицерам, которое лежит в ее основе, в несправедливом предположении, что все они попали в плен из-за собственной трусости»[687]. Таким образом, было попрано достоинство всех честно воевавших и перенесших потом трагедию плена.

Следует иметь в виду, что и в 1941 г. дезертиры были разные. Под эту категорию часто попадали отставшие от своих частей, пропавшие без вести, сдавшиеся и захваченные в плен. Порой сложно было объяснить мотивы сдачи врагу. Возьмем красноармейца Тучина, который в составе 18-й дивизии хорошо воевал в финскую войну. Под Сортавалой попал в окружение, вырвался. С перебитой рукой пять или шесть часов добирался до Ладожского озера к своим. Это было в сороковом. А в сорок первом стал старостой, выдал партизан и в ноябре сорок второго принял из рук Маннергейма медаль Свободы[688].

В плен сдавались и переходили к врагу не только рядовые красноармейцы, но и командный состав, вплоть до командующих армиями. Так, командующий 6-й армией Музыченко сдался в плен 6 августа 1941 г.; нач. оперативного отдела штаба этой же армии Меандров после сдачи в плен стал одним из руководителей власовской «армии»; нач. штаба 6-го ск, генерал-майор Рихтер активно сотрудничал с немецкими спецслужбами. Сдались в плен командиры корпусов генерал-майор Артеменко и генерал-майор Кириллов. Сразу же изменили Родине и перешли на службу к врагу бывший нач. штаба 19-й армии генерал В. Малышкин, член Военного совета 32-й армии бригадный комиссар Г.П. Жиленков и др. 22 августа 1941 г. на Брянском фронте ушел к немцам майор И. Кононов, член ВКП (б) с 1929 г., кавалер ордена Красного Знамени, выпускник Академии им. Фрунзе. Ушел не один, а вместе с комиссаром полка Д. Панченко, с частью бойцов своего 436-го сп 155-й сд 13-й армии и с боевым знаменем.

Дезертирами и изменниками Родины на всех фронтах являлись, главным образом, антисоветские элементы, оказавшиеся на передовой, лица из числа ранее осужденных за различные преступления и направленные в действующую армию для искупления своей вины, состоявшие ранее в антисоветских и националистических организациях, а также неустойчивые люди, попавшие под влияние нацистской пропаганды и не верившие в победу Советского Союза над Германией. Например, 23 июня 1941 г. добровольно сдался врагу командир 48-й сд генерал-майор П.А. Богданов. Его предательство не было случайным. В начале 1938 г. он был исключен из партии и в течение нескольких месяцев находился под следствием. В конце 1938 г. восстановлен в партии, а в 1939 г. назначен командиром 48-й сд. В лагере в Сувалках он выдал немцам комиссара своей дивизии Фоминова и ст. политрука Колобанова. В сентябре 1941 г. Богданов написал заявление с предложением создать из военнопленных отряд для борьбы с Красной армией и был назначен нач. контрразведки 1-й Русской национальной бригады, участвовал в карательных акциях. В 1950 г. казнен как предатель.

Но в плен сдавались и переходили к врагу и другие военнослужащие. В начале войны десятки летчиков перелетели к немцам вместе с боевыми самолетами. Позже из них и находившихся в лагерях летчиков была сформирована «русская» авиачасть люфтваффе под командованием полковника Мальцева. Были среди них и два Героя Советского Союза: истребитель капитан С. Бычков и штурмовик ст. лейтенант Б. Антилевский[689]. Понятно, что истребителей в целях вербовки не очень-то напугаешь, смерть да и другие методы не играют роли: взлетев, летчик без проблем пересечет линию фронта. Значит, в основе этого негативного явления были более глубокие причины, чем ненависть к советской власти. Например, можно ли считать изменниками Родины тех жителей Западной Украины, Западной Белоруссии, Бессарабии и Прибалтики, которые не признали советскую власть своей властью? С юридической точки зрения, да. К 1941 г. они стали жить в другой стране и обязаны были соблюдать все ее законы. Но есть одно серьезное понятие – историческое сознание. Поэтому слово «предатель», думается, по отношению к ним не совсем точное. Скорее сказалось наследство многовековой вражды к России и русским[690].

Ситуация, безусловно, непростая, но ни о какой «второй гражданской войне» речи быть не может. К немцам бежали сепаратисты – от бандеровцев до прибалтов; идейные и упорные противники режима; те, кто делал ставку на победителя; нельзя исключить тех, кто пытался вырваться из лагеря и при удобной возможности перейти к своим; но самая массовая категория, те, которым просто хотелось выжить (как говорил Гете: «Невозможно всегда быть героем…»)[691]. И совершенно прав писатель П. Ткаченко: «Война, как самое неестественное положение людей, так потрясает их души и все естество их, что в одних побуждает величие духа, братскую любовь к ближнему, способность сопротивляться злу. Других же коверкает страхом, превращая в человеческий бурьян, в зверей, гася их души и пробуждая в них самое низменное нутро. Те, кто не находит в себе сил сопротивляться неумолимым обстоятельствам. Впрочем, так бывает не только во время войны. Но на войне это проявляется особенно остро[692]. Многие люди участвуют в войне не потому, что им этого хочется, а потому, что иного выхода у них, по сути, не остается. И не обвинять, и не обличать тут следовало бы по нормальным, не искаженным человеческим понятиям, а пережить беду вместе с ними, когда война коснулась своим черным крылом[693].

И все же, где тот критерий и можно ли разделить понятия «не умели воевать» или «не хотели воевать», т. е. умение и желание, квалификация и мотивация в такого рода «деятельности», как война, где от человека требуется ежеминутно преодолевать основной для всего живого инстинкт самосохранения? Однако заключение многих следователей НКВД, как правило, сопровождалось стандартному выводу: «проявил слабость в борьбе против захватчиков»[694].

Военным контрразведчикам порой сложно было различить, кто сдался, то есть добровольно перешел на сторону врага, пусть даже в критической обстановке, а кто попал в плен либо будучи в безнадежном состоянии – без оружия, без снарядов и патронов, раненым или контуженным, либо по трагическому стечению других обстоятельств: будучи окруженным и безоружным перед вооруженным врагом. Вообще тут невозможно судить человека за то, что он сдался сам. Ведь психологически его уже подвели к тому, что он должен сдаться, и доказать, сам ли ты это сделал, или тебя подбросило волной от разорвавшейся рядом гранаты и контузило, невозможно, да и не нужно. Ему кричат, чтобы он сдался, обещают хорошую жизнь. И, насмотревшись на смерть товарищей, у него уже произошел психологический надлом, и надо покончить с собой, чтобы не попасть в плен, а в голову приходит мысль: жить, любой ценой жить[695]. Давайте спросим сегодняшнего читателя: как бы каждый из нас повел себя в этой чрезвычайной ситуации? Ведь можно прожить долгую жизнь, так и не узнав, кто ты – подлец или герой. И все потому, что «жизнь не складывалась, не посылала испытаний, которые загнали бы тебя в ситуацию, из которой только два выхода – сделать Добро или Зло»[696].

Особое беспокойство у ОО НКВД вызывали случаи массового бегства с поля боя и групповые переходы военнослужащих на сторону противника. Официальная советская историческая наука долго игнорировала очевидный и бесспорный факт беспримерного массового дезертирства, массовой сдачи в плен и перехода на сторону врага, искала и находила все новые и новые «причины поражения Красной армии». Но действительность такова, что в начале войны отдельные группы бойцов отрывались от своих подразделений, сами снимались с позиции и отправлялись в тыл. По сообщениям ОО Ленинградского, Северо-Западного, Западного, Карельского, Юго-Западного и Южного фронтов, в частях Красной армии имели место случаи групповых переходов военнослужащих на сторону противника и даже братание с немецкими военнослужащими на Волховском фронте. Массовое дезертирство было характерно в национальных частях Прибалтики. По неполным данным, на 4 декабря на всех фронтах было совершено 102 групповых перехода с общим количеством 1944 военнослужащих. По данным ОО НКВД Южного фронта, только в сентябре 1941 г. изменили Родине – сдалось в плен противнику 1470 человек[697].

Член ВКП (б) Н. Богданов направил письмо на имя И.В. Сталина, в котором указал, что «был на передовой позиции с августа 1941 г. не просто как военнослужащий, но и как писатель, как психолог, как научный работник, изучающий происходящее. Я видел массу примеров героизма, но я видел то, что целыми взводами, ротами переходили на сторону немцев, сдавались в плен с вооружением безо всяких «внешних» на то причин. Раз не было внешних, значит, были внутренние…»[698]. В своих воспоминаниях командир разведгруппы 56-го танкового корпуса вермахта Г.Н. Чавчавадзе отмечал: «В ночь на 22 июня танки перешли границу и двинулись по дорогам Литвы в направлении Двинска. Сижу, высунув голову в люк, и вижу – вдоль нашей колоссальнейшей колонны, проходящей прямо по дороге без единого выстрела на Восток, навстречу идут в строю с оружием красноармейцы. Проходят. Я не удержался и кричу: «Здорово, ребята!» Первая реакция на мои слова: «Где в плен сдаваться?». Это шла колонна советских военнопленных. Сами шли без немецкой охраны. Причем с оружием…»[699].

Россия в своей тысячелетней истории не знала такого массового дезертирства и предательства – солдат, офицеров, генералов (в 1941 г. – красноармейцев, командиров и генералов). Ни в Русско-японской (1904–1905), ни в Первой мировой (1914–1918) войнах не было ничего подобного. Да и отношение к попавшим в плен в Русской Императорской армии было иное: пребывание в плену не считалось воинским преступлением, к пленным относились как к страдальцам, им сохраняли чины, награды, денежное довольствие, плен засчитывался в стаж службы. А 7 июня 1906 г. император Николай II принял следующее решение: «Время нахождения нижних чинов в плену в минувшую войну с Японией считать за действительную службу»[700].

Массовое пленение и дезертирство являлись основной составляющей безвозвратных потерь Красной армии 1941 г. Даже у финнов в плену оказались 64 188 советских солдат[701]. За исключением северного фланга войны (Северный и Северо-Западный фронты) число пленных и пропавших без вести в 7-10 раз превосходило число убитых[702].

Военные контрразведчики отмечали характерные особенности действий различных групп дезертиров. Так, рядовые солдаты, дезертировавшие без документов, пробирались в тыл глухими проселочными дорогами, обходя посты заградительных отрядов. Лица же начальствующего состава, дезертировавшие из частей, обычно пытались открыто пользоваться транспортом, изображая командированных по спецзаданиям. У этого вида дезертиров, как правило, были поддельные командировочные предписания, продовольственные аттестаты и чистые бланки с печатями. УОО фронтов обратило внимание на значительное количество военнослужащих, отстававших от своих частей. Проверка выявила частые случаи умышленного отставания. Еще в годы Первой мировой войны в русской армии стал широко известен этот весьма примитивный, но трудно поддающийся выявлению в боевых условиях способ дезертирства. Военнослужащие (как правило, нижние чины) умышленно отставали от своих частей, следовавших на фронт, а затем являлись к местному воинскому начальству, которое, чтобы побыстрее избавиться от неорганизованных одиночек, спешно направляло их в ближайшую тыловую часть, где они прочно закреплялись. «Опыт» Первой мировой пригодился некоторым и во Вторую мировую. Случалось и так, что вооруженные дезертиры создавали банды, занимавшиеся грабежом в прифронтовой зоне. Военной контрразведке приходилось вести борьбу и с этим злом. ОО периодически высылали оперативные группы в места наиболее вероятного «оседания» дезертиров для поимки или уничтожения бандитов.

Расстрелы дезертиров, паникеров и трусов «заставили» последних искать другие формы уклонения от службы. Частым это был подлог документов, который заключался в представлении чужого документа вместо своего, в подделке подлинного документа или в изготовлении поддельного, имевшего внешнее сходство с настоящим. Аналогичный результат достигался сообщением заведомо ложных сведений, в силу чего могло последовать полное или временное освобождение от несения службы. Некоторые военнослужащие уклонялись путем симуляции, выражавшейся в заявлении о мнимой болезни, физических дефектах или психических расстройствах и в искусственном ухудшении или обострении действительно существующей болезни: курили чай и хмель, впрыскивали керосин под кожу и др.

Под причинением себе какого-либо телесного повреждения понимались всевозможные виды расстройства здоровья или увечья, повлекшие за собой постоянное или временное освобождение от воинской службы. Был выявлен и такой вид членовредительства: при ураганном пулеметном огне противника красноармеец сам зарывался в землю, поднимал руку и держал пока ее не прострелят. Некоторые военнослужащие «изобрели» и такой способ: во время артиллерийского налета, под грохот разрывов снарядов бросали в какой-нибудь деревянный сарайчик ручную гранату, а затем из его стен выковыривали ее осколки, после этого из автоматного патрона вынимали и выбрасывали пулю, отсыпали половину пороха и вместо пули вставляли подходящего размера осколок. А дальше – дело техники. В очередной артналет из этого автомата выстреливали в какое-нибудь мягкое место и получали «легкое ранение», а значит, направление с переднего края в госпиталь[703].

В Красной армии появились так называемые леворучники и праворучники. К.К. Рокоссовский писал: «К великому прискорбью, о чем я не имею права умалчивать, встречалось немало фактов проявления военнослужащими трусости, паникерства, дезертирства и членовредительства с целью уклониться от боя. Вначале появились так называемые леворучники, простреливавшие себе ладонь левой руки или отстреливавшие себе ладонь левой руки, или отстреливавшие на ней несколько пальцев. Когда на это обратили внимание, то стали появляться праворучники, проделывавшие то же самое, но уже с правой рукой. Случалось членовредительство по сговору: двое взаимно простреливали друг другу руки»[704].

Сотрудники ОО НКВД Северо-Западного фронта главной причиной дезертирства и измены Родине считали «нежелание служить в Красной армии из-за трусости»[705]. На наш взгляд, это все же не причина, а следствие. Ближе к истине В.В. Блинова и Р.Р. Хисамутдинова, которые в первую очередь отмечают, что данные преступления связаны с личными моральными, психологическими и боевыми качествами отдельных военнослужащих, их неподготовленностью к преодолению тягот воинской службы[706].

Безусловно, в первые недели войны дезертирству во многом способствовали потеря управления войсками, паника в ряде частей Красной армии, на распространение которой среди личного состава влияли и отсутствие связи между частями и со штабами армий и фронтов, организованной разведки, и поэтому противник зачастую появлялся неожиданно. Из-за отсутствия централизованного управления не было налажено взаимодействие между частями и соединениями, которые действовали самостоятельно, в большинстве случаев не зная задачи своих соседей. Некоторые командующие фронтами проявляли нерешительность, растерянность, директивы командирам корпусов и дивизий не контролировались. Поэтому и не могли знать, что, когда и кем делается.

На настроение красноармейцев и командиров оказывали негативное влияние отступление советских войск и временная оккупация частями вермахта ряда местностей СССР. Видя перед собой, рядом с собой и за своей спиной немецкую военную технику, быстро перемещавшиеся на машинах немецкие войска, оказавшиеся в окружении, без связи со своими начальниками, соседями, базами снабжения, тыловыми госпиталями, красноармейцы и командиры теряли ориентацию и утрачивали боевой дух[707].

При рассмотрении причин дезертирства и измены Родине в Красной армии нельзя не учитывать мощную нацистскую пропаганду и агитацию на передней линии фронта. Возможность «изменнических попыток» обусловливалась близостью линии обороны противника, особо тяжелыми условиями, в которых оказывалась та или иная часть, прибытием на передовую неизученного, «политически засоренного пополнения».

В плен можно было сдаться и без пропуска: достаточно было поднять обе руки и крикнуть: «Сталин капут!» или «Штыки в землю!». На Карельском фронте против 27, 54, 88 и 104-й сд противник использовал в этих целях листовки и выставленные на передней линии радиорупоры, в результате в ряде подразделений имели место случаи перехода красноармейцев на сторону противника[708].

Зачастую нацисты шли на прямые провокации. После того, как сын Сталина Яков попал в плен, пропагандисты команды Геббельса выпустили новую листовку: «Солдаты Красной армии. Следуйте примеру сына Сталина. Он сдался и находится в плену. Он жив и хорошо себя чувствует. Почему вы хотите умереть, когда даже сын вашего вождя сдался и является нашим военнопленным? Мир вашей измученной Родине! Воткните штык в землю!»

В ряде книг авторы пишут, что Берлин издал секретный приказ обменять сына Сталина на Паулюса. Сталин, в соответствии с общепринятой трактовкой, с презрением отказался, заявив: «Солдат на маршалов не меняют». Но, как утверждает сын Якова Евгений, это не так. Он признает, что предложение об обмене было сделано Берлином и было отклонено. Но, по его словам, Сталин возразил иначе: «А что скажут все остальные отцы?»[709].

Для введения в заблуждение населения немцы выдавали пропуска в советские города, якобы уже захваченные их армией. Особисты в августе 1941 г. задержали несколько человек, возвращавшихся из плена, имевших пропуска в гг. Гомель, Харьков, Москву, Ленинград, Киев, другие города.

Некоторые красноармейцы и командиры поверили обещаниям хорошего обращения со сдавшимися в плен врагу. Но надежда на гуманное обращение с ними не оправдалась. Участь красноармейцев и командиров, захваченных фашистами, была крайне трагичной. Вопреки общепризнанным нормам международного права, всем конвенциям и договорам, касавшимся обращения с военнопленными, они были обречены на голод и лишения, на истребление за колючей проволокой концентрационных лагерей. Огромное число попавших в плен уничтожалось по политическим мотивам и расистским законам. Их использовали в качестве «живого щита» в боевых операциях, для разминирования минных полей, они служили лабораторным материалом для преступных «медицинских экспериментов». Не счесть умерших от голода и болезней, забитых до смерти и расстрелянных на дорогах только потому, что, обессилев, они не в состоянии были двигаться. По данным последнего времени, через ужас гитлеровских концлагерей прошло 18 миллионов советских граждан, и только в лагерях, размещавшихся на оккупированной советской территории, эсэсовцы уничтожили около 4 миллионов человек. Такое отношение к советским военнопленным не было следствием лишь произвола местных военных властей. Это была государственная политика. Варварское обращение с нашими людьми, проявленная при этом жестокость в полной мере отвечали духу программы «колонизации» Советского Союза, открыто провозглашенной нацистской верхушкой. Вот совершенно секретная директива Гитлера «Об обращении с захваченными в плен советскими политическими и военными работниками» от 12 мая 1941 г.: «Политические руководители в войсках не считаются пленными и должны уничтожаться самое позднее в транзитных лагерях»[710]. Но уничтожались не только комиссары, а и миллионы рядовых бойцов. Из более чем 3,5 млн попавших во вражеский плен с 22 июня по 31 декабря 1941 г. к февралю 1942 г. осталось в живых лишь 1,5 млн. Остальные были расстреляны или погибли в немецких лагерях от голода и болезней[711]. На полях докладной записки адмирала Канариса, в которой шла речь об уничтожении советских военнопленных, Кейтель написал: «Тут говорится об уничтожении целого мировоззрения, между тем я одобряю эти меры и покрываю их»[712].

В документах особых отделов отмечались недостатки, способствовавшие распространению дезертирства: нарушение режима военного времени на транспорте и в населенных пунктах прифронтовой полосы, «медлительность введения в действие» приказов командующего фронтом, «самоустранение» гарнизонов тыловых частей от несения заградительной службы, беспорядочное движение по дорогам команд и групп военнослужащих, беспечность в хранении различного рода документов, бланков и печатей[713]. Партийные органы указывали еще и на плохой учет, в результате не было списков бойцов, командиры не знали своих подчиненных по фамилиям, не велось систематического наблюдения за подчиненными мл. начальствующего состава, серьезные недостатки имели место в воспитательной работе. Военная контрразведка указывала на недостатки в работе командного состава, провоцировавшие возникновение изменнических настроений. Измена Родине, дезертирство, пораженческие настроения, антисоветские высказывания и аморальные поступки как раз имели место в тех частях, где слабо была поставлена политическая работа, а отдельные командиры и политработники бездельничали, пьянствовали, занимались карточной игрой и скрывали факты нарушений дисциплины военнослужащими. Политическая работа среди частей передовой линии фронта велась плохо, газеты поступали редко и в малом количестве, политсостав проводил недостаточно бесед с бойцами. Например, политрук артиллерийского полка Акшеев в течение полутора месяцев не провел ни одного партийно-комсомольского собрания. В частях 21-й армии Юго-Западного фронта политинформации проводились по радио, бойцы по полмесяца и больше не знали о том, что происходит в стране. Радио и кино были забыты.

И все же, называя десятки причин дезертирства, нельзя не учитывать того, что абсолютное большинство советских воинов покидало поле боя не из желания не воевать, а в силу неорганизованности, неразберихи, беспечности и нераспорядительности командиров. И в этом не было вины бойцов. Такие явления, как дезертирство и измена Родине, порождались различными факторами. Но перечисленные выше причины не дают обстоятельного анализа причин такого позорного явления в Красной армии. Они совершенно не касаются глубинных процессов, которые происходили в советском обществе накануне войны.

Анализ причин дезертирства и предательства начнем с того, что они характерны для любого массового вооруженного противоборства. Особенно острый характер, как свидетельствуют исторические факты, они приобрели после создания массовых, сформированных армий на принципе всеобщей воинской повинности. От этих видов преступлений непосредственно в военный период полностью избавиться невозможно, поскольку основные элементы психологии вовлеченного в войну человека формируются еще в мирный период, а война только выявляет их. Тем более что в экстремальных условиях, какие и создает война, проявляются и лучшие, и худшие человеческие качества. Активизация последних порождает измену и дезертирство.

С начала войны в состав Красной армии влились миллионы людей, в подавляющем большинстве своем из крестьянской глубинки, ее молодые силы (кадровые рабочие нужны были, чтобы ковать в тылу оружие победы), среди которых были, конечно, не только стойкие, волевые и дисциплинированные люди. Но то, с чем можно мириться в мирное время, в годы войны угрожало самим основам государственного порядка. Паника, дезертирство, отказ от выполнения боевых приказов, неподчинение начальникам, самовольное оставление позиций, бесчинства по отношению к мирному населению способны были разрушить самый стойкий военный организм и дезорганизовать тыл.

На боеспособности Красной армии сказывалось и то обстоятельство, что она не была готова к войне. Не было в стране всеобщей воинской обязанности и за время пятнадцатилетнего существования профессиональной армии выросло целое поколение молодежи, никогда не стоявшее в армейском строю[714].

С начала войны постановления ГКО, правительственные директивы, приказы Ставки Верховного Главнокомандования указывали на необходимость принятия органами военной контрразведки решительных мер по пресечению дезертирства и измены Родине. Актуальность решения данной задачи все более возрастала с ухудшением обстановки на фронте. Первая директива № 34794, направленная центральным аппаратом военной контрразведки НКО СССР 22 июня 1941 г., потребовала немедленно форсировать работу по предотвращению дезертирства и измены Родине, направить агентурно-осведомительную сеть на вскрытие недочетов, отрицательно влияющих на выполнение задач, поставленных перед войсками, немедленно через командование ликвидировать выявленные недочеты и пр.[715]. Неустойчивость воинских частей, несанкционированное отступление с занимаемых позиций, паника среди личного состава привели 27 июня 1941 г. к директиве № 35523 3-го управления НКО, поставившей задачу борьбы с дезертирством. С помощью военного командования было приказано создать на железнодорожных узлах, на дорогах подвижные контрольно-заградительные отряды для задержания дезертиров и всех подозрительных элементов, проникших через линию фронта[716].

С учетом сложившегося положения в стране в полном объеме была введена в действие инструкция ГУ РКМ НКВД СССР по борьбе с дезертирством на военное время, утвержденная еще 22 ноября 1937 г., которой предусматривалась целая система оперативно-розыскных мер при взаимодействии с органами ГБ, органами военного управления, органами власти и общественностью, где особое внимание уделялось ликвидации «дезертирских вооруженных групп»[717].

10 июля 1941 г. Ставка ВГК направила на Западный фронт приказание: «…Пора это позорное дело прекратить. Командующему и членам Военного совета, прокурору и начальнику 3-го управления немедленно выехать в передовые части и на месте расправиться с трусами и предателями»[718]. В борьбе с дезертирством и изменой Родине чекисты учитывали специфику различных участков фронта. Об этом свидетельствует инструкция для ОО НКВД Северо-Западного фронта (не ранее 19 июля 1941 г.): «… § 4 Особые отделы дивизии, корпуса, армии в борьбе с дезертирами, трусами и паникерами осуществляют следующие мероприятия:

в) всех установленных дезертиров немедленно арестовывают и ведут следствие для предания их суду военного трибунала. Следствие заканчивать в течение 12-часового срока;

г) всех отставших от части военнослужащих организовывают повзводно (поротно) и под командой проверенных командиров в сопровождении представителя особого отдела направляют в штаб соответствующей дивизии;

д) в особо исключительных случаях, когда обстановка требует принятия решительных мер для немедленного восстановления порядка на фронте, начальнику особого отдела представляется право расстрела дезертиров на месте. О каждом таком случае начальник особого отдела доносит в особый отдел армии и фронта;

е) приводят в исполнение приговор военного трибунала на месте, а в необходимых случаях перед строем;

ж) ведут количественный учет всех задержанных и направленных в части и персональный учет всех арестованных и осужденных;

з) ежедневно доносят в особый отдел армии и особый отдел фронта о количестве задержанных, арестованных, осужденных, а также о количестве переданных в части командиров, красноармейцев и материальной части…»[719].

16 августа 1941 г. председатель ГКО И.В. Сталин, его заместитель В.М. Молотов, маршалы С.М. Буденный, К.Е. Ворошилов, С.К. Тимошенко, Б.М. Шапошников и генерал армии Г.К. Жуков подписали приказ Ставки ВГК № 270 «О случаях трусости и сдаче в плен и мерах по пресечению таких действий». Приказ был направлен всем членам и кандидатам в члены ЦК ВКП (б), секретарям горкомов, крайкомов, ЦК компартий, председателям областных и краевых исполкомов, СНК союзных республик, секретарям райкомов, горкомов и председателям райисполкомов и горисполкомов и имел гриф «Без публикации».

Приказ подчеркивал, что большинство частей Красной армии ведет себя безупречно, мужественно, а порой героически. Были приведены примеры успешных действий войск под руководством зам. ком. Западным фронтом генерал-лейтенанта И.В. Болдина, комиссара 8-го механизированного корпуса бригадного комиссара Н.К. Попеля, командира 406-го сп полковника Т.Я. Новикова, командующего 3-й армией генерал-лейтенанта В.И. Кузнецова и члена Военного совета армейского комиссара 2-го ранга Бирюкова.

Одновременно отмечалось, что члены военных советов армий, командиры политработники и даже сотрудники ОО, «находившиеся в окружении, проявили недопустимую растерянность, позорную трусость и не попытались даже помешать перетрусившим сдаться в плен врагу». Без всяких на то оснований были обвинены в предательстве командующий 28-й армией генерал-лейтенант В.Я. Качалос, командующий 12-й армией генерал-лейтенант П.Г. Понеделин, командир 13-го ск генерал-майор Н.К. Кириллов. «Эти позорные факты сдачи в плен нашему заклятому врагу, – отмечалось в приказе, – свидетельствуют о том, что в рядах Красной армии, стойко и самоотверженно защищающей от подлых захватчиков свою Советскую Родину, имеются неустойчивые, малодушные, трусливые элементы. И эти элементы имеются не только среди красноармейцев, но и среди начальствующего состава. Как известно, некоторые командиры и политработники своим поведением на фронте не только не показывают красноармейцам образец смелости, стойкости и любви к Родине, а, наоборот, прячутся в щелях, возятся в канцеляриях, не видят и не наблюдают поля боя, а при первых серьезных трудностях в бою пасуют перед врагом, срывают с себя знаки различи, дезертируют с поля боя».

Поэтому приказ призвал командиров, политработников, «во время боя срывающих с себя знаки различия и дезертирующих в тыл или сдающихся в плен врагу, считать злостными дезертирами, семьи которых подлежат аресту как семьи нарушивших присягу и предавших свою Родину дезертиров. Части и подразделения, попавшие в окружение, должны были самоотверженно сражаться до последней возможности, беречь материальную часть как зеницу ока, пробиваться к своим по тылам вражеских войск, нанося поражение «фашистским собакам». И каждый военнослужащий был обязан, «независимо от его служебного положения, потребовать от вышестоящего начальника, если часть его находится в окружении, драться до последней возможности, чтобы пробиться к своим, и если такой начальник или часть красноармейцев вместо организации отпора врагу предпочтут сдаться в плен – уничтожать их всеми средствами, как наземными, так и воздушными, а семьи сдавшихся в плен красноармейцев лишать государственного пособия и помощи»[720].

Приказ есть приказ, и угроза уничтожать сдающихся в плен «всеми средствами, как наземными, так и воздушными», не была пустым словом. Осенью 1941 г. советская авиация бомбила лагеря военнопленных в районе Орла и Новгород-Северского[721].

Едва ли в военной истории цивилизованных стран найдется аналог приказа № 270. Ему до сегодняшнего дня даются разные оценки: от положительных до отрицательных. Можно согласиться с маршалом Советского Союза К.К. Рокоссовским, который считал приказ поспешно подготовленным, без учета реальной обстановки и действий командиров и военачальников[722].

В развитие приказа № 270 по линии НКВД 30 августа 1941 г. Берия направил всем нач. ОО фронтов и армий директиву № 597 об усилении мероприятий по предотвращению измены Родине в частях Красной армии. Он обязал особистов усилить оперативную работу среди военнослужащих, семьи которых находились на занятой противником территории, взять под наблюдение лиц, интересовавшихся фашистскими листовками, немедленно арестовывать тех, у кого окажутся спрятанные фашистские листовка, служившие пропуском для перехода к врагу, а также тщательно расследовать каждый случай измены, выявляя сообщников и укрывателей, устанавливать виновность оперативного состава в ослаблении работы[723]. Красноармейцы и командиры применяли крайние меры для пресечения попыток некоторых красноармейцев перейти к врагу. Так, в 322 сп 5 армии 2 декабря во время наступления немцев на участке обороны полка в районе д. Жихарево 15 немцев ворвались в окопы 1-го отделения 1-го взвода 2-й стрелковой роты. Находившиеся в окопе семь красноармейцев и два мл. командира сразу сдались в плен. Сдавшихся немцы повели на свою сторону. Мл. лейтенант Гомозин, заметив измениченскую группу, приказал пулеметчику мл. сержанту Шевчуку расстрелять из пулемета изменников Родины и немцев. Шевчук уничтожил изменников и немцев[724].

В борьбе с дезертирством и изменой Родине активное участие принимали и территориальные органы НКВД. 6 декабря 1941 г. была издана директива НКВД СССР № 283 «О мероприятиях по борьбе с дезертирством», согласно которой наркомам внутренних дел союзных и автономных республик, начальникам УНКВД краев и областей приказывалось лично наладить борьбу с дезертирством, организовав в населенных пунктах заслоны, дозоры и патрулирование, взяв под агентурный контроль вокзалы, пристани, железнодорожные станции, рестораны, столовые, систематически проверяя документы у сомнительных лиц, ежедекадно информируя НКВД СССР, крайкомы и обкомы ВКП (б) о результатах работы[725]. Борьбу с воинскими преступлениями вели все службы милиции: паспортные столы в поисках дезертиров и уклоняющихся от службы при проведении мероприятий по поддержанию паспортного режима и учета военнообязанных; отделы службы и боевой подготовки – через организацию тыловых облав с участием милиционеров, военнослужащих внутренних войск, сотрудников военных комендатур и т. д.; милиционеры наружной службы – во время повседневной деятельности. Особая роль отводилась уголовному розыску. Его сотрудникам и отделам по борьбе с бандитизмом было поручено выявление дезертиров агентурно-оперативным путем. Семьи дезертиров также ставились на оперативный учет, за ними устанавливалось агентурное наблюдение.

Свой вклад в разоблачение и поимку дезертиров и изменников Родины вносили и транспортные отделы. По указанию НКВД от 26 июня 1941 г. с помощью военного командования на железнодорожных узлах, на дорогах созданы специальные оперативные группы милиции и подвижные контрольно-заградительные отряды для удаления с поездов незаконно проезжавших и выявления среди них дезертиров, мародеров и другого преступного элемента. В основном железнодорожная милиция занималась охраной военных грузов, оказанием помощи уполномоченным СНК СССР в организации погрузки, встречи и выгрузки эвакуированного населения и имущества и сопровождением эшелонов[726].

Сотрудники центрального аппарата 3-х Управлений, а затем особых отделов оказывали всемерную помощь контрразведчикам частей и соединений. Так, по приказу Меркулова от 28 июня 1941 г. группа сотрудников выехала в 3-й отдел Северо-Западного фронта для оказания помощи в борьбе с паническими настроениями на фронте среди командного состава передовых частей. Нач. 3-го отделения управления НКО батальонный комиссар Яковлев с двумя оперативными работниками был направлен в 27 армию, капитан Куропаткин и ст. лейтенант Молодцов – в штаб 8-й армии и в штаб округа для организации наблюдения за выполнением боевых директив штаба фронта и своевременным снабжением войсковых частей боеприпасами и материальной частью.

Нач. ОО НКВД издавали распоряжения, направленные на мобилизацию усилий сотрудников в решении этих задач. Так, нач. ОО Северо-Западного фронта, генерал-майор Бочков, обращаясь к чекистам в конце июля 1941 г., писал: «Успех нашей работы стоит в прямой зависимости от того, как каждый начальник органа сумеет мобилизовать, направить и использовать весь аппарат, личным примером и работой увлекая чекистов на безупречное выполнение поставленных партией и правительством задач»[727].

Работа сотрудников военной контрразведки значительно облегчалась тем авторитетом, который они имели среди военнослужащих Красной армии. И. Устинов вспоминал: «Обстановка была такая, что не всегда можно было разобраться, где оперативный работник, где – просто военнослужащий. Хотя, конечно, звание оперативного работника особого отдела помогало решать многие вопросы быстро и без излишней волокиты. Авторитет у военной контрразведки уже тогда был настолько высок, что вызывал практически полное подчинение. Даже когда меня направили с проверкой в Подольск, а потом в Дмитров, несмотря на строжайшую дисциплину и постоянные блокпосты, меня пропускали фактически без проверки документов, стоило мне показать удостоверение, что я особист. Никто не посмел меня задержать»[728].

В целом же чекисты стремились добиться такого положения, при котором у противника «не оказалось бы ни одной лазейки»; от находившихся на передовой бойцов и командиров контрразведка требовала постоянной бдительности. Всех появившихся в расположении частей или боевого охранения гражданских лиц и военнослужащих других частей задерживали и докладывали об этом командирам. Ответственность за соблюдение «строжайшего режима» на передовой нес командно-политический состав.

6 декабря 1941 г. при ОО НКВД Южного фронта было организовано специальное, 7-е отделение, на которое возлагались борьба и изучение причин измены Родине, дезертирства, политбандитизма и членовредительства, без чего невозможно было правильно организовать борьбу с этими видами преступности.

Борьба ОО НКВД с предателями Родины и дезертирами на фронтах велась по четырем основным направлениям:

1) информирование командования о состоянии дисциплины в частях и подразделениях Красной армии;

2) профилактическая, предупредительная работа по недопущению случаев измены Родине и дезертирства;

3) оперативные мероприятия по обнаружению намерений военнослужащих покинуть свою часть;

4) организация заградительной службы для недопущения случаев самовольного ухода военнослужащих в тыл[729].

Командование и политические органы частей и соединений информировались о выявленных нарушениях воинского порядка, которые могли использовать изменники и дезертиры для осуществления своих преступных замыслов, ставились в известность о лицах, заподозренных в изменнических намерениях, с тем чтобы не допустить назначения их в наряды, выполнявшие боевые задания на переднем крае фронта, и принятия других мер.

Профилактическую, предупредительную работу по недопущению случаев измены Родине и дезертирства ОО НКВД начинали с призывниками путем создания агентурно-осведомительной сети для пресечения всяких попыток антисоветских элементов дезорганизовать военнослужащих.

Было обращено внимание на расследование фактов уклонения призывников путем совершения мелких уголовных преступлений, хулиганства и т. д. Большую пользу приносили профилактические действия, направленные на предотвращение чрезвычайных происшествий в войсках, связанных с конфликтами внутри частей, с фактами рукоприкладства, пьяными дебошами военнослужащих в общественных местах, мародерством, совершением убийств и самоубийств, гибелью по неосторожности. Для пресечения этих явлений значительный эффект имели беседы с рядовыми и командирами состава, проводимые контрразведчиками. Лучших результатов особые отделы достигали тогда, когда вели свою работу совместно с командирами и комиссарами, секретарями первичных партийных и комсомольских организаций, сотрудниками политотделов. Поэтому политические органы были нацелены на то, чтобы проводить беседы проверенных лиц, вернувшихся из немецкого плена, которые могли бы рассказать бойцам об издевательствах над военнопленными. Положительное влияние на воспитательную работу с личным составом оказывали успехи Красной армии, наступательные операций и добровольная явка дезертиров.

В центре внимания руководства НКВД было недопущение воинских преступлений личного состава войск НКВД путем отвода в тыл «ненадежных элементов». Отвод в тыловые части и арест лиц с изменническими настроениями были главными методами профилактической работы контрразведки «по линии» борьбы с изменой. На ряде участков фронтов сотрудники ОО не учитывали специфики воинского контингента. При анализе причин предательства «западников», перешедших на сторону противника из боевого охранения как в одиночку, так и группами, было установлено, что они в основном были земляками. И преимущественно дезертировали те, чьи семьи проживали недалеко от линии фронтов, на территории, занятой вермахтом. Поэтому командующий 9-й армией отдал приказ: всех находящихся в частях бессарабцев обезоружить и перевести в тыл. А нач. 3-го Управления НКО СССР, майор ГБ Михеев предложил: «всех лиц, призванных из западных областей УССР, БССР и Бессарабии, из кадров Красной армии изъять и направить в рабочие батальоны для использования в глубоком тылу». 16 июня 1941 г. Генеральному штабу РККА было разрешено передать в Наркомат строительства воинские части, сформированные в западных областях СССР, в количестве 35 тысяч человек[730].

На переднем крае командиры частей были обязаны посылать в разведку и боевое охранение только проверенных красноармейцев, а не тех, семьи которых находились на территории, занятой противником. После снятия с переднего края фронта и отвода в тыл продолжалась проверка лиц, вынашивавших изменнические настроения. В тех случаях, когда проверка подтверждала первоначальные подозрения, следовал арест.

Нельзя не отметить, что особенно в начале войны всякий раз низкая результативность воспитательной и профилактической работы компенсировалась карательными мерами. По мнению многих сотрудников ОО НКВД, целью повседневной и ежечасной деятельности контрразведки были гласность и неизбежность сурового наказания, призванные в максимально короткий срок воздействовать на сознание растерявшихся, но еще не совершивших губительного поступка людей.

В качестве профилактики практиковалось доведение до сведения военнослужащих вынесение приговоров военного трибунала об осуждении виновных в совершении преступлений, что на практике являлось сильным сдерживающим фактором. Своего рода профилактикой были и такие суровые меры в условиях войны, как расстрел и особенно расстрел перед строем.

Чрезвычайная обстановка требовала принятия решительных мер, и командование фронтов вынуждено было идти на принятие крайних мер. 17 сентября 1941 года Военный совет Ленинградского фронта отдал боевой приказ войскам, в котором указывалось: «Учитывая особо важное значение в обороне южной части Ленинградского рубежа Лигово, Кискино, Верхнее Койрово, Пулковских высот, района Московская Славянка, Шушары, Колпино, Военный совет Ленинградского фронта приказывает: объявить всему командному, политическому и рядовому составу, обороняющему указанный район, что за оставление без письменного приказа Военного совета фронта и армии указанного рубежа все командиры, политработники и бойцы подлежат немедленному расстрелу»[731].

Особым отделом НКВД 16 ск был арестован и расстрелян командир взвода 68 сп 70 сд П.Г. Белкин за то, что 14 июля 1941 г. бежал с поля боя, оставив на произвол судьбы взвод красноармейцев, вследствие чего часть из них разбежалась и попала в плен к немцам. 7 декабря 1941 г. военным трибуналом 43 армии были приговорены к расстрелу за проявленную трусость Горохов и Барышников, которые, симулировав ранение, сделали себе перевязки и покинули поле боя, оставив свои подразделения без руководства, переночевали в тылу и на другой день после боя возвратились в свою часть.

На фронте дезертиров и изменников расстреливали не только решениями военных трибуналов и особых отделов, но и сами военнослужащие, выполняя приказ № 270. На наш взгляд, расстрел за невыполнение приказа, за оставление своих бойцов на поле боя – мера, вполне понятная. К тому же нельзя отрицать положительного воздействия на неустойчивых военнослужащих в чрезвычайных условиях.

С начала войны ОО НКВД арестовали 80 583 человека. Из них за попытку изменить Родине и предательские настроения – 14 043 человека и 26 704 дезертира[732][733].

Выявление лиц, вынашивавших планы перехода на сторону врага, большей частью осуществлялось с помощью агентуры. ОО брали лиц с изменническими и дезертирскими настроениями в активную разработку. Оперативные мероприятия были направлены на обнаружение намерений военнослужащих покинуть свою часть, на розыск дезертиров.

В условиях отступления контрразведчикам сложно было вести работу с прибывающим пополнением. В июле-августе, первые два месяца войны, действующая армия пополнилась новыми контингентами: миллионами крестьян Украины, Северного Кавказа, Поволжья, среднерусской полосы. Не комсомольцами, а тридцатилетними-сорокалетними, новым глубинным народным строем, который был слабо затронут пропагандой большевиков. Они помнили, как в 1930-х гг. советская власть разоряла единоличные – отцами и дедами построенные – хозяйства, насильственно загоняла в колхозы, выселяла на поселение в полярную тундру, пески Туркестана, концлагеря Колымы. Это пополнение принесло на фронт антисоветские настроения. Поэтому в ОО шла напряженная работа. Контрразведчик Яцовскис вспоминал: «Все это время в Особом отделе дивизии оперативным уполномоченным порой целыми сутками приходилось без сна и отдыха знакомиться с прибывающим в части дивизии пополнением, которое необходимо было тщательно изучить. Вместе с тем для обеспечения безопасности нашего ближайшего тыла от проникновения агентуры противника работники отдела объездили буквально все окрестные деревни и хутора, где договаривались с местными жителями о том, чтобы они сигнализировали о появлении в прифронтовой полосе незнакомых или подозрительных лиц»[734].

По линии ОО НКВД фронтов проводились мероприятия по усилению оперативной работы непосредственно на передовой линии фронта. Агенты особых отделов фронтовых частей и соединений тщательно инструктировались и направлялись на выявление по наиболее характерным признакам лиц, вынашивавших изменнические и дезертирские намерения. Признаками, свидетельствовавшими о подготовке таких преступлений, могли служить повышенный интерес к вражеским листовкам-пропускам, сбор и хранение таких листовок; заучивание на языке противника отдельных фраз и слов, необходимых для объяснения причин своего перехода через линию фронта; стремление собирать секретные сведения в целях их передачи противнику, выяснение отношения противника к перебежчикам и военнопленным и т. д.[735].

В боевые расчеты ОО включали проверенных агентов, способных предупредить попытки отдельных военнослужащих совершить измену Родине. Уязвимые участки линии фронта, удобные для перехода на сторону противника, командование части по рекомендации оперативных работников перекрывало засадами, постами, секретами. При этом каждый агент обязан был немедленно сообщать оперативному работнику и резиденту о малейших признаках подготовки отдельными военнослужащими к совершению измены Родине или дезертирства и любыми средствами пресекать эти преступления.

Работа особых отделов по выявлению изменнических намерений и попыток отдельных военнослужащих дезертировать продолжалась в запасных частях. Особые отделы выявляли военнослужащих с изменническими и дезертирскими настроениями, а также учитывали признаки, свидетельствовавшие о подготовке этих видов преступлений.

В борьбе с дезертирством и изменой Родине важнейшее значение имела организация заградительных мероприятий для воспрепятствования самовольному уходу военнослужащих в тыл. При этом много внимания было уделено недопущению проникновения в ряды Красной армии антисоветских элементов и вражеской агентуры и под видом лиц, утерявших документы, беженцев и т. д. Следует иметь в виду, что сама по себе система заградительной службы не в состоянии была полностью искоренить «отставание» как способ дезертирства. Однако успех борьбы с подобными преступлениями зависел от исполнительской дисциплины командного состава частей фронта.

При наличии предпосылок к дезертирству и измене командирам частей предлагалось перед линией нашей обороны выставлять секреты из надежных бойцов, которые должны были пресекать попытки перехода к противнику, задерживая или уничтожая изменников. Там, где уже имели место случаи перехода, все открытые участки должны быть заминированы и перекрыты проволочными заграждениями[736].

В годы войны часть дезертиров скрывалась в лесах и степи. Учитывая этот факт, агентура вербовалась из числа лесников, лесообъездчиков, пасечников, охотников, рыбаков и других лиц, чья работа была связана с пребыванием в лесах. Вербовались агенты среди самих дезертиров. Они выявляли места укрытия своих «товарищей по несчастью», склоняли их к явке с повинной. По окончании работы агенты из числа дезертиров освобождались от уголовной ответственности и направлялись в действующую армию[737].

Активно участвовали в борьбе с дезертирством также выделенные в распоряжение ОО красноармейцы и командиры. В тылу каждой дивизии, корпуса и армии были созданы оперативные группы и войсковые подразделения, направленные на усиление ОО. Они должны были закрыть все пути бегства дезертиров. Действуя под руководством оперативных работников особых отделов, они осуществляли поиск дезертиров и изменников Родины в городах и населенных пунктах прифронтовой полосы, прочесывали леса, овраги, выставляли заслоны на мостах и перекрестках дорог[738].

Наряду с армейскими заградотрядами существовали также подразделениями, сформированные либо войсковыми ОО, либо территориальными органами НКВД. Так, в октябре 1941 г. УНКВД по Калининской области сообщило, что с 15 октября по 9 декабря в полосе фронта на направлениях Калинин – Кушалино, Кушалино – Горицы, Кушалино – Зайцево, Кимры – Кашин задержаны 6164 красноармейцев и 172 дезертира[739].

Директивой № 35523 от 27 июня 1941 г. 3-и управления НКО СССР организовали подвижные контрольно-заградительные отряды и заградительные пункты на дорогах и железнодорожных узлах[740]. В этом была необходимость, потому что на железнодорожных станциях скапливалось значительное количество пассажиров, среди которых было немало дезертиров. Только в Куйбышеве в ночь на 29 октября 1941 г. опергруппой Транспортного управления была произведена сплошная проверка пассажиров, находившихся в вокзальном помещении. Среди них было выявлено около 30 дезертиров Красной армии и большое количество военнослужащих, подлежавших проверке через органы наркомата обороны. Однако ведению этой работы мешала несогласованность органов НКВД и НКО. По данным начальника дорожного отдела милиции, майора Бызова, на ст. Куйбышев по состоянию на 14 ноября 1941 г. скопились до 7 тыс. пассажиров, из них более 4 тыс. военнослужащих командного и рядового состава, при этом до 500 военнослужащих, находившихся на вокзале, никуда не ехали по железной дороге, а прибыли в город в распоряжение нач. отделов кадров разных управлений НКО и ждали назначения, и ввиду отсутствия помещений были размещены на вокзале. В результате такого большого скопления людей не было возможности произвести тщательную проверку документов и этим пользовались дезертиры и разного рода сомнительные и подозрительные элементы. После принятых мер по налаживанию взаимодействия подразделений НКО и НКВД на 15 ноября были задержаны и переданы воинским властям и военным прокурорам 350 дезертиров из военнослужащих и 877 человек, уклонившихся от мобилизации[741]. Особое внимание заградслужбой уделялось проверке документов. Эта процедура была несложной по отношению к командному и начальствующему составу. Случаев, когда командиры Красной армии, выходя из окружения, утрачивали или уничтожали свои документы, одевались в форму рядовых, опасаясь попасть в плен, было достаточно. Вспомним «Живые и мертвые» К. Симонова. Был там такой полковник Баранов, выходящий из окружения в красноармейской форме и без документов. Другой, совсем не литературный персонаж, генерал А.А. Власов, проделал трюк с переодеванием дважды, в 1941 г. под Киевом и летом 1942 г. под Новгородом.

В истории Великой Отечественной войны много того, что сегодня трудно понять. Ведь мы живем не только в другое время, а фактически в другом измерении. И каждый из нас привык к тому, что обязан подтверждать факт своего существования на этом свете всевозможными документами. Бюрократы всяких контор, банков, сберкасс, ЖЭКов и др. по любому поводу требуют ксерокопию паспорта. Но мало кто знает, что в первый и самый тяжелый год войны в Красной армии, на фронте, у рядовых и младших командиров вообще не было никаких документов, подтверждающих личность военнослужащего. Это кажется невероятным.

Красноармейская книжка, как основной документ, была введена приказом НКО № 171 от 20.04.1940, но п. 7 этого приказа в действующей армии она была отменена. Ввиду этого красноармейцы и младшие командиры оказались на фронте без документов, удостоверяющих их личность. А первые месяцы войны – бесконечная череда отступлений, окружений и выходов из «кольца». Через линию фронта перемещались огромные массы людей, а документов у большинства не было. Если представить все это, то внимание особых отделов к «окруженцам» уже не кажется чрезмерным и параноидальным.

Противник воспользовался этим беспорядком и в некоторые части Красной армии заслал своих людей, одетых в наше обмундирование. Не могло быть сомнения, что много лиц в тылах армий были агентами абвера, но бороться с ними было сложно, так как нельзя было отличить своих людей от агентуры противника. И отсутствие на руках документов у отправляемого на фронт пополнения и убывающих с фронта по эвакуации больных и раненых бойцов и младших командиров лишило возможности органы снабжения проверять их обеспеченность обмундированием, оружием, снаряжением и другими видами довольствия. Поэтому 7 октября 1941 г. был издан приказ НКО СССР № 330, подписанный народным комиссаром обороны И. Сталиным об отмене приказа НКО № 171 от 20.04.1940 г. и «О введении красноармейской книжки в военное время в тылу и на фронте». Она была признана единственным документом, удостоверяющим личность красноармейца и младшего командира. В красноармейскую книжку заносились прохождение военнослужащим военной службы и получение им от военного ведомства предметов довольствия (оружия, снаряжения и обмундирования).

Каждый красноармеец и младший командир был обязан иметь при себе красноармейскую книжку постоянно. Ее наличие у подчиненных командиры должны были проверять в частях, находящихся в тылу, ежедневно на утренних осмотрах, в боевых частях – при первой возможности по усмотрению командиров рот, но не реже одного раза в три дня. Хотя ситуация с красноармейскими книжками постепенно начала меняться, однако в действующей армии военнослужащие получили книжки лишь к июню-июлю 1942 г., в первую очередь их выдавали призывникам.

Об объеме работы, проделанной ОО НКВД при проведении заградительных мероприятий, можно судить по данным с 22 июня по 10 октября 1941 г. Оперативными заслонами было задержано 249 969 человек, заградительными отрядами войск НКВД по охране тыла – 407 395 человек. Из числа задержанных арестовано 25 878, остальные 632 486 были распределены по войсковым частям и вновь направлены на фронт. С 22 июня по 20 декабря 1941 г. органами НКВД по подозрению в дезертирстве было задержано 189 137 человек, из них арестовано 39 965 человек. В прифронтовой полосе ОО НКВД задержали 448 975 человек, из них было арестовано 42 900 человек, передано в войсковые части Красной армии 406 75 человек. Всего в тыловых районах и прифронтовой полосе органами НКВД было задержано по подозрению в дезертирстве 638 тыс. человек. Из них было арестовано 82 865, передано в военкоматы и войсковые части 555 247 человек[742].

Анализ различных документов показывает, что наибольшее количество дезертиров было задержано в 1941 г., когда Красная армия отступала по всему фронту. За вторую половину 1941 г. органами НКВД таковых было 710 755 и 71 541 уклонявшихся от мобилизации в РККА, всего 182 296[743].

Работа особых отделов была бы более успешной, если бы не наличие серьезных недостатков, способствовавших распространению дезертирства и измены Родине. К таковым можно отнести отсутствие необходимого опыта оперативной работы у многих сотрудников, несогласованность в проведении операций с армейскими и флотскими структурами, недооценка воспитательной работы, нарушение режима военного времени на транспорте и в населенных пунктах прифронтовой полосы, «медлительность введения в действие» приказов командующих фронтами, «самоустранение» гарнизонов тыловых частей от несения заградительной службы, беспорядочное движение по дорогам команд и групп военнослужащих, беспечность в хранении различного рода документов и др. Поэтому не удалось покончить с такими позорными явлениями для армии и флота, как дезертирство и измена Родине.

Следовательно, вся работа ОО НКВД СССР строилась в соответствии с менявшейся военно-политической ситуацией, особенно она была сложной при отступлении и в ходе тяжелых оборонительных боев в самые трудные первые 10 месяцев войны. К осени 1941 г. счет советских военнопленных шел на сотни тысяч человек. Конечно, были очаги сопротивления, остались командиры и части, способные дать достойный отпор врагу, но прежняя Красная армия де-факто перестала существовать, была деморализована и разгромлена. При рассмотрении причин дезертирства и измены Родине в Красной армии нельзя не учитывать того, что этим отрицательным явлениям во многим способствовали потеря управления войсками, мощная нацистская пропаганда и агитация на передней линии фронта. И в этих условиях абсолютное большинство советских воинов покидали поле боя не из желания не воевать.

В целом же в борьбе с дезертирством и изменой Родине мероприятия сотрудников ОО НКВД способствовали укреплению политико-морального состояния личного состава РККА и РККФ, повышению боевой готовности частей и соединений советских войск и, в конечном счете, сохранению многих тысяч жизней красноармейцев и командиров.

VI.3. Участие военной контрразведки НКВД в проведении эвакуации

Вследствие крайне неблагоприятной обстановки на фронте в начале Великой Отечественной войны забота о сохранении жизни населения и сбережении государственного имущества становится все более актуальной из-за оставления значительной части на территории западных районов страны. ГКО и Советское правительство принимали неотложные меры по эвакуации населения и перебазированию из угрожаемых районов на Урал, в Сибирь, Казахстан, Среднюю Азию и другие глубинные районы СССР оборудования промышленных предприятий, чтобы развернуть там военно-промышленную базу. Это явилось одним из важнейших направлений государственной политики в начале войны, потребовавшей огромной организаторской работы не только на местах, но и по пути следования. Цепь эвакопунктов протянулась на тысячи километров от прифронтовых железнодорожных станций запада и юга страны на восток. Органы НКВД активно проводили оперативные мероприятия по обеспечению решения этой задачи.

К началу войны у советского руководства каких-либо планов эвакуации населения большинства городов и сел не было заранее разработано. Поэтому неорганизованная эвакуация чаще всего превращалась в бегство.

24 июня 1941 г. постановлением ЦК ВКП (б) и СНК СССР «для руководства эвакуацией населения, учреждений, военных и иных грузов, оборудования предприятий и других ценностей» при СНК СССР был создан Совет по эвакуации под председательством Л.М. Кагановича, который был обязан приступить к работе в ряде районов страны, которым угрожала оккупация противника[744]. В связи с нарастанием объемов эвакуации 3 июля 1941 г. решением ГКО проведена реорганизация Совета: председателем назначен кандидат в члены Политбюро ЦК, секретарь ВЦСПС Н.М. Шверник. В состав Совета вошли А.Н. Косыгин и М.Г. Первухин – зам. председателя, А.И. Микоян, Л.М. Каганович, М.З. Сабуров, В.С. Абакумов. Затем Совет пополнился зам. нач. Главного управления тыла Красной армии генералом М.В. Захаровым и зам. председателя СНК РСФСР К.Д. Памфиловым. 16 июля 1941 г. постановлением ГКО был уточнен состав Совета по эвакуации: Н.М. Шверник – председатель, А.Н. Косыгин и М.Г. Первухин – зам. председателя, члены: А.И. Микоян, Л.М. Каганович, М.З. Сабуров, В.С. Абакумов[745]. Как видим, в состав Совета вошел и представитель органов безопасности В.С. Абакумов. Совет в своей работе опирался на бюро и комитеты по эвакуации, созданные при наркоматах и ведомствах, на помощь партийных и советских организаций, органов НКВД.

С началом войны, в июне 1941 г., еще до объединения НКВД СССР и НКГБ СССР в единый наркомат, в ГКО и в Совете по эвакуации при СНК был решен вопрос о частичной эвакуации из Москвы центральных аппаратов НКВД-НКГБ СССР, которые должны были разместиться в Куйбышеве, Чкаловске, Уфе, Саратове, Кирове, Новосибирске, Свердловске, Казани, Пензе, Молотове и Ульяновске. При штате центрального аппарата НКВД СССР в 10 тыс. человек подлежали эвакуации 7 тыс. человек, из 11 тыс. человек центрального аппарата НКГБ эвакуировать планировалось 7,5 тыс. человек. Всего намечалось эвакуировать 33 тыс. сотрудников НКВД-НКГБ СССР и членов их семей. К октябрю 1941 г. в Москве остались лишь небольшие опергруппы от каждой структурной части НКВД СССР, а в марте 1942 г. в связи с изменением обстановки на фронте почти весь центральный аппарат вернулся в Москву[746].

Центральный аппарат военной контрразведки НКО, НКГБ и НКВД работал в напряженном режиме, направляя на места сотни телеграмм, распоряжений, циркуляров и приказов, стараясь придать эвакуации организованный характер, потому что паника отрицательно влияла на ход военных действий.

При эвакуации основное внимание было обращено на перебазирование промышленного потенциала из районов, которым угрожала опасность захвата немецкой армией. При этом большие трудности возникли прежде всего из-за того, что эта задача решалась почти одновременно во многих областях. По мере продвижения вражеских войск начался массовый вывоз промышленности из Прибалтики, Белоруссии, Северо-Западного промышленного района, с Украины, из Молдавии, Крыма, Центрально-промышленного района. Одновременно с перебазированием промышленности проходила эвакуация имущества колхозов, совхозов, МТС, вывоз в глубокий тыл научных, культурных учреждений и ценностей, детских домов, школ ФЗО, ремесленных и железнодорожных училищ.

27 июня ЦК ВКП (б) и СНК СССР приняли Постановление «О порядке вывоза и размещения людских контингентов и ценного имущества», дополненный затем директивой ГКО[747]. В первые месяцы войны эвакуация велась часто под вражескими бомбардировками и артиллерийскими обстрелами. Особенно трудно она проходила в приграничных районах, откуда из-за быстрого продвижения вермахта не удалось вывезти значительную часть материальных ценностей, не были эвакуированы многие промышленные предприятия и стратегические запасы сырья.

7 августа 1941 г. ГКО и Совет по эвакуации обязал наркоматы приступить к немедленному вывозу предприятий, расположенных на Правобережной Украине. Но при решении этой задачи встречались значительные трудности прежде всего из-за отсутствия необходимого количества вагонов и не только на Украине. Эвакуационные перевозки потребовали 1,5 млн вагонов. Это была передислокация огромной индустриальной базы на тысячи километров нередко в необжитые места. Ведь вывозу подлежало не только оборудование предприятий, но и значительные продовольственные резервы. 9 ноября 1941 г. Абакумов сообщил замнаркома обороны, нач. тыла Красной армии А.В. Хрулеву о том, что по данным ОО НКВД Орловского военного округа для вывоза продовольственных складов округа в глубинные пункты требуется 435 вагонов. В Воронеже остаются невывезенными 100 вагонов сахара, 20 мешков ячного порошка, 30 вагонов бекона, 30 вагонов сливочного масла, 563 тысячи банок консервов и 11 тонн хозяйственного мыла[748]. Что же касается сложившегося положения на Украине, то по сообщению НКВД Украины зам. наркома внутренних дел СССР Кобулову о трудностях при эвакуации и выводу из строя промышленных предприятий в Ворошиловоградской области: «Только по 26 предприятиям оставалось не вывезено 2350 единиц оборудования, 1212 тонн цветного металла, 5686 тонн спецстали, 46 648 тонн черного металла и 40 796 тонн разного материала. Для проведения полной эвакуации оборудования, материала, незавершенной погрузка и квалифицированных рабочих с их семьями основных предприятий, необходимо было 21 511 вагонов, однако НКПС на 25 ноября предоставил только 7149 вагонов (33,2 %). Из Харькова из-за отсутствия вагонов не было вывезено 100 тыс. тонн черного металла[749].

Местные органы власти и наркоматы обращались с просьбами к чекистам для получения конкретной помощи. Так, 24 августа 1941 г. А.П. Завенягин просил зам. наркома внутренних дел Украины Т.А. Строкача «оказать всемерную помощь установления особого наблюдения окончательном демонтаже, отгрузке двух котлов Киевской ГРЭС для Актюбинского комбината НКВД». О положении в некоторых областях Украины и в г. Харькове в организации эвакуации, ПВО и оперативных мероприятиях И. Серов сообщил Л. Берия[750].

На Украину были направлены уполномоченные Совета по эвакуации и представители наркоматов, потому что именно здесь возникли значительные сложности из-за панических настроений руководителей советских и партийных органов. Оставляя население на произвол судьбы, они бежали задолго до отхода частей Красной армии вместо того, чтобы заниматься людьми и вывозом государственных материальных ценностей. Самим фактом бегства они усиливали панику среди населения. В ряде областей из отделений госбанка и связи не были вывезли ценности и деньги, а в одном из районных отделов милиции обнаружено без охраны около 100 винтовок.

По информации органов военной контрразведки, в ночь с 22 на 23 июня 1941 г. бежало все партийное и советское руководство Белостокской области, оставив город без управления. Этим воспользовались враждебные элементы. Они освободили из тюрем более 3 тыс. арестованных, которые начали грабежи, погромы, открыли стрельбу по проходившим подразделениям Красной армии. 28 июня 1941 г. Сергиенко в телеграмме наркому Л. Берии доложил об информации зам. нач. НКВД Каменец-Подольской области о дезертирстве ряда советских партработников области[751]. В докладе нач. Управления политпропаганды Юго-Западного фронта Михайлова от 6 июля 1941 г. отмечалось, что: «…в отдельных районах партийные и советские организации проявляют исключительную растерянность и панику. Отдельные руководители районов уехали вместе со своими семьями задолго до эвакуации районов. Руководящие работники Гродненского, Новгород-Волынского, Коростенского, Тарнопольского районов в панике бежали задолго до отхода наших частей, причем вместо того, чтобы вывезти государственные материальные ценности, вывозили имеющимися в их распоряжении транспортом личные вещи»[752].

Несмотря на то, что линия фронта находилась на значительном расстоянии, руководство городов Львова, Ровно, Бердичева и Шепетовки также бежало в тыл, а потом было вынуждено вернуться обратно. Их действия служили поводом к бегству районных и сельских руководителей.

9 июля 1941 г. член Военного совета Юго-Западного направления, 1-й секретарь ЦК КП(б) У Н.С. Хрущев внес в ЦК ВКП (б) на имя Г.М. Маленкова предложение, суть которого заключалась в том, чтобы немедленно уничтожить все ценное имущество, хлеб и скот в зоне 100–150 км от противника, независимо от состояния фронта. В срочном порядке телеграммой на следующий же день и не от Г.М. Маленкова, а за подписью Председателя ГКО И.В. Сталина был отправлен категорический ответ о недопустимости уничтожения всего имущества в связи с вынужденным отходом частей Красной армии[753]. Хрущеву пояснили, что такое мероприятие может деморализовать население, вызвать недовольство советской властью, расстроить тыл Красной армии, породить как в армии, так и среди населения пораженческие настроения вместо решимости давать отпор врагу[754].

Однако отметим, что до предложения Н.С. Хрущева был приказ ГКО от 3 июля 1941 г. об уничтожении продуктов на оставляемой Красной армией территории, что означало бы голодную смерть для миллионов человек гражданского населения, Приказ об истреблении всех запасов продовольствия не был (да и не мог быть) дополнен решением о поголовной эвакуаций населения. О какой поголовной эвакуации людей могла бы идти речь, если с оккупированной территории не смогли вывезти даже артиллерийские склады, на которых было потеряно 16 млн артвыстрелов и 8 млн мин[755].

С большим трудом проходила эвакуация Ленинграда. Она началась тогда, когда части вермахта находились еще на дальних подступах к городу. 11 июля 1941 г. ГКО утвердил план первой очереди вывоза промышленных предприятий из города. Во второй половине июля и в августе была демонтирована и эвакуирована часть оборудования по производству танков Кировского, Ижорского и других заводов. 4 октября 1941 г. Сталин предложил Жданову и Кузнецову «вывезти на Восток из Ленинграда станки, прессы, электрооборудование, литейное оборудование, инструмент, приспособление, штампы и инженеров, техников, квалифицированных рабочих завода № 174 для производства танков Т-50 на Восток. Эвакуацию произвести через Ладожское озеро на Волховстрой»[756].

Война имеет свои законы. Они необратимы. Одним из них является уничтожение материальных, как промышленных, так и продовольственных ресурсов, железных дорог и станций, всего подвижного состава, могущих служить врагу. Уничтожению, как правило, подлежало все, что можно было бы использовать для военных нужд. История войн убедительно свидетельствует об этом, хотя бы в Отечественной войне 1812 г., когда наполеоновское войско не только лишилось провианта для себя и лошадей, но и места для расквартирования и всего необходимого для боевых действий. И вряд ли уместной является критика аналогичной политики Советского правительства в начале войны и в дальнейшем, когда угроза оккупации того или иного города становилась очевидной. Оснований для этого было предостаточно. Особо это касалось всего северо-западного направления и, прежде всего, Ленинграда. Правовую основу для уничтожения имущества положило совместное Постановление ЦК ВКП (б) и СНК СССР от 27 июня 1941 г. «О порядке вывоза и размещения людских контингентов и ценного имущества». Здесь прямо указывалось: «…3. Все ценное имущество, сырьевые и продовольственные запасы, хлеба на корню, которые, при невозможности вывоза и оставленные на месте, могут быть использованы противником, в целях предотвращения этого использования, – распоряжением Военных советов фронтов должны быть немедленно приведены в полную негодность, т. е. должны быть разрушены, уничтожены и сожжены»[757].Поэтому в Харькове все оставленное на заводах и фабриках оборудование, незавершенная продукция, сырье и материальные ценности были уничтожены путем взрывов и механической порчи 18–20 сентября 1941 г. во время отхода частей Красной армии из города. 14 ноября 1941 г. Савченко сообщил Берии и Серову: «По состоянию 11 ноября уничтожены путем взрыва следующие объекты Донбасса: 56 водохранилищ, 20 резервуаров, 76 скважин, 84 насосных станций, 5 фильтровальных станции, 4 водонапорные башни, один шурф»[758].

Для Ленинграда, оказавшегося в блокаде уже в начале сентября 1941 г., возможность прорыва противника в город была реальной, и вполне понятно встал вопрос о том, чтобы: во-первых, не допустить захвата врагом кораблей Балтийского флота; во-вторых, не дать врагу использовать цеха и оборудование ленинградских заводов, и в-третьих, с разрушением их, создать препятствия для продвижения танков и усложнить действия врага в уличных боях. В связи с этим был разработан план мероприятий по организации и проведению в жизнь специальных мер по выводу из строя важнейших промышленных и иных предприятий Ленинграда на случай вынужденного отхода наших войск, который в сентябре был утвержден Военным советом фронта. Объекты, подлежавшие уничтожению, устанавливала тройка в составе: первого секретаря РК ВКП (б), нач. РО НКВД и представителя инженерных войск Красной армии[759]. И.В. Сталин, хотя и требовал удерживать город, но, по свидетельству Г.К. Жукова, не верил в эту возможность, считая, что, «видимо, пройдет еще несколько дней, и Ленинград придется считать потерянным». Неслучайно 13 сентября Военному совету Ленинградского фронта была направлена директива № 001931 Ставки ВГК об утверждении плана «мероприятий по уничтожению флота на случай вынужденного отвода из Ленинграда». Причем ответственность на подачу сигнала к выполнению плана была возложена на командующего фронтом[760]. План был подготовлен в наркомате ВМФ, директива подписана нач. Генштаба и наркомом ВМФ, а сигнал топить корабли должен был подать Г.К. Жуков. Но до этого не дошло. Из-за стремительного наступления немецкой армии в Прибалтике с ее территории не были эвакуированы промышленные предприятия и не вывезены стратегические запасы сырья. Из многих отделений госбанка и связи западных областей не были вывезены ценности и деньги, но удалось вывезти 120 тыс. человек[761].

В различных районах Украины, Белоруссии и Прибалтики ввиду беспечности и неорганизованности происходило преждевременное уничтожение имущества. Так, в г. Проскурове Каменец-Подольской области Украинской ССР после панического отъезда руководителей преждевременно была взорвана электростанция и разрушен водопровод, вследствие чего отошедшие в город части Красной армии оказались без воды и электроэнергии. 6 июля 1941 г. генерал-лейтенант штаба Северо-Западного фронта Сафонов без санкции Военного совета в Пскове сжег запас авиабензина, в то время как Псков находился в наших руках, а противник от Пскова – в 60–70 км. Была возможность вывезти в тыл военное имущество, но все части 8-й, 27-й и 12-й армий отступали неорганизованно и в беспорядке на новые рубежи обороны, бросая оружие, пулеметы, боеприпасы и являлись на эти рубежи фактически без боеприпасов и нужного вооружения и не в состоянии были организовать сопротивление противнику[762].

Отступавшие на Восток части Красной армии оставляли врагу военное имущество, которое не удалось ни уничтожить, ни эвакуировать. Только на Северо-Западном фронте, по данным нач. артиллерии фронта, было потеряно и оставлено на окружных военных складах № 258, 259, 260, 618, 978 и 979: винтовок разных систем – 159 423 шт., пистолет-пулеметов системы Дегтярева – 8904 шт., пулеметов разных систем – 8513 шт., минометов разных калибров – 1634 шт.; потери АБТ вооружения составили: 1103 танка, 106 бронемашин, 581 трактор, 2436 грузовых автомашин и др.[763]. Все это сказывалось на боеспособности Красной армии. При подведении итогов боев за 22 июня 1941 г. Военный совет Западного фронта в телеграмме Военным советам армий и командирам соединений отметил, что «об обеспечении горючим, снарядами, патронами начинают думать только в то время, когда патроны уже на исходе, тогда как огромная масса машин занята эвакуацией семей начальствующего состава, раненые с поля боя не эвакуируются, отдых бойцам и командирам не организован, при отходе скот, продовольствие оставляют врагу»[764]. Оставляли врагу и своих раненых бойцов, как это было 28 июня 1941 г. После подхода пехотных частей немцы прорвали линию Минского укрепрайона одновременно на севере и на юге. Около 4 часов вечера 20-я танковая дивизия группы Гота ворвалась в столицу Белоруссии. Разбитые советские войска торопливо оставили город: второпях никто из военного руководства не подумал о машинах для эвакуации окружного госпиталя, и все тяжелораненые были оставлены врагу[765].

Причин оставления имущества советским органами власти и частями Красной армии было много, одна из которых – следствие того, что оборона городов и крупных промышленных поселков советскими войсками не была организована и проходила крайне слабо, а в ряде случаев совершенно отсутствовала. Так, на Южном фронте г. Мариуполь был сдан без боя. Неожиданно для всех, прорвав линию обороны, в город вошло несколько танков под красными флагами. Власти города о прорыве противника не были оповещены и приняли танки за свои. Пройдя беспрепятственно по улицам и заняв наиболее удобные огневые точки, немецкие танки открыли огонь по мирному населению, заводам и учреждениям. Аналогичным образом были захвачены Ново-Московск, Осипенко, Днепропетровск, Нижне-Днепровск и другие города. И в г. Орел части вермахта вошли также неожиданно, когда население ничего об этом не знало[766].

Наряду с эвакуацией населения и предприятий важнейшей задачей сотрудников ОО НКВД было оказание помощи партийным и советским органам в эвакуации служебной документации и архивов, принятию мер к уничтожению информации, которая могла бы послужить противнику при ведении прежде всего розыскной работы. Следует иметь в виду, что накануне войны, с момента включения архивных учреждений страны в структуру НКВД, областные государственные архивы стали подчиняться архивному отделу УНКВД областей[767]. 5 июля 1941 г. СНК СССР и ЦК ВКП (б) приняли Постановление «Об эвакуации архивов», которым предусматривался вывоз документов и материалов архивов в Уфу, Чкалов, Саратов и другие тыловые города. СНК разрешил эвакуировать важнейшие материалы государственного архивного фонда СССР, хранящиеся в архивах Москвы и Ленинграда в Чкалов и Саратов. Обеспечение надлежащей охраны в пути следования было поручено НКВД СССР и персонально В.С. Абакумову[768]. В Уфу решили эвакуировать архивы СНК СССР, бывшего Комитета обороны, ЦК ВКП (б), ЦК ВЛКСМ, КПК ВКП (б), ИККИ, ИМЭЛ, наркомата безопасности – «эвакуацию произвести вместе с несгораемыми шкафами, в которых хранятся архивные документы»[769]. Но с началом военных действий на территории СССР эвакуация архивов уже происходила из его западных областей. 22 июля 1941 г. только в Сталинград поступили первые документы архивов Молдавии и Украины[770].

Следует иметь в виду, что эвакуация многих местных архивов проходила в очень сложных условиях, и, тем не менее, благодаря организованности и самоотверженности сотрудников архивов и партийного аппарата без потерь (или без существенных потерь) перенесли эвакуацию 1941 г. Воронежский. Карело-Финский, Ленинградский, Мурманский, Орловский, Курский и другие партийные архивы, а в 1942 г. – Дагестанский, Калмыцкий, Краснодарский и другие. Но некоторые вынуждены были полностью или частично уничтожить свои документы из-за невозможности вывоза. Калининский партархив смог отправить в эвакуацию только три вагона с документами из семи предоставленных. Более половины архива оставалось с 16 октября по 16 декабря 1941 г. в захваченном фашистами городе, и многие документы оказались утраченными, хотя в руки противника они не попали.

Перед тем, как наши войска оставили Киев, был уничтожен архив обкома компартии Украины. В августе 1941 г. сотрудники архива, не получив вагоны (железнодорожное сообщение было уже прервано), сожгли документы. Сохранились только протоколы заседаний обкома за несколько предвоенных лет. Перед погрузкой в вагоны пришлось уничтожить многие ценные документы Харьковского партийного архива и даже Центрального партийного архива ЦК КП(б) У. По данным на август 1944 г. (после освобождения Украины), объем Харьковского архива по сравнению с январем 1941 г. уменьшился в 10 раз. Значительное опоздание с организацией эвакуации своих архивов прослеживается в деятельности московских партийных органов и партийного аппарата. Подготовка и эвакуация были спешно проведены лишь в критические дни обороны Москвы середины октября 1941 г., более половины архивных материалов было уничтожено[771].

Крайне драматичной оказалась судьба многих текущих архивов районного и городского звена. Десятки райкомов и горкомов партии и комсомола, партийные органы областного и краевого уровня с приближением противника принимали вынужденные решения об уничтожении своих текущих архивов. Следует заметить, что именно текущие архивы партийных органов имели в своем составе много документов, содержавших государственную и военную тайну, касающихся оборонной промышленности, мобилизационных мероприятий, деятельности спецслужб, секретную и конфиденциальную переписку, целые комплексы личных дел руководящих работников, учетных документов на каждого члена партии и т. п. Последние в руках противника представляли огромную опасность для жизни многих людей, оказавшихся в оккупации. Сохранились лишь немногие официальные акты, перечни, справки, свидетельствующие о составе уничтоженных текущих партийных архивов. Вероятно, подавляющее большинство из них было уничтожено в критический момент без каких-либо оправдательных или регистрирующих документов[772]. Случалось, не успевали вывезти или уничтожить документы и архивы, которые для германских спецслужб представляли особый интерес. Ряд таких фактов зафиксирован в донесениях с мест. Так, в Коростенском районе был оставлен архив райкома КП(б) и разные дела районных организаций. В г. Кромы Орловской области немцы захватили оставленные в райисполкоме документы и фотографии коммунистов. В некоторых оккупированных районов Тульской области часть материалов учреждений, организаций, предприятий и даже архивы РО УНКВД попали в руки врага[773]. Это свидетельствовало о том, что директива НКГБ СССР «О задачах органов госбезопасности в условиях военного времени» № 136 от 24 июня 1941 г. в полном объеме не выполнялась. Согласно этому документу все архивные и другие секретные материалы, которые не были необходимы для текущей оперативной работы, следовало под надежной охраной отправить в тыловые органы госбезопасности, эта работа своевременно не была организована.

Многие факты говорят о драматических обстоятельствах, в которых принимались решения об уничтожении документов и дел: «…ввиду создавшегося критического положения мост и все переправы через реку Дон в районе г. Коротяк были взорваны, и переправиться не было никакой возможности»; «при угрожаемом положении во время выхода из г. Старого Оскола и окружении немецкими автоматчиками». В Смоленске лишь небольшая часть партархива была вывезена, основные фонды остались в городе и попали в руки гитлеровцев. А затем оказались в США. По ряду обстоятельств до ухода из Смоленска Красной армии уничтожить архив не удалось.

С эвакуацией архивов спецслужб дело обстояло все же лучше. Условия войны диктовали учетно-архивным подразделениям немедленное решение задач по эвакуации, а в случае угрожающего положения – уничтожение учетов и архивов, в которых содержалась важнейшая информация, обеспечивавшая ведение оперативно-розыскной и следственной работы советских спецслужб. 22 июня 1941 г. пограничникам было предложено совершенно секретную и секретную переписку, особенно пятых отделений, эвакуировать, при явной опасности уничтожить. 28 июня 1941 г. в Ленинграде для сохранения оперативных архивов от возможных бомбардировок шифротелеграммой нач. 3-го Управления ВМФ СССР бригадкомиссара Петрова УНКГБ г. Ленинграда и нач. 3-го отдела Лениградского гарнизона Сервианову было приказано «привести все в полный порядок, упаковать ящики, связаться с УНКГБ и действовать по их указаниям»[774].

В большинстве случаев эвакуация происходила так, как в г. Остров Ленинградской области: 4 июля 1941 г. в связи с приближением войск противника руководство советских и партийных органов эвакуировалось из города, последними его покинули сотрудники Островского межрайонного отдела НКГБ. При этом часть оперативных документов была вывезена при эвакуации, остальные уничтожены путем сожжения[775].

С началом военных действий руководством НКВД и НКГБ СССР были приняты неотложные меры по эвакуации оперативных архивов, прежде всего из западных областей. Оперативная картотека 1-х агентурных отделов НКВД-УНКВД была своевременно эвакуирована из занятых противником областей и развернула свою работу в глубоком тылу: оперативно-справочные картотеки 1-го Спецотдела НКВД-УНКВД Украинской ССР и всех УНКВД Украины за исключением Харьковской области, НКВД Крымской АССР и Молдавской ССР разместились в Актюбинске; УНКВД Харьковской области – в Тюмени; НКВД Белорусской ССР и все УНКВД Белоруссии, НКВД Литовской, Латвийской и Эстонской ССР, Смоленской и Калининской областей – в Чкаловске; Карело-Финской ССР, УНКВД Ленинградской, Московской, Орловской и Курской областей – в Уфе. Во время обороны Москвы, 6 октября 1941 г., всем нач. оперативных управлений и отделов центрального аппарата НКВД СССР И. Серовым было приказано:

«1. В течение 24-х часов 7 октября с.г. упаковать все материалы действующего оперативного производства и сдать в 1-й спецотдел НКВД СССР для организации их эвакуации.

2. Выделить от каждого управления и отдела в распоряжение 1-го специального отдела НКВД СССР по 3 человека оперативных сотрудников-мужчин для обеспечения сохранности этих материалов в пути следования…».

При этом обращалось внимание на то, чтобы не уничтожались документы, представлявшие оперативную и историческую информацию (личные дела), они должны были быть сохранены и подлежали вывозу и по указанию 1-го спецотдела направлялись на хранение в определенные пункты. По существу сотрудники архивных подразделений органов НКВД сделали все, чтобы важнейшие документы ведомства не исчезли. Нач. Управления регистрации и архивных фондов ФСБ России В.С. Христофоров говорит о том, что существует такой миф: архивно-следственные дела были уничтожены осенью 1941 г., когда немцы наступали на Москву. НКВД, дескать, не мог эвакуировать архивы, не успел. И опасаясь, что Москва будет сдана, чекисты день и ночь уничтожали документы. «Мне самому приходилось слышать «правдивые рассказы», что-де во внутренних дворах НКВД полыхали костры, и пепел от сожженных документов по колено покрыл площадь Дзержинского. Со всей ответственностью могу заявить: ни одно дело не было сожжено. Конечно, что-то жгли – в основном текущее делопроизводство, не представлявшее ни исторической, ни научной ценности. Но все архивные документы, включая и следственные дела, были эвакуированы задолго до того, как немцы дошли до Москвы, еще в июле 1941 г. И занималось эвакуацией как раз наше подразделение. Архивные материалы эвакуировали в Куйбышев, Свердловск и Уфу. В 1944 г. все это вернулось в Москву на Лубянку в целости и сохранности». Хорошо известно, что большинство документов помечено грифом секретности и в них хранится немало подробностей о подвигах военных контрразведчиков. В последние годы благодаря усилиям сотрудников УРАФ ФСБ России немало сделано для того, чтобы они стали достоянием общественности.

Вместе с вывозом материальных ценностей и документов, представлявших интерес для немецких спецслужб, проводилась значительная работа по эвакуации населения из прифронтовой полосы. Это было решение важнейшей военно-политической задачей. Она предусматривала не только спасение населения от гибели или захвата в плен, но и способствовала привлечению трудоспособного населения к производству народно-хозяйственной и оборонной продукции. А эвакуация детей – это являлось сохранением генофонда нации. Следовательно, проведение эвакуации служило интересам национальной безопасности, и важно было ее провести не только масштабно, но и организованно. От успешного ее осуществления в огромной степени зависели ход и исход вооруженной борьбы и судьбы страны в будущем.

27 июня ЦК ВКП (б) и СНК СССР приняли Постановление «Об эвакуации населения, промышленных объектов и материальных ценностей из прифронтовой полосы»[776]. Накануне, 26 июня 1941 г., председателем СНК РСФСР И.С. Хохловым было отдано распоряжение президиумам АССР, председателям областных исполкомов, зав. областных торговых отделов, наркомату торговли об обслуживании эвакуируемого населения из прифронтовой полосы по пути следования и о возложении на железнодорожные буфеты, торговое питание НКПС и областные торговые отделы «обеспечения продовольствием и создание для этой цели запасов продуктов».

5 июля 1941 г. СНК СССР принял специальное постановление «О порядке эвакуации населения в военное время», которым уточнялись некоторые позиции для организации эвакуации. Но что такое 5 июля 1941 г.? Почти две недели непрерывных боев и отступления, когда части вермахта на некоторых участках фронта уже были в сотнях километров от государственной границы и миллионы советских людей оказались на захваченной противником территории. И это случилось потому, что никто из политического руководства страны не предполагал такого развития событий. В большинстве городов и населенных пунктов даже не было планов эвакуации населения. А зачем планы, если завтра война, и противник тройным ударом будет разбит на чужой территории. По существу, только с 5 июля началась более организованная эвакуация населения. А до этого данную проблему в основном решали территориальные советские, партийные органы и военное командование. Из районов военных действий население эвакуировалось, как правило, по указаниям командиров частей и соединений РККА, а из прифронтовой полосы и угрожаемых районов – местными властями с разрешения Совета по эвакуации. Учет всех эвакуированных проводился в специально созданных бюро справок. Отделы при СНК республик, краевых и областных исполкомах организовывали эвакопункты. Каждый пункт был рассчитан на одновременный прием не менее одного эшелона (1800–2000 человек). К 22 августа 1941 г. на крупных железнодорожных узлах и пристанях, в больших городах действовало 128 эвакопунктов. Осенью 1941 г. при Совете по эвакуации создано специальное управление по эвакуации населения во главе с зам. председателя СНК РСФСР К.Д. Памфиловым, его уполномоченные имелись во всех основных районах размещения эвакуированных.

При проведении эвакуации самыми сложными были первые недели войны, когда большинству населения следовало рассчитывать только на себя. Е.А. Долматовский вспоминал об отступлении 58-й сд, когда бойцы снимали пулеметы с тачанок, несли их на плечах, чтобы больше выкроить мест для детей и старух, покидавших Львов и Тарнополь и отходивших по военным дорогам[777]. И в этой трагической обстановке многие советские люди вели себя героически. Так, благодаря расторопности военного врача 3-го ранга С.С. Данилова буквально за несколько минут до частей вермахта в г. Орел был эвакуирован эшелон с тяжело раненными красноармейцами и командирами[778]. При активной помощи контрразведчиков в сложных условиях начала войны удалось эвакуировать 120 тыс. человек из Прибалтийских республик, 300 тыс. – из Молдавии, более 1 млн – из Белоруссии, 3,5 млн – из Украины, 1,7 млн – из Ленинграда, 2 млн – из Москвы. Первыми эшелонами, покинувшими Ригу, Таллин, Минск, Киев и другие города прифронтовой зоны, были эшелоны с детьми.

О том, как трудились сотрудники органов НКВД при проведении эвакуации, можно судить по отделам эвакуации транспортного отдела Ленинградского УНКГБ (с 20 июля 1941 г. – УНКВД) и дорожного отдела милиции, которые опирались на общественность. При угрозе окружения Ленинграда массовая эвакуация жителей, особенно неработающих, была необходимой мерой для укрепления обороноспособности города. До начала блокады из Ленинграда успели вывезти 636 203 человека, в том числе 488 703 коренных ленинградцев и 147 500 беженцев из Прибалтики, Карелии и Ленинградской области. В кольце блокады продолжали оставаться (включая призванных в армию и на флот, вступивших в части народного ополчения) 2 469 400 ленинградцев (из 3190 тыс. проживавших перед войной)[779]. При помощи военных контрразведчиков только за первое полугодие 1941 г. при эвакуации населения Прибалтийских республик, следовавшего эшелонами через Ленинград, были перевезены 85 088 человек. В город прибывали также беженцы из Белоруссии, Псковской и Новгородской областей. Именно эти эшелоны, отправленные из республик, в которых недавно установилась советская власть, были самыми сложными для чекистской проверки. На 15 июля 1941 г. за 16 дней из Ленинграда было эвакуировано 349 092 человека, в том числе 276 678 детей. За 30 дней (до 29 июля1941 г.) из города вывезено 555 754 человек, в том числе 321 712 детей[780].

При эвакуации в несколько лучшем положении были творческие работники. Большинство писателей, поэтов, народных артистов, видных режиссеров были своевременно вывезены в глубокий тыл. Будучи не на фронте, а в тылу, некоторые из них выражали недовольство условиями, в которых они оказались. Конечно, для этого были причины: размещение в необорудованных помещениях Домов печати и красных уголках Союзов писателей, отсутствие хорошего питания и приготовление пищи в антисанитарных условиях. И даже крупнейшие антифашисты – зарубежные писатели часами простаивали в очереди за супом и кашей. К тому же, среди части эвакуированных были отмечены «проявления паникерства и пораженческие настроения». А в это время миллионы советских людей уже сражались на фронтах, бедствовали в тылу, не ныли, а вносили свой скромный вклад в защиту Родины, тысячи соотечественников умирали на поле боя, писали заявления с просьбой отправить на фронт, погибали семьями под бомбами немецких самолетов. Им некому было жаловаться. А этим «инженерам человеческих душ» не мешало бы отказаться от ожидания, когда о них позаботятся, а прежде всего самим навести элементарный порядок в домах своего проживания. Ведь уже шла война, и не только им, а всем было трудно. Они хотя бы не опасались за свою жизнь. Писателей, поэтов, народных артистов, видных режиссеров, как один из них сказал, «сливки интеллигенции», своевременно вывезли в глубокий тыл, а о большинстве семей военнослужащих и сотрудников госбезопасности не позаботились. В первые дни войны наиболее сложной оказалось решение этой задачи в прифронтовой полосе, особенно на территории западных областей Украины, Белоруссии и в Прибалтике. На этот счет тоже не было какого-либо продуманного плана, все, как правило, происходило стихийно.

У населения вызывало недовольство поведение чиновников, руководящих советских, партийных и хозяйственных работников, злоупотреблявших своим служебным положением. Информация о таких фактах поступала не только по линии военной контрразведки, но и от территориальных органов НКВД. Так, нач. управления НКВД по Челябинской области Булкин выяснил, что среди сотрудников эвакуированного в город аппарата Наркомата боеприпасов 13 близких и дальних родственников и просто знакомых привезено неким Зусманом; старший инженер Марголин привез «семью» из 18 человек, собранную из разных городов СССР; начальник финансового управления делами Эпштейн привез с собой сестер и жен своих родственников[781]. Один из многоместных самолетов, ПС-84, согласно документам, отправился в спецрейс, а на самом деле перевез в глубь страны жену зам. нач. эксплуатационного управления ГВФ Захарова. Самолет был полностью загружен его вещами. На другой ПС-84 погрузили около 300 кг сахара, бочонок масла, посадили жену нач. отдела ГВФ Гаспаряна с собачкой и тоже отправили «спецрейсом»[782].

НКВД СССР направил председателю Совета по эвакуации Швернику записку, в которой говорилось, что за два месяца войны в ущерб перевозке оборонных грузов на самолетах гражданской авиации отправлено в тыл 460 членов семей работников Аэрофлота и около 15 тонн личных вещей. Например, на самолете ПС-84 из Москвы в Свердловск прилетела семья нач. центральной поликлиники аэропорта. Их багаж весил 905 кг: 2 мешка сахара, мешок крупы, мешок сухарей и т. д.[783].

1 сентября 1941 г. Кобулов обратился с письмом в Комитет эвакуации при СНК СССР к Швернику о недопустимости использования пассажирских самолетов для эвакуации семей сотрудников ГВФ в ущерб перевозкам оборонных грузов[784]. Но в условиях всеобщей неразберихи большинство случав неблаговидного поведения не подверглись обстоятельному расследованию и виновные избежали наказания по законам военного времени.

В особом положении оказалась номенклатура. В трагические дни некоторые органы власти проявляли особую заботу о ее эвакуации. Немало людей могло рассчитывать и на содействие родных и знакомых, занимавших видные посты и имевших прямое отношение к эвакуации. А как быть неноменклатурному рабочему, крестьянину, служащему, их родителям, женам, детям? Они могли рассчитывать на себя и на помощь государства, которое постепенно стало более активно проявлять заботу о людях, оказавшихся в чрезвычайно трудном положении. Факты злоупотреблений служебным положением становились известными населению и служили катализатором негативных проявлений, которые приобретали политическую окраску. Стихийные митинги против таких руководителей, случалось, заканчивались драками, побоями должностных лиц.

С началом военных действий возросла роль органов НКВД и, в частности, военной контрразведки в эвакуации населения и имущества. В довоенных документах решение этой задачи не предусматривалось, она стала актуальной с первых дней войны и потребовала значительного отвлечения сил и средств в ущерб оперативной работе в борьбе с главным противником. 4 июля 1941 г. НКВД и НКГБ издали совместную директиву № 239/182 об обслуживании эвакуируемого населения, направленную наркомам госбезопасности и внутренних дел УССР, нач. УНКГБ и УНКВД Ленинградской, Смоленской, Гомельской, Витебской, Калининской, Курской, Орловской и Тульской областей о предотвращении попыток вражеских элементов проникнуть в советский тыл с эшелонами эвакуируемых советских граждан. В директиве отмечалось, что немцы постарались превратить поезда с эвакуируемыми в канал проникновения их агентов и диверсантов в советский тыл. Для недопущения появления в нашем тылу вражеских элементов, диверсантов и шпионов, налаживания тыла и борьбы с дезертирами из Красной армии органам НКВД и НКГБ было приказано:

– связаться с нач. тыла, с уполномоченными СНК СССР по эвакуации, нач. гарнизонов и военными комендантами на железнодорожных, станциях, оказать им в их работе всяческую помощь;

– все распоряжения нач. тыла выполнять безоговорочно, с одновременным сообщением о полученных распоряжениях в НКВД-НКГБ СССР по принадлежности;

– организовать проверку прибывающих эшелонов, изымая всех подозрительных и тщательно проверяя каждого изъятого, при наличии достаточных данных их арестовывать и вести следствие;

– изымать все холодное и огнестрельное оружие;

– обнаруженных бывших заключенных, бежавших из тюрем, арестовывать и направлять в тюрьмы;

– небольшие воинские подразделения и отдельных военнослужащих, прибывших с фронта без соответствующих документов, задерживать, разоружать и передавать военным комендантам или начальникам гарнизонов;

– при обнаружения в эшелонах сотрудников НКВД-НКГБ без соответствующих документов, удостоверяющих их право нахождения в эшелоне, арестовывать, проводить расследование через органы Особой инспекции о причинах ухода из прифронтовой полосы и с санкции НКГБ СССР предавать их суду военного трибунала[785].

20 июля 1941 г. НКГБ СССР своей директивой № 239/8241 приказал нач. органов госбезопасности союзных и автономных республик, нач. УНКВД краев и областей немедленно приступить к оперативно-чекистскому обслуживанию эвакуировавшихся из Москвы наркоматов и ведомств, для обеспечения этой работы на первое время использовать местную агентурно-осведомительную сеть[786].

22 июля 1941 г. зам. нач. УОО НКВД СССР, комиссар ГБ 3-го ранга Мильштейн обратил внимание чекистов на усиление бдительности при формировании и отправлении воинских эшелонов, указав на то, что отмечены случаи, когда на станциях отправления на вагонах указывается станция назначения, что приводит к разглашению направления передвижения войск[787]. Несколько позднее была издана директива зам. наркома ВД СССР Меркулова и нач. 3 УНКВД СССР, ст. майора ГБ Горлинского наркомам внутренних дел союзных и автономных республик, нач. краев и областей о мерах по организации систематической агентурно-оперативной работы по обследованию эвакуационных и тыловых госпиталей в целях устранения недостатков в деле организации лечения раненых бойцов и командиров Красной армии[788].

20 декабря 1941 г. Берия по согласованию со Сталиным объявил о дополнительных поручениях ГКО, адресованных НКВД. На чекистов возложили агентурное освещение и контроль за ходом и сроками строительства всех главных оборонительных предприятий, эвакуированных на Восток; отслеживание соблюдения графиков железнодорожных перевозок и разнарядок на распределение продовольственных ресурсов на фронте и в тылу; наблюдение за состоянием санитарно-эпидемиологического надзора, чтобы иметь упреждающую информацию для предотвращения массовых вспышек заболеваний тифом в тылу Красной армии[789].

Военная контрразведка, занимаясь текущей повседневной работой, обращала внимание и на то, как проходила эвакуация населения местными властями. Для руководства всей работой по эвакуации населения, его размещения и устройства на местах СНК союзных республик, краевые и областные исполкомы образовали отделы по эвакуации. Сотрудники управлений военной контрразведки по приказанию Меркулова от 24 июня 1941 г. были обязаны ни в коем случае не покидать обслуживаемую территорию без специального разрешения вышестоящих органов, «виновные в самовольной эвакуации, не вызванной крайней необходимостью, будут отдаваться под суд»[790]. В директиве НКГБ № 168 от 1 июля 1941 г. снова подчеркивалось, что чекисты могли эвакуироваться только с последними отступающими частями Красной армии, приняв предварительно необходимые меры к проверке, насколько тщательно уничтожены на территории, занимаемой противником, фабрики, заводы, склады, электростанции, все, что могло оказаться полезным врагу в его борьбе с советским народом. Это говорит о том, что самовольное оставление ими места службы расценивалось не как обычное дезертирство, а как особо тяжкое преступление, которое приравнивалось к контрреволюционному преступлению. Угрозы ареста и предания суду не были пустым обещанием. Каждый чекист должен «твердо помнить, что в захваченных врагом районах необходимо создавать невыносимые условия для врага и всех его пособников, преследовать и уничтожать их на каждом шагу и срывать все их мероприятия»[791].

В течение первых недель войны по существу не было централизованной системы обеспечения продовольствием, отсутствовали медперсонал, поверка и учет, не было руководителей и даже неизвестны места назначения эшелонов. Трудности в обеспечении продовольствием испытывали и воинские эшелоны. Об этом, в частности, сообщал 17 ноября 1941 г. капитан ГБ Волков зам. нач. ТУ НКВД СССР, майору ГБ Пронину[792]. Многие из эвакуированных, особенно коммунисты и комсомольцы, в обращении к местным властям изъявляли желание отправиться на фронт. При эвакуации возникало много вопросов, по которым следовало принимать меры, но это не входило в компетенцию органов госбезопасности. Так, по сообщению нач. УНКГБ по Орловской области, капитана ГБ Фирсанова от 2 июля на имя Меркулова указывалось, что «население, следующее эшелонами с фронтовой полосы в порядке эвакуации, в своем большинстве и особенно коммунисты, заявляют настойчивое желание отправить их организованным путем на фронт с воинскими частями или организовать из них особые воинские подразделения. Местные военные власти этого вопроса самостоятельно не решают. Считал бы целесообразным об этом поставить в известность Правительство СССР».

В начале войны в работе сотрудников военной контрразведки, как и других структур НКВД, были серьезные недостатки в проведении эвакуации. Об этом свидетельствовали письма на имя высшего политического руководства страны и ведомства безопасности. Так, 15 августа 1941 г. Л.П. Берия получил «особо секретное» письмо из г. Мелитополя Запорожской области от группы членов партии, участников Гражданской войны, которые посчитали своим долгом сообщить наркому о ряде фактов поведения сотрудников НКВД: «…на шоссе появилось много автомашин и автобусов с эвакуированными работниками НКВД и милиции прифронтовых областей. Эти товарищи едут со своим семьями, имея у себя вооружение, причем многие имеют кроме винтовок по несколько револьверов. Сам факт отсутствия работников НКВД и милиции очень неблагоприятно сказывается на настроении населения, сея среди него панику. Многие говорят: «Если НКВД и милиция бежит, то, видно, что-то неблагополучно». В то же время командный состав вновь формируемой в Мелитополе дивизии носит пустые кобуры из-за неимения у них оружия.

13 августа с.г. двоим из нас, а именно Муравьеву и Макарову, пришлось по служебным делам быть в Запорожье. Мы наблюдали там большое количество эвакуированных работников НКВД и милиции, слоняющихся большим группами на базаре, стоящими в очередях в магазины и гуляющих на улицах, либо на бульварах»[793]. 21 августа 1941 г. Л.П. Берия поручил наркому внутренних дел Украины В.Т. Сергиенко «расследовать и виновных наказать».

В ряде обращений к Сталину указывались не только недостатки в работе НКВД, но и о положении в прифронтовой полосе. Так поступили жители г. Журавич Гомельской области Белоруссии Ягутко, Ранчикова и Смолина в письме от 25 июля 1941 г. Оно заслуживает того, чтобы привести его полностью.

«Дорогой Иосиф Виссарионович!

Мы любим Родину! Нам лучше на фронте. Мы стараемся работать лучше. Но один в поле не воин. Нет у нас в Белоруссии порядка. Нет крепкого человека, который бы взялся навести порядок. Война. Бойцы стойко дерутся. Многие командиры, особенно из высшего начальства, болтаются на машинах здесь, в тылу, не зная, где часть. Когда проверяли документы, у них путевки вести часть на Бобруйск, а они идут на Пропойский район (направление на Москву). По всему тылу паника. Люди бегут все из городов, где ничего нет (Бобруйск, Рогачев, Могилев и др.). Первыми грузятся милиционеры, работники НКВД, а за ними все. Тысячи военных и штатских машин загрузили шоссе, на них жены командиров, ответственных работников. Машины стоят несколько дней. Они моются, пудрятся, везут собачек. В то же время бойцы по сотне километров идут пешком. Мы возмущены таким порядком, мы требуем взять машины для бойцов, высадить несознательных людей, но наш военкомат молчит. А сколько бы пользы они дали армии.

Обращаемся к Вам, пришлите крепкого большевика, насадить порядок. Тыл будет крепким, и армия будет сильнее.

Мы требуем наказать всех бежавших из производства гор. Могилева и других тыловых. Они прячутся у нас, в Журавичах, ибо в Могилеве сгорел один дом, а все побежали.

Стоит встать на шоссе Пропойск – Рогачев, и будет порядок в тылу. Машины вернут армии и командиров некоторых… Такое мнение у многих граждан, все кричат на руководителя, но толку нет. Учитель А. Баскин требовал в военкомате конфисковать бегущие машины и отдать армии, но его не слушали. Он сам отобрал машину, будучи в карауле, посадил раненых бойцов и отправил в Кричев»[794].

Такие письма и телеграммы в ГКО и НКВД – крик души, просьбы о помощи, о восстановлении элементарного порядка и, конечно, привлечении к ответственности преступников. Но обстоятельного расследования по многим фактам неблаговидного поведения некоторых чекистов, как и других сотрудников госаппарата и партийных органов, не проводилось. В условиях всеобщей неразберихи большинство случаев оставалось без внимания.

На недостатки в работе ОО с местным населением указывали и руководители военной контрразведки армий и дивизий. Так, 9 августа 1941 г. нач. ОО НКВД 20-й армии, бригадный комиссар Воистинов сообщил Берия о неудовлетворительной работе органов НКГБ и НКВД среди местного населения[795].

В условиях неразберихи первых месяцев войны было много примеров негативного поведения сотрудников органов и войск НКГБ и НКВД. Некоторые из них вместо того, чтобы поддерживать общественный порядок, тоже поддавались панике. В результате жулики и проходимцы, пользуясь случаем, крали сотни тысяч государственных средств, бросали противнику государственное имущество и безнаказанно бежали в глубь страны. Так было в Одессе. 25 августа 1941 г. некая Н. Осмоловская сообщила Л. Берии о том, что «при первых известиях о наступлении на Одессу фашистских бандитов многие из работников НКВД, проживавших по ул. Энгельса, показали всем пример постыдного бегства и трусости, создавая тем самым панику, трудности, неразбериху, мешая работе военных организаций и лицемерно называя свои предательские действия «плановой эвакуацией». Они постыдно оставили город и трудящихся на произвол судьбы, в первую очередь обеспечивая себя, свои семьи продуктами, деньгами»[796].

«Вредные преждевременные эвакуационные настроения и растерянность, дезорганизовывали этим всю систему государственного аппарата на местах, что привело к уничтожению продовольствия и имущества, так необходимых для снабжения населения и войсковых частей». 5 июля 1941 г. военный прокурор Витебского гарнизона Глинка сообщил: «…Тревога и паника усилилась еще и тем, что в городе стало известно о том, что ответственные работники облорганизации эвакуируют сами свои семью с имуществом, получив на ж.д. станции самостоятельные вагоны, причем жены этих ответработников из НКВД, облисполкома, парторганов и другие стали самовольно уходить с работы. Милиция работает слабо, а НКВД также сворачивает свою работу…»[797]. По сообщению нач. 3-го отдела 10-й армии, панике способствовало то, что в ночь с 22 на 23 июня позорно сбежало не только партийное и советское руководство Белостокской области, но все сотрудники органов НКВД и НКГБ во главе с начальством. О недостойном поведении работников свидетельствуют докладная записка нач. УНКВД по Ленинградской области Лагунова Л. Берии, в которой речь шла о панике и действиях руководящего состава Красногвардейска, в том числе и нач. РО НКВД, вызванной артобстрелом противником железнодорожной станции, об аресте виновных в преждевременном подрыве предприятий, объектов Красногвардейска и о предложениях ОО Северного фронта по предотвращению в дальнейшем подобных ситуаций[798], и докладная записка от 15 августа 1941 г. руководства завода им. ОГПУ г. Мелитополя Л. Берии[799].

Были и возмутительные случаи, когда интересы сражающейся армии отходили на второй план. Так, 20 июля 1941 г. военный прокурор 5 армии Юго-Западного фронта, бригадвоенюрист Лапкин сообщил наркомам внутренних дел СССР и Украины о преступном поведении нач. областного управления по Ровенской области Климова, который в то время, когда части Красной армии вели бой, он «вместо того, чтобы помогать командованию в изыскании транспортных средств для отправки из Ровно боеприпасов, а также вместо приятии мер к обеспечению прядка в городе и области», «собрал около 30 грузовых автомашин, направлявшихся на фронт, и стал грузить вещи сотрудников НКВД с тем, чтобы сбежать в тыл. Военный прокурор 19 танковой дивизии, для которой срочно требовались боеприпасы, под угрозой оружия заставил Климова освободить машины от собственных вещей и передать их в распоряжение командования». 23 июля 1941 г. зам. наркома И. Серов отдал распоряжение расследовать это сообщение.

Еще 10 июля 1941 г. Меркуловым был подготовлен проект записки в ЦК ВКП (б) и на имя Сталина о проявлениях паники в среде командного состава и красноармейцев в частях и соединениях РККА в Прибалтийском военном округе в результате наступления немцев[800]. Сотрудники органов безопасности не только расследовали преступления в прифронтовой полосе, но и оказывали помощь советским и партийным органам в поддержании общественного порядка, вели борьбу с паникой. Одним из ответственных организаторов эвакуации в прифронтовых областях Украинской ССР замнаркома внутренних дел Серовым были обнаружены большие недостатки при эвакуации г. Харькова. В докладе Берии от 26 сентября 1941 г. он сообщил, что эвакуация городского населения проводится неумело. В результате имеются недовольства, а контрреволюционные элементы, используя их, распространяют слухи, что эвакуируют семейства только руководящих лиц, а население нет, советские органы и администрация предприятий не проводят достаточной разъяснительной работы о порядке эвакуации, имели место забастовки и невыходы на работу[801]. 11 августа 1941 г. Абакумов приказал наркому внутренних дел УССР ст. майору ГБ Сергиенко принять меры для пресечения преждевременной эвакуации руководящих работников из г. Киева[802]. В конце сентября чекисты помогли железнодорожникам Орджоникидзевской железной дороге в эвакуации из прифронтовой полосы 47 тыс. человек, из которых 44 тыс. человек следовали неорганизованно. 3 ноября 1941 г. зам. нач. ОО НКВД Южного фронта, капитана ГБ Мордовца доложил Л. Берии о принятых мерях по пресечению распространения паникерских настроений и попыток преждевременной эвакуации сотрудников партийных, советских органов и отделов НКВД прифронтовой полосы[803]. 21 августа 1941 г., выполняя приказ Берии, нач. УНКВД по Ленинградской области Лагунов арестовал Федорова, ответственного за беспорядки в городе Краснознаменске[804].

Во время эвакуации на новые места сотни тысяч людей уезжали преимущественно по железным дорогам. ОО и территориальные структуры НКВД не только боролись с агентурной абвера, но и оказывали всемерное содействие партийным и советским органами в борьбе с преступностью. Внимание чекистов было обращено не только на эшелоны эвакуируемых, но и на то, как решались вопросы эвакуации местными властями. Так, 2 ноября 1941 г. В.С. Абакумов получил докладную записку о недостатках эвакуации в Калининской области, вызванными «исключительным равнодушием со стороны руководителей райцентра и области».

В записке говорилось, что в районном центре Кушалино, в 35 км от г. Калинина, организован эвакпункт в здании бывшей церкви. «На день проверки в нем размещалось до 400 человек, взрослых и детей. Помещение не отапливалось, не убиралось, пол покрыт грязью и отбросами продуктов. Никакого оборудования и инвентаря на пункте нет. Взрослые и дети лежат на своих вещах или просто на голом полу. Питьевая вода отсутствует. Питание не организовано, так как чтобы получить установленную норму в 300 граммов, печеного хлеба из общего магазина треста, потребуется целый день, а ввиду перебоев с поступлением хлеба, беженцы, простояв день и ночь в очереди, уходят без хлеба. При этом теряют место в очереди и лишается прав на получение. Стол справок отсутствует, и газеты отсутствуют, что способствует распространению слухов. За недостатком транспорта отправка эвакуируемых задерживается до 5 и более дней, что вынуждает большинство следовать пешком, имея за плечами тяжелый груз, между тем как транспорт колхозов не используется». Поэтому нач. ОО Калининского фронта, ст. майор госбезопасности Ханников 1 ноября 1941 г. созвал совещание с участием секретаря Калининского обкома ВКП (б) Никифорова, зам. председателя облисполкома, руководителей районных советских органов и территориальных органов НКВД для принятия срочных мер по устранению выявленных недостатков.

С первых дней войны наиболее сложной задачей была эвакуация членов семей военнослужащих из прифронтовой полосы, особенно из западных областей Украины, Белоруссии и Прибалтики. На этот счет тоже не было какого-либо продуманного плана. Более того, в отдельных случаях партийные органы, ссылаясь на директивы Центра, руководства НКО, НКВД и НКГБ, препятствовали этому. Парадокс заключался в том, что в условиях реальной угрозы не только не принимались необходимые меры, но и наказывали тех, кто проявлял инициативу в решении этой задачи. Например, 19 июня 1941 г. состоялся расширенный пленум Брестского обкома партии. На пленуме был задан вопрос секретарю обкома Тупицину о возможности эвакуации семей из города на Восток. Тот ответил, что «этого не следует делать, чтобы не вызвать нежелательных настроений». Бывший нач. УНКГБ по Белостокской области С.С. Бельченко писал: «На бюро обкома партии мы рассматривали решение некоторых приграничных райкомов партии об исключении из ВКП (б) тех, кто начал отправлять свои семьи в наши тыловые объекты»[805].

Буквально перед началом войны некоторые командующие военных округов пытались принять самостоятельные решения об эвакуации семей военнослужащих, но «доброжелатели» немедленно докладывали об этом в Москву. Так, генерал Кузнецов разрешил вывезти семьи военнослужащих из приграничных районов в глубокий тыл, но уже 20 июня нарком обороны Тимошенко приказал отменить это распоряжение и вернуть семьи обратно. Ни один поезд из Шяуляя и других городов никуда не ушел и 22 июня. Оказывается, что кто-то из зам. местного начальства позвонил «наверх» и сообщил: «Разводят панику! Пораженческие настроения!». Сразу прибыл отряд военных контрразведчиков, и людям приказали выйти из вагонов и вернуться по домам[806].

Ввиду непринятия необходимых мер к эвакуации семей военнослужащих многие тысячи командиров Красной армии оказались перед нечеловеческим выбором: между долгом мужчины, обязанного защищать свою жену и детей, и долгом военачальника, отвечающего за боеспособность вверенной ему части. На Северо-Западном фронте в плен к противнику попало большинство семей командиров, которые в большинстве погибли от издевательства над ними немцев и националистов.

Командование отделов и служб НКВД и пограничных войск также принимало меры к эвакуации семей своих сотрудников. Так,15 июля 1941 г. зам. наркома по кадрам М. Попов затребовал списки членов семей сотрудников НКВД Карело-Финской ССР с уведомлением, что они будут эвакуированы в тыловые районы СССР. О начале эвакуации и пунктах сбора им будет сообщено дополнительно. Семьям разрешалось брать с собой только личное имущество, кроме мебели. К тому же все сотрудники должны были заполнить справку по форме № 1 на случай эвакуации их семей «из зоны военных действий на временное место жительство в другие города». С ее предъявлением в органы НКВД они могли получать часть зарплаты глав своих семей[807].

В Карелии было время для того, чтобы подготовиться к эвакуации, но не так обстояло дело на западной границе и в прифронтовых селах, где были размещены части и подразделения пограничных войск, тем более на погранзаставах и в комендатурах. И эвакуация зачастую проходила неорганизованно. 26 июня 1941 г. в 00.15 И. Масленников отдал следующее распоряжение в Рославль нач. УНКВД, УНКГБ Смоленской области и в Сухиничи нач. НКВД: «Районе станции Сухиничи находится эшелон семьями пограничников Белостока 1500 человек, не обеспечен питанием… паника. Примите меры наведения порядка, обеспечить продовольствием, при необходимости дать по 200 рублей денег. Эшелон направить Куйбышев». В этот же день Меркулов получил телеграмму из Тулы о том, что на железнодорожной ст. Белев Тульской области из района военных действий – гор. Ломжа, Каунас и др. следуют эшелоны с эвакуированными (жены командиров, дети и т. д.). В эшелонах имеются больные дети. Медперсонала нет. Питание в эшелонах отсутствует. Назначение эшелонов нам неизвестно. Эшелоны идут без руководителя. Проверки и учет по эшелонам не проводятся… К следующим в эшелонах из тех же районов примыкают подозрительные лица[808]. По существу семьи военнослужащих и сотрудников органов госбезопасности оказались заложниками трагических обстоятельств начала войны. Это, безусловно, сказалось отрицательно на боеспособности частей Красной армии, отделов и служб НКВД.

Наряду с плановой эвакуацией ОО НКВД участвовали в департации (выселении) немецкого и финского населения, а также социально опасных элементов. Она носила административный или внесудебный характер, проводилась по спискам и была направлена не на конкретное лицо, а на многочисленную группу лиц, которые перемещались из привычной среды обитания в новую, при этом места выселения отстояли от мест новых поселений подчас на тысячи километров[809].

Оперативная обстановка в ряде прифронтовых районов и областей требовала принятия срочных мер по выселению лиц немецкой национальности. Так, 27 июня 1941 г. в НКГБ СССР пришла телеграмма из УНКГБ по г. Ленинграду и Ленинградской области о необходимости высылки немцев из города и его окрестностей[810]. Ленинград с осени 1941 г. находился в блокаде. Его безопасность зависела от высокой ответственности всех граждан, понимания той обстановки, которая сложилась в городе и вокруг него. 25 сентября 1941 г. командующий ВВС Ленинградского фронта, генерал-майор авиации Новиков в письме к председателю Ленсовета П.С. Попкову прямо указал: «За последнее время, в период налета противника, днем и ночью со стороны колонии (Смольнинской немецко-финской) в сторону аэродрома пускают ракеты красного и зеленого цветов. Само население враждебно настроено против советской власти, так, например, финны заявляют: «Если придут сюда финны, то будет вам и нам плохо, если придут немцы, то вам, русским, будет плохо, а нам хорошо». Эта колония кишит шпионами. 5 сентября 1941 г. решением Всеволожского райсовета население этой колонии подлежало выселению по политическим соображениям. Несмотря на имеющееся решение, до сих пор враждебно настроенное население продолжает находиться в районе аэродрома…»[811].

В соответствии с Указом Президиума Верховного Совета СССР от 22 июня 1941 г., п. 3, «з», военные власти получили право на территориях, объявленных на военном положении, принимать решения о выселении лиц, признанных социально опасными. В случае вынесения такого решения выселение этой категории лиц должно быть возложено на органы НКГБ-НКВД. В связи с этим было предложено «провести соответствующую подготовительную работу, взяв на учет всех лиц вместе с их семьями, пребывание которых на территориях, объявленных на военном положении, будет признано нежелательным…». При этом к внесению на учет необходимо «подходить осторожно, предварительно проверяя имеющиеся у вас материалы. Нетрудоспособные мужчины и женщины старше 60 лет выселению не подлежат»[812].

Решением Военного совета Ленинградского фронта из восьми районов Ленинградской области в связи с тем, что часть финского и немецкого населения уходила в леса, ожидая прихода немцев, переселению подлежали 88 700 финнов и 6500 немцев, в том числе в Казахстан – 15 000, в Красноярский край – 24 000, в Новосибирскую область – 24 000, Алтайский край – 12 000, в Омскую область – 21 000 человек. 12 августа 1941 г. СНК СССР и ЦК ВПК (б) принял Постановление «О переселении немцев, проживающих в районах Поволжья». 26 августа 1941 г. были приняты постановления СНК СССР и ЦК ВКП (б). На его основе 27 августа 1941 г. Л.Г. Берия подписал приказ «О мероприятиях по проведению операции по переселению немцев из Республики немцев Поволжья, Саратовской и Сталинградской областей». На следующий день Президиум Верховного Совета СССР принял указ «О переселении немцев, проживающих в районах Поволжья»[813]. В «Положении об отделе спецпереселений НКВД» от 1 сентября 1941 г. указывалось, что он «осуществляет разработку мероприятий по переселению жителей СССР немецкой национальности в глубинные районы для расселения их и трудоустройства». Уполномоченные СНК СССР по делам репатриации граждан СССР имелись в шести приграничных военных округах и двух группах войск. Всего было 35 лагерей общей емкостью 350 тыс. человек[814].

У органов НКВД, в том числе контрразведки НКВД, была еще серьезная проблема в решении судьбы содержавшихся в тюрьмах и лагерях тысяч арестованных и отбывавших наказание заключенных. В ряде городов часть заключенных ввиду бегства охраны самостоятельно покидали тюрьмы и лагеря, многие из них отправлялись в глубь страны, приходили в органы НКВД, хорошо понимая, что при задержании они могли получить дополнительный срок. Некоторые заключенные в эвакуации не нуждались, они были освобождены из лагерей и тюрем наступавшими частями противника. В первые недели войны ввиду отсутствия конкретных распоряжений из центра каждый территориальный орган в условиях прифронтовой обстановки решал этот вопрос самостоятельно, чаще всего применяя крайние меры, массовые казни. Более 10 тыс. человек были расстреляны летом 1941 г. из числа неэвакуированных заключенных западных областей Украины и Белоруссии. Так, в 23 тюрьмах Западной Украины на 10 июня 1941 находились 23 236 заключенных, из которых значительная часть была ликвидирована при отступлении советских войск. Расстреливались в основном осужденные за контрреволюционные преступления, но в Луцке были уничтожены почти все узники. Всего во Львовской области оказались расстреляны 2 464 чел, в Дрогобычской – 1101, в Станиславской – 1000, в Тарнопольской – 500, в Луцке Волынской области – около 2000, в Умани – 767, в Киеве – 346.[815]

24 июня 1941 г. до местных органов госбезопасности была доведена директива НКГБ СССР № 136 о задачах в условиях военного времени говорилось: «Форсировать эвакуацию арестованных, в первую очередь из районов, в которых создалось напряженное положение»[816]. В кратчайший срок органам НКВД удалось эвакуировать большую часть осужденных в глубь страны. На 12 декабря 1941 г. они вместе с арестованными были перевезены в Алтайский край – из УССР, Ленинграда, Владимира; в Башкирию – из Львова, Умани, Житомира, Полтавы, Мариуполя; в Вологодскую область – из Ленинграда, Литвы, Латвии, Мурманской области; в Иркутскую область – из Эстонии, Житомира, Киева, Воронежа, Кишенева, Вязьмы; в Новосибирскую область – из Латвии, Липецкой области, Одессы, Киева, Николаева, Херсона, Сум, Гомеля, Ростова; в Омскую область – из Москвы, Луги, Ленинграда, Полоцка, Гомеля. Только из Москвы – 8491, из Латвии – 2977, из Литвы – 1321, из Эстонии – 4077, из Украины – 10 806. В конце июля 1941 г. на имя Берии, Меркулова и Серова поступило сообщение зам. нач. 1-го отдела Тюремного управления НКВД СССР, капитана ГБ Волхонского о трагедии около местечка Улы. 20 июля 1941 г. в г. Казань прибыл эшелон с 261 заключенным, эвакуированным из тюрьмы № 28 (г. Глубокое). Они рассказали, что руководитель эшелона, нач. тюрьмы № 28, сержант ГБ Приемышев был снят с эшелона и задержан в г. Витебске за учиненный самосуд над заключенными. Военный трибунал приговорил к ВМН всю конвойную команду.

Этап заключенных из г. Глубокое в г. Витебск был выведен пешком в количестве 964 человек, в том числе около 80 % подследственных и осужденных за контрреволюционные преступления. 26–27 июня этап около м. Улы остановился на привал. В этот момент налетели два немецких самолета, которые сбросили две бомбы на колонну. Когда немецкие самолеты скрылись, нач. тюрьмы Приемышев, его зам. Табер, пом. оперуполномоченного Мохов и дежурный пом. нач. тюрьмы Малинин стали ходить по рядам заключенных, лежавших на дороге, и расстреливать их. Всего были расстреляны 714 заключенных. Трупы оставили на месте, не убрали. Многие заключенные были только тяжело ранены и в таком состоянии оставлены. Расстрел производился на виду у местных жителей[817].

17 ноября 1941 г. ГКО издал постановление № ГКО-903сс, подписанное И. Сталиным: «Разрешить НКВД СССР в отношении всех заключенных, приговоренных к ВМН и содержащихся в тюрьмах в ожидании утверждения приговоров высшими судебными инстанциями, привести в исполнение приговоры военных трибуналов округов и республиканских, краевых, областных судебных органов»[818]. Какова же была реакция руководства НКВД на эти события, особенно в отношении смертной казни? Говоря словами зам. наркома НКВД Круглова, на 9 марта 1942 г. число заключенных, ожидавших утверждения приговора, «за последние 3 декады стабилизировалось на уровне 15,5 тыс. человек»[819].

Эвакуация арестованных и заключенных в годы Великой Отечественной войны является одной из самых трагических и позорных страниц истории советского политического руководства и органов госбезопасности.

Если оценивать общую работу органов госбезопасности, в том числе и ОО НКВД СССР, то следует отметить их значительный вклад в эвакуацию населения, промышленных предприятий и учреждений. Они поддерживали общественный порядок, оказывали всестороннюю помощь партийным и советским органам. Во многом эти задачи не были непосредственной обязанностью военной контрразведки, но они были вызваны политическим положением и оперативной обстановкой того времени. Эвакуация явилась одной из ярчайших страниц истории Великой Отечественной войны и важнейшим звеном перестройки народного хозяйства на военный лад, позволила перебазировать основные производительные силы из прифронтовых и угрожаемых районов на Восток. Вместе с тем она стала важнейшим звеном перестройки народного хозяйства на военный лад. В сложнейших условиях начала войны при активном участии чекистов удалось только с июля по декабрь 1941 г. из угрожаемых районов эвакуировать 300 тыс. человек из Молдавии, более 1 млн – из Белоруссии, 350 тыс. – из Киева, а всего из Украины – 3,5 млн, из Ленинграда – 1,7 млн, из Москвы – 2 млн человек; всего же до 1 февраля 1942 г. – 10,4 млн человек; удалось вывезти 2593 предприятий, из них 226 было направлено в Поволжье, 667 – на Урал, 244 – в Западную Сибирь, 78 – в Восточную Сибирь, 308 – в Казахстан и Среднюю Азию[820].

Учитывая неудачный опыт первых месяцев войны, территориальные управления и ОО НКВД в последующие месяцы приняло необходимые меры для подготовки в случае необходимости к эвакуации населения, предприятий и учреждений из прифронтовой полосы.

VI.4. Борьба со шпионажем

В начале войны в условиях оборонительных сражений и отступления, перестройки работы военная контрразведка, несмотря на отвлечение ее от выполнения основой задачи – борьбы с подрывной деятельностью спецслужб противника, много внимания уделяла разоблачению агентов абвера, проникавших в штабы, в управления фронтов и армий, на узлы связи и другие военные объекты, перехвату каналов связи, изучению методики вербовки и способов переброски, выявлению кадров германских разведывательных органов и резидентов, вела борьбу со шпионажем в прифронтовой полосе на стадии проникновения шпионов как непосредственно в войска, так и в зону боевых действий.

На 12 августа 1941 г. борьбой с германскими спецслужбами руководил 1-й отдел КРО НКВД, в состав которого входили 1-е отделение, занимавшееся розыском немецкой агентуры, заброшенной через линию фронта; разработкой на этой основе контрразведывательных комбинаций и подготовкой агентуры для закордонной работы (20 человек); 2-е отделение выявляло и разрабатывало лиц, подозреваемых по немецкому шпионажу в Москве, вело агентурную работу по немецким политэмигрантам и наблюдало за разработками по германскому шпионажу (17 человек) и 3-е следственное отделение в составе 49 человек. 9 января 1942 г. в составе 1-го отдела 2-го Управления НКВД СССР было организовано отделение по борьбе с агентурой германской разведки, предателями и немецкими пособниками на территории, освобожденной Красной армией от немецких захватчиков.

В первые месяцы ОО уделили больше внимания борьбе с массовой вербовкой и заброской к нам немецкой агентуры, преимущественно из числа военнослужащих – перебежчиков на сторону противника, находившихся в окружении или в плену у них, и использованию части ее для контрразведывательной работы. Основные задания, которые получала агентура абвера, сводилась к сбору сведений о дислокации, численности и вооружении частей Красной армии; сигнализации (ракетами, кострами) о наличии в том или ином пункте военных объектов; склонении военнослужащих к переходу на сторону противника; агитации среди военнослужащих и гражданского населения о «непобедимости германской армии и неизбежном поражении Советов».

Наряду с заданиями чисто шпионского характера немцы одновременно давали задания вербуемым на проведение диверсионных и террористических актов. Слабой стороной абвера на советско-германском фронте была уверенность в скорой победе, отсюда ставка на массовую вербовку и заброску агентуры, которая не имела соответствующей подготовки и характеризовалась прежде всего упрощенностью метода вербовки, однотипностью заданий. При массовых вербовках немцы воздерживаются от того, чтобы связывать перебрасываемую агентуру со своими агентами или резидентами, находящимися в нашем тылу. Не могли быть серьезным противником советских спецслужб лица, завербованные «упрощенным порядком»: такие, как бывшие красноармейцы Сиротин и Арепьев. Первый дезертировал с поля боя, добровольно сдался в плен, второй бежал на сторону противника, сообщил данные о своей части. Оба они были завербованы немецкой разведкой для выполнения шпионских заданий[821].

Наиболее сильным соперником являлась профессиональная агентура, прошедшая специальную подготовку и имевшая значительный опыт работы и из числа выявленных литерных шпионов. Так, 31 июня 1941 г. в расположение частей действующей армии на участке Невель – Великие Луки был переброшен с заданием шпионского характера Васильев, 1912 г. рождения, уроженец г. Ростова-на-Дону, постоянное место жительства – Прага. 31 июля он был задержан в районе 112-й сд ОО НКВД 22-й армии. В 1921 г. Васильев эмигрировал из СССР за границу вместе со своим дядей – полковником белой армии и, будучи в эмиграции, учился в кадетском корпусе. По окончании его якобы за связь с компартией Чехословакии арестовали. После освобождения из-под стражи он работал на различных предприятиях Чехословакии, Румынии и Югославии, где установил связь с одним из руководителей организации «Свободное казачество», которая работала под руководством германской разведки и готовила специальные кадры для посылки в СССР. Васильев окончил специальные курсы в Кенигсберге и был переброшен в наш тыл[822].

В конце июля 1941 г. в Лужском укрепрайоне были задержаны два немецких агента: студент Пражского медицинского института Я. Карафиат и украинец, румынский подданный К. Шункару. В ходе следствия было установлена, что группа агентов немецкой разведки, в которую входили арестованные, в красноармейской форме была переброшена за линию фронта с задачей пробраться в район Пулково, откуда передавать по радио сведения о передвижении частей Красной армии. Группа была снабжена радиопередатчиком, шифром и оружием.

18 августа 1941 г. был задержан в красноармейской форме неизвестный гражданин, назвавший себя бойцом войсковой части 2872 Сбойником, 1917 г. рождения, уроженец Минской области. Проведенным расследованием было установлено, что Сбойник является солдатом немецкой армии, настоящая фамилия его Рыбачик, по заданию германской разведки вместе со своим командиром были переброшены на сторону действующей Красной армии. Рыбачик должен был установить передний край нашей обороны в районе 508-го сп и место расположения артиллерийских и зенитных орудий. При этапировании после дачи ряда показаний Рыбачик пытался бежать и был застрелян.

В прифронтовой полосе был задержан неизвестный без документов, одетый в красноармейскую форму. Он оказался профессиональным разведчиком, румынским подданным Х.Ш. Рафаиловым, уроженцем г. Яссы, по национальности – крымский татарин, служил в румынский армии, в разведроте 6-й пехотной дивизии. В течение трех лет обучался в г. Яссы, в специальной школе разведслужбы, где освоил русский язык. В начале войны направлен для службы в немецкую дивизию СС и при отступлении Красной армии на Псковском направлении переброшен германской разведкой через линию фронта с заданием выяснять место расположения воинских частей, аэродромов и оборонительных рубежей. Рафаилов показал, что в пути следования неоднократно задерживался нарядами советских воинских частей, но после объяснения, что он разыскивает свою часть, его каждый раз отпускали[823].

23 ноября 1941 г. в ГКО, на имя И. Сталина поступила информация о том, что, по сообщению ОО НКВД Юго-Западного, Южного и Северо-Западного фронтов, германская военная разведка практикует вербовку и засылку женской агентуры в расположение частей Красной армии. На Западном фронте немецкие и итальянские разведчики в широких масштабах также вербовали детей и подростков от 8 до 14 лет прежде всего из числа уголовно-хулиганского элемента и беспризорных путем подкупа, спаивания и принуждения. Здесь виден вполне понятный расчет: подростки-диверсанты вряд ли могли привлечь внимание советской контрразведки. Да и население снисходительно относится к детям.

Первой официальной информацией о том, что абвер начал использовать в разведывательных целях этот контингент, было специальное сообщение УНКВД по Смоленской области в ОО НКВД Западного фронта о детях-диверсантах от 4-го сентября 1941 г. На линии фронта, в районе Ярцево, был задержан 11-летний И. Петров. На допросе было установлено, что он совместно со своим товарищем М. Абраменковым 1 августа 1941 г. были задержаны немецким офицером, который предложил им сходить за линию фронта и выяснить расположение частей Красной армии, обещая по возвращении выдать им вознаграждение, и тогда же подарил Петрову ботинки и чулки, а Абраменкову – рубашку. После согласия ребят он вручил им ракетницу и пять ракет для подачи сигналов в ночное время. Перейдя линию фронта в ночь на 18 августа, подростки выпустили около одной из частей Красной армии ракеты. 3 сентября 1941 г. в районе г. Вязьмы был задержан 13-летний Н. Шалманов, который со своими сверстниками Л. Соловьевым, Н. Плисовым, Н. Ивановым четыре раза посылался на разведку в расположение советских частей, за что немцы кормили и поили их вином[824].

Однако задолго до этих сообщений при «Абверштелле», расположенном на Украине, в Житомире, взятом немцами 9 июля 1941 г., уже находились три агента-подростка, которые неоднократно забрасывались за линию фронта и выполняли задания абвера. 16 июля 1941 г. на Юго-Западном фронте ОО НКВД 15-й ск задержал 14-летнего Т. Войцеховского, который показал, что его послал на нашу сторону для шпионажа офицер германской армии с задачей пробраться в расположение части и установить ее численность и вооружение. 29 июля 1941 г. на Юго-Западном фронте при переходе линии фронта в районе расположения частей 193-й сд был задержан 16-летний уроженец Западной Украины Я.И. Конюк, который на допросе показал, что завербован германской разведкой для шпионской работы в тылу Красной армии[825]. 15 ноября 1941 г. ОО НКВД 34-й кавалерийской дивизии задержал трех мальчиков в возрасте 8-10 лет, назвавших себя С. Кукатным, К. Кукатным и Н. Смирновым. Смирнов рассказал, что в г. Бобруйске немцы собрали до 50 детей в возрасте от 8 до 12 лет, не имеющих или потерявших родителей, и обучают их разведывательной работе. После месячного обучения 10 человек, в том числе и задержанные, были переброшены немецкой разведкой через р. Северский Донец в районе с. Каменка Харьковской области на нашу территорию. Из переброшенных подростков пять человек получили задание исследовать расположение частей Красной армии, выяснить места расположения штабов, засечь огневые точки в районе г. Изюм. Другая пятерка получила аналогичное задание работать в расположении 34-й кавалерийской дивизии.

Характерно, что подростки бродили вдоль линии фронта, и никто на них не обращал внимания. При отдельных расспросах патрулировавших красноармейцев они объясняли, что являются местными жителями, и их без проверки отпускали[826].

Ввиду особого отношения к женщинам, подросткам и детям военнослужащие недооценивали агентуру противника, завербованную из этих категорий населения. Отметим, что в первые недели войны абвер интересовали сведения тактического характера в интересах командования вермахта и его работа в большей мере ограничивалась прифронтовой зоной. Судя по записке нач. ОО НКВД Западного фронта Цанава от 15 января 1942 г. нач. секретариата НКВД СССР, ст. майору ГБ Мамулову о переведенном на русский язык немецкому вопроснику для агентуры абвера, ее стали интересовать мобилизационные возможности Советского Союза к весне 1942 г., о производительности оставшейся промышленности и др.[827].

В работе органов военной контрразведки встречались серьезные трудности. Немецкая агентура порой достигала определенных успехов и из-за благодушия, ротозейства и беспечности, потери бдительности в некоторых частях и подразделениях Красной армии. Подтверждением этому может служить пример немецкого разведчика Х. Урагана, который преодолел советские оборонительные порядки по очень простой схеме. В ходе следствия выяснилось, в частности, что немецкие разведчики, заброшенные вместе с ним в наш тыл 5 ноября 1941 г., были одеты в форму красноармейцев. Перед заброской они получили рюкзаки с гражданской одеждой, в которую должны были переодеться, выйдя за наши оборонительные позиции. При первом соприкосновении с красноармейцами им надлежало выяснить наименование их батареи, роты и взвода, чтобы на вопрос о воинской принадлежности они могли дать, не задумываясь, четкий ответ.

Ураган беспрепятственно преодолел линию фронта. Более того, он сел на лафет пушки, которая направлялась в сторону Тихвина, и на ней въехал в зону, где не было войск. Убедившись, что находится на заданном маршруте, агент переоделся в гражданскую одежду, закопал армейскую форму, документы, компас и топографическую карту и двинулся в сторону Тихвина, отмечая по пути встречавшиеся укрепрайоны и направление передвижения советских воинских частей[828].

В сентябре 1941 г. нач. 2-го Управления НКВД, комиссар ГБ 3-го ранга Федотов предложил руководству ведомства провести следующие мероприятия:

1. Опубликовать обращение ГКО СССР о том, что красноармейцы, командиры и лица гражданского населения, оказавшиеся на территории, оккупированной немцами, завербованные германской разведкой и переброшенные с разведывательными и прочими заданиями в наш тыл, в случае добровольной явки их в советские органы с заявлением о вербовке их немцами, к ответственности привлекаться не будут.

2. Объявить приказ по Красной армии, доведя до каждого красноармейца вышеуказанное обращение.

3. Опубликовать признания и раскаяние красноармейцев и лиц гражданского населения в центральной, местной и военной печати о методах вербовки немцами своей агентуры, о способах засылки на нашу территорию и о практике работы.

4. Произвести широкую разъяснительную работу по линии партийных и советских органов с использованием печати и агитаторов о значение этого мероприятия в прифронтовой полосе, обратив особое внимание на деревни, села и места скопления беженцев с территории, занятой немцами (эвакуационные пункты, ж.д.).

В отдельных случаях руководство ОО фронтов получало задания на задержание конкретных шпионов. Так, шифротелеграммой от 18 декабря 1941 г. нач. ОО Южного фронта Зеленин был ориентирован на то, чтобы немедленно задержать и арестовать переброшенных морем в г. Ейск из Мариуполя агентов абвера Е.Д. Пишенко, М.М. Забелину и Л.Г. Манжула с заданием немецкой разведки[829].

Серьезную опасность для Красной армии представляли диверсанты, действовавшие прежде всего на коммуникациях Красной армии. Задания диверсионного характера по уничтожению средств связи получили в начале августа 1941 г. завербованные германской разведкой красноармейцы 256-й сд Гончаренко, Мустицов и Пожарских. 21 октября 1941 г. был задержан и разоблачен агент абвера Жуков, бывший красноармеец, имевший задание в г. Торжке связаться с диверсантами Бычковым и Зубковым и с ними взорвать мост через р. Торопа. Арестованный в ноябре 1941 г. в районе Селижарово Смирнов, 1915 г. рождения, уроженец Калининской области, находясь на территории, оккупированной немцами, был завербован с заданием взрывать мосты и склады боеприпасов. По показаниям Смирнова, немцы в лагерях военнопленных в Великих Луках и Торопце готовят из числа военнопленных красноармейцев диверсионные группы для направления в наш тыл. 5 декабря 1941 г. на Южном фронте разоблачен агент немецкой разведки Сухопенко, имевший задачу взрыва железнодорожных мостов в районах Юрьевска и Ворошиловограда.

Значительная активизация диверсионной работы была отмечена на Карельском и Ленинградском фронтах. На Карельском фронте, не имея достаточных сил для наступления, враг значительно активизировал свою диверсионную деятельность на важнейших коммуникациях – железнодорожных станциях, крупных населенных пунктах с наличием штабов и узлов связи. Известно, что исключительную значимость в планах гитлеровского командования на Северо-Западном театре военных действий представляли транспортные магистрали: железнодорожные и водные пути и прежде всего Кировская железная дорога и Беломорско-Балтийский канал. Немецко-финское командование, учитывая важность стратегического положения Кировской дороги, предприняло активные наступательные операции, пытаясь захватить ее и тем самым отрезать от страны Карелию, Советское Заполярье, незамерзающий порт Мурманск и базу Северного Военно-Морского Флота – Полярный. «Фюрер неизменно настаивает на том, что конечной целью операции должен быть выход на Мурманскую дорогу. Обороняющие эту дорогу силы должны быть уничтожены, а Мурманск взят» – писал в сентябре 1941 г. фельдмаршал Кейтель Маннергейму[830].

Врагу удалось захватить лишь участок дороги от Лодейного Поля до Масельгской. Только за 14 дней августа 1941 г. на Кировской и Октябрьской железных дорогах были совершены семь диверсионных актов[831]. Но Кировская железная дорога продолжала действовать бесперебойно. Бывший гитлеровский генерал Дитмар писал, что, несмотря на то, что «финны перерезали дорогу на юге, однако военные материалы шли по ней непрерывным потоком»[832].

В январе 1942 г. при личном участии Маннергейма была сформирована специальная диверсионная группа численностью 1900 человек под командованием А. Маевского. Ей удалось разрушить 92 сооружения и нарушить движение на ряде участков железнодорожного сообщения. Другие группы диверсантов (командиры – Конканен, Куисмас, Энглунд) также проникали в тылы наших войск на глубину до 40 км и наносили серьезные повреждения коммуникациям. Была сожжена ст. Майгуба, подорван мост на железнодорожной ветке Лоухи – Кестеньга. Финны разгромили и сожгли госпиталь в районе Петровские Ямы, где на излечении находились раненые советские бойцы и командиры[833].

В районе Магозеро финны сумели закрепиться на острове и этим представляли серьезную угрозу для всей Медвежьегорской оперативной группы и направления на Ленинград. Поэтому армейским штабом был разработан план по захвату Магострова. Выполнение этой задачи возложили на 80-й пограничный полк с приданием ему стрелковых подразделений Красной армии. Полк свою задачу выполнил[834].

ОО НКВД Волховского и Карельского фронтов, УНКВД Карелии, Архангельской и Вологодской областей курировал комиссар ГБ П.Т. Куприн. Оперативным путем им удалось получить сведения о намерениях фашистских разведывательных центров превратить важные тыловые железнодорожные узлы в районе Архангельска и Вологды в плацдарм для выброски крупных авиадесантов. Совместно с находившимися здесь шпионско-диверсионными группами они должны были перерезать северные коммуникации, изолировать Север от центральной сети СССР и развить наступление на северном направлении[835]. Но большинство планов противника на этом и других участках фронтов было сорвано ОО НКВД.

В спецсообщение Берии И.В. Сталину от 25 апреля 1942 г. о задержании немецких диверсантов говорилось о том, что в марте-апреле 1942 г. органами НКВД задержано 76 агентов германской военной разведки, переброшенных на самолетах в составе РДГ и в одиночку для шпионской и диверсионной работы в Вологде, Ярославле, Иваново, Александрове (Ивановской области), Пензе, Молотове, Тамбове, Куйбышеве, Сталинграде, Казани, Горьком и в войсковых телах Западного фронта. Все германские агенты являются бывшим военнослужащим Красной армии, находившимися в плен у немцев, где они были завербованы и обучены в разведывательных школах[836].

В начале войны основная работа ОО была сосредоточена на пресечения попыток враждебных элементов проникать в подразделения и части действующей армии. Чекистами были задержаны и арестованы бывшие военнослужащие Красной армии Максименко, Харитонов, Гольдич, Клеопин, Конопко, Овсянкин и Лукашевич.

Максименко завербовали для шпионской работы и перебросили обратно с задачей возвратиться в свою часть, выяснить настроение бойцов, выявить недовольных войной, склонить их к переходу на сторону противника, восхвалять хорошие условия содержания в лагере военнопленных. Одновременно Максименко было поручено найти человека, который мог бы начертить схему нового типа пушки, имеющейся на вооружении Красной армии, или подыскать человека, который сфотографировал бы эту пушку.

Харитонов получил задание склонять красноармейцев к переходу на сторону врага, восхвалять положение пленных у немцев, вести среди гражданского населения агитацию в пользу немцев, советуя не выезжать в глубь страны, не угонять скот и не уничтожать продовольствие.

Шпионам Гольдич, Клеопину, Конопко, Овсянкину, Васильченко и Лукашевичу, в соответствии с заданием германской разведки, удалось устроиться в части Красной армии. Пройдя специальную подготовку в немецких разведшколах в г. Борисове и под Смоленском, они были переброшены на нашу территорию через Ясную Поляну на Тульском участке фронта с заданием проникнуть в штабы и на командные должности в Красной армии. Кроме того, пробраться в Москву и собирать сведения о расположении минированных участков вокруг города и в самом городе, ходе эвакуации, дислокации аэродромов, эффективности бомбардировок немецкими самолетами и другие данные.

Им удалось устроиться на командные должности: Гольдич – в Инженерное управление Юго-Западного фронта, Клеопин – пом. нач. связи 56-го района авиабазирования Западного фронта, Конопко – инженера 129 авиаэскадрилии, Овсянкин – командиром 268-го батальона аэродромного обслуживания, Лукашевич – командиром автотранспортной роты 268-го батальона аэродромного обслуживания, Васильченко – начальника связи 29 кавалерийской дивизии[837].

По линии ОО НКВД были приняты меры по пресечению подрывной деятельности женщин, детей и подростков. Так, 4 декабря 1941 г. ОО НКВД Юго-Западного фронта ориентировал подчиненные ему ОО на использование немцами подростков для сбора шпионской информации и на то, что не исключена массовая заброска разведчиков-подростков. Было предложено задерживать и подвергать тщательной фильтрации всех подростков, появившихся на линии фронта, а также и в тылу, не имевших или потерявших родителей.

В процессе проверки личного состава частей Красной армии особыми отделами фронтов и армий был арестован ряд женщин, занимавшихся по заданию германской военной разведки сбором шпионских сведений и проведением среди красноармейцев и командиров антисоветской деятельности. ОО НКВД предложил при помощи командования всех женщин, приставших к частям и не имевших к ним никакого отношения, проверять, выявлять лиц, добивавшихся близких связей с военнослужащими, склонявших их к пьянству, проводивших разложенческую работу, проявлявших недовольство службой, распространявших провокационные слухи и т. п., работающих и до этого бывших в плену – допрашивать об обстоятельствах пленения и выхода с территории противника. А от командования потребовать всякое оформление на работу производить только по согласованию с ОО НКВД части. Помимо этого, ОО НКВД производили учет всех вольнонаемных женщин, работавших в учреждениях фронта, семьи которых проживали на территории, временно оккупированной немцами. За ними было организовано наблюдение. Все, вызывавшие подозрение и уличенные в шпионаже, задерживались и арестовывались. Всего же, по данным ОО НКВД фронтов, на 15 января 1942 г. из войсковых соединений и учреждений Красной армии были уволены 1385 подозрительных женщин и арестованы за шпионаж и антисоветскую деятельность 133 женщины[838].

Важнейшей задачей ОО являлась защита системы военного управления, прежде всего, штабов от спецслужб противника. При анализе работы по борьбе со шпионажем УОО НКВД обратило внимание на отсутствие выявленных шпионов в штабах дивизий, армий и фронтов. Центр считал, что это обстоятельство не говорило об отсутствии там агентуры противника, а свидетельствовало о недостаточно еще глубокой агентурной работе и изучении людей в штабах и особенно среди окружения штабных работников. Поэтому в штабах, учреждениях и в тылу военные контрразведчики стремились создать порядок, исключавший возможность проникновения агентуры германской разведки в органы управления Красной армии и флота, обеспечить своевременное разоблачение и изъятие такой агентуры. Защищая штабы от посягательства агентуры противника, они обращали внимание прежде всего на места расположения штабов, которое бы исключало доступ посторонним лицам. Но командир дивизии, полковник Курносов 25 декабря 1941 г. разместил свой командный пункт в д. Парусынок, в доме гражданки Б.Р. Кузьминой, она была по национальности полька, владела немецким языком, ее муж был репрессирован НКВД в 1937 г. У нее же во время прихода немцев находился штаб последних. Штаб дивизии работал в присутствии Кузьминой, она из квартиры не удалялась. А нач. разведотделения 148 сд ст. лейтенант Смирнов разместил отделение в жилом доме совместно с домохозяевами, где велись откровенные разговоры о разведке, ставились боевые задачах и отчитывались о их выполнении. В этом же доме инструктировалась и принималась агентура, направляемая в тыл противника[839]. При занятии д. Смагино командир 525 сп капитан Белогуров расположил штаб в доме, где находись жители, в присутствии которых производилась работа и отдавались боевые приказы[840].

В докладной записке нач. ОО НКВД Брянского фронта, ст. майора ГБ А.А. Вадиса от 11 января 1942 г. В.С. Абакумову о разглашении военной тайны и безответственном хранении секретных документов в частях 12-й армии отмечалось, что, несмотря на исчерпывающую информацию ОО дивизий командования соединений и частей по вопросу сохранения военной тайны и о нецелесообразности размещения штабов в жилых домах совместно с посторонними лицами, проживающими в них, последние продолжают размещать штабы в жилых зданиях и не ставят вопрос о переселении квартирантов в другие дома и всю оперативную работу проводят в их присутствии.

Недооценка важности выбора места дислокации помещений штабов вела к отрицательным последствиям в сохранении военной тайны. Так, штаб генерала И.С. Конева более двух месяцев не менял своего местоположения, располагаясь рядом со ст. Касня, отделы и службы занимали стоявшее на господствующей высоте яркое белое здание с колоннами и большими зеркальными окнами. Оно хорошо просматривалось на фоне окружающих деревьев, не имея никакой маскировки. Более того, все подъездные пути к дому были тщательно расчищены и для красоты посыпаны песком. Множество автомашин, антенное поле и постоянное движение групп военнослужащих лишь подчеркивало функциональное назначение «Белого дома», как называли его здесь. И возмездие за потерю бдительности, за стремление к неуместному в боевых условиях комфорту и «красивости» не заставило себя ждать. 27 немецких пикирующих бомбардировщиков разрушили не только это, но и другие здания, вывели из строя узел связи, убили и ранили 73 человека[841].

К негативным последствиям приводила и недооценка важности охраны штабов. В агентурном донесении от 2 июля 1941 г. о 1-м механизированном корпусе источник «Михайлов» отмечал, что охрана штаба при расположении на месте организована очень плохо. В комендатуре имелись всего 32 человека, из которых 10 охраняли машины с секретными документами, семь – обслуживали кухню, четыре – назначались регулировщиками. Поэтому для охраны штаба и организации его работы оставалось всего 11 человек. По данной информации Меркулов предложил 3-му отделу Северо-Западного фронта и командованию корпуса принять необходимые меры для охраны штаба корпуса[842].

В конце августа 1941 г. нач. ОО Брянского фронта, ст. майор ГБ П.Г. Бегма направил Военному совету Брянского фронта докладную записку, в которой отметил плохую охрану штаба 13 армии. Внешнюю охрану штаба нес отдельный батальон, а внутреннюю – комендантская рота. Оба эти подразделения использовались не по назначению. Например, 25 августа 1941 г. по приказу командира батальон был выброшен за 25–30 км от расположения штаба с задачей занять участок линии обороны. Бойцы комендантской роты часто посылались в командировку и разведку и выделялись для сопровождения командования армии, тогда как эту задачу должен был решать батальон охраны. Дежурные по лагерю не знали расположения постов, часовые несли службу не бдительно, не требуя даже в ночное время предъявления пропусков у проходящих лиц и никого не задерживали. К сожалению, об этих недочетах знало руководство штаба армии от ОО НКВД армии, но решительных мер к улучшению охраны штаба не приняло. Для предупреждения возможности проникновения немецкой агентуры в штабы, разведотделы и другие управленческие органы Красной армии фронтов, армий и дивизий НКВД СССР особые отделы тщательно подбирали личный состав для охраны штабов. Так, 11 ноября 1941 г. Берия запретил Военным советам фронтов армий и военных округов, командирам частей и соединений Красной армии принимать на работу в штабы, разведывательные отделы, узлы связи, шифровальные пункты и др. управления органов Красной армии военнослужащих, вернувшихся из плена или окружения.

Нач. ОО НКВД Брянского фронта, ст. майор ГБ А.А. Вадис в марте 1942 г. предложил нач. ОО НКВД 3-й армии капитану ГБ В.Н. Мишину и нач. ОО НКВД 13 армии, майору ГБ Г.А. Мельникову обратить внимание на недостатки в подборе охраны штабов армий, особенно членов Военного совета. «В результате среди этих команд имеются люди, не внушающие доверия и сомнительные». Вадис обязал Мишина и Мельникова «немедленно проверить весь личный состав команд, всех, не внушающих полного доверия, лиц этих команд устранить»[843].

Была улучшена проверка лиц при поступлении на службу и поставлен заслон нарушениям порядка, установленного приказами НКО приему вольнонаемного состава: машинисток, делопроизводителей и др. В соответствие с указанием об очистке штабов от подозрительных и негодных для работы элементов по соглашению с командованием штабов они направлялись в полевые части. А при малейших подозрениях или при наличии заслуживающих внимания компрометирующих материалов через Военные советы такие работники переводились на менее ответственные участки работы, либо в тыловые учреждения. Вокруг штабов и тыловых учреждениях армий, а подчас и на командных пунктах находилось без дела очень много посторонних людей. ОО их не знали, не проверяли, а, между тем, среди них подвизались вражеские лазутчики-шпионы, которые пользовались беспечностью и безнаказанностью. Удаление из ряда частей лиц, не имевшие никакого отношения к ним, способствовало тому, что сузило базу для преступной работы противника.

Арестованные немецкие разведчики показали, что имели задание по сбору сведений о расположении штабов частей, аэродромов, складов с боеприпасами и продовольствием, передвижениях артиллерийских и танковых частей Красной армии. На Юго-Западном, Южном и Северо-Западном фронтах женская агентура абвера заводила знакомства среди военных и устраивалась в частях в качестве медсестер, официанток, прачек и уборщиц для ведения шпионажа, провокаций, разложения военнослужащих и, используя личную близость с ними, стремилась собирать данные, интересующие абвер. Поэтому сотрудники ОО стремились оградить штабы и учреждения фронтов и тыловых учреждений от агентуры противника, не допустить посторонних лиц в районы расположения штабов, создать порядок, исключавший возможность проникновения туда посторонних. Так, к 8 августа 1941 г. в районе расположения Военного совета Западного фронта была проведена проверки агентурным и официальным путем жителей, проживавших в районе расположения Совета, отделений штаба фронта и других, в том числе м. Бровары Киевской области. Было выявлено 19 человек «социально чуждого элемента», из них лиц, имевших связи с заграницей, трое, один – бывший в плену у немцев, восемь антисоветчиков, двое уклонившихся от призыва в Красную армию, двое бывших торговцев и др. Броварскому РО НКВД было дано указание принять необходимые меры по переселению наиболее злостных элементов из района расположения отделов штаба и войсковой части. Благодаря мерам, принимаемым особыми отделами, удалось обезвредить сотни агентов абвера, стремившихся парализовать работу штабов, в том числе М.Д. Клименко, Миронова и Просянникову.

В спецсообщениии от 11 октября 1941 г. нач. ОО НКВД Юго-Западного фронта, бригадного комиссара Селивановского Абакумову речь шла о разоблачении агента немецкой разведки Клименко. В первых числах сентября 1941 г. она была завербована работником разведотдела 40-й армии Ивановым для работы на территории, занятой противником, под кличкой «Дина» и, получив две явки в г. Конотоп, 15 сентября переброшена на сторону немцев. Прибыв в г. Конотоп и не выполнив задание, Клименко намеревалась возвратиться в Белополье, но на оборонительной линии задержана немцами и доставлена в штаб. Там на допросе призналась, что является агентом советской разведки. После допроса была немцами перевербована и под кличкой «Мери» переброшена на советскую сторону с заданием: добиться поступления на работу в качестве повара в столовую начсостава 40-й армии, где в первую очередь принять меры к отравлению работника советской разведки Иванова, затем достать стрихнин и заняться отравлением пищи, предназначенной для комсостава, собрать подробные данные о военных соединениях армии, расположении аэродромов, количестве самолетов на них, о заводах, имевших оборонное значение. Во время отхода частей Красной армии из Белополья Клименко должна была остаться в городе и передать немцам интересующие их данные[844].

4 октября 1941 г. ОО Карельского фронта арестовал бывшего пом. нач. штаба 52-го сп 71-й сд, лейтенанта Миронова, который на следствии сознался, что является агентом германо-финской разведки и связан с ее резидентом Сивулой Юхо. При аресте у Миронова были изъяты ключ от переговорной таблицы, таблицы сигналов для переговоров по рации и телефону, топографические карты и другие секретные документы.

ОО Южного фронта разоблачил агента немецкой разведки, сотрудницу разведотдела штаба 38-й армии Просянникову. Будучи переброшенной для разведывательной работы в тыл противника, она была там арестована, перевербована немецкой разведкой и переброшена в СССР с заданием продолжать сотрудничать с разведорганами Красной армии, информируя немецкую разведку об их работе[845].

Несмотря на принятые меры по борьбе с женской агентурой абвера, продолжались случаи проникновения в управленческие структуры женщин, легализовавших себя в качестве «жен», «секретарей», «медработников» при командирах подразделений. Они не только занимали конкретные должности, но и пользовались определенными привилегиями. В своем сообщении членам ГКО о борьбе с немецким шпионажем 24 января 1942 г. Берия отметил, что ОО НКВД фронтов за последнее время арестован ряд немецких шпионов, показаниями которых установлено, что германская военная разведка продолжает насаждать в части Красной армии специально обученных шпионов, агентуру и, главным образом, пытается ее внедрить в штабы и другие органы управления фронтов и армий[846].

В борьбе со шпионажем немецких спецслужб внимание ОО НКВД было обращено на пресечение происков противника в армейском тылу. Материалами агентуры и следствия было установлено, что немцы широко использовали тыловые части и учреждения Красной армии для засылки в них своей агентуры с целью шпионской и диверсионно-подрывной работы. Для легализации немецкие агенты имели изготовленные в абвергруппе справки сельсоветов и свидетельства о рождении, но из оккупированных мест, что делало невозможным проверку этих документов. Собранные сведения должны были передавать в отдел 1-Ц, где в круглосуточном режиме работали радиостанции.

Успехам шпионов способствовали и те обстоятельства, что в тыловых воинских частях зачастую царила преступная беспечность и не было критического отношения к подбору кадров, особенно его вольнонаемной части. Охрана объектов тыла и допуск к документальным данным были поставлены настолько небрежно, что противнику не представляло большой сложности использовать эти обстоятельства для получения интересующих его данных. Помимо этого, были частыми случаи бытового и морального разложения военнослужащих тыла, что являлось находкой для противника в подборе агентуры из скомпрометированных и разложившихся элементов. Работа тыловых организаций также страдала плохим планированием и учетом военного имущества, несоответствием ряда работников своему назначению, что пагубно отражалось на снабжении действующей армии.

В системе ОО НКВД обслуживание тылов армий и дивизий не соответствовало требованиям военного времени. Многие оперативные работники, трудились все еще по старинке, не расставаясь с настроениями благодушия и успокоенности, и тем самым, по существу, способствовали не только росту отрицательных явлений, но и успешной деятельности противника. По-прежнему во всей массе засылавшихся на нашу территорию агентов большой процент составляли женщины, завербованные путем сожительства с немцами, обученные элементарным методам разведывательной работы, конспирации и сбора шпионской информации. Так, У.Ф. Капинус показала, что она, оставшись в г. Харькове после занятия его немецкими войсками, решила перейти на жительство в с. Украинское. По пути следования была задержана и завербована немецким офицером для работы в нашем тылу. Прибыв в с. Украинское, связалась по заданию немецкого офицера с резидентом Гусевым, к которому получила явку и в дальнейшем передавала ему собранные ею шпионские сведения[847].

17 октября 1941 г. была арестована ОО НКВД 6 армии Юго-Западного фронта Т.Ф. Желтобрюх. После переброски на нашу территорию она познакомилась с нач. продснабжения 466 авиаэскадрилии, через него устроилась официанткой и собирала шпионские сведения о расположении аэродромов, количестве самолетов с указанием их марок и данные о командном составе.

Понимая, что план «молниеносной войны» оказался несостоятельным, абвер постепенно усиливает подрывную работу в ближайшем и глубоком тылу Советского Союза. С начала войны ОО НКВД много внимания уделяли разоблачению агентуры абвера, эвакуировавшейся в тыл. Так, 27 сентября 1941 г. в процессе допроса в УНКВД Горьковской области арестованной Силаш З.И., латышки по национальности, работавшей ст. медсестрой в 201 сд в г. Гороховец. Выяснилось, что она к шпионской работе в пользу немецкой разведки была привлечена в г. Берлине в 1938 г., будучи студенткой 4-го курса медицинского факультете Берлинского университета. В 1937 г. командирована спортивной командой латвийской армии на учебу в Берлин. В феврале 1939 г. стала готовиться для ведения разведки. На курсах ее обучали топографии, ориентировке на местности по компасу, технике снятия печатей с документов и слепков с книг. Вместе с тем, курсантам указывалось на необходимость знакомства с офицерами и генералами, как выяснять места хранения секретных документов и др.

До середины июня 1941 г. работа Силаш в Риге ограничивалась привлечением к антисоветской деятельности других лиц, ведением антисоветской агитации. Вместе с эвакуированным отрядом Красной гвардии 27 июня Силаш выехала в Ленинград, а затем в Киров, где начала работать в областной больнице медсестрой, затем работала в Горьком. Узнав, что в Гороховецких лагерях будет размещена латвийская 201 сд, в которую принимали на службу всех жен милиционеров и сотрудников милиции, решила устроиться на работу. 16 августа ее приняли на службу в качестве ст. медсестры дивизионного госпиталя. Там она проработала до ареста.

В числе арестованных агентов абвера была медсестра Тарасова, которая вместе с частью попала в окружение, взята в плен и, находясь в плену, сожительствовала с немецким офицером, который подготовил ее к вербовке и затем убедил в работе на немецкую разведку. Тарасова польстилась на обещание ей хороших условий жизни, дала согласие и была переброшена за линию фронта. Выполнив шпионское задание, она возвратилась к немцам, после чего направлена в глубокий тыл Красной армии с задачей вести сбор шпионских сведений и установление связи с немецким агентом[848].

1 декабря 1941 г. ОО НКВД Западного фронта арестовал при переходе со стороны противника Шлюпина и Канавина, уроженцев Эстонии, которые сознались, что переброшены немцами с заданием пробраться в Вологду и выяснить все о прибывавшем из Англии и Америки вооружении. До переброски в СССР эти агенты обучались в Пскове и были снабжены, видимо, захваченными ранее, подлинными документами 6-го пограничного отряда.

Красноармеец Большаков, 1915 г. рождения, из 108-го сп, в октябре 1941 г. попал в окружение противника, сдался в плен и был завербован для шпионской работы. На допросе Большаков показал, что совместно с ним немцы завербовали еще пятерых красноармейцев этого же полка. Большакову при вербовке был присвоен номер 12, служивший одновременно паролем при переходе линии фронта. Помимо задания шпионского характера, Большаков получил явку к проживающему в Москве неизвестному гражданину. От этого человека он должен был получить данные о воинских частях и вооружении в районе Москвы и передать их в г. Калинине тому офицеру, который его вербовал.

6 декабря 1941 г. была пресечена попытка абвера внедрить в штаты и другие управленческие структуры частей и соединений фронтов и армий завербованных бывших советских командиров из военнопленных. УОО НКВД арестовало 13 агентов, переброшенных из г. Орла разведкой при штабе 3-й бронетанковой группы немецких войск под видом вышедших из окружения.

9 сентября 1941 г. был арестован по подозрению в членовредительстве красноармеец Рейбруд, 1911 г. рождения, еврей, уроженец Винницкой области. В процессе следствия было установлено, что он являлся кадровым агентом германской разведки, завербованным ею в 1933 г. Работая в Москве на спецстроительстве № 5, Рейбруд допустил для производства ряда снимков свою знакомую Розенфельд. Это и послужило поводом для германской разведки завербовать его. С Рейбруд установил связь германский шпион Дерборен. По заданию последнего Рейбруд похищал чертежи, помогал фотографировать соответствующие объекты и т. д. Не подлежа призыву по состоянию здоровья, Рейбруд по заданию германской разведки пошел в Красную армию. При отправлении на фронт был снабжен отравляющими веществами для заражения водных источников и ракетами для сигнализации самолетам противника. Прибыв на фронт, Рейбруд задания этого выполнить не смог, так как испугался боевой обстановки и произвел саморанение[849].

Красноармеец одной из воинских частей, оборонявших Таллин, сдался в плен немцам. На допросе он сообщил немецким офицерам известные ему сведения об организации обороны города. Сразу же после допроса 25 августа «новоиспеченный» агент был завербован, накормлен, снабжен сигаретами, шоколадом, ромом, листовками и переброшен в расположение морской бригады Балтфлота с заданием склонять моряков к переходу на сторону врага. Уже утром 26 августа его арестовали советские контрразведчики[850].

В Москве ликвидирована немецкая резидентура в количестве семи человек, возглавляемая механиком завода «Диафото» немцем Вульш, засланным в СССР в 1937 г. под видом политэмигранта. Вульш являлся кадровым агентом немецкой разведки и вел активную шпионскую работу, к которой привлек чешку Раебе, немцев Шипель, Шпигман и др., которые собирали данные об авиационной промышленности.

6 апреля 1942 г. ОО Калининского фронта арестовал агентов абвера Г.Ф. Фоменко и И.М. Дъяченко. У задержанных изъяты радиостанция, два пистолета, два парашюта, поддельные документы, 4 тыс. рублей советскими дензнаками и запас продовольствия на 10 дней. Оба агента были одеты в форму советских военнослужащих и снабжены соответствующими документами. На допросе они показали, что находились в лагере военнопленных, откуда были отобраны и направлены в разведшколу школу в г. Борисов, а после обучения заброшены в советский тыл для ведения разведки на коммуникациях Красной армии[851].

Анализ документов свидетельствует о том, что руководство ОО НКВД принимало решительные меры по улучшению работы чекистов в тылу. Так, была усилена проверка личного состава частей и учреждений тыла прежде всего вольнонаемного состава; через командование отдано распоряжение об очистке тыла от лиц, не внушавших доверия; прием на работу вольнонаемного состава стал производиться только с санкции особых отделов; улучшена информация по отдельным фактам для постановки вопросов перед Военными советами фронтов, принимались и другие меры.

Для перекрытия каналов проникновения агентуры в наш тыл контрразведчики опирались на помощь оперативных групп фронтовой контрразведки, которые постоянно несли службу в прифронтовых городах. Порой оперативным группам особых отделов приходилось принимать участие в боях.

ОО были приняты меры по борьбе с агентурой абвера в нашем глубоком тылу. В частности, в указании ОО НКВД Среднеазиатского военного округа № 6/25332 от 2 декабря 1941 г. отмечено, что 31 октября ТО НКВД Оренбургской железной дороги на ст. Оренбург в поезде с эвакуированными по подозрению в дезертирстве был задержан ст. сержант Красной армии И.Ф. Пушкарев, который на допросе показал, что, являясь пом. комвзвода 315-го артполка, он 25 сентября с.г. в бою под г. Гомелем попал в плен к немцам. И, находясь в плену, был завербован для диверсионной работы. 28 сентября вместе с группой диверсантов в количестве девяти человек (три немца и шесть пленных красноармейцев) переброшен на советскую территорию с заданием взорвать Сызранский железнодорожный мост через р. Волгу. Кроме того, эта же диверсионная группа имела намерение в начале ноября с.г. взорвать склады военного ведомства на ст. Арысь. Группа Пушкарева имела при себе пять чемоданов среднего размера, из них два чемодана в белых полотняных чехлах и три чемодана в чехлах некрашеного брезента. В каждом чемодане кроме продуктов находилось по две пачки ВВ, запакованного в тонкую фанеру, и по два куска запального шнура длиной по одному метру каждый. Чемоданы с ВВ якобы оставлены в Пензе у неизвестного Пушкареву лица. Все переброшенные диверсанты были вооружены автоматическими 25-зарядными пистолетами.

Для выявления и задержания диверсантов, а также принятия мер к предотвращению возможных попыток диверсии на военных объектах нач. ОО НКВД Среднеазиатского военного округа, дивизионный комиссар Железтков и зам. нач. КРО ОО НКВД округа лейтенант ГБ Канашевич предложили:

«1. Принять активные меры к розыску и аресту диверсантов, заброшенных противником.

‹…›

4. Совместно с командованием принять немедленные меры к проверке состояния охраны объектов, отмеченные недочеты срочно устранить.

5. Работу по розыску диверсантов проводить в контакте с местными территориальными органами НКВД и оперпунктами ДТО НКВД железнодорожных станций.

О принятых мерах сообщить к 15 декабря с.г.»[852].

Военные контрразведчики боролись с немецкой агентурой на аэродромах. 10 июля 1941 г. начальник 3-го Управления НКО СССР майор ГБ А.Н. Михеев и нач. секретариата 3-го Управления НКО СССР бригадный комиссар Петров подписали приказ нач. 3-го отдела 22-й армии, в котором отметили, что «по имеющимся в штабе Западного фронта сведениям, противник довольно точно определяет постоянные и действующие запасные аэродромы Красной армии, зная иногда даже о происходящих на них изменениях. В ряде случаев противнику известно и о наличии или отсутствии самолетов-истребителей на аэродроме. На основании этих данных производится бомбардировка наших аэродромов. Такая осведомленность врага может объясняться тем, что он имеет на нашей территории вблизи аэродромов или на самих аэродромах свою агентуру, которая сигнализирует о местах расположения аэродромов, хранилищ, боеприпасов и горючего. Значительные потери наших самолетов на самих аэродромах являются результатом плохо организованной охраны и обороны аэродромов и неправильно организованного режима полетов и обслуживания самолетов на аэродромах».

Поэтому для пресечения деятельности агентуры противника, упорядочения службы и создания необходимой охраны и обороны аэродромов оперативному составу, обслуживающему части, было приказано находиться на аэродромах круглые сутки, а лица, обслуживающие авиационные части и специально выделенные для этого важнейшие аэроузлы, обязаны организовать личное наблюдение.

Военные контрразведчики должны были выявлять всех лиц, пытавшихся проникнуть на аэродромы, задерживать, тщательно выяснять личности и в зависимости от результатов освобождать или арестовывать их, организовывать наблюдение за личным составом частей, так как среди них могли оказаться лица, подающие сигналы противнику с аэродромов или прилегающих населенных пунктов. Помимо этого, было приказано: своевременно выявлять недочеты и ставить вопросы перед командованием, чтобы не допускалась такие явления, как скученность самолетов на аэродромах и посадочных площадках, уход личного состава от своих машин, несвоевременное поднятие в воздух из-за задержки на заправке и т. д. Все выявленные недочеты устранять личным вмешательством оперативного состава. По всем преступным действиям, независимо от должности и звания, ставить вопрос об аресте виновных. Нач. 3-х отделений авиачастей и выделенные оперативные работники должны были усилить агентурную работу, проинструктировав агентурно-осведомительную сеть в соответствии с поставленными задачами, завербовать необходимое количество агентуры как из военнослужащих и вольнонаемных на аэродроме, так и из гражданского окружения, находившихся вблизи населенных пунктов. Для руководства проведением намеченных мероприятий 3-е Управление фронта направило несколько чекистов на аэродромы[853].

Повышенный интерес абвер проявлял к госпиталям, куда старался насаждать свою агентуру. Немецкие шпионы внимательно изучали сотрудников госпиталей, находившихся в привилегированном положении. Санитары и санитарки получали котловое питание и не привлекались для общественных работ.

Опыт войны показал, что в многочисленных случаях разведывательно-диверсионные школы нацистской Германии стремились забросить своих агентов в наш тыл под видом раненых, контуженных и других увечных воинов. Они наклеивали своим агентам повязки на здоровые конечности, наносили на бинты кровавые пятна. Например, в один из ленинградских госпиталей был доставлен тяжело раненый красноармеец. Оправившись от ран, он тотчас стал собирать сведения о дислокации и вооружении частей и резервах. По выздоровлению в действующей армии был разоблачен. В ходе следствия выяснилось, что перед заброской в тыл Ленфронта ему была сделана специальная операция – искусственное ранение голени[854].

16 октября 1941 г. ОО Юго-Западного фронта арестовал Фесюк Ю.Т., которая, работая медсестрой, собирала сведения о расположении штабов, настроении рядового и командного состава в танковой бригаде. ОО Южного фронта арестовал и другую медсестру военного госпиталя, завербованную немецкой разведкой и передававшую сведения о расположении советских частей в районе Переяслава, за что получила вознаграждение 700 рублей[855].

Особые отделы располагали данными о том, что в медицинском обеспечении Красной армии имели место существенные недостатки, что было на руку агентуры противника. В работе госпиталей они выражались в отсутствии необходимого количества врачей-хирургов, необеспеченности важнейшими препаратами и медикаментами, нехватке постельного и нательного белья, а также плохой организации снабжения продуктами питания. Эти недостатки усугублялись плохой постановкой политической и культурной работой среди раненых. Было обращено внимание на то, что врачебно-санитарный состав, допущенный к обслуживанию раненых, не проверялся. Данное обстоятельство использовалось антисоветскими элементами в своих целях и вызывало нежелательные последствия. При этом следовало учитывать, что госпиталя, в которых концентрировалось значительное число военнослужащих из различных войсковых частей и соединений, представляли значительный интерес для шпионской работы немецкой агентурой.

Во время военных действий и особенно при перебазировании частей на новые места дислокации командирами и начальниками медицинских и хозяйственных учреждений и организаций в подавляющем большинстве случаев причислялись к частям лица из гражданского населения, главным образом, женщины. Но никого из этих лиц даже простейшим способом (по опросам военнослужащих, знавших местность) не проверяли. Устроившись санитарками, парикмахерами, уборщицами, официантками, эти «беженки» при беспечности командиров и начальников частей были в курсе многих вопросов службы тыловых учреждений.

Поэтому важное значение для борьбы с вражеской агентурой имело Постановление ГКО № 957сс от 24 ноября 1941 г. НКВД СССР дал указание ОО проверить личный состав госпиталей и женщин, работающих в частях Красной армии и до этого бывших в плену, задерживать и допрашивать их об обстоятельствах пленения и выхода с территории противника и уличенных в шпионаже арестовывать. Помимо этого Л.П. Берия внес следующее предложение: «Обязать Военные советы фронтов и армий произвести тщательную проверку всех женщин, приставших к частям и госпиталям после их формирования. Подозрительных женщин, своим поведением разлагающих военнослужащих – со службы уволить…»[856].

Кадровый аппарат ОО стал проверять всех лица, поступавших на службу. Так, 30 декабря 1941 г. при попытке устроиться на работу медицинским работником в 253 сд 37 армии Южного фронта была арестована Шульга Ф., которая на допросе призналась, что была завербована германской разведкой и переброшена в одну из частей Красной армии, действовавшей на передней линии фронта, и собирала разведывательные данные. Кроме того, ей было предложено умерщвлять бойцов Красной армии[857].

Для противостояния противнику в госпиталях вербовались информаторы из работников этих учреждений. 17 января 1942 г. Меркуловым и Горлинским приказом № 15 ОО НКВД было предложено немедленно приступить к вербовке агентуро-осведомительной сети из числе медиков и обслуживающего персонала госпиталей и работников органов здравоохранения, имеющих отношение к работе госпиталей; нацелить агентуру на выявление антисоветских элементов среди медперсонала, ведущего контрреволюционную и шпионскую работу; выявлять среди раненых антисоветских элементов, членовредителей, симулянтов и агентуру абвера; проверить работников госпиталей и всех сотрудников системы народного здравоохранения краев и областей, на которых возложена работа по госпиталям.

На основании этого приказа в госпиталях была усилена агентурная работа, что позволило выявить ряд агентов абвера. Ст. оперуполномоченный Ф. Борисова, обслуживавшая морские госпитали на Ленинградской морской базе Краснознаменного Балтийского флота, через агентуру получила сигнал о том, что один из медиков проводить беседы с врачами по склонению их к измене Родине. Она проверила эту информацию. Факт подтвердился. И только после этого материалы с делом «Предатель» стали достоянием ОО НКВД Ленинградской морской базы[858]. Другая сотрудница военной контрразведки предотвратила антисоветскую агитацию среди медицинского персонала. Один санитар стал активно распространять провокационные сведения с призывом бросать оружие и сдаваться немцам. Сначала медперсонал считал его чуть ли не больным на голову, но потом выяснилось, что он вполне здоров и обиделся на советскую власть за отсидку в тюрьме за то, что обворовал магазин[859].

Агенты ОО НКВД помимо выявления настроений больных и раненых оказывали содействия органам НКВД в борьбе с членовредительством военнослужащих, которые проходили лечение в госпиталях. В обязанности врачей и санитарок входило выявление «самострелов» и симулянтов[860].

Из числа арестованных ОО НКВД за шпионаж немало было и гражданских лиц. В докладной записке ОО НКВД Калининского фронта от 4 ноября 1941 г. об итогах борьбы со шпионажем в частях фронта отмечалось, что немцы для вербовки используют отдельных граждан, оставшихся на занимаемой ими территории, перебрасывая их на нашу сторону под видом беженцев. ОО НКВД задержал учащегося ремесленной школы № 3 г. Калинина В. Никитина, который признал, что был завербован немецкой разведкой под угрозой расстрела. Никитин должен был разведать расположение частей Красной армии на узком участке фронта. Переброска производилась под видом эвакуации с территории, занятой немцами.

18 ноября 1941 г. в районе 252-й сд были задержаны братья Хвалынские, по национальности поляки, проживавшие в г. Калинине. Следствие установило, что при занятии города немецкими войсками мать Хвалынских рекомендовала им помогать немцам, так как разгром Красной армии неизбежен. Хвалынские явились в штаб немецкой части, где предложили свои услуги и были завербованы с заданием собрать данные о частях Красной армии. Они были предупреждены, что нарушение подписки повлечет за собой расстрел матери. По заданию разведки братья дважды переходили линию фронта и собраные материалы передавали обер-лейтенанту Бауеру. При попытке перехода линии фронта в третий раз они были задержаны.

Колхозник Васильев (он же Иванов), возвращаясь к себе домой после эвакуации и сдачи скота, на Дмитровском шоссе в д. Почки был задержан немецким солдатом, допрошен офицером штаба и завербован для шпионской работы. Васильев должен был установить, в каких пунктах по Дмитровскому шоссе расположены части Красной армии, и эти данные передать в любой штаб немецкой части. При вербовке он получил кличку «Васька».

8 декабря в д. Полостово Медновского района задержан житель этого района Лисицын, дворник больницы. Следствие установило, что, проживая в д. Новинка, которая была одно время занята немцами, его завербовали для шпионской работы. Перед вербовкой немцы расспросили его обо всех известных ему данных о расположении частей Красной армии. По заданию немцев Лисицын дважды ходил в Торжок и другие пункты и передал собранные им сведения немцам. Одновременно с этим Лисицыну было поручено вести агитацию среди населения о хороших условиях жизни у немцев. Среди выявленных и разоблаченных ОО НКВД агентов германской разведки из числа гражданского населения были также лица, бежавшие из-под стражи, подростки, которых немцы используют, главным образом, для войсковой разведки, а также завербованные немцами в Калинине для провокаторской деятельности[861].

Особисты обеспечивали агентурное наблюдение за родственниками лиц, добровольно ушедших с немцами, в первую очередь за проживавшими в прифронтовых зонах, выявленных участниках формирований немецких банд, для чего проверяли их окружение, а в целесообразных случаях из числа самих родственников изменников Родины проводили необходимые вербовки, наблюдали за местами, где могли скрываться созданные немцами банды (землянки, сараи, бани и др. строения, отделенные от населенных пунктов), вербуя для этой цели агентуру из лесников, объездчиков и охотников.

По линии ОО были приняты меры по борьбе со шпионажем «добровольных отрядов» нацистов. Они использовали данные арестованных агентов германской разведки и их пособников, возвращавшегося из оккупированных районов гражданского населения, бежавших из плена и выходивших из окружения красноармейцев, партизан, жителей освобожденных районов. Были выявлены факты формирования, точная дислокация, численность, командование, вооружение и степень военной подготовленности созданных немцами «добровольческих» банд; вербовка в эти банды, их руководителей и рядовых участников, установочные сведения на них, адреса родственников, проживающих в прифронтовых районах и в глубоком тылу; пункты переброски за линию фронта, маршруты движения в нашем тылу, места стоянок, базирование складов продовольствия и оружия на территории, занятой немцами, и в тылу Красной армии; характер заданий, полученных от немецкого командования и планы их осуществления; лиц, посылаемых этими бандами для разведки дислокации советских частей; лиц, проживающих в нашем тылу и прифронтовой полосе, укрывавших участников банд и оказывавших им содействие; настроение среди рядовых участников банд, вступивших в их состав по принуждению, имеющих намерение бежать или перейти на сторону Красной армии.

Менее активно действовала войсковая разведка. В материалах проверки ОО НКВД отмечалось, что разведотделы ряда штабов армий слабо занимались изучением противника, ограничиваясь опросом местных жителей и военнопленных, а также данными, полученными в результате боя, мало внимания уделяли агентурной работе, считая ее второстепенной. Примитивные, а в ряде случаев вредные методы разведывательной работы приводили к тому, что штабы действующих армий и соединений не знали ни о силах противника, ни о группировках его, ни о подходе резервов, системы обороны, планов частей вермахта и др.

Значительную помощь в борьбе со шпионажем своей информацией оказывало УОО НКВД. Так, 23 февраля 1942 г. всем нач. ОО НКВД фронтов, военных округов и специальных лагерей направило список агентов немецкой военной разведки, переброшенных или намеченных к переброске на нашу сторону. В архивах советских органов безопасности сохранилась многотомная розыскная книга, позволившая обезвредить не одну сотню вражеских агентов. Или другое пособие, пользование которым облегчало разоблачение многих опасных агентов. Появилось оно вскоре после того, как гитлеровцы начали сами печатать паспорта и партбилеты, изготавливать бланки других документов, наладили производство советских орденов. Изъятый у разоблаченных агентов каждый такой документ или орден сопоставлялся с подлинными, и неизбежно обнаруживались несовпадающие признаки: не точно повторенный шрифт, иная плотность эмали на ордене и многое другое. Достаточно было при проверке документов у человека раскрыть такой паспорт на определенной странице, где выявлен признак несовпадения с подлинным, чтобы убедиться – в руках фальшивка.

Помогали в розыске агентуры противника и ориентировки, получаемые особыми отделами из центра. Так, ОО НКВД получили список абвергрупп, находившихся в подчинении «Абверкоманды-103», дислоцировавшейся в г. Вормидитт, в д. Базы (6 км с.в. Вормидитт)[862].

При использовании ориентировок на готовящихся к засылке агентов повышалась возможность по приметам установить «замаскированного» шпиона или диверсанта. Так, именно благодаря своевременной информации была обнаружена и захвачена диверсионная группа в количестве восьми человек. Ориентировка по готовящейся к заброске группы была разослана Управлением войск охраны тыла Калининского, Северо-Западного и Волховского фронтов. В ней говорилось, что в район ст. Бологое возможна выброска диверсионной группы под командованием агента Чайки, переодетого в форму капитана Красной армии. При проведении розыскных мероприятий 18 апреля 1942 г. в лесу около д. Вилье в районе Бологого нашли восемь парашютов и контейнеры со взрывными устройствами в виде противогазных коробок. Опрос местных жителей подтвердил вывод, что это группа агента Чайки. 30 апреля 1942 г. разведывательная группа задержала капитана в форме летчика с документами, оформленными на фамилию Чайка. Допрос подтвердил, что он является руководителем диверсионной группы. Вскоре были задержаны все диверсанты[863].

ОО разоблачали шпионов при помощи захваченной агентуры абвера. Так, ОО Северо-Западного фронта арестован агент германской разведки Эммануэль, ликвидированы девять разведчиков, принадлежавших к группе майора Хофмайена при штабе 16-й германской армии. Разоблаченный КРО НКВД УССР немец-колонист О. назвал девять обученных и переброшенных на советскую территорию агентов. За вторую половину 1941 г. арестованные шпионы назвали 65 военнопленных, бывших военнослужащих Красной армии, завербованных германской разведкой, часть которых уже переброшена, а другая часть подготовлена к переброске в тыл Красной армии[864].

В борьбе со шпионажем для перекрытия каналов проникновения в тыл контрразведчики использовали оперативные группы фронтовой контрразведки, которые постоянно несли службу в прифронтовых городах. Так, нач. ОО НКВД СКВО Вул сообщил Абакумову о том, что 13 октября 1941 г. восточнее Таганрога в районе Марцево оперативной группой ОО Северо-Кавказского военного округа в количестве четырех человек во главе с врид нач. была обнаружена просочившаяся разведка противника в количестве девяти человек. В результате боя при поддержке подошедшей бронемашины неприятельская разведка была разбита. При этом из ее состава были убиты один офицер и шесть солдат, принадлежавших к дивизии СС, которая вела наступление на Таганрог под командованием генерала Дитриха. Взятые в плен немецкие разведчики с 1 февраля 1941 г. состояли в личной охране Гитлера[865].

Ряд шпионов был разоблачен в результате агентурной комбинации, проведенной 2-м Управлением НКВД СССР совместно с ОО НКВД Северо-Западного фронта. В сентябре 1941 г. арестован агент германской разведки при штабе 16-й германской армии «Х.», сын белоэмигранта, бывший член «Национально-трудового союза нового поколения», окончивший германскую школу разведчиков в г. Вене. «Х.» был переброшен немцами на нашу территорию на лодке через оз. Ильмень для связи с ранее переброшенными на самолете агентами той же группы разведки – латышом П. и карелом Г., которые были захвачены истребительным отрядом сразу же после приземления. Доставленная с ними радиостанция и находящиеся при них шифры были использованы для дезинформации немцев и разработки легенды, по которой «Х.» был направлен в наш тыл. Они имели задачу проникнуть в расположение Красной армии и собирать сведения об артиллерийских и танковых частях Северо-Западного фронта.

В конце июля 1941 г. в Лужском укрепрайоне задержаны два немецких шпиона: студент Пражского медицинского института Карафиат Я. и румынский подданный Шункару. В ходе следствия установлено, что группа агентов германский разведки, переодетая в красноармейскую форму, была переброшена за линию фронта с задачей пробраться в район Пулково, откуда по радио передавать сведения о передвижении частей Красной армии. Группа была снабжена радиопередатчиком, шифром и оружием.

В октябре 1941 г. сотрудники ОО НКВД Северо-Западного фронта в д. Мокрый Остров, близ райцентра Крестцы, арестовали немецкого разведчика во время передачи ему радиостанции и кода. Двоих парашютистов задержали при высадке в районе Валдая. Еще восемь человек, в том числе и радиста, взяли при переходе линии фронта. На допросах они показали, что являются агентами немецкой разведывательной абвергруппы-111 майора Гофмайера, подчиненного отделу 1-Ц штаба 16-й армии вермахта. Разведчики должны были собрать сведения о расположении штабов соединений, аэродромов, складов с боеприпасами и продовольствием, установить передислокацию артиллерийских и танковых частей. Для легализации они имели изготовленные в абвергруппе справки сельсоветов и свидетельства о рождении оккупированных мест, что делало невозможным проверку этих документов. Собранные сведения должны были передавать в отдел 1-Ц, где в круглосуточном режиме работали две радиостанции. Арестованные представляли собой «интернационал»: трое русских из военнопленных Красной армии, двое русских из детей эмигрантов, три финна, поляк, латыш, серб и шесть цыган[866].

Радиоконтрольная служба органов госбезопасности осуществляла систематическое наблюдение за эфиром, точно устанавливая по вызовам радиоцентра германской разведки наличие в нашем тылу вражеских радиостанций. Для выявления и захвата агентов противника, снабженных радиостанциями, органы госбезопасности использовали радио-контрразведывательную службу. Она постоянно контролировала работу вражеских радиостанций, в ряде случаев расшифровывала коды, определяла районы, откуда немецкие агенты вели радиопередачи. Специальные оперативные группы и агенты органов госбезопасности осуществляли розыск диверсионно-разведывательных групп и агентов противника. Для розыска и ликвидации вражеских радиостанций в прифронтовой полосе в район Вязьмы командирована оперативно-розыскная группа из пяти человек во главе со ст. радиооператором 2-го специального отдела НКВД сержантом ГБ Вовк. Группа была снабжена соответствующей розыскной и пеленгирующей аппаратурой.

Важное значение для борьбы с агентурой абвера имели радиоигры. Каждая радиоигра, как правило, начинались с захвата или добровольной явки немецкого радиста. Так, 6 марта 1942 г. при проверке документов на ст. Бабаево были задержаны немецкие разведчики Алексеенко, Н.А. Диев и И.Ф. Лихогруд. На следствии наиболее правдивые сведения дал Алексеенко. В результате его показаний через приданную ему портативную радиостанцию он установил связь с радиостанцией немецкой разведки и передавал радиограммы, дезинформирующие немцев о работе железнодорожного транспорта.

Одна из первых радиоигр была проведена в сентябре 1941 г. В результате было арестовано 10 вражеских агентов. Захваченная агентура абвера дала возможность вскрыть планы и намерения немецкого командования, получить данные, необходимые для розыска агентов и военных преступников, а также сведения о разведывательных школах абвера. Наиболее успешной была трехэтапная оперативная радиоигра в течение всего периода Великой Отечественной войны «Монастырь» – «Курьеры» – «Березино». Начало ее относится ко времени разгрома частей вермахта под Москвой. Эта операция носила контрразведывательный характер и была направлена на пресечение деятельности агентов германских спецслужб. Всего их было захвачено более пятидесяти.

Примером решимости советского человека, оказавшегося в немецком плену, бороться с врагом может служить явка с повинной агента-радиста Панина, заброшенного абвером на территорию Московской области. До войны он работал и жил в Горьком, а летом 1941 г. добровольно ушел на фронт. Часть, в которой он проходил службу, попала в окружение, и вскоре многие ее военнослужащие были захвачены в плен. По словам Панина, в плену он непрестанно думал о побеге, чтобы вернуться в строй, но довольно долго обстоятельства складывались неудачно. Однажды его вызвал комендант лагеря, где после продолжительной беседы ему предложили поступить в разведывательную школу немцев. «Сперва, – заявил Панин, – я готов был плюнуть вербовщику в морду, потом меня осенила мысль, а может быть, это начало пути возвращения к своим. Не сказал ни «да», ни «нет» и был отпущен. Вернувшись же в барак, пожалел, что не согласился». Но и вербовщик не считал разговор законченным. Он вызывал Панина еще несколько раз, и тот, сделав вид, что доводы вербовщика подействовали, в конце концов согласился пойти в разведывательную школу. «Самым трудным было, – заявил Панин на допросе, – не возбудить ни в ком подозрений относительно моих истинных намерений. Я старался соблюдать дисциплину, ни с кем не сближался и даже в самолете боялся чем-либо выдать себя. С облегчением вздохнул, лишь когда надо мной раскрылся парашют». Оставшись один, он взвалил на спину рацию и другое шпионское снаряжение, вышел к ближайшему селу, разыскал председателя колхоза. Тот к вечеру доставил его в РО НКВД. Искренность поступка Панина не вызывала сомнений, и было решено попытаться завязать через него «радиоигру» с разведцентром. Специалисты подробно расспросили, как шло обучение в разведывательной школе, кто являлся его шефом по технической подготовке, разобрались в кодах и шифрах и уже собирались было выйти от имени Панина в обусловленное время в эфир. Но тот воспротивился такому решению: «Я довольно долго работал с шефом. Его рация была в Смоленске, а я в Красном Бору. Он не раз хвалил меня за мой, как он говорил, особенный радиопочерк. И если на ключе будет работать другой, он легко догадается. Доверьтесь мне, я вас не подведу»[867]. С доводами Панина посчитались, и в обусловленный разведывательным центром день и час радист вышел на связь. Сообщил, что группа в момент приземления рассеялась на большом расстоянии друг от друга, судьба остальных ему неизвестна. Сам же он сумел обосноваться в Волоколамске, в доме одной старушки, успел собрать некоторую информацию, которую готов передать.

Центр одобрил действия Панина и, условившись об очередном сеансе связи, закончил первый контакт с ним в эфире. В процессе дальнейшей игры к противнику ушел большой объем сообщений, специально подготовленных чекистами с участием специалистов Генерального штаба. Насколько обдуманно это делалось, можно судить по тому, что, например, описанные Паниным «передвижения войск» на случай проверки противником нашли бы подтверждение в результате определенных действий, инсценированных на железной дороге командованием военных сообщений Наркомата обороны СССР.

«Радиоигра» развивалась успешно. «Находчивость» и «старания» Панина были высоко оценены разведывательным центром абвера. В одном из сеансов связи его уведомили о том, что германское командование «за регулярное сообщение ценных сведений и проявленную храбрость при выполнении задания» удостоило его высокой награды – «Железного креста». Участие в оперативной игре было довольно продолжительным. Наступило время, когда по техническим параметрам у рации должно было иссякнуть питание. В Волоколамск был вызван «курьер», доставивший батареи. При возвращении «курьера» через линию фронта он был арестован. Но игра продолжалась. После завершения операции Панин, честно выполнивший свой гражданский долг и принесший этим пользу Родине, был награжден медалью «За отвагу».

В спецсообщении Берии на имя Сталина от 25 апреля 1942 г. было отмечено, что только в марте-апреле 1942 г. органами НКВД задержано 76 агентов абвера, переброшенных на самолетах в составе РДГ и в одиночку для шпионской и диверсионной работы в глубоком тылу. В целях ограничения активности германских разведывательных органов в указанных выше городах и создания видимости работы переброшенных шпионских групп и одиночек по заданиям германской разведки по 12 захваченным радиостанциям противника удалось установить радиосвязь с немецкими разведывательными органами в г. Варшава (центр военной германской разведки), Псков, Дно, Смоленск, Минск, Харьков, Полтава.

«НКВД считает, что захваченные немецкие радиостанции можно использовать в интересах Главного командования Красной армии для дезинформации противника в отношении дислокации и перегруппировок Красной армии. Передача дезинформации противнику через захваченные рации будет обеспечиваться надежным контролем».

На первом листе документа имеется резолюция: «Т-щу Берия. Согласен с тем, чтобы тт. Бодин и Панфилов предварительно показывали мне свои дезинформационные указания. И. Сталин»[868].

Советской контрразведке стали известны многие хитрости немецких спецслужб. В той или иной степени удавалось проникать во многие вражеские акции, не только осуществленные, но и готовящиеся. С первых дней войны шло скрупулезное и систематическое изучение планов и методов противника, что в ряде случаев и создало предпосылки для успешного противостояния шпионской и диверсионной деятельности его агентуры. На основе полученных данных и опыта борьбы со шпионажем ОО фронтов вырабатывали конкретные рекомендации для противостояния противнику.

В докладной записке ОО НКВД Калининского фронта № 49/6 в НКВД СССР от 4 января 1942 г. были подведены некоторые итоги выполнения решения ГКО и директивы наркома Берии от 18 июля 1941 г. № 169 о беспощадной борьбе со шпионажем в армии. В записке говорилось о том, что ОО НКВД Калининского фронта уделял особое внимание этому важнейшему участку работы, направляя агентурно-оперативные мероприятия в особых отделах дивизий и армий в первую очередь на выявление и разоблачение агентуры противника. «В итоге агентурно-оперативной работы, проведенной особыми органами Калининского фронта, по состоянию на 1 января 1942 г. выявлено и разоблачено 136 шпионов, завербованных немецко-фашистской разведкой. Эта цифра отражает в основном работу по 22-й, 29-й и 31-й армиям и непосредственно по ОО фронта (30-я армия вошла в состав фронта во 2-й половине декабря, а 39-я армия сформировалась только недавно). Помимо агентурных мероприятий, в результате которых выявлена и разоблачена агентура противника как в армии, так и по окружению, большое число шпионов разоблачено в процессе фильтрации военнослужащих, вышедших из окружения, бывших в плену, а также в результате деятельности заградотрядов. Подавляющее число разоблаченных шпионов составляет рядовой и мл. начальствующий состав. С другой стороны, бесспорно, противнику затруднен допуск в наиболее ответственные участки штаба, так как при малейших подозрениях или при наличии заслуживающих внимания компрометирующих материалов мы, как правило, через Военный совет переводим такого работника на менее ответственные участки работы либо в тыловые учреждения. Следует отметить еще одну характерную особенность, что большинству из завербованных немцами шпионов не удалось выполнить порученных заданий, так как при переходе линии фронта на нашу сторону или при фильтрации эти лица задерживались…»[869].

Нач. ОО НКВД Калининского фронта, ст. майор ГБ Н.Г. Ханников предложил особым отделам фронта противопоставить деятельности немецко-фашистской разведки контрразведывательные мероприятия, которые должны были парализовать деятельность агентуры противника. В основном они сводились:

«1. К безусловному выполнению директивы Управления особых отделов НКВД СССР № 24439 от 28 сентября 1941 г. об агентурно-оперативных мероприятиях в штабах и других важнейших участках армий.

2. К обеспечению физической и агентурной охраны важнейших военных объектов и военной техники.

3. К глубокому изучению и агентурной разработке всех лиц, находившихся в окружении или в плену у противника.

4. К изучению и агентурному наблюдению за военнослужащими, уроженцами мест, временно оккупированных противником, особенно если там остались на жительство их ближайшие родственники.

5. К созданию такого агентурного аппарата в частях и подразделениях, который исключил бы возможность совершения военнослужащими предательства и дал бы возможность выявлять всех лиц, подозрительных по шпионажу, диверсии, террору.

6. К организации агентурных заслонов в населенных пунктах, при помощи которых выявлять лиц, перебрасываемых противником на нашу сторону.

7. К изучению и наблюдению за связями военнослужащих с гражданским населением, имея в виду, что противник использует этот канал для проникновения в военную среду.

8. К организации действенного учета всех лиц, подлежащих разработке как подучетный элемент, и обеспечению агентурно-оперативного розыска предателей, шпионов, дезертиров и т. п.

9. К организации разведывательной работы для выявления замыслов противника, а главное – выявления агентуры, направляемой противником на нашу сторону, и каналов переброски»[870].

В своей повседневной работе сотрудники военной контрразведки опирались на помощь личного состава армии и местного населения. Примеров этих патриотических поступков можно привести тысячи. Остановимся на некоторых из них. Например, один из ветеранов Великой Отечественной войны И.Г. Жирнов, будучи комсомольским руководителем, принимал активное участие в этой работе. Ему удалось выявить агента немецкой разведки, который прибыл с группой пополнения. Рядовой, по национальности поляк, хорошо говорил по-русски. В ночное время, в часы затишья, он вынимал пружины из дисков автоматов и выводил их из строя. Органами контрразведки предатель был арестован и осужден[871]. И.Г. Жирнов вспоминал: «Приведу еще один пример вредительской деятельности. Доставляемые продукты питания на баржах по Ладожскому озеру в Ленинград прибывали к месту выгрузки, как правило, с наступлением темного времени, чтобы противник не мог прицельно бомбить и обстреливать нас. С началом вражеской бомбежки на высоких деревьях стали гореть костры и освещать гавань для бомбежек. По приказу группа пограничников, в которой был и я, уничтожила диверсантов предателей-поджигателей, и больше костры не горели. В течение службы у меня, как у комсорга, были нормальные служебные отношения с командирами и офицерами контрразведки. Это всегда положительно сказывалось на службе в военное и мирное время»[872].

2 августа 1941 г. Берия сообщил Сталину о том, что 30 июля 1941 г. с помощью колхозников Валдайского района Ленинградской области были задержаны немецкие разведчики М.А. Гавкин-Хаук и К.Г. Пираг, прошедшие подготовку в разведшколах Штеттина и Кенигсберга и заброшенные самолетом для выяснения количества и дислокации частей Красной армии[873].

Бывший в годы войны секретарем Кемского райкома партии М.К. Шумилов рассказал о том, что вражеский агент, имевший партийный билет и другие документы, пытался устроиться на работу в депо станции Кемь, чтобы с помощью рации передавать своему командованию сведения о движении поездов. Благодаря бдительности Шумилова и нач. РО НКВД В.А. Сонина диверсанта разоблачили и обезвредили[874].

Многие немецкие агенты после их заброски в тыл действующей армии предпочли подрывной работе добровольную явку в советские органы госбезопасности. В частности, из агентов, окончивших Варшавскую школу немецкой разведки, добровольно сдались 99 человек, из 33 разведчиков, обучавшихся в Брайтенфуртской школе, явились с повинной 26 человек[875]. Даже в начале 1942 г., когда наша страна находилась в тяжелейшем положении, примерно каждый третий из задержанных органами НКВД в глубоком тылу агентов противника сам являлся в органы госбезопасности с повинной[876]. Так, 23 февраля 1942 г. на ст. Веженка, расположенной в 7 км от г. Белева, под командованием лейтенанта РККА Карнауха прибыла группа бывших военнопленных в составе 10 человек. Коменданту станции Карнаух сообщил о том, что он является командиром диверсионной группы, переброшенной на территорию расположения советских частей для совершения диверсий. Из задержанных в марте-апреле 1942 г. 76 агентов абвера 23 человека добровольно явились в органы НКВД с повинной[877]. Но следует иметь в виду, что значительная часть разоблаченной немецкой агентуры «по своему социальному происхождению и политическим взглядам» неопасной для советской власти «по возвращению на нашу территорию не являлась в советские органы с саморазоблачением из-за боязни ответственности», из страха высшей меры наказания. Их вербовка немцами была закреплена выдачей коммунистов, советских активистов и партизан, отбором антисоветских деклараций, фотографированием в обществе германских офицеров и т. п. Многие из таких агентов, попав на советскую территорию, проходили этап легализации: используя сфабрикованные немцами документы, устраивались на работу, обзаводились семьями, однако никаких мер по выполнению заданий германской разведки не предпринимали и бесследно для своих хозяев растворялись среди населения[878].

В дальнейшая судьба того или иного лица во многом зависела от решения сотрудника ОО НКВД. Ведь абвер, создавая косвенные или прямые «улики» против беззащитного пленного, рассчитывал завязать на его шее тугой узел зависимости от новоявленных покровителей. По нацистским представлениям, это должно было гарантировать, что после перехода линии фронта этот человек не осмелится пойти с повинной к Советской власти. И чекисты встречались не с одним таким явившимся с повинной. Справедливости ради надо отметить, что далеко не во всех случаях удавалось принять правильное решение. Одним не хватало профессионализма, чтобы развязать завязанный нацистами узел, другие – под тяжестью тогдашней военной ситуации предпочитали известный им обвинительный уклон. Но в ОО НКВД было немало и таких сотрудников, которые брали на себя смелость поставить и обосновать правильный диагноз. Тогда соединение решимости недавнего военнопленного, избравшего агентурную заброску как единственный шанс возвратиться на родину, и чекиста, способного отличить друга от недруга, приводило к провалу очередной вражеской операции[879].

В работе ОО было немало недостатков прежде всего из-за отсутствия необходимого опыта и низкой квалификации сотрудников. Об этом свидетельствовала информация 3-го отдела флота и флотилий от октября 1941 г. на имя врид нач. 3-го Управления НКВМФ дивизионного комиссара Бударева: вскрытие «шпионов и диверсантов идет крайне слабо, большинство переброшенных агентов немецких разведывательных органов остается нераскрытыми и проникающими в красноармейские и краснофлотские части и соединения, их штабы и службы, остаются в тылу наших войск, передавая врагу нужные сведения. До настоящего момента через агентуру 3-х отделов и отделений флота и флотилий ВМФ не вскрыто ни одного шпиона»[880].

Сложно было трудиться военному контрразведчику особенно в начале войны. И когда речь идет о недостатках, то следует учитывать, что многое зависело не от него, а от общего положения в стране и других причин. Поэтому понятна обеспокоенность Г.К. Жукова 19 августа 1941 г. в докладной записке Сталину: «…Считаю, что противник очень хорошо знает всю систему нашей обороны, все оперативно-стратегические группировки наших сил и ближайшие наши возможности. Видимо, у нас среди очень крупных работников, близко соприкасающихся с общей обстановкой, противник имеет своих людей»[881].

В данном случае уместно вспомнить еретический апокриф:

Тринадцать апостолов – один Иуда,

Сто тридцать апостолов – Иуд десяток,

Тыща триста апостолов – Иуд сотня,

Такая статистика – как Страшный суд.

В стране с населением миллионов в несколько

Обязательно наберется миллион Иуд[882].

Конечно, такие Иуды были и среди командного состава армии и флота. Но данные, о которых писал Жуков, хорошо были известны противнику до начала войны, благодаря работе абвера и других спецслужб Германии и ее союзников.

Самоотверженным трудом военные контрразведчики НКВД разоблачили обезвредили многих агентов спецслужб противника. Так, в докладной записке Г.К. Жукову и члену военного совета Н.А. Булганину только ОО НКВД Западного фронта сообщалось, что с 22 июня по 28 декабря 1941 г. арестовано и разоблачено 505 агентов немецкой разведки, из них: завербованных до войны – 4, переброшенных через линию фронта из числе военнопленных – 380, жителей временно занятых противником – 76, жителей прифронтовой полосы – 43. Агентов, внедренных в штабы войсковых соединений – 2.[883].

В условиях военного времени к задержанным вражеским агентам и диверсантам при наличии неопровержимых улик часто применялась высшая мера наказания. Иногда практиковались и показательные расстрелы захваченных агентов-парашютистов в местах приземления в присутствии местного населения[884]. За особо опасные преступления военными трибуналами были осуждены к высшей мере наказания – расстрелу: И.П. Арепьев, И.Я. Безженежных, В.П. Брежнев, И.П. Климов, Н.В. Кузнецов, А.Н. Маслов, И.С. Мустицов, А.Ф. Пожарских и тысячи других[885].

Таким образом, в начале войны разведывательные и контрразведывательные органы Германии основные усилия направляли на получение необходимой информации, ведение подрывной деятельности на фронте и в тылу, разложение личного состава Красной армии и флота. Им противостояли советские спецслужбы, прежде всего ОО НКВД. В условиях отступления и оборонительных сражений, перестройки всей работы они решали возложенные на них обязанности по защите армии и флота от разведывательно-подрывной деятельности спецслужб противника. Вместе с тем им в полной мере не удалось выполнить все задачи, потому что, исходя из сложной оперативной обстановки, они выполняли другие поручения высших органов власти, на что отвлекались значительные силы и средства. Тем не менее контрразведка НКВД успешно противостояла противнику на ряде направлений, приобретая опыт в сражении на невидимом фронте.

VI.5. Борьба с распространителями слухов и вражеских листовок, ликвидация антисоветских организаций

В годы Великой Отечественной войны распространение слухов о тяжелом положении на фронте расценивалось как пораженческая пропаганда и антисоветская агитация и квалифицировалась как контрреволюционные преступления, предусмотренные статьей 58 УК РСФСР.

Нацистская пропаганда и агитация, распространение провокационных слухов, создание антисоветских организаций на фронте и в советском тылу, попытки развития повстанческого движения были одними из основных направлений подрывной работы немецких спецслужб. Учитывая то, что агентам немецкой разведки вменялось в обязанность распространение среди населения сплетен и слухов, аналогичное поведение советских граждан расценивалось как провокационное, а не ложное, и за их распространение следовала уголовная ответственности на основании директивы НКГБ № 152 от 28 июня 1941 г. «О мероприятиях по пресечению распространения среди населения провокационных слухов в связи с военной обстановкой»[886].

Происходившие события начала войны по-разному воспринимали различные социальные слои и группы жителей, что являлось многосложностью их мыслей, мнений, и поступков. В армии красноармеец – рабочий или крестьянин производил определенные умозаключения и совершенно правильно спрашивал командира о ведении боевых действий: «Почему начальники бросают наши роты без всякой подготовки в лобовые атаки, называя их «разведкой боем» и другими «мудреными» названиями, а потерями при этом никто из них не считается? И сразу же идет под трибунал за «распространение панических настроений»[887].

Наряду с патриотическим порывом, охватившим большинство населения с начала войны, имел место и неприкрытый антисоветизм. А без объективной информации идеологическая работа не могла быть продуктивной, и в данных условиях стали возникать негативные слухи. Еще до начала военных действий резко отрицательное воздействие на общественное сознание народа, воспитание советских людей в духе подготовки к отражению военного нападения на СССР принесло прекращение осенью 1939 г. антифашистской пропаганды. Этот поворот был связан с заключением в августе-сентябре 1939 г. советско-германского договора. Уже на другой день, 24 августа 1939 г., после подписания пакта о ненападении, «Правда» опубликовала редакционную статью с настораживающими словами об отсутствии вражды между СССР и Германией. Из советской печати и устной пропаганды исчезло обличение фашизма, антифашистская пропаганда свертывалась[888].

Отметим, что накануне войны пораженческими признавались проникающие в армейскую среду сведения о готовящемся нападении на нашу страну Германии, ее военной мощи, расколе немецкого рабочего класса и о том, что большинство одурманенных националистической пропагандой немцев поддерживают Гитлера, считалось провокационными, с распространением их боролись как с пораженческими слухами, и за разговоры на эти темы можно было попасть в категории «врагов народа» со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Советское руководство старалось всячески пресекать подобные слухи, и не исключено, что именно их распространение привело к тому, что 14 июня 1941 г. было опубликовано известное заявление ТАСС. В результате даже после 22 июня 1941 г. продолжалась циркуляция слухов о том, что инициатором войны был СССР. Подобные высказывания были зафиксированы уже в первые дни войны. Как вспоминает А.Ф. Рар, 23 июня 1941 г. в Хабаровске, узнав о начале войны, его мать и ее подруга (обе учительницы) высказали мысль: «Да это, наверное, мы и начали войну, сами и города наши бомбили»[889].

По мере ухудшения положения дел на фронте в 1941–1942 гг., физической и психологической усталости населения активизировались «социально чуждые элементы», окрылили и побудили к негативной реакции по отношению к советской власти старую дореволюционную интеллигенцию, выходцев из оппозиционных в прошлом движений и буржуазных слоев, которые направили свою активность на создание различных нелегальных организаций, нацеленных на ускорение поражения Советского Союза в войне. Они рассчитывали на образование в советском тылу антисоветских организаций. Такие факты были характерны для начала войны. Например, в июне 1941 г. в Томске ликвидирована националистическая организация, в состав которой входили работники филиала Академии наук[890].

Нацистская агитация находила благоприятную почву среди части населения Северного Кавказа и Крыма, которые с первых дней войны явились базой для разведывательной деятельности абвера. Так, во время первой мобилизации в ряды Красной армии представители этих мест в массовом порядке дезертировали и уходили в банды. Духовные лидеры пользовались у них неограниченным авторитетом и в первые дни войны повели пропаганду: «Гитлер победит советскую власть, потому что в него влит дух военного руководителя пророка Магомета-Али, поэтому Гитлера ругать нельзя, о чем нужно рассказывать всем мусульманам». В ноябре 1941 г. Меркулов в письме в ЦК ВКП (б) сообщил о том, что, по данным НКВД Крымской АССР, значительно активизировались татарские националистические элементы: создают повстанческие группировки, ведут пораженческую пропаганду в связи с происходящими боями за Крым. О враждебных проявлениях на железных дорогах Меркулов весьма обстоятельно, не ранее 17 октября 1941 г. информировал центр о контрреволюционных проявления на Дзержинской железной дороге[891].

Среди части служащих, рабочих и колхозников стали проявляться тенденция к объединению и стремление к установлению контактов с наступающими частями вермахта и с забрасываемой агентурой спецслужб противника. При подходе частей вермахта к городам и другим населенным пунктам антисоветская деятельность принимала более острые формы: велась подготовка к оккупации немцами городов и сел; составлялись списки коммунистов и советского актива; разрабатывались меры по организации хозяйственно-экономической жизни на капиталистических началах; велась антисоветская агитация; предпринимались меры для создания вооруженных формирований из бывших купцов, домовладельцев и торговцев, намеревавшихся с приходом немцев организовать частные предприятия.

При массовой засылке в советский тыл немецкими военными и разведывательными органами своей агентуры, рекрутируемой преимущественно из предателей и неустойчивых элементов среди военнопленных военнослужащих Красной армии и гражданского населения оккупированных районов, она имела задание вести подрывную работу по деморализации советского фронта и тыла. Значительное количество групп и одиночек немцы перебрасывали и в глубокий тыл с заданием совершать диверсионные акты и создавать повстанческие отряды. Отмечались случаи, когда выброска агентуры производилась не только на парашютах, но и путем посадки самолетов на нашей территории. Попутно со сбором разведывательной информации некоторые немецкие агенты получали задание возвращаться в расположение воинских частей и среди красноармейцев распространять слухи о том, немецкие военные власти раздают в индивидуальное пользование землю и предоставляют продукты питания, мануфактуру. Так, ОО 6 армии Юго-Западного фронта задержал возвратившегося из плена мл. лейтенанта 76 сп 30 сд Кошишяна, который дал показания о том, что 7 июля 1941 г. его отпустили из плена, причем немецкий офицер сказал: «Идите домой и расскажите там, что мы никого не бьем и не мучаем. Расскажите об этом своим товарищам, чтобы они в нас не стреляли. Повсюду в деревнях рассказывайте, что мы уже раздавали подарки и мирных жителей не трогаем и не бомбим».

Антисоветскую и пораженческую агитацию вели и некоторые красноармейцы. Например, рядовой 597 саперного батальона 316 сд И.Ф. Епифанов в своем подразделении говорил: «Немцы колхозников не облагают налогами, и если попадешь в плен, то их бояться не надо. Немцы расстреливают только коммунистов, командиров, активистов, а мы беспартийные, и они нас не тронут»[892]. Красноармеец Белоруссов 818 сп 236 сд в присутствии ряда бойцов заявил: «Германия самая культурная из всех стран, все, что пишут об издевательствах немцев, – это брехня». В 11-й отдельной бригаде, 3-м батальоне, член ВКП (б) Лауженков говорил: «Правильно пишут немцы в своих листовках, сбрасываемых с самолетов, о том, что надо бить политруков, жидов и коммунистов, бросать оружие, кончать войну и расходиться по домам, так как победа все равно будет за немцами». 4 ноября 1941 г. красноармеец 12 сп Зорин в беседе с сослуживцами призывал: «Всех политруков и комиссаров надо перестрелять, так как они нас обманывают, говорят, что немецким солдатам выдают по 40 граммов хлеба в день, а фактически они едят белый хлеб, мясо, сало. С пленными обращаются хорошо, кормят их шоколадом. Если бы шел с политруком, то обязательно застрелил бы его в затылок». А в 12-й армии Южного фронта при помощи агентуры удалось установить, что комиссар 504 отдельного зенитного артиллерийского дивизиона Нашкомаев организовал коллективное прослушивание нацистских радиопередач. 3-м отделением военно-морского авиационного училища им. Сталина был арестован сторож сельпо ст. Ново-Осетиновская Моздокского района Кунов, обвиненный в ведении профашистской пропаганды и вербовке антисоветского элемента в банду. Об этом Круглову сообщил зам. нач. 3 управления ВМФ майор ГБ Смирнов[893].

Безусловно, война диктовала свои законы. Однако зачастую в «оперативные сети» попадали не только подлинные враги советской власти, шпионы и диверсанты, но и люди, ставшие жертвами обстоятельств или неосторожно сказанных слов в адрес властей. Это касалось в большей мере рассмотрения уголовных дел по преступлениям, связанным с «антисоветской агитацией и пропагандой». Арестовывались рядовые, сержанты и командиры, вина которых состояла только в высказываниях, содержавших сомнения в победе советских войск. К «антисоветчикам» даже относили и рассказчиков анекдотов. Подозревали и тех военачальников, которые пытались объективно разобраться в причинах поражений и неудач в ходе решения боевых задач. Так, за доверительные беседы с сослуживцами человек обвинялся в «пораженчестве» и подлежал аресту[894]. Генерал-майор Ф.Н. Романов в начале войны был нач. штаба Южного фронта, затем нач. штаба 27-й армии. В январе 1942 г. арестован за то, что будто бы вел антисоветские разговоры и являлся участником антисоветского военного заговора в 1938 г. Следствие тянулось свыше 10 лет. В августе 1952 г. Военная коллегия осудила его на 12 лет лишения свободы[895].

Особые отделы заводили дела на лиц, распространявших пораженческие слухи. Следствие по ним заканчивались быстро, и военный трибунал, как правило, выносил расстрельные приговоры. Пропаганда дальнейшего отступления квалифицировалась по ст. 58–10 ч. 2 УК (контрреволюционная пропаганда и агитация при наличии отягчающих обстоятельств – военной обстановки или военного положения, также каралась расстрелом)[896]. Расследование по этим делам не могло превышать 48 часов. Заметим, что число арестованных ОО с начала войны по 1 декабря 1941 г. за распространение провокационных слухов составило 4295 человек. Но вряд ли многие из них целенаправленно занимались подрывной работой. Однако поиск «врагов народа» и «пятой колонны», проводившийся в 1930-е гг., продолжался в условиях военного времени с еще большим рвением. Подобные меры не соответствовали интересам повышения боеспособности частей и подразделений армии и флота.

Вместе с тем командование и политический аппарат частей и соединений армии и флота были нацелены на продуманную воспитательную работу в духе высокой бдительности. Так, в своем докладе А.С. Щербаков на собрании актива Московской организации ВКП (б) «О состоянии партийно-политической работы в Московской организации ВКП (б) 29 сентября 1941 г. обратился к аудитории со словами: «Наши агитаторы и коммунисты (а каждый коммунист должен быть агитатором за дело партии) не дают своевременного отпора разным провокаторам и лживым слухам, не разоблачают людей, которые сеют тревогу и недоверие и т. д.[897].

Бороться с нацистской пропагандой и агитацией, являвшимися составной частью «психологической войны», призванной по замыслу противника парализовать волю советского народа и его Вооруженных Сил к сопротивлению, можно было только достоверной информацией. На вред недостоверной информации для населения и армии и неоправданные ограничения указывали многие представители интеллигенции: «Я хочу писать, – указывал Б. Пастернак, – но мне не дают писать то, что я хочу, как я воспринимаю войну. Но я не хочу писать по регулятору уличного движения… У меня есть имя, и писать хочу, не боюсь войны, готов умереть, готов поехать на фронт, но дайте мне писать не по трафарету, а как я воспринимаю…».

Наряду с недостоверной информацией, провокационными слухами и устной агитацией не меньшую опасность в дни войны представляли вражеские листовки. В записке, подготовленной в НКВД СССР 18 ноября 1941 г., отмечалось, что с начала войны зарегистрировано 330 случаев распространения листовок. В 180 случаях листовки носили террористический характер. За размножение контрреволюционных листовок органами НКВД было арестовано 115 человек, у которых при аресте было изъято 430 экземпляров листовок. Арестованные были преданы суду военного трибунала[898].

Распространение антисоветских листовок способствовали возникновению панических настроений и разлагающе влияли на бойцов и командиров Красной армии, на местное население. Особенно в прифронтовых районах Советского Союза массовым тиражом распространялись газеты, брошюры, плакаты и листовки, изготовленные нацистскими пропагандистскими органами, а на Украине в большом количестве распространялись антисоветские листовки ОУНовским подпольем. НКГБ СССР учел несколько сот разновидностей одних только немецких листовок, разбрасываемых с самолетов и воздушных шаров на территории Союза, причем каждая из них выпускалась тиражом в несколько тысяч экземпляров[899].

В подавляющем большинстве листовки распространялись националистическими элементами, детьми лиц, репрессированных органами НКВД-НКГБ, и другими лицами, проявлявшими тенденцию к антисоветской деятельности, членами антисоветских организаций. Так, в Москве на заводе № 84 в Химках ликвидирована диверсионная группа, созданная германским агентом – немцем Гейзером из конструкторского состава завода. Осенью 1941 г. в Москве чекистами вскрыта и оперативно ликвидирована антисоветская организация «Возрожденная Россия», в состав которой входил ряд лиц профессорско-преподавательского состава некоторых вузов и технической интеллигенции города (Осипов, Гайдукевич, Левитан и др.). Руководящий состав этой организации стоял на позиции сотрудничества с немцами, хотя рядовым ее участникам разъяснялось, что целью является борьба за установление в СССР буржуазно-демократического строя. В Москве участники названной организации распространили около 2,5 тыс. листовок с призывом к организации в учреждениях и на предприятиях ячеек организации «Возрожденной России».

Интерес к листовкам в тылу у населения был вызван не столько любопытством, сколько тем, что советская военная пропаганда умалчивала о реальной обстановке на фронте, а порой ее просто искажала. Причина такой позиции заключалась в том, что верховная власть не верила в стойкость и патриотизм населения, опасаясь, что любая информация об истинном положении на фронте может вызвать не только растерянность среди населения, но и антиправительственные настроения[900].

Преобладающее большинство антисоветских листовок и анонимных документов распространялось в городах (по улицам, предприятиям и советским учреждениям) в Украинской, Казахской, Азербайджанской, Армянской, Грузинской и Узбекской ССР, в Татарской, Северо-Осетинской АССР, Краснодарском, Ставропольском, Краснодарском, Приморском, Хабаровском краях, Воронежской, Горьковской, Ивановской, Калининской, Кировской, Куйбышевской, Молотовской, Московской, Новосибирской, Омской, Пензенской, Рязанской, Саратовской, Свердловской, Сталинградской, Челябинской, Читинской и Ярославской областях. По удельному весу количество распространяемых листовок в городах составило 67 %, в сельской местности – 33 %.

В первые четыре месяца войны число случаев распространения антисоветских листовок и анонимных документов было наибольшим и против соответствующего периода до начала войны увеличилось в три раза (отмечен 331 случай против 96). Всего же за годы войны по Советскому Союзу зарегистрировано 2419 случаев (17 083 экз.) распространения антисоветских и 10 406 анонимных писем без учета немецких и оуновских листовок.

Содержание листовок и анонимных документов, распространяемых в годы войны, по сравнению с мирным периодом, изменилось и приобрело более резкий характер. На временно оккупированной территории в листовках утверждалось, что каждый получит землю и труд, из заработка не будет вычетов, крест и образа, церкви и мечети возвращены верующим. Вся нацистская агитация шла под флагом «борьбы с жидами и коммунистами». На фронте немцы помимо листовок, газет и журналов, забрасываемых в расположение наших частей, через мощные динамики передавали обращения якобы перешедших на их сторону советских бойцов и командиров. Содержание листовок и обращений было весьма примитивным. На все лады превозносилось могущество нацистской Германии, расхваливалась «счастливая» жизнь, которую несли гитлеровцы советскому народу[901]. Ряд листовок содержал призыв к населению оказывать сопротивление советской власти в проведении эвакуации оборудования заводов, фабрик, скота и т. д. Некоторые листовки являлись фактическими пропусками в плен. Внизу листовки в рамочке было написано «Пропуск» со следующим текстом: «Пропуск действителен для неограниченного числа командиров, бойцов и политработников РККА, переходящих на сторону германских вооруженных сил, их союзников, украинских, кавказских, казачьих, туркестанских и татарских освободительных отрядов». На обратной стороне другой листовки на немецком и русском языках печатали текст пропуска: «Предъявитель сего, не желая бессмысленного кровопролития за интересы жидов и комиссаров, оставляет побежденную Красную армию и переходит на сторону германских вооруженных сил. Немецкие солдаты и офицеры окажут перешедшим хороший прием, накормят и устроят на работу».

Если до войны листовки были написаны премущественно от руки и распространялись в сравнительно небольшом количестве: 3-10 экз., то в 1941–1942 гг. они стали появляться в массовом количестве, достигая в отдельных случаях от 500 до 2500 экз., преимущественно при помощи печатной техники – типографского шрифта, шапирогорафов или специальных штампов из дерева и резины.

В розыске авторов и распространителей листовок и анонимных документов органами НКВД встречались серьезные трудности: слабость агентурных мероприятий, а значит, и низкий процент разысканных при помощи оперативных отделов; отсутствие в агентурных делах рукописей разрабатываемых контингентов; недостаточное внимание повышению профессиональной грамотности оперативных работников, занимавшихся розыском и др.

30 августа 1941 г. Берия приказал взять под наблюдение лиц, интересовавшихся фашистскими листовками, содержащими призыв к измене; через партийные и комсомольские организации и органы Политуправления усилить сбор и уничтожение сбрасываемых фашистами листовок, не допуская, чтобы они попали в руки бойцов, тех же, кто проявляет изменнические намерения и у кого окажутся спрятанные листовки, служащие пропуском для перехода к врагу, немедленно арестовывать; каждый случай измены тщательно расследовать, выявляя сообщников и укрывателей; устанавливать виновность оперативного состава в ослаблении агентурной работы. Наряду с этим для противодействия нацистской агитации было предложено командному и политическому аппарату Красной армии усилить воспитательную работу на переднем крае, принимая срочные меры к сбору и уничтожению вражеских листовок[902]. Бойцам всех частей фронта надлежало разъяснить, что хранение вражеских листовок есть уголовно наказуемое деяние. В то же время было хорошо известно, что в подавляющем большинстве случаев эти листовки использовались лишь для бытовых нужд из-за нехватки бумаги. Нередко бойцы, не особенно задумываясь, отправляли родным послания, написанные по той же причине на оборотной стороне германских листовок. Поэтому наряду с коллективной читкой газет, беседами, иными формами воспитательной работы контрразведчики предлагали армейскому начальству срочно изыскать источники снабжения бумагой красноармейцев, хотя бы на передовой[903].

НКВД предложил нач. управлений областей, Транспортного управления и УОО НКВД «принять необходимые меры к обеспечению полного сбора всех контрреволюционных листовок, разбрасываемых с вражеских самолетов, а также к усилению агентурно-оперативной работы по выявлению лиц, хранивших листовок и пресечению распространения их враждебными элементами. Все собранные и изъятые листовки направлять в 3-е управление НКВД СССР. 8 августа 1941 г. зам. наркома ВД СССР В.Н. Меркулов обязал органы НКВД «принять решительные меры к своевременному изъятию нацистских листовок путем прочесывания местности, где таковые были обнаружены, привлекая для этого оперативный состав истребительных отрядов, милиции, партийно-комсомольских организаций и советский актив». Все обнаруженные листовки подлежали уничтожению по акту, при этом два экземпляра каждого нового образца листовок надлежало направлять в 3-е управление НКВД СССР»[904].

В значительной мере борьбу с распространителями вражеских листовок вели УНКВД союзных республик и областей, находившихся на военном положении. Так, в КФССР, учитывая активизацию информационно-пропагандистской деятельности наступавшего противника, сбрасывавшего с самолетов листовки, приказом от 16 сентября 1941 г. по Оперативному штабу НКВД за подписями наркома И.И. Баскакова и комбрига С.Я. Вершинина всем нач. РО НКВД было строго предписано через сельскую милицию и общественность следить за сбросом листовок, не допускать к месту сброса листовок местное население и производить изъятие листовок. Все лица, скрывавшие такие листовки, подлежали привлечению к «суровой ответственности», а их сбор поручался производить исключительно силами бойцов истребительных батальонов без участия местного населения[905]

Меры, принятые командованием по повышению бдительности, давали свои результаты. Об этом свидетельствовала докладная записка от 16 сентября 1941 г. нач. 4 отдела УПР ОО НКВД СССР, майора ГБ Болотина нач. ОО НКВД Киевского военного округа, майору ГБ Петрову об обнаружении пакетов с антисоветскими материалами[906]. 30 октября 1941 г. в Челябинской области был арестован В.И. Аррас. Следствие установило, что в августе 1941 г. его зачислили в состав истребительного батальона Эстонской ССР. Аррас пытался перейти на сторону врага. У него была немецкая листовка. Будучи эвакуированным в Челябинскую область, он читал листовку, заявляя, что красноармейцы насилуют женщин, а немцы хорошо обращаются с пленными. Аррас был приговорен к ВМН[907].

Обобщенные данные НКВД СССР свидетельствуют о том, что из общего числа учтенных случаев распространенных листовок и анонимных документов за войну раскрыто 1286 случаев (9815 экз.) и 5830 анонимных писем или 56 % распространенных. По ним установлено 4225 авторов и их сообщников, из которых 2247 человек арестовано и осуждено, 1531 взято в агентурную разработку и 447 профилактировано. Из установленных авторов и их сообщников вскрыто и ликвидировано 85 антисоветских групп, в состав которых входил 391 человек. Разысканными распространителями по социальному признаку являлись рабочие и служащие – 44 %, колхозники – 14 %, ИТР – 4 %, прочие – 38 %[908].

Со второй половины июня 1941 г. органы госбезопасности на всей территории СССР провели большую работу по оперативной ликвидации агентурных разработок на активных антисоветских элементов. Данные мероприятия стали одной из главным задач чекистов в течение всей войны, но особую актуальность приобрели на начальном ее этапе в весьма сложной обстановке. Особое внимание было обращено на Вооруженные Силы и восточные районы, где после эвакуации осело значительное количество перемещенного населения из западных районов Украины, Белоруссии, Прибалтики и др. Среди них было немало участников националистических организаций. Будучи рассеянными по промышленным объектам и в сельском хозяйстве, националисты объединялись в группы, занимались саботажем и подрывной работой, готовы были предать Родину. Поэтому были приняты меры по пресечению попыток значительной части националистов установить контакт с буржуазно-националистическими организациями и бандитами в западных районах СССР.

Сложность решения этой задачи ОО и другими структурами НКВД усугублялась непомерным масштабом. Ведь к антисоветчикам и враждебным элементам в условиях войны относили не только распространителей враждебных слухов и листовок, а и сотни тысяч жителей страны – военнослужащих и гражданских лиц из бывших кулаков, добровольцев белой армии, церковников, членов революционно-демократических партий, исключенных из ВЛКСМ и ВКП (б), бывших военнопленных и их родственников и тех, кто объективно критиковал руководство Советского Союза или командование Красной армии, высказывал сомнения в победе над фашистами. Конечно, в стране было немало людей, ненавидевших советскую власть и ставивших своей целью борьбу с ней. И именно на них следовало обратить внимание ОО и территориальных органов НКВД. Но при таком объеме работы недостаточно было сил и средств, и это порождало серьезные недостатки, прежде всего отсутствие продуманной индивидуальной работы с каждым «антисоветчиком». Чекисты были нацелены на пресечение их враждебной деятельности: расследовались все данные об организованной антисоветской деятельности и принимались решительные меры для своевременного пресечения подрывной работы; проверялся весь оперативный учет по бывшим троцкистам, правым эсерам, меньшевикам и монархистам; форсировалась работа по лицам, проходившим по подозрению в диверсии и шпионажу, при этом основное внимание направлялось на вскрытие организаций, их связей с антисоветскими формированиями, на выявление и прекращение подрывной работы.

Особый интерес органов госбезопасности был проявлен к борьбе с различными антисоветскими организациями и группами в прифронтовой полосе и в тылу. При этом особое беспокойство вызывали изменические и созданные для шпионажа, террора и диверсий группы пронацистски настроенных лиц. Они представляли серьезную опасность для Красной армии и Военно-Морского флота. Так, в ноябре 1941 г. в одной из войсковых частей была раскрыта контрреволюционная группа из 11 человек во главе с З. Агмаровым. Под видом политинформации в ней проводились нелегальные собрания с участием всех членов группы, на которых восхвалялась немецкая армия и техника, предрекалась неизбежность поражения советской власти. Перед членами группы ставились следующие задачи: создавать среди красноармейцев контрреволюционные группы, увеличивая их состав из числа недовольных властью; организовывать вооруженное дезертирство и при побеге из части над комсоставом совершать теракты; после побега заниматься вооруженным бандитизмом и грабежами. Банда Агамарова после дезертирства имела вооруженные столкновения, но вскоре большая ее часть была арестована.

О работе военной контрразведки свидетельствуют данные 1941 г. по Балтийскому и Черноморскому флотам. УОО НКВД обратило внимание всех нач. 3-х отделов и отделений флотов и флотилий на то, что было вскрыто и ликвидировано несколько профашистских и антисоветских групп среди нового пополнения из выходцев Западной Украины, Западной Белоруссии, Молдавии, Эстонии, Латвии, а также немцев, призванных на фронт из районов Украины и Поволжья[909].

В докладной записке нач. ОО НКВД Северного фронта П.Т. Куприна члену Главного Военного совета Северо-Западного направления А.А. Жданову сообщалось о ликвидации 3-м отделом КБФ на территории Эстонской ССР ряда шпионских и контрреволюционных организаций. Эти организации создавали в тылу Красной армии бандитские отряды и диверсионные группы; собирали шпионские сведения о дислокации частей, складов и бензохранилищ и передавали нацистам; совершали террористические акты над военнослужащими, коммунистами и ответственными работниками советских учреждений. Агентурно-следственным путем было установлено, что немцы, заняв отдельные районы Эстонии, сразу же приступили к созданию нацистских организаций – дружин «самозащиты».

В октябре 1941 г. в учебном отряде КБФ была разоблачена нацистская группа, идейным вдохновителем которой являлся Карасев. Он проводил нацистскую пропаганду среди учебной группы и выдвинул в качестве программной установки необходимость борьбы за примирение с фашизмом. При аресте у Карасева была обнаружена калька с планом обороны городского участка г. Кронштадта. 31 октября 1941 г. врид нач. 3-го управления ВМФ СССР, дивизионный комиссар Бударев сообщил Меркулову о проведении оперативных мероприятий и следствия по делу вскрытой на крейсере «Коминтерн» антисоветской организации из рядового состава, подготовлявшей захват судна при помощи мятежа и увода его в Турцию или Болгарию для сдачи в плен немцам.

В начале ноября 1941 г. сотрудники 3-го отдела Черноморского флота вскрыли и ликвидировали антисоветскую группу из числа красноармейцев, готовивших взрыв на складе № 136 и намеревавшихся дезертировать и сдаться в плен немцам. 12 ноября 1941 г. Бударев сообщил Меркулову о данных 3-го отдела Черноморского флота о выявлении среди испытателей флота антисоветской группы в количестве четырех человек во главе с призванным из запаса мл. воентехником Савкиным. Группа вела пораженческую агитацию, старалась раздобыть оружие и готовила часть рабочих завода № 201 к вооруженному выступлению против советской власти[910].

Не меньше усилий приходилось затрачивать контрразведчикам в советском тылу для ликвидации антисоветских организаций. Так, в ноябре 1941 г. 3-м Управлением ВМФ в г. Ульяновске на складе № 2003 вскрыта немецкая группа среди красноармейцев во главе с немцами Гугель и Санне, которая проводила организационную работу по сколачиванию немцев трудармии и подготавливала группу к вооруженной борьбе с советской властью в случае приближения немцев. По делу было арестовано шесть человек. 17 ноября 1941 г. зам. нач. 4 отдела УОО НКВД СССР полковой комиссар Чайковский сообщил Меркулову о ликвидации ОО УралВО контрреволюционной группы в 783 и 764 строительных батальонов из военнослужащих, призванных с территории Западной Украины. В августе 1941 г. в Харькове агентурной разработкой ликвидирована диверсионно-террористическая группа в количестве восьми человек. В числе арестованных: Андросов М.И., Пустоверов П.М., Пахомов С.Т. Во время ареста у инженера Андросова изъяты антисоветские записки и доклады, свидетельствующие о подготовке группы к встрече немцев, в том числе конспект с приветственной речью на немецком языке. 21 сентября 1941 г. зам. наркома ВД СССР Кобулов приказал зам. наркома ВД УССР, майору ГБ Ратушному принять меры по выявлению предполагаемых антисоветских формирований в г. Харькове[911].

Не остались в стороне от борьбы с органами советской власти оппозиционеры, члены революционно-демократических партий и «бывшие люди». В июне 1941 г. в г. Иванове оперативники ликвидировали агентурное дело «Фашисты» на шпионско-террористическую группу. По делу арестованы и привлечены к ответственности четыре человека во главе с Л.В. Финне, беспартийным, русским, в 1920–1924 гг. проживавшим за границей, в 1924 г. осужденным за нелегальный переход границы, административно выселенным из Ярославля. В 1920 г. вместе с белогвардейским казачьим корпусом Финне эмигрировал за границу, вступил в контрреволюционную организацию «РОВС». Был завербован английской разведкой в 1924 г., со специальным заданием переброшен на территорию Советского Союза. В 1940 г. им был завербован шофер гаража СНК М.Н. Пашковый, который разработал план совершения теракта против руководителей ВКП (б) и дал свое согласие быть исполнителем этого теракта.

В октябре 1941 г. УНКВД Ленинградской области ликвидировало группу, инициаторами которой были бывшие белый офицер Васильев, член Петроградского окружного суда Меркулов и дворянин Палицын. Они создавали «домовые комитеты» с задачей содействовать немцам в выявлении советских активистов и оказывать сопротивления Красной армии в случае подготовки вывода ею из строя объектов промышленности. Были арестованы девять человек, именовавших себя «Коллегией защиты интересов Германии», возглавляемой художником Кошариным. Участники группы готовили листовки и плакаты, призывавшие население Ленинграда к отказу от сопротивления немцам. В городе была также ликвидирована группа из бывших царских офицеров и чиновников во главе с Квятковским – военным руководителем индустриального техникума. Группа ставила своей задачей содействие победе немцев путем разложения советского тыла и подготовки кадров для более активного действия.

В Москве в конце 1941 г. раскрыта нацистская организация под названием «Русско-славянская национальная гвардия», созданная в 1941 г. по инициативе преподавателя средней школы, сына кулака Нечаева М.А. Организация имела разработанную программу построения национал-фашистского государства и проводила среди интеллигенции вербовку в эту организацию и готовилась создать подпольную типографию и совершать диверсионные акты. По делу были арестованы 16 человек.

Сотрудники абвера особо рассчитывали на немцев, но органы госбезопасности пресекали их подрывную деятельность. УНКВД Ленинградской области в июле 1941 г. по агентурному делу «Путина» была ликвидирована организация немцев – профессоров и научных работников, ставившая целью организацию повстанческого движения среди населения Ленинграда, содействие поражению СССР в войне с Германией. Данная организация была создана до войны по инициативе «Союза зарубежных немцев», руководимого из Германии и Прибалтики через германское консульство и прибывавших в Ленинград. «Союз» возглавлял профессор Ленинградского педагогического института немец Корн.

Свои антисоветские организации создавали бывшие члены революционно-демократических партий (меньшевики, эсеры, анархисты др.) и различных оппозиционных групп. Так, в Москве с началом войны ликвидирована антисоветская эсеровская группа, возглавляемая бывшим эсером Пьянковым Ф.Г., работавшим контрольным мастером завода № 172 и Мелентьевым М.Ф., токарем (быв. белогвардейцем) завода № 172. Группа возникла в 1939 г. по инициативе Пьянкова, участники ее стояли за организацию вооруженной борьбы против советской власти. В июне 1941 г., после вторжения немцев в СССР, члены группы договорились между собой о составлении антисоветского воззвания с призывом к свержению советской власти. По делу организации были арестованы и осуждены четыре человека. В Грузии арестовали переброшенного из-за границы меньшевика Чиракидзе Г.С. В 1930 г. он эмигрировал за границу, в марте 1941 г. его завербовала немецкая военная разведка. После окончания Штеттинской шпионской школы разведчиков-радистов по заданию абвера и Заграничного бюро меньшевиков он должен был установить в Грузии связи с подпольными меньшевистскими организациями и оказать немцам помощь в создании местного правительство.

В июле 1941 г. раскрыта контрреволюционная группа правых (бухаринцев) из трех человек среди командного состава Северного государственного морского пароходства. С 1939 г. ею руководил бывший депутат Верховного Совета СССР С.С. Пестов. Организация ставила своей целью изменение политического строя и восстановление капиталистических отношений в Советском Союзе. На своих собраниях члены группы обсуждали вопросы связи с правотроцкистской оппозицией и высказывали террористические намерения в отношении руководства ВКП (б) и Советского правительства. А после нападения на СССР вели пораженческую деятельность, утверждая, что успехи немцев на фронте вызовут волнения в тылу СССР, чем они намерены воспользоваться и помочь им. В Ленинграде в декабре 1941 г. ликвидирована группа, именовавшая себя «Русская партия». Ее создал и возглавил бывший троцкист Маркин, который служил на должности нач. военно-полевой части 55-й армии. Он вовлек в свою группу несколько врачей, которые, в свою очередь, стали вербовать единомышленников среди интеллигенции. Девять участников группы были приговорены к расстрелу. Троцкисты, осевшие по месту ссылки или по отбытию наказания в восточных районах страны, стали проявлять тенденцию к объединению. В ряде мест они расценили сложившееся положение на фронтах как начало «неизбежного поражения Советского Союза» и предприняли попытки к образованию организаций с программными установками.

О ряде мер, принимаемых органами госбезопасности в борьбе с подрывными элементам, можно судить по распоряжению Кобулова после получения письма на его имя 21 сентября 1941 г. от майора ГБ Ратушного. Зам. наркома ВД УССР сообщил, что в г. Харькове существуют антисоветские формирования, связанные с немецкой разведкой, которые вели работу по линии организации саботажа, диверсий, всевозможных волынок и беспорядков, направленных к срыву выполнения военных заказов на оборонных предприятиях. Они также занимались пораженческой агитацией под лозунгом «Мир любой ценой» и призывали к повстанческим действиям против советского государства. Кобулов предложил Ратушному для перепроверки этих данных, вскрытия антисоветских групп и их враждебной деятельности весь оперативный учет по бывшим троцкистам, правым эсерам, меньшевикам и монархистским элементам; направить усилия сотрудников на лиц, проходящих по подозрению в диверсии и шпионажу; командировать в УНКВД областей оперативные группы для изучения всех материалов, имеющихся в распоряжении НКВД по антисоветской деятельности.

Советскими органами госбезопасности были приняты своевременные меры к пресечению попыток агентуры противника и антисоветских элементов оказать воздействие на молодежь, втянув ее в антисоветскую работу. Деятельность антисоветских элементов среди молодежи пресекалась оперативным влиянием, а в отдельных случаях профилактическими мероприятиями органов НКВД. Разведка противника и враждебные элементы стремились учитывать то, что в период войны роль молодежи значительно возросла, и пытались всеми средствами расширить свое влияние на политически неустойчивых молодых людей для подрывной работы против советской власти и Красной армии. За время войны органами госбезопасности за антисоветскую деятельность из числа студенческой, учащейся и неорганизованной части молодежи были арестованы 17 006 человек (4 % от общего количества арестованных по СССР), в том числе за июнь-декабрь 1941 г. из числа молодежи – 1911 человек, вскрыты 102 антисоветские группы с 388 участниками.

Наибольшая активность антисоветских элементов из молодежи отмечается в республиках и областях, подвергнувшихся оккупации, особенно на Украине и в Прибалтике. Многие из ликвидированных антисоветских молодежных организаций и групп ставили и в тыловых районах задачу оказания помощи войскам противника в вооруженной борьбе против советской власти, в уничтожении СССР, партийного и советского актива. Антисоветская работа этих групп среди студенческой молодежи сводилась в основном к изготовлению и распространению антисоветских листовок, газет и журналов, проведению антисоветской пораженческой и повстанческой агитации с враждебных позиций и к левацким утверждениям в отношении советской действительности, политики компартии и правительства. Политически неустойчивая часть молодежи легко шла на всякого рода авантюристические предложения и увлекалась «романтикой» нелегального, пытались прибегать в своей работе к наиболее острым орудиям борьбы с советской властью. Антисоветские элементы, которые вели работу среди молодежи, в качестве прикрытия создавали философские, литературные и иные кружки из числа увлекавшихся анархистской, народнической, приключенческой литературой и формировали различные нелегальные «общества».

Значительное количество антисоветских элементов имело место в колхозах и единоличном секторе оккупированных противником районах, в большей степени окраинных районов западных республик и областей. При этом подавляющее количество арестов было в сельских районах освобожденной территории за счет предательско-пособнических элементов и участников повстанческих организаций и групп.

В ходе войны в сельские районы возвращались с фронта инвалиды, среди которых были выявлены агенты немецких разведывательных органов, завербованные немцами в период нахождения в плену и пребывавших на оккупированной территории, с другой стороны, антисоветские элементы деревни старались оказать свое влияние на инвалидов и использовать их в качестве инициаторов и исполнителей антисоветских действий. В Тамбовской, Рязанской, Свердловской, Молотовской, Смоленской, Калининской, Орловской и в ряде других областях часть инвалидов являлась инициатором и исполнителем терактов и покушений на убийство представителей местных советских органов и колхозного актива.

В информации, полученной из Интернета, можно насчитать сотни антисоветских организаций, Но когда о них идет речь, то к этому необходимо относиться весьма критически. Сотрудники ОО НКВД считали одной из основных своих задач борьбу с так называемыми антисоветчиками и антисоветскими организациями. Как видим, в 1941 г. органами военной контрразведки был выявлен и ликвидирован ряд антисоветских организаций различной политической направленности. Однако подобные факты с учетом чрезвычайной обстановки осени 1941 г. и особенностей работы органов безопасности в этот период требуют тщательной перепроверки, дополнительной работы в архивах. В условиях исключительно тяжелой обстановки деятельность оперативных и следственных подразделений военной контрразведки нередко носила упрощенный характер, в том числе и в плане сбора объективных доказательств виновности военнослужащих и гражданских лиц[912].

Органы госбезопасности принимали активное участие в поддержании общественного порядка, особенно в первые месяцы войны. В ряде районов страны отмечались стихийные выступления населения, вызванные нераспорядительностью и бездействием органов советской власти, как это было в Донбассе. И только оперативное вмешательство военных контрразведчиков помогло мобилизовать аппараты местных органов НКВД на борьбу с указанными явлениями. Об этом говорят события в Донбассе.

Утром 1 сентября 1941 г. на шахте «Комсомольская» Горловского района Сталинской области в партком шахты пришла большая группа женщин-домохозяек – жен красноармейцев и трудармейцев – и стала требовать выдачи карточек на хлеб с нормой 800 граммов на день и возврата мужей со строительства оборонительных сооружений или оставления их хлебных карточек за семьями. Во время этого выступления женщины, «подогреваемые контрреволюционными элементами», напали на руководящих работников шахты, избили зам. парторга шахты Карпетченко и пытались избить зав. шахтой Пипкина, но тот скрылся. На следующий день такое же выступление состоялось на шахте № 5 им. Ленина. Женщины напали на заведующего шахтой Ларченко и парторга ЦК ВКП (б) Леонова, избили зав., жену парторга, растащили из квартир заведующего шахты и парторга все домашние вещи. В сообщении в ЦК ВКП (б) от 13 сентября 1941 г. эти выступления зам. зав. Орготделом ЦК ВКП (б) Сторожевым были квалифицированы как «спровоцированные контрреволюционными вредительскими элементами антисоветские выступления». На самом же деле виновниками в несвоевременной выдаче хлебных карточек семьям шахтеров шахт «Комсомольская» и № 5 им. Ленина были зав. областным торговым отделом Шапель и зам. председателя исполкома Ананьченко, по вине которого карточки были высланы в Горловский район только 31 августа 1941 г. А зав. Горловской государственной торговли Шацкин, зная, что карточки еще не выданы рабочим, запретил выдавать хлеб по старым заборным книжкам. Шапель и Ананьченко Сталинским обкомом КП (б) У были предупреждены, на Шапеля также наложено взыскание[913]. И никаких здесь контрреволюционных и вредительских элементов не было. И ОО НКВД пришлось основательно поработать, чтобы доказать это.

В годы войны, особенно в ее начале, важную роль в мобилизации сил и средств народа на борьбу с врагом играла церковь. Она отмечена лояльностью к советской власти и активным участием в патриотической работы. Но следует иметь в виду, что наиболее враждебная часть руководителей и актива церкви, сект и других религиозных организации перед войной была репрессирована. Церковью были проведены серьезные мероприятия по воссозданию ряда религиозных центров для поднятия патриотизма советских людей, возобновлена деятельность многих из закрытых к этому времени церквей, мечетей и др. Это было серьезным препятствием для активной деятельности враждебного подполья церковников внутри страны и за рубежом. Руководители церкви выпустили более 50 церковно-патриотических воззваний. Даже сектантские центры собрали и передали в Фонд обороны свыше 3 млн руб. и большое количество вещей для Красной армии[914].

Значительная работа проводилась через Центральное духовное управление мусульман из Средней Азии, Закавказья и Северного Кавказа, которое выпустило ряд патриотических обращений к верующим мусульманам. В результате активного распространения ряда обращений значительно сократились пораженческие и другие враждебные действия части лидеров духовенства и при зачтении этих обращений в мечетях или на собраниях верующих мусульман выносились патриотические резолюции, в широких масштабах проводился сбор средств и посылок для бойцов Красной армии.

В 1941 г. в Москве прошел еврейский антифашистский митинг, сыгравший серьезную роль в развитии движения в поддержку Советского Союза среди еврейского населения Америки и других стран. Через агентуру органов госбезопасности распространялись еврейские антифашистские прокламации, главным образом, еврейского духовенства Советского Союза к евреям Америки.

В результате мероприятий Советского правительства по религиозным вопросам, дополненных работой чекистов, удалось добиться занятия просоветской позиции, легализации центральных религиозных органов, значительное количество верующих было ограждено от влияния враждебных элементов. В итоге значительно были ослаблены силы противников советской власти. Но это отнюдь не означало решения всех вопросов церковной политики. Немецкие спецслужбы насаждали в данных кругах солидную агентуру. Наибольшую активность в антисоветской работе проявляли секты, враждебно настроенные к православной церкви объединенного Московского патриархата. Эта реакционная часть стала инициатором саботажа всех политических и государственных мер советского правительства и вела широкую пораженческую пропаганду среди населения. В этой категории занимали значительное место лица, бежавшие на сторону нацистов, добровольно ушедшие с отступавшими войсками противника и проводившие на оккупированной территории террористическую или иную деятельность, направленную против советского государства.

Активную антисоветскую работу проводили священослужители из числа немцев (лютеране, адвентисты, менониты). Еще до войны они имели религиозные общества, которые из Германии получали религиозную литературу и материальную помощь. С начала войны многие стали на путь пронацистской агитации, распространения пораженческих слухов, призывов к саботажу мероприятий компартии и советской власти, готовились к вооруженному восстанию. ОО НКВД Харьковского военного округа было установлено, что секты «Евангельских христиан», существовавшие в Сталинской, Ворошиловградской, Ростовской, Воронежской и других областях СССР, а также в рядах Красной армии, по заданию немецкой разведки развернули активную деятельность, направленную на поражение Советского Союза в войне с Германией. Так, «евангельские христиане» установили организационную связь с еще более реакционной сектой «Трясуны», а с началом войны усилили свою работу по вовлечению новых членов[915].

Подрывную работу вели антисоветские элементы из числа цадиков, раввинов, мемладов, канторов, ешибтников и др., в особенности прибывших в тыловые районы Союза из Прибалтики, западных районов страны и Белоруссии, а также бывшие участники различных клерикальных партий и сект «Игудас Исраиль», «Мизрахи», «Хасида». Они стремились установить связи с заграницей и по каналам этих связей направлять туда шпионские материалов о положении евреев в Советском Союзе в искаженном виде.

В числе задач чекистов на освобожденной территории 18 февраля 1942 г. НКВД СССР указал нач. управлений на то, чтобы было обращено особое внимание на выявление среди церковников и сектантов агентуры немецких спецслужб как в частях Красной армии и заброшенных в тыл Советского Союза, так на оставленной немцами на местах, и через агентуру выяснить отношение местного населения к церковным мероприятиям.

Следовательно, важнейшими направлениями работы военной контрразведки были борьба с распространением провокационных слухов, антисоветских листовок, ликвидация различных антиправительственных групп и организаций в частях и подразделениях РККА и ВМФ. Благодаря решительным действиям органов госбезопасности, в том числе и особых отделов, оперативным мероприятиям пресекалась подрывная деятельность спецслужб Германии, ее союзников и антисоветских элементов в прифронтовой полосе и в тыловых районах СССР по подрыву боеспособности советских частей и подразделений.

Опираясь на помощь населения, территориальные органы и военная контрразведка ликвидировали изменческие и диверсионно-террористические группы и организации, не допустили сколько-нибудь значительных антисоветских выступления. Жизненно важные центры страны были защищены от профессиональной и потенциальной агентуры противника. Все выявленные и ликвидированные организации и группы носили локальный характер, их участники со своими взглядами не имели решающего влияния на население. Как правило, эти группы своевременно вскрывались и подвергались оперативному воздействию. Факты перехода антисоветски настроенной части интеллигенции на патриотические позиции фиксировались во многих районах страны.

VI.6. Поддержание режима секретности и сохранение военной тайны

В годы Великой Отечественной войны советские органы госбезопасности в своей деятельности много внимания уделяли сохранению военной тайны, т. е. установлению режима секретности и сохранения сведений военного характера. Эта работа была существенным дополнением к многоплановым мероприятиям советских и партийных органов в частях и соединениях Красной армии. Нет необходимости доказывать важность данного направления работы сотрудников 3-х Управлений НКО, НК ВМФ, НКГБ и отдела НКВД, а после июльской реформы 1941 г. и ОО НКВД.

Исходя из оперативной обстановки на различных участках фронта, чекисты принимали неотложные меры по предотвращению хищения или потери секретных документов, заботились о их сохранности или уничтожении в случае угрожаемого положения на фронте, осуществляли контроль за личным составом частей и подразделений Красной армии в соблюдении режима секретности и сохранении военной тайны. Они обеспечивали сохранность бланков удостоверений и паспортов, красноармейских книжек, штампов и печатей, командировочных и других удостоверений, не допускали случаев похищения подлинных бланков советских документов для их передачи в распоряжение разведывательных служб противника.

После вторжения на советскую территорию немцы рассчитывали на дезорганизацию тыла и поэтому не уделяли достаточного внимания обеспечению своей агентуры необходимыми документами для прикрытия. Основной причиной этого было то, что абвер в ходе боев захватил большое количество различных материалов войсковых штабов, партийных и советских органов, шифров, которые явились важным источником разведывательной информации.

Абверу необходимы были сведения о планах советского командования, советские, партийные и воинские документы: паспорта, удостоверения личности командного и начальствующего состава, красноармейские книжки, партийные билеты, командировочные удостоверения. Оперативные предписания и различные справки постоянно требовались абверу для зашифровки и легализации перебрасываемой на нашу сторону агентуры. При этом важно было их постоянное обновление. Поэтому и в дальнейшем наряду с изготовлением фальшивых документов абвер при наступлении вермахта изымал их у военнопленных и гражданского населения, у убитых и раненых бойцов, командиров и политработников. С марта 1942 г. абверу в большей мере требовались документы нового образца, принятые в Красной армии, для снабжения перебрасываемой агентуры, а также знаки различия, эмблемы и петлицы различных родов войск, бланки проездных документов, военно-медицинские справки о заболевании, состоянии здоровья, бланки телеграмм и паспортов, различные каучуковые штампы и печати.

Вермахт снабжал абвер документами, захваченными на ряде участков фронта после боев. Так, 25 июня 1941 г. штаб 13-й армии был разгромлен немецкими танкистами, погибло или попало в плен около 50 командиров, почти все штабные машины, средства связи и шифры достались врагу[916].

Документы доставались противнику и при утере бдительности военнослужащими. Например, в Демьянском районе немецкий агент в гостинице познакомился с военкомом Пичигиным, устраивал с ним попойки и, воспользовавшись его опьянением, похитил гербовую печать и документы военкомата. Утрата документов происходила и по другим причинам. Так, служебная «эмка» с шифродокументами отдела военной контрразведки Ладожской военной флотилии провалилась в полыню[917].

В начале войны противнику удалось значительно дезорганизовать наше управление войсками. К тому же и сама Ставка доводила подчас принцип секретности до такой степени, что иные командиры уже перестали «помнить свой маневр». Эту ситуацию хорошо отражал широко распространенный тогда анекдот: некий командующий армией все допытывался у водителя своего «виллиса» – не знает ли он хотя бы приблизительно, когда их фронт начнет наступать? Анекдот почти всегда основан на гиперболе. Но есть, видимо, в нем и что-то от истины: на голом месте ничто не растет[918].

В условиях ожесточенных оборонительных боев и отступления немало было случаев, когда не удавалось вывезти или уничтожить документы и архивы, которые для германских спецслужб представляли большую ценность. Ряд секретных и совершенно секретных документов становились достоянием немецкой разведки из-за недисциплинированности и беспечности красноармейцев и командиров. Например, по вине нач. оперативного отдела штаба 29 армии, полковника Н.И. Масальского и пом. нач. 1-го отдела, майора М.Т. Табачного 28 августа 1941 г. исчезла топографическая карта с нанесенной обстановкой, потому что они допускали в секретную часть посторонних людей, где на столах были разложены планы минных полей, карты и другие секретные документы. По согласованию с Военным советом фронта эти командиры были преданы суду военного трибунала. Иногда случайно совершенно секретные документы не попадали в руки противника. 13 января 1942 г. нач. ПСД, лейтенант Настин вручил служащему военторга 40 секретных и совершенно секретных пакетов для передачи их воинским частям, расположенным во 2-м эшелоне. Красноармеец, ехавший в командировку по делам военторга, не имея возможности вручить пакеты адресату, сдал их в ОО 2-го эшелона.

30 января 1942 г. близь дер. Юрьево сотрудником ОО НКВД 189 сд была найдена полевая сумка с документами, принадлежавшими Корсакову. В сумке наряду с личными вещами находились совершенно секретные и агентурные документы. 29 января 1942 г., будучи на передовой, при переползании под огнем противника, он не заметил, как потерял сумку. В конце августа 1941 г. нач. ОО НКВД 9-й армии Потапов сообщил нач. ОО НКВД Южного фронта, комиссару ГБ 3-го ранга Н.С. Сазыкину о том, что 13 августа 1941 г. во время переправы частей 9-й армии через Буг в с. Трихаты на железнодорожной ветке вместе с другими вагонами с разным имуществом был обнаружен неизвестно кем брошенный вагон, забитый мебелью и ящиками с оперативными документами Оперативной чекистской группы Проскуровской тюрьмы УНКВД и РО милиции. Там находились личные дела агентуры, обработочные материалы, журналы регистрации сети, учетные дела на подучетный элемент, картотека паспортного стола, чистые бланки паспортов, личные дела и фотоснимки осужденных и др. Ввиду невозможности вывезти эти документы в тыл и явной угрозы их захвата противником они были сожжены.

В защите секретной информации немало чекистов вели себя как герои. 22 июня 1941 г., с началом военных действий, нач. УНКГБ Брестской области, капитан ГБ Сергеев с небольшой группой оперативных работников крепости проник в здание УНКГБ и сжег оперативные документы, агентурные и личные дела и картотеку.

Руководство НКВД, УОО НКВД, ОО фронтов, военное командование по информации ОО принимало необходимые меры для сохранения секретных документов, по повышению бдительности личного состава армии и флота. Была установлена персональная ответственность должностных лиц, которые были обязаны неукоснительно выполнять требования военной присяги. Так, в ОО НКВД за сохранность сейфа с агентурными и другим секретными материалами отвечал его секретарь, который был вооружен пистолетом ТТ и автоматом ППШ, в металлическом ящике находилась бутылка бензина и спички для срочного уничтожения документов в случае непредвиденных обстоятельств[919]. Каждый сотрудник, работавший с секретными документами, должен был иметь специальный допуск. По вновь принимаемому на работу сотруднику обычным было направление запросов в особые отделы.

В ОО НКВД много внимания уделялось конспирации. Для отдельной категории сотрудников существовали документы прикрытия. А.К. Зиберова рассказывала, что во время работы в ОО в отделении «установка» она получила псевдоним «Хаценко», созвучную с фамилией Харитонова, которую она тогда носила. Все донесения она подписывала этим псевдонимом. У нее был маленький пистолет, который всегда лежал в сумочке. Вместе с оружием лежала и записная книжечка, где зашифрованно записывались задания, делались наброски о каждом проверенном объекте. Для конспирации им выдавались документы, зашифровывавшие ведомственную принадлежность. Главными документами прикрытия являлись удостоверения уголовного розыска, которую выдали всем сотрудникам «установки». У Зиберовой имелось удостоверение Наркомата среднего образования и работника почты и связи[920].

По каждому случаю нарушения приказов по секретному делопроизводству и требований инструкций по сохранению военной тайны производилось расследование и виновные привлекались к ответственности. Сотрудники давали объяснение причин утери или уничтожения документов в рапортах на имя руководства, как это сделал 30 июня 1941 г. нач. оперативной группы НКГБ ст. Кретинга Литовской железной дороги, мл. лейтенант ГБ А.К. Чичеринда. 22 июня в 4 часа 05 минут во время артиллерийской подготовки, он был ранен и эвакуировался в г. Ржев, где до 29 июня 1941 г. находился на излечении. Все его личные документы (партбилет, удостоверение личности и ряд других), пистолет, как и документы его жены, Тимченко Р.М., остались в Кретинге, в квартире, подвергнутой артиллерийскому обстрелу. «Все было завалено. Найти их сразу не представлялось возможным, а после оказания первой помощи в 105 пограничном отряде НКВД г. Кретинге меня сразу эвакуировали, так как немцы уже входили в город. Учитывая, что эти документы немцами будут использованы с целью переброски диверсантов, прошу принять меры».

В числе мер по сохранению военной тайны было и правило, по которому сотрудницы военной контрразведки записывали отчеты возвратившихся из-за линии фронта агентуры, показания при допросах важных немецких военнопленных. Нередко им приходилось передавать руководству фронтов сугубо секретную информацию из Центра, которая подлежала передаче только устно[921]. На тот момент в Красной армии действовала утвержденная наркомом Тимошенко Инструкция о порядке составления и хранения документов особой важности. В частности, такие документы должны были быть написаны лично от руки «на твердой подложке, не оставляющей оттиски от пера», все черновики и промокательная бумага должны были уничтожаться по акту, документ должен был храниться в опечатанном сейфе, в комнате с опечатываемой железной дверью и стальными решетками на окнах.

Руководство НКВД СССР предлагало конкретные меры для повышения бдительности и сбережения военной тайны в частях и подразделениях Красной армии. Так, 26 сентября 1941 г. Л.П. Берия направил на имя И.В. Сталина записку о целесообразности проведения следующих мероприятий: обязать политические органы повести среди военнослужащих разъяснительную работу по сохранению военной тайны, выпустить для фронта специальные открытки и конверты с лозунгом, предписывающим необходимость ее сохранения и соблюдения строгой бдительности, выделить в войсковых подразделениях из числа коммунистов специальных лиц, которые бы писали для малограмотных бойцов письма, проинструктировать их о том, что следует сообщать родным[922].

На фронте было запрещено вести дневники. Более того, не разрешалось ничего записывать. Е.А. Долматовский вспоминает: «Доходило до смешного – на передовой говоришь с командиром батальона, хочешь записать имена отличившихся красноармейцев, а он за руку хватает: «Давайте не будем!»[923]. Особые отделы проявляли повышенное внимание к лицам, нарушившим это требование. Вспоминает С. Кручинкин: «Моей персоной занялся особый отдел… и уже были сделаны запросы обо мне в Горький, где моя служба была безупречной, и по месту моего рождения и проживания в школьные годы. В обоих случаях характеристики были положительные (за ведение дневника. – Прим авт.).[924].

Такие меры ОО НКВД были приняты после того, как стало известно, что германские спецслужбы в своих интересах использовали документы военнослужащих, имевшие для них важное значение. 29 декабря 1941 г. на имя Л.П. Берии поступила информация о том, что в руки абвера попал дневник майора ГБ, бывшего нач. ОО 50 армии Шабалинова. Дневник содержал секретные сведения. 12 листов дневника были переведены на немецкий язык, размножены и разосланы частям 2-й немецкой танковой группы «для поучения войск». 18 декабря 1941 г. после одного из боев в 17 км южнее от Плавска, в районе Спасское, к бойцам Брянского фронта попал один из экземпляров дневника Шабалинова, и по этому поводу Л.П. Берия отдал следующее распоряжение В.С. Абакумову: «Надо выслать всем нач. ОО-ов указание, чтобы категорически запретить вообще составление дневников и ненужных для дела записей. Проект представить мне». После этого случая была выработана инструкция, которая запрещала ведение каких-либо записей, кроме писем и служебных документов. Однако и в дальнейшем были случаи нарушений данной инструкции. Например, 6 февраля 1942 г. нач. ОО НКВД Северокавказского военного округа дивизионный комиссар Н.И. Железников направил всем ОО приказ, в котором отмечалось, что УОО НКВД СССР установлен случай, когда один из работников особых органов фронта вел дневник, в который записывал ряд секретных данных о состоянии частей Красной армии. Дивизионный комиссар предложил: «Под личную ответственность всем нач. ОО НКВД СКВО… довести до каждого оперативного работника и разъяснить, что на фронте в боевой обстановке вести какие-либо дневники, а также записи, ненужные для дела, которые могут быть использованы противником в своих целях, категорически запрещается».

Нач. ОО регулярно информировали командование фронтов о предпосылках к разглашению военной тайны военнослужащими на основе наблюдения через командиров частей и соединений за хранением в воинских частях, штабах и других управленческих органах бланков удостоверений и красноармейских книжек, их учета и порядка выдачи, а также штампов и печатей и порядком выдачи командировочных и других удостоверений. Было несколько случаев, когда при переезде штабов забывались на квартирах именные списки всего личного состава и другие документы.

Учитывая особую опасность агентуры противника, действующей на нашей территории под прикрытием различных советских документов., 28 марта 1942 г. зам. наркома внутренних дел СССР В.Н. Меркулов приказал всем начальникам ОО фронтов:

«1. Организовать в фронтовой и прифронтовой полосе проверку и жесткий контроль документы у всех лиц, передвигающихся в одиночном порядке, либо в составе небольших подразделений и команд, а также тщательную фильтрацию задерживаемых. При проверке предъявленных документов особое внимание обратить на их подлинность, время выдачи, на подписи и содержание документа, обязательно проверяя и сличая все имеющиеся у данного лица документы, практикуя краткий устный опрос.

‹…›

3. Имея в виду, что агентура противника, избегая шоссейных дорог (а также дорог с оживленным движением), зачастую пробирается проселочными дорогами и окольными путями в обход населенных пунктов, усилить проверку документов в этих местах, выставляя в нужных случаях секреты. Всех задерживаемых на проселочных дорогах подвергать особо тщательной фильтрации.

4. Организовать наблюдение за хранением в воинских частях, штабах и других управленческих органах бланков удостоверений и красноармейских книжек, следя за их учетом и порядком выдачи, а также за хранением бланков, штампов и печатей и порядком выдачи командировочных и других удостоверений. Командиров частей, соединений и начальников органов, халатно относящихся к сохранности воинских документов, привлекать к ответственности…»[925].

На основе агентурных и иных данных органы ОО НКВД СССР информировали партийные комитеты, военные и советские органы власти о нарушениях режима секретности их сотрудниками. 31 октября 1941 г. НКВД СССР направил в Генштаб РККА письмо № 3070 следующего содержания: «21 октября с.г. полк аэростатов заграждения занял два дома по Измайловскому проспекту, № 3, где ранее находилось Развед. управление НКО. В этих домах было обнаружено большое количество секретных документов… Все это говорит о том, что сотрудники, проживавшие или работавшие в этих домах, преступно отнеслись к документам государственной важности». Чекисты поставили в известность и Московский комитет ВКП (б) о том, что «при обходе туннеля Курского вокзала работниками железнодорожного отдела милиции было обнаружено 13 мест бесхозного багажа. При вскрытии багажа оказалось, что там находятся секретные пакеты из МК ВКП (б), партбилеты и учетные карточки»[926].

Местные органы власти и территориальные органы НКВД по информации ОО также принимали необходимые решения. Одним из таковых была совместная директива от 12 ноября 1941 г. секретаря Краснодарского крайкома ВКП (б) П.И. Селезнева и нач. УНКВД по Краснодарскому краю, капитана ГБ К.Г. Тимошенкова. В ней указывалось: «На случай возможного временного занятия территории района противником необходимо подготовиться к уничтожению всех комплектов местных газет, хранящихся в райкомах, редакциях газет, клубах, читальнях и т. п. Необходимо также обеспечить своевременное уничтожение архивных материалов всех районных партийных и советских организаций, исключив возможность попадания их в руки врага…»[927].

Как видим, одной из мер сохранения военной тайны стало уничтожение документов в случае опасности их захвата противником. В работе по подготовке оперативных мероприятий, связанных с приближением фронта, чекисты руководствовались директивой за № 168 от 1 июля и приказом наркома за № 001151 от 25 августа 1941 г. В частях отступавшей армии стало правилом уничтожение личных дел, списков и документов. В зажатых в клещи войсках не без оснований считалось, что враг воспользуется советскими документами в шпионских и провокационных целях, и их уничтожали в момент, казавшийся смертным часом. Живые искали в карманах гимнастерок погибших товарищей не только удостоверения, но даже письма: все забирали с собой[928].

В конце августа на имя В.С. Абакумова поступила докладная записка о работе 6 отделения КРО ОО НКВД Юго-Западного фронта. В ней сообщалось, что во время переезда штаба и ОО НКВД в г. Прилуки Черниговской области, не имея возможность эвакуировать документы и секретное делопроизводство (в том числе, списки агентов, явкодержателей и все агентурные материалы), они были сожжены в хуторе Ривный под г. Пирятиным[929].

За нарушение существующих правил военнослужащие привлекались к строгой ответственности вплоть до высшей меры наказания. Так, за небрежное хранение и утерю совершенно секретных документов приказом нач. ОО НКВД Северо-Западного фронта нач. ОО НКВД 52 ОГС бригады ст. майору ГБ В.В. Корсакову приказом № 0087 от 31 марта 1942 г. был объявлен выговор. Получил выговор и зам. нач. 3-го отделения ОО НКВД Брянского фронта, лейтенант ГБ Н.И. Плоткин за небрежное отношение к хранению секретных и совершенно секретных документов. В ночь на 26 февраля 1942 г. в комнате 3-го отделения после вечерних занятий в незапертом столе Плоткина были обнаружены восемь оперативных документов, в том числе записная книжка, топографическая карта, спецсообщение Военному совету фронта, директива ОО НКВД от 21/П-42 г. и другие. «Такую беспечность со стороны некоторых товарищей к хранению сов. секретных оперативных документов, – отмечалось в приказе начальника ОО НКВД Брянского фронта, старшего майора ГБ А.А. Вадиса, – следует расценивать не иначе, как преступлением революционной чекистской бдительности, забвением того, что эта беспечность играет только на руку нашим врагам». Наряду с объявлением взыскания Плоткину, комендантское отделение было обязано снабдить рабочие столы оперативных отделений ОО НКВД замками и предупредить личный состав, что за все попустительства будут приниматься «меры вплоть до предания суду военного трибунала»[930]19 августа 1941 г. за трусость и панику военный трибунал приговорил к расстрелу нач. штаба 457 отдельного линейного батальона связи Бодрова. 4 августа 1941 г. он подъехал к переправе через р. Донец с несколькими машинами, в которых находились секретные документы штаба, партийные документы и 30 тысяч рублей. При начавшемся обстреле противником переправы Бодров бежал, бросив все документы и деньги[931]. При выборе меры наказания за совершенные проступки некоторые нач. ОО, явно превышая свои права, арестовывали военнослужащих, выходивших из окружения за утрату или уничтожение партийных и комсомольских билетов. Об этом свидетельствует докладная записка на имя нач. Политуправления Красной армии Л.З. Мехлиса ст. уполномоченного УОО НКВД СССР батальонного комиссара Ф.А.Комарова и ст. инструктора отдела ВВС политуправления Северо-Западного фронта батальонного комиссара Чуваева от 1 сентября 1941 г. о результатах проверки личного состава 34-й армии. Они отмечали, что «часть членов ВКП (б) и ВЛКСМ не показали пример стойкости и мужества в сопротивлении с паникой, а сами поддались ей, вследствие чего были уничтожены 21 партбилет и 28 комсомольских билетов (список прилагается)… Все вышеуказанные лица арестованы Особым отделом… необходимо ОПК СЗФ выехать на место и срочно разобрать дела коммунистов и комсомольцев, уничтоживших свои билеты».

ОО много внимания уделяли оказанию помощи командованию в соблюдении режима секретности и дезинформации противника, защите штабных секретов, сохранению государственной и военной тайны.

В практической деятельности немало было примеров нарушения установленных правил. Так, в сентябре 1941 г. нач. ОО Западного фронта Л.Ф. Цанава направил специальное сообщение нач. УОО НКВД СССР В.С. Абакумову о серьезных недостатках в штабе ВВС Западного фронта в ведении секретного и совершенно секретного делопроизводства.

Причиной утери секретных документов была и потеря бдительности некоторыми военнослужащими во время паники и беспорядочного отступления. Так, в штабе 12 армии во время паники были отмечены случаи оставления командирами связи 15 сд боевых приказов противнику с содержанием боевых задач дивизии и указанием дислокацию штаба армии[932].

ОО фронтов, армий и округов получали в штабах, частях и соединениях для оперативных целей совершенно секретные и особой важности документы, а в ряде случаев и карты с нанесенной оперативной обстановкой. И, несмотря на закрытость этих документов, к ним имел доступ и свободно знакомился широкий круг работников, вплоть до технического состава. И было немало случаев, когда эти документы становились достоянием противника. Об утере топографической карты и других документов говорилось, в частности, в спецсообщении ОО НКВД Западного фронта нач. 1-го отдела УОО НКВД СССР от 29 сентября 1941 г.[933].

Поэтому в штабах частей и соединений Красной армии было введено правило: без необходимости не брать никаких документов об обстановке на фронте. При поступлении материалов в оперативных целях с ними мог знакомиться ограниченный круг лиц по указанию руководства, а получать секретные и особой важности документы в штабах, частях и соединениях должны были оперативные работники, утвержденные для этого нач. ОО.

Главным направлением контроля за работой как секретных частей, так и в целом данных учреждений являлись систематические обследования и проверки состояния хранения документов с грифом «секретно». Это было крайне необходимо, поскольку способствовало поддержанию бдительности, устранению фактов небрежного и халатного отношения, своевременному выявлению пропавших и утерянных документов и принятию мер к их поиску[934].

Одной из причин не сохранения военных секретов были и упущения кадровой службы, когда на должности машинисток без специальной проверки и санкции ОО НКВД фронтов доверяли им печать секретные документы. Сохранению военной тайны мешали и многочисленные нарушения скрытого управления войсками, выражавшиеся в несоблюдении режима секретности. И речь идет не о примитивной секретности, когда все «карандаши», «огурцы», «спичечные коробки» наверняка вызвали здоровый смех у немецких радистов, прослушивавших переговоры советских командиров. Они по голосу, говору и фамилиям телефонистов легко узнавали новые и старые названия, а, следовательно, и тех, кого они обслуживали. Неправильное использование связи командирами дивизий вело к тому, что при переходе на новые места дислокации они не имели связи с полками по 3–4 часа. Но в большей мере нарушение скрытого управления частями и соединениями выражалось в отдаче распоряжений, в переговорах по телефону открытым текстом по телегафу и радио[935]. Так, 30 июня 1941 г., в 13 ч.15 минут и в 13 ч. 20 минут, Д.Г. Павловым и Таюрским была передана открытым текстом радиотелеграмма: «Всем соединениям ВВС Западного фронта немедленно всеми силами эшелонированными группами уничтожать танки противника и переправы в районе Бобруйска». В августе 1941 г. в 20 армии Западного фронта отдельные работники штаба Западного фронта вели переговорах по телефону и телеграфу открытым текстом. Такие явления были многочисленными. Например, немецкая группа армий «Центр» перехватила тревожный запрос советского военного передатчика: «Нас обстреливают. Что мы должны делать?» В ответ из штаба последовал ответ: «Вы, должно быть, нездоровы. И почему ваше сообщение не закодировано?»[936].

Немцы писали: «Русские по радио открыто передавали условные названия населенных пунктов, которые наши радисты быстро изучили. Однажды один из русских командиров пожаловался на скопление войск, занявших квартиры в уже занятой им деревне. Как только он ее назвал, вся артиллерия 6-й дивизии обстреляла ее своим огнем. Радиоразведка абвера постоянно контролировала передаваемые радиограммы частей РККА. Однажды она услышала о намерении 82-й танковой бригады совершить прорыв в районе 2-й немецкой танковой дивизии. Удалось также выяснить и пути удара. На благоприятные позиции были своевременно выведены 88-мм орудия, которые подбили несколько танков Т-34. Попытка прорыва была пресечена[937].

Утечка режимной информации с планам командования на фронте грозила срыву той или иной операции и дополнительным потерям личного состава, а то и полным поражением. Для предотвращения нарушений скрытого управления войсками руководство НКО и УОО НКВД принимало необходимые меры. Так, 8 октября 1941 г. Абакумов распорядился: в соответствии с приказом НКО СССР № 0243 обеспечить через ВЦ строгий контроль за ведением открытых переговоров по телеграфу, телефону и радио, не допуская открытой передачи материалов и сообщений, имеющих характер военной тайны. По всем выявленным недостаткам информировать УОО НКВД и командование фронта. В ОО фронта поступали сведения о том, что, несмотря на приказ И.В. Сталина № 0243, продолжается нарушение установленного порядка организации скрытого управления войсками и допускается по радио, телеграфу и в разговорах по телефону передача приказаний, распоряжений и информации, расшифровывающих расположение частей, баз и складов, а также оперативные и боевые замыслы командования. В борьбе с такими фактами ОО не проявляют достаточной активности, не ставят перед Военными советами и командованием вопросов о нарушающих приказ. Поэтому нач. ОО НКВД армий было предложено установить повседневное наблюдение за выполнением приказа Сталина и самым решительным образом добиваться через командование запрещения открытых передач, дающих противнику сведения о действиях, расположении и передвижении частей Красной армии, а также о местонахождении складов и баз[938].

Приказ НКО СССР № 0243 нарушался от рядового до генерала. Так, 11 сентября 1941 г. нач. связи 6 АД, ст. лейтенант Батуров дважды передавал открытым текстом телеграмму по телеграфу в 260АП, таблицу радиосигналов для связи с самолетами. В тот же день он передал по телефону позывные радиоданные командующего ВВС Северо-Западного фронта. Командующий армией И.С. Конев и комдив 166 сд Дадинев называли открытым текстом свои части. В группе генерал-майора П.А. Белова также был отмечен ряд случаев, когда отдельные командиры штабных групп и сам генерал передавали совершенно секретные сведения и приказы по телефону открытым текстом: 18 сентября 1941 г., в 1.00, командующему 49-й армией генерал-лейтенанту Захаркину Белов по телефону сообщил о времени наступления частей, где, какие части действуют и кто кому придан. 8 декабря 1941 г. зам. нач. ОО Западного фронта майор ГБ И.И. Горгонов в записке члену Военного совета Западного фронта Н.А. Булганину сообщил, что 17 ноября 1941 г. лейтенант разведотдела группы капитана Дмитриева сообщил по телефону нач. разведотдела 1-й ГКД капитану Кулешову о местоположении минных полей. В начале декабря 1941 г. работники штаба 37 сд Карельского фронта по телефону открытым текстом сообщили частям об участках, где заложены противотанковые мины.

Для того, чтобы покончить с нарушениями скрытого управления войсками, были приняты дополнительные меры. В начале августа 1941 г. специальными комиссиями ОО, командованием и политотделами дивизий был проверен и проинструктирован личный состав, работавший на средствах связи; запрещены открытые переговоры по телефону, для этой цели введены позывные (условные коды), которые должны систематически меняться; телефонограммы и телеграммы передаваться и приниматься только в зашифрованном виде, усилен контроль за работой и пользованием средствами связи и др.

Однако несмотря на принятые меры, практика нарушения режима секретности в войсках продолжалась. 25 февраля 1942 г. в ГКО И.В. Сталину, а также Б.М. Шапошникову и И.Т. Пересыпкину от ОО Ленинградского, Западного, Юго-Западного, Брянского и Волховского фронтов поступила информация о случаях нарушения приказа НКО № 0243 по скрытому управлению войсками: командиры войсковых частей и соединений, а также работники штабов в ряде случаев передавали боевые приказы и сведения о дислокации частей по телефону, телеграфу и радио открытым тестом. Радиосвязь Брянского фронта продолжительное время работала несменяемыми радиоданными. Переход радиосвязи с варианта на вариант осуществлялся крайне редко, состояние радиоданных периодически повторялось, позывные давались на декаду, волны – на пять дней, пароли – на сутки, через каждые шесть дней пароль повторялся сначала, а вся система начинала повторяться через месяц. Очевидно, что штабы армий допускали игнорирование и недооценку средств радиосвязи. Как правило, штабы армий для связи и управления войсками использовали весьма ненадежную проволочную связь, а радисты, имея слабую подготовленность, не могли установить связь с радистами корпусов и дивизий.

В управления войсками со стороны штабов армий допускалось игнорирование и недооценка средств радиосвязи. На это, в частности, указывал нач. ОО НКВД 16 армии Западного фронта в спецсообщении А.Ф. Цанаве 18 октября 1941 г.: «Как правило, штаб 16 армии со времени военных действий для связи и управления войсками использует проволочную связь, в результате зачастую связь с частями отсутствует. Кадры радистов не подготавливаются, и имеющиеся радисты не натренированы и в нужный момент радиосвязь установить не могут. Так, с 5 по 12 октября с.г., когда штаб армии был отрезан от своих частей, управление войсками сразу же прекратилось, имеющиеся радиосредства в дивизиях в достаточном количестве использованы не были, так как радисты не могли связаться с радистами частей».

Ввиду неумения многими командирами пользоваться радиосвязью и игнорирования ее еще 23 июля 1941 г. И.В. Сталин и Г.К. Жуков подписали приказ «Об улучшении работы связи в Красной армии». В нем отмечалось, что опыт войны показал зависимость неудовлетворительного управления войсками от плохой организации работы связи и в первую очередь игнорирования радиосвязи как наиболее надежной формы связи. Управление войсками, осуществляемое, главным образом, по телефону, непрочно и ненадежно, так как при порче телефонных линий оно прекращается на продолжительный срок. А недооценка радиосвязи как наиболее надежной формы связи и основного средства управления войсками является также результатом «косности наших штабов, непонимания ими значения радиосвязи в подвижных формах современного боя». В нарушение всех правил по телефону ведутся оперативные переговоры, в открытую называются части, соединения, их задачи и дислокация, фамилии и звания начальников, тем самым в руки врага попадают совершенно секретные сведения. Также в нарушение всех правил штабы сверху донизу совершенно не пользуются линией связи простыми переговорными таблицами и кодированной картой. Вся телеграфная передача идет через шифровальные органы, работающие с большой перегрузкой. В море всяких документов, часто не имеющих оперативного значения, тонут важные приказы, директивы и распоряжения. Они с большим опозданием, на 8-10 часов, поступают в подчиненные штабы, и часто намеченные операции срываются.

Поэтому нарком обороны приказал:

«1. В кратчайший срок ликвидировать недооценку радиосвязи, как основного средства управления войсками в подвижных формах современного боя. Под личную ответственность командиров и комиссаров частей и соединений, Военных советов армий и фронтов немедленно обеспечить полное использование радиосвязи для управления войсками с обязательным сохранением секретности передач.

2. Прекратить навсегда передачу оперативных заданий и распоряжений путем открытых переговоров по телефону.

3. Разгрузить шифрорганы соединений и частей от массы второстепенных документов, которые могут быть переданы путем использования переговорных таблиц и кодированных карт.

4. Установить таблицы позывов и проход условных сигналов для переговоров: Генеральный штаб с фронтами – на 10 суток, фронтов с армиями – на 5 суток, армий с корпусами и дивизиями – 3 суток. Таблицы позывных и условных сигналов при провале немедленно менять.

‹…›

6. Начальнику Управления связи Красной армии тов. Пересыпкину в пятидневный срок: сформировать четыре школы радиоспециалистов с контингентом обучаемых: в Москве – на 1000 человек, в Ленинграде – на 1200 человек, в Горьком – на 1000 человек, в Воронеже – на 1000 человек.

Запретить использовать в частях Красной армии связистов не по специальности. Командирам частей и соединений в пятидневный срок возвратить квалифицированных связистов в части связи для использования их по специальности»[939].

Июльский 1941 г. приказ И.В. Сталина и Г.К. Жукова был издан через месяц после начала войны. Основные его положения неоднократно повторялись и в дальнейшем. Однако он фактически не был выполнен по причине, которая названа выше. И нач. Генштаба сухопутных войск Германии, генерал-полковник Франц Гальдер (1938–1942 гг.) с гордостью писал: «Расшифровка радиопередач противника представляла исключительную ценность для всего ведения войны. Мы оказались в состоянии раскрыть почти все неприятельские коды и шифры. Военная информация о противнике в значительной степени, а в некоторые периоды даже в большей своей части базировалась на радиоразведке»[940].

В конце сентября 1941 г. были получены данные о том, что в некоторых штабах частей ВВС, в разведывательных отделах, на радиоузлах и связи противник располагает своей агентурой, которая ориентирует его о перегруппировках и перемещении частей авиации, подготовляемых командованием к операциям, авиационном строительстве и вооружении. Поэтому 2 октября 1941 г. зам. нач. ОО НКВД Брянского фронта ст. майор ГБ П.Г. Бегма предложил всем ОО НКВД авиационных дивизий и районов авиационного базирования «немедленно в штабах управления ВВС армий, дивизий, отдельных авиаполков, эскадрилий и районов авиационного базирования организовать тщательное агентурное изучение всех категорий военнослужащих и вольнонаемного состава, работающего или имеющего отношение к работе штабов, разведывательным и шифровальным отделам, радиоузлов и средств связи… В штабах организовать тщательное наблюдение за учетом, прохождением, хранением и пользованием документами особой важности. На радиоузлах агентуру направить на вскрытие и предупреждение возможностей использования радиосредств в шпионских целях».

Военная информация противника в значительной степени, а в некоторые периоды даже в большей своей части базировалась на радиоразведке. Поэтому в борьбе с агентами абвера, снабженными радиостанциями, органы госбезопасности использовали радиоконтрразведывательную службу. Она постоянно контролировала работу вражеских радиостанций, в ряде случаев расшифровывала коды, определяла районы, откуда немецкие агенты вели радиопередачи. Специальные оперативные группы осуществляли розыск диверсионных групп и отдельных агентов. 4 сентября 1941 г. Абакумов дал указание нач. ОО Брянского фронта Бегме оказать содействия группе по ликвидации вражеских радиостанций[941].

В поддержании режима секретности и сохранения военной тайны значительных успехов достигла высокочастотная связь (ВЧ). Уже первые события войны поставили военно-политическое руководство перед необходимостью создания системы правительственной полевой связи как специфической инфраструктуры, функционирующей в интересах организации засекреченной телефонной связи в оперативно-стратегическом звене управления.

В июне-июле 1941 г. было уничтожено много ценного оборудования ВЧ-станций. Во Львове ввиду быстрого приближения противника, аппаратуру уплотнения и засекречивания уничтожили сами чекисты группы ВЧ-связи. В Виннице, Минске и Днепропетровске оставшееся оборудование взорвано спецгруппами НКВД, а в Полтаве сожжено вместе со зданием УНКВД. Погибла под бомбами гродненская ВЧ-станция и т. д. В связи с эвакуацией были ликвидированы ВЧ-станции в Витебске, Барановичах, Дрогобыче, Луцке, Ровно, Станиславе, Житомире, Смоленске, Риге и других западных городах СССР.

В октябре 1941 г. из-за особой значимости ВЧ-связи Ставки ВГК с фронтами и армиями ее организация в полной мере была возложена на НКВД СССР. Приказом НКВД № 001430 от 2 октября 1941 г. правительственная ВЧ-связь выделена в самостоятельную структуру в рамках наркомата – Отдел правительственной связи (ОПС) НКВД СССР, который возглавил М.И. Ильинский.

Основное содержание работы вновь созданного Отдела составили организация бесперебойной правительственной ВЧ-связи с действующими фронтами, а также с республиканскими и областными центрами тыловых регионов страны; разработка и оснащение фронтовых и тыловых пунктов правительственной связи специальной аппаратурой, оборудованием и необходимыми материалами; создание аппарата правительственной связи в центре и на периферии.

Следует отметить, что сам факт создания Отдела правительственной связи носил характер государственной тайны. Всем документам, относящимся к его организации и функционировании, присваивался гриф «совершенно секретно». Таким образом, был решен (в организационном отношении) вопрос об ответственности за организацию засекреченной связи в высших звеньях военного управления. К началу 1942 г. отделы правительственной связи были сформированы на десяти действующих фронтах[942].

Когда речь идет о сохранении военной тайны, то следует иметь в виду, что на особом контроле у сотрудников военной контрразведки в 1941 г. было также обеспечение охраны боевых машин БМ-13 («катюш»). Еще 15 июня 1941 г. состоялся смотр новой техники Красной армии. В присутствии членов правительства и военачальников четыре БМ-13 дали ракетные залпы. И.В. Сталин санкционировал немедленное серийное производство «катюш». 21 июня 1941 г., за день до начала войны, было принято решение о всемерном развитии полевой реактивной артиллерии[943]. Уже 29 июня 1941 г. в Москве сформирована первая в мире батарея реактивной артиллерии из семи боевых машин БМ-13, командиром которой стал капитан И.А. Флеров. Реактивная артиллерия была впервые применена 14 июля 1941 г., в 15 часов 15 минут, в боях под Оршей. Батарея капитана Флерова открыла огонь по железнодорожному узлу, где стояли вагоны с боеприпасами и цистерны с горючим. Спустя полтора часа батарея произвела залп по переправе через р. Оршицу. Противник понес большие потери, в его рядах возникла паника.

16-я батарея «катюш» (три установки) под командованием ст. лейтенанта И.Т. Денисенко была применена и в полосе 16-й армии, нанеся в начале августа огневой удар по ярцевскому вокзалу. «Мы вылезли из окопов и, стоя в рост, наблюдали эффектное зрелище, – вспоминал К.К. Рокоссовский. – Да и все бойцы высыпали из окопов и с энтузиазмом встречали залпы «катюш», видя бегство врага. Огонь этого оружия по открытым живым целям страшен. По окопавшейся пехоте он менее эффективен, так как для поражения цели требуется прямое попадание в окоп, а «катюши» в основном вели огонь по площадям с большим рассеиванием снарядов. Эту особенность в дальнейшем мы учитывали… Вначале применение реактивных установок на фронте ограничивалось в целях секретности такими инструкциями, что, бывало, хоть отказывайся от использования. Многие командиры-артиллеристы поговаривали, что с этими «катюшами» приходится возиться, как с капризной женщиной. Я был вынужден на свой риск внести некоторые упрощения. При умелом использовании реактивные установки давали хорошие результаты»[944].

По заданию ГКО был увеличен выпуск «катюш». Уже в сентябре 1941 г. на фронт было отправлено 35 реактивных установок М-8 и М-13, затем их выпуск, как и планировалось, достиг пяти боевых машин в сутки.

Опыт применения реактивной артиллерии был обобщен и нашел отражение в директиве № 00249 °CВГК от 1 октября 1941 г. Она требовала дивизионы и батареи М-8 и М-13 применять только по крупным разведанным целям. «Все боевые машины М-8 и М-13 считать совершенно секретной техникой Красной армии. Поэтому эти машины и боеприпасы к ним ни в коем случае не должны попасть в руки врага. К этим машинам во всех условиях боевой обстановки наряжать постоянно надежное и сильное наземное прикрытие. Ответственность за сохранение тайны возложить на командующих фронтами и армиями»[945].

Командование армий должно было ежедневно доносить Военным советам фронтов результаты действий установок «РС». А для правильности донесений через агентуру перепроверять эти данные, устанавливая возможное очковтирательство, неправильное использование «РС»: стрельба по неразведанным или маловажным целям, неграмотный выбор огневой позиции, отсутствие наблюдения за результаты стрельбы, неправильная пристрелка, излишнее дергание установок, продолжительная стоянка на огневых позициях, отсутствие надежной охраны и сбережения установок. По всем этим недостаткам ежедневно доносить в ОО фронта.

Несмотря на принимаемые меры, «катюши» нередко становились трофеями немецкой армии. Об этом свидетельствовали донесения ОО на имя И.В. Сталина, В.М. Молотова, К.Е. Ворошилова, Б.М. Шапошникова и Л.П. Берии. Так, 11 октября, в 16 часов 10 минут, Ф.Я. Тутушкин по телефону из Черни просил доложить Берии о том, что накануне наши войска в г. Мценске оставили девять «катюш» со снарядами, которые попали в руки противнику. Командующий Д.Д. Лелюшенко об этом никому не сообщил. 12 октября 1941 г. Берии стало известно, что на 146 км шоссе Москва – Минск отряд немецких танков захватил на огневой позиции установку системы Костикова и три автомашины с 92 шт. снарядов РС. Несмотря на явную опасность вследствие приближения неприятеля, установки не были своевременно вывезены с огневой позиции… ОО Западного фронта дано указание принять все меры к уничтожению захваченной установки и снарядов[946]. Однако приказ не был выполнен. Это был боевой расчет ст. лейтенанта И.Т. Денисенко, работой которого восхищался К.К. Рокоссовский. Таковы гримасы войны.

Военные контрразведчики сумели сохранить в тайне данные о танке Т-34. Появление его на поле боя стало для немцев полной неожиданностью. Генерал Гюнтер Блюментрит, участник битвы за Москву, писал: «И вдруг на нас обрушилась новая, не менее неприятная неожиданность. Во время сражения за Вязьму появились первые русские танки Т-34. В 1941 г. эти танки были самыми мощными из всех существовавших тогда танков. В районе Вереи танки Т-34, как ни в чем не бывало, прошли через боевые порядки 7-й пехотной дивизии, достигли артиллерийских позиций и буквально раздавили находившиеся там орудия. Понятно, какое влияние оказал этот факт на моральное состояние пехоты. Началась так называемая танкобоязнь»[947].

Немецкий генерал допустил неточность, указывая на первое появление Т-34 на полях сражений. Оно состоялось уже в первый день войны, но наиболее стал известным факт их применения в боях под Гродно частями корпуса генерал-майора Д.К. Мостовенко.

На второй день войны многие писатели выехали на разные фронты, но с одинаковыми предписаниями: «Для выполнения специальных заданий»[948]. У сотрудников военной контрразведки вызывало беспокойство особое положение военных корреспондентов, многие из которых пренебрегали соблюдением режима секретности. Их задачей являлись объективное оперативное освещение событий войны, показ героизма советских воинов, пропаганда боевого опыта во фронтовой обстановке. На 22 июля 1941 г. на фронтах Отечественной войны работали в общей сложности более 200 военных корреспондентов центральных и республиканских газет, на считая большого числа фронтовых и армейских журналистов.

Для их работы были созданы самые благоприятные условия. Еще 24 июня 1941 г. было образовано Советское Информационное бюро при СНК СССР на основе постановления ЦК ВКП (б) с задачей руководства работой по освещению в периодической печати и по радио международных, военных событий и внутреннего положения в стране. Важнейшим источником для нее были сообщения военных корреспондентов. 9 августа 1941 г. ЦК ВКП (б) принял Постановление «О работе на фронте специальных корреспондентов…»[949]. Было предоставлено право газетам «Правда», «Известия», «Красная звезда», «Красный флот», «Комсомольская правда» и «Сталинский сокол», а также Совинформбюро, ТАСС и Всесоюзному радиокомитету иметь постоянных военных корреспондентов на фронтах. Ими стали многие видные советские писатели и журналисты. Создание разветвленной сети спецкоров позволило получать постоянную информацию о ходе боевых действий, подвигах бойцов и командиров Красной армии.

Но по прибытию на фронт многие военные корреспонденты не были знакомы с требованиями, предъявляемыми к военнослужащими. Поэтому во взаимоотношениях с ними у командного, политического и оперативного состава возникало немало вопросов. На это, в частности, указывается в донесение от 28 июля 1942 г. зам. нач. 1-го отдела 3 УНКВД СССР Серову с переадресацией секретарю ЦК ВКП (б) Щербакову о военных корреспондентах на фронтах Отечественной войны[950].

По роду своей работы, а также в силу крайней беспечности оперативных работников армий каждый военный корреспондент имел доступ к самым секретным материалам и всегда находился в курсе намечающихся операций, имея полное представление о действующих частях и соединениях. Иными словами, военные корреспонденты, особенно те, кто регулярно менял фронты, как никто другой представитель ни одного другого ведомства буквально был «начинен» сведениями, представлявшими значительный интерес для агентуры абвера. Поэтому следовало более строго подходить к отбору военных корреспондентов и не менее строго контролировать не только их работу, но и поведение в быту. Но они на фронте являлись какой-то особой «вольной командой», на которую не распространялись законы, обязательные для каждого военнослужащего, и работали на свой страх и риск. Характерно, что от военных корреспондентов не требовалось даже соблюдение совершенно обязательной для всех такой формальности, как дача подписки о сохранении военной тайны. Они стояли как бы независимой группой между военно-политическим аппаратом, который считал, что контроль и руководство их работой не входят в его функции (тем более, что корреспонденты – народ зубастый, начнется контроль – потом не оберешься неприятностей) и гражданский партийно-политический аппарат: отдел печати ЦК ВКП (б) ограничил военных проверкой формальных данных при назначении и в дальнейшем не интересовался тем, как они вели себя на фронте и работали, а редакции во многих случаях полагались на совесть корреспондентов и тоже не проверяли их работу: хорошо или плохо они освещали в газетах боевые действия на данном участке фронта.

В ложном положении оказывался командно-политический состав частей, когда к ним приезжали корреспонденты газеты «Красная звезда», имевшие явно завышенные звания. Почти каждый корреспондент был полковником или полковым комиссаром, в то время как нередко дивизиями командовали майоры. И о каком контроле могла идти речь? Приезд полкового комиссара в части являлся событием. И о каком контроле за работой корреспондента можно говорить, когда он старше по званию и перед ним надо встать навытяжку? Присвоение столь высоких званий работникам газет ничем не было оправдано и отнюдь не диктовалось необходимостью.

Командование и ОО НКВД не научились обеспечивать военных корреспондентов информацией и допускали две крайности: либо перед ними раскрывали все карты и секретные дела, либо от них шарахались и ничего не показывали и не рассказывали. Поэтому по предложению УОО НКВД СССР специальной директивой Генштаба Красной армии было предложено держать военных корреспондентов во втором эшелоне штаба фронта. Но это не было разумным решением, ведь место военных корреспондентов впереди, а не позади штаба. И штаб обязан оберегать военную тайну и в то же время обеспечивать корреспондента полной информацией в рамках, допустимых для опубликования, руководить ими, направляя на наиболее интересные участки боя и обеспечивая связь для оперативной передачи информации.[951].

Можно было вспомнить опыт Генштаба императорской армии России, который выделял специальных офицеров, сопровождавших корреспондентов, обслуживая их на ходу необходимой информацией, давая консультации, обеспечивая связь и в то же время следя за тем, чтобы они не занимались шпионажем.

Зам. нач. 1 отдела 3 УНКВД СССР капитан ГБ А.Я. Свердлов обратил внимание на тот факт, что среди военных корреспондентов, имеющих доступ к секретным материалам, есть люди, побывавшие не только в окружении, но и в плену. Среди военных корреспондентов просто лодыри, которые укрываются корреспондентскими мандатами, бездельничают, едят казенные харчи, жгут казенный бензин и укрываются от воинской повинности. Многие корреспонденты, не являясь военнослужащими, забывали о том, что они, по сути дела, должны быть военно-политическими работниками, призванными помогать аппарату армии в любых условиях, а не только во время наступательных боев как словом, так и делом, в глубоком изучении процессов, происходящих в армии, и т. д…

Поэтому для ликвидации ненормальностей в работе представителей прессы и радио было предложено политическому аппарату армий жестко контролировать их работу и требовать строгого соблюдения военной тайны, вплоть до взятия соответствующей подписки и привлекать к строгой ответственности за недисциплинированность, бытовое разложение и т. п. Их руководители были обязаны точно знать место каждого корреспондента и регулярно информировать редакции о поведении их представителей на фронте.

Следовало договориться о том, где должны находиться корреспонденты, и какие сведения они должны получать. Они «должны быть в частях, а не с обозом», и незачем рассказывать корреспондентам обстановку по карте, с называнием действующих частей, движении резервов и т. д. «Но во всем информация должна быть полной, ориентирующей корреспондентов, дающей необходимые направления ему. А то получается анекдот вроде того, какой произошел на Брянском фронте: сначала корреспонденту рассказали много лишнего, а затем, после получения указания о необходимости усиления бдительности, командир полка Петров провел пресс-конференцию, на которой призвал сотрудников ограничить информацию фразой «наши части продолжают бои с противником». А это было в разгар боев, когда немцы прорвались к Воронежу, и в результате недостоверной информации корреспонденты давали в редакции благодушные телеграммы».

И все же в дальнейшем указанные недостатки в работе со средствами массовой информации и журналистами не удалось преодолеть. Вот почему в отношении отдельных из них армейское командование шло на крайние меры вплоть до удаления их из армий.

Для сохранения секретов и военной тайны важная роль принадлежала шифровальной работе. Шифровальная служба в Советской России была создана постановлением СНК РСФСР от 5 мая 1921 г. для защиты информации и информационных систем и систем специальной связи и ее учреждениях.

С начала войны значимость шифровальной работы возросла. ГКО, Ставка Верховного командования и наркоматы получали значительное количество шифротелеграмм. Только 28 сентября 1941 г. Берия помимо другой информации получил 133 шифротелеграммы[952].

Распоряжением Берии еще 13 сентября 1941 г. в составе 2 спецотдела НКВД СССР было создано специальное отделение по перехвату и дешифровке радиоразведывательной сети противника, где предусматривалась организация дешифровальной группы. Но тогда по группе не было принято положительного решения. Как объяснил сотрудник центрального аппарата И.Г. Шевелев, сочли это нецелесообразным, «так как материалы разведдонесений противника обрабатывались в 10 отделе Разведуправления Красной армии, где имелся большой аппарат».

Чекисты действовали в соответствии с Постановлением ЦК ВКП (б) и СНК СССР «О работе секретных и секретно-шифровальных отделов учреждений и предприятий и порядке хранения секретных документов и материалов», принятом в 1935 г., и разработанной на его основе инструкции, дополненной и утвержденной повторно СНК СССР в январе 1940 г. Органы госбезопасности обязаны были осуществлять контроль и проверку работы секретных частей наркоматов, воинских частей, партийных учреждений, промышленных предприятий.

По линии ОО приняты меры для улучшения шифровальной работы, в частности, повышены требования к сотрудникам этих структур, особое внимание обращено на проверку лиц, вызывавших малейшее сомнение в их пригодности для данной работы. Приказы НКО и УОО НКВД СССР обращали внимание командования и сотрудников на охрану шифров, «совершенно исключив возможность попадания их в руки противника». Однако такие случаи были нередкими. Основной причиной данного явления была его недооценка в Красной армии. Не случайно генерал-фельдмаршал Федор фон Бок писал в своем дневнике: «Весьма радует, что русские не считают необходимым зашифровывать львиную долю своих радиосообщений…»[953]. К тому же, противнику удалось захватить шифровальные документы 11 и 13-й армий. Был провален действующий шифр особых отделов. Поэтому нач. 8 отдела УОО СССР, капитан ГБ М.П. Шариков 8 ноября 1941 г. направил в Уфу, УНКВД распоряжение зам. нач. 5-го спецотдела НКВД В.А. Романову о немедленной высылке в Куйбышев «изданные по заявке от 13/VIII шифркод и перешифровальные средства… для направления их в особые отделы армий ввиду провала действующих шифров ОО»[954].

В связи с поступавшими с мест жалобами о загрузке шифровальных органов НКВД шифровальной перепиской зам. наркома внутренних дел В.Н. Меркулов приказал прекратить прием шифротелеграмм других ведомств. Шифротелеграммой нач. 5 спецотдела НКВД СССР, майора ГБ Шевелева в Астрахань Всеволодову (копией – всем начальникам 5 отделов НКВД-УНКВД) был запрещен прием шифротелеграмм других ведомств[955]. Это распоряжение способствовало улучшению работы шифровальщиков НКВД. Помимо этого, в декабре 1941 г. по просьбе нач. Генштаба РККА Б.М. Шапошникова Л.П. Берия принял меры по «беспрерывному и немедленному выполнению» заявок РККА на снабжение частей и соединений шифровальными и перешифровальными средствами.

Для улучшения шифровальной работы в НКВД 12 ноября 1941 г. телеграммой Шевелева всем нач. 5 отделов НКВД-УНКВД было указано на недопустимость отказа их сотрудников от работы с индивидуальными блокнотами, переключения на обычные блокноты и предложено «применять для шифровальной связи только индивидуальные блокноты. Нарушителей этого порядка было предложено привлекать к строгой ответственности»[956]. С 18 ноября 1941 г. для ускорения доставки всех документов, адресованных членам ГКО и СНК СССР, после открытого адреса было предложено ставить слово «Особоважные», и их обрабатывать вне всякой очереди.

Совершенствование шифровальной работы в ОО НКВД проходило в условиях военного времени. И этим прежде всего объясняются имевшиеся недостатки. Для определения основных мер, направленных на улучшения работы шифроальщиков, 8 октября 1941 г. УОО НКВД произвело обследование состояния работы шифровальных отделов фронтов. При этом было выявлено много недостатков: нарушались элементарные правила сохранения военной тайны: плохо хранились шифровальные телеграммы, с шифротелеграмм снималось большое количество копий без учета их выдачи, значительное количество шифротелеграмм было утеряно, отсутствовал надлежащий инструктаж молодых шифровальных работников, поэтому, попав в затруднительное положение, они бросали шифродокументы, которые становились достоянием противника.

Для ликвидации этих недостатков всем нач. ОО НКВД фронтов и округов В.С. Абакумовым было предложено в каждом особом отделе выделить опытного сотрудника из числа обслуживающих штаб, на которого персонально возложить ответственность за обслуживание шифротделов и наблюдение за сохранностью шифров, производить тщательное расследование и отдавать под суд виновных в оставлении шифрдокументов противнику, утере и разглашении содержания шифровальных телеграмм[957].

Одной из важнейших мер для сохранения режима секретности и военной тайны была проверка командного состава в связи с выдвижением на различные должности. 22 ноября 1941 г. таковой был представлен нач. 7-го отдела УОО НКВД СССР, полковым комиссаром Соловьевым врид нач. 1-го отдела УОО НКВД СССР, капитану ГБ Хлопунову[958]. Через три дня после проверки комсостава РККА органами ОО было направлено письмо. в ГУК НКО с одобрением со стороны УОО НКВД СССР кандидатур на выдвижение[959].

Таким образом, в годы Великой Отечественной войны в условиях оборонительных сражений и отступления начального периода важнейшее значение для повышения боеспособности частей и соединений Красной армии имел режим секретности и сохранения военной тайны.

Спецслужбы Германии прилагали значительные усилия для получения необходимых документов, шифров, планов командования, но, как правило, они не достигали желаемых результатов. И немецкие генералы отмечали: «Трудно было достать даже карты, так как русские держали их под большим секретом. Те карты, которыми мы располагали, зачастую были неправильными и вводили нас в заблуждение»[960]. ОО НКВД противопоставили немецким спецслужбам постоянно совершенствовавшуюся систему мер, которая включала регулярное информировали командование фронтов о предпосылках к разглашению военной тайны, повышение бдительности личного состава, ужесточение контроля за сохранности документов и шифров, усилению охраны штабов, оказание помощи командованию изжить недостатки в закрытом управлении войсками, недооценку радиосвязи и шифровальной работы, совершенствовании подготовки кадров. При этом важное значение имела агентурно-осведомительная работа, которая обеспечивала невозможность проникновения в штабы и другие органы Советских Вооруженных сил агентуры германской разведки; ее своевременное разоблачение и изъятие.

VI.7. Охрана тыла действующей армии

Начавшиеся боевые действия настоятельно требовали срочного принятия мер по охране тыла Красной армии. С каждым днем обстановка в тылу крайне осложнялась отсутствием сплошного фронта, отходом войск под ударами превосходящих сил противника. Фронтовые дороги, с одной стороны, с запада на восток, были забиты отступавшими частями, десятками тысяч военнослужащих, выходивших из окружения, и беженцами, с другой – с востока на запад, на призывные пункты, к месту сбора шли мобилизованные, не желавшие опоздать, не хотевшие, чтобы их сочли дезертирами. Безоруженные люди расстреливались с воздуха вражескими самолетами, попадали в плен. К тому же заторы на дорогах создавали и передвижения рабочих батальонов из состава 200-тысячной армии, строившей укрепленные районы на новой западной границе.

На коммуникациях отсутствовал должный порядок. Во многих местах проезд от линии фронта в тыл практически был свободным, потому что из-за огромного потока транспорта на контрольно-пропускных пунктах документы тщательно не проверялись или проверяли наспех и только у одних шоферов. Как правило, у них спрашивали: «Кто находится в кузове?», «У всех ли имеются документы?» или «Это ваши люди?» и т. п. И, получив утвердительный ответ, контролеры отправляли машины дальше. Группы бойцов и командиров безнаказанно бродили по дорогам, среди них было немало дезертиров, которые проникали в тыл вместе с проходившими обозами и автомашинами.

Тыл Красной армии был наводнен диверсантами и шпионами. Достаточно прочесть мемуары участников войны, и вы найдете строки о «ракетчиках», наводивших ракетами немецкие бомбардировщики на эшелоны и склады, о псевдорегулировшиках, стоявших на дорогах и т. д. А знакомая всем по кинофильмам фраза: «Предъявите ваши документы, товарищи бойцы!» – миф, предъявлять-то было нечего. Получалось что, реально удостоверить личность красноармейца мог либо его командир, либо его сослуживцы, а выходящие из окружения группы состояли из военнослужащих разных частей. В директиве УОО НКВД СССР от 28 июля 1941 г. № 39212 приводились конкретные примеры задержания немецких агентов, экипированных в форму красноармейцев и имевших задания шпионского, либо пропагандистского характера. В прифронтовой полосе начала активно действовать вражеская агентура, выдававшая себя за раненых, выходивших из боя или окружения, отставших от своих частей; за саперов, производивших минирование и разминирование; за связистов, чинивших линии связи и др. Это свидетельствовало о том, что до декабря 1941 г. военнослужащие, выходившие из окружения и бежавшие из плена, по существу, не подвергались никакой проверке. Попав на территорию, контролируемую войсками Красной армии, они беспрепятственно вливались в войсковые подразделения. Пользуясь беспечностью и недостаточной бдительностью командного состава и поверхностной проверкой документов, агентура противника зачастую имела возможность свободно передвигаться во фронтовой и прифронтовой полосе. Во многих случаях задержанные отпускались, потому что имевшиеся у них документы не вызывали подозрений[961]. Лишь с конца 1941 г. условия несколько изменились, и боевая, и оперативная деятельность протекали при относительной стабильности фронтов и широкого контрнаступления Красной армии.

В годы войны важнейшее значение имела работа ОО НКВД по контрразведывательному обеспечению охраны тыла действующей армии. В июньском 1941 г. постановлении СНК СССР не была указана роль военных контрразведчиков в решении этой задачи, но она вытекала из общих обязанностей чекистов, которые несли службу во всех соединениях и частях. Конкретно же задачи ОО были определены в специальных инструкциях. Например, в «Инструкции для ОО НКВД Северо-Западного фронта по борьбе с дезертирами, трусами и паникерами»[962].

Сотрудники ОО постоянно изучали связи, настроения и поведение личного состава штабов, прежде всего разведывательных, оперативных и шифровальных отделов, узлов связи, складов с боевым имуществом. В прифронтовой полосе в распоряжение ОО были переданы вооруженные подразделения из числа войск НКВД по охране тыла действующей армии: при ОО фронтов – стрелковые батальоны, при ОО армий – роты, при ОО корпусов, дивизий и бригад – взводы. В прифронтовой полосе на транспортных коммуникациях, по которым к линии фронта железнодорожным и автомобильным транспортом направлялись войска, военная техника и грузы, обеспечивался режим безопасности[963]. В директиве УОО НКВД СССР от 28 июля 1941 г. об усилении работы заградительных отрядов подчеркивалась важность их использования в интересах контрразведки. Примечательно, что чуть ли не впервые была поставлена задача сбора сведений о сотрудниках вражеских разведорганов, обстоятельствах вербовки, способах переброски разоблаченных агентов противника и т. п. Полученные в процессе следствия материалы использовались в оперативной работе и, кроме того, направлялись в УОО НКВД[964].

Свою оперативную работу ОО строили в тесном контакте с войсками охраны тыла действующей армии, а также с заградительными отрядами. В действительности на них легла непосильная ноша: в условиях неразберихи и царившего хаоса выявить агентуру противника при том, что невозможно было доподлинно установить личность военнослужащего. В целом контрразведывательное обеспечение оперативно-служебной деятельности пограничных войск по охране тыла включало всестороннее и тщательное изучение личного состава, призванного на службу, проведение вместе с командованием профилактических мероприятий, направленных на предупреждение противоправных действий военнослужащих.

Для выявления вражеских агентов во время их заброски военная контрразведка совместно с командованием разработала и осуществила специальные мероприятия по обеспечению непроницаемости линии фронта. Была создана система заградительной службы, которая включала в себя контрольно-пропускные пункты и заградительные отряды войск НКВД по охране тыла действующей армии.

Заградительная служба не была чем-то новым в защите тыла воюющей армии. Хорошо известно, что данная мера существовала во многих армиях с давних времен: в войнах, которые вели войска Македонского, Чингисхана, Наполеона. Была она и в Российской Императорской армии. Например, во время Первой мировой войны 15 июня 1915 г. по 8-й армии генерал от кавалерии А.А. Брусилов издал приказ: «…Сзади нужно иметь особо надежных людей и пулеметы, чтобы, если понадобится, заставить идти вперед и слабодушных». Более того, генерал особого подчеркнул: «Не следует задумываться перед поголовным расстрелом целых частей за попытку повернуть назад или, что еще хуже, сдаться в плен»[965].

В Красной армии заградительные отряды использовались в ходе боевых действий в 1938 г. у оз. Хасан, в 1939 г. – на р. Халхин-Гол, в 1939–1940 гг. – в советско-финляндской войне. С началом Великой Отечественной войны заградительные отряды (под различными названиями) стали создаваться практически как в войсках НКВД по охране тыла фронтов, так и в соединениях действующей армии, создавались они партийными и советскими органами для борьбы с дезертирами и паникерами в прифронтовой полосе, на дорогах, железнодорожных узлах и в лесных массивах. В частях абвера заградотряды были введены сразу после сокрушительного поражения под Москвой. И только ценою этих заградотрядов, офицерских штрафных батальонов и солдатских штрафных рот им удалось остановить бегство своих войск.

Учитывая сложное положение в прифронтовой полосе и незащищенность тыла частей и соединений Красной армии, по постановлению СНК СССР от 25 июня 1941 г за № 1756-762сс на пограничные войска НКВД была возложена охрана войскового тыла фронтов действующей Красной армии[966][967].

В соответствии с постановлением СНК от 25 июня 1941 г. были образованы управления охраны тыла в пяти действующих фронтах и одного в Особой группе войск. Они формировались на базе управлений войск западных пограничных округов: Северного, Северо-Западного, Западного, Юго-Западного и Южного фронтов. Пограничные части были преобразованы в пограничные полки. В управлениях созданы разведывательные отделы, в пограничных полках – разведывательные отделения, в батальонах – группы разведчиков, введены должности зам. по разведке нач. войск по охране тыла, командира полка и командира батальона. Общее количество разведчиков полков доведено до 25 человек. В дальнейшем с образованием новых фронтов создавались и управления войск по охране тыла. В первые месяцы войны кроме фронтовых были созданы управления войск по охране тыла армий. Но эти управления в начале 1942 г. были расформированы, так как зачастую дублировали и подменяли управления войск по охране тыла фронтов.

25 июня 1941 г. Политбюро ЦК ВКП (б) утвердило постановление СНК СССР:

«1. Для охраны войсковых тылов и наведения там строжайшего порядка организовать институт фронтовых и армейских начальников охраны войскового тыла.

2. В первую очередь организовать институт начальника войскового тыла в районе Западного фронта.

3. Начальником охраны войскового тыла Западного фронта назначить начальника пограничных войск НКВД генерал-лейтенанта Соколова»[968].

26 июня 1941 г. указанием зам. наркома внутренних дел СССР генерал-лейтенанта И.И. Масленникова на должностях нач. охраны войскового тыла были утверждены на Северном фронте – генерал-лейтенант Г.А. Степанов, на Северо-Западном – генерал-майор К.И. Ракутин, на Западном – генерал-лейтенант Г.Г. Соколов, на Юго-Западном – генерал-майор М.А. Хоменко и на Южном фронте – генерал-майор Н.П. Никольский[969]. К 20 июля 1941 г. заградительная служба существовала на Северном, Северо-Западном, Карельском, Ленинградском, Западном, Брянском, Центральном, Юго-Западном и Южном фронтах и даже в Резервной армии[970].

Созданному институту начальников войскового тыла фронтов и армий были подчинены оказавшиеся в зоне боевых действий пограничные, оперативные, внутренние, конвойные войска, войска по охране особо важных объектов, промышленности, железнодорожных сооружений НКВД, истребительные батальоны и органы милиции прифронтовых районов. Было также приказано немедленно передать в распоряжение начальников охраны войскового тыла фронтов эти же войска, дислоцированные на территории Карело-Финской, Латвийской, Литовской, Эстонской, Белорусской, Украинской и Молдавской ССР, Мурманской, Ленинградской, Смоленской и Одесской областей.

Руководство охраной тыла в пределах фронта осуществлял нач. войск НКВД, который во всех отношениях подчинялся ГУВВ НКВД СССР. В оперативном отношении войска по охране тыла подчинялись Военным советам фронтов и выполняли все поставленные ими задачи. Военные советы координировали действия войск, определяли им новые участки по обеспечению охраны тыла фронта, а также режим в тылу своего фронта. Аналогично этому ставились задачи частям и подразделениям войск. И это обусловливалось объективными обстоятельствами военного времени, сложной оперативно-боевой обстановкой.

По приказу НКВД СССР от 28 апреля 1942 г. № 00852 «О реорганизации Управления внутренних войск НКВД СССР и формировании Управления войск НКВД по охране тыла действующей Красной армии» на Главное управление внутренних войск НКВД СССР была возложена ответственность за организацию и охрану тыла действующей армии, для чего в составе ГУВВ НКВД СССР было сформировано Управление войск НКВД по охране тыла действующей Красной армии. Все войска НКВД, которые несли охрану тыла, были подчинены ГУВВ НКВД СССР.

Задачами заградительной службы являлись наведение порядка в войсковом тылу, регулирование движения беженцев по дорогам, задержание дезертиров и паникеров, борьба с диверсантами и шпионами, регулирование подвоза продовольствия, боеприпасов и других грузов и участие в эвакуации и др. Отметим, что заградительная служба создавалась не для бойца Матросова, летчика Гастелло, политрука Клочкова, штрафные батальоны вводились не для Покрышкина и Кожедуба, заградотряды не шли сзади панфиловцев. Большинство наших воинов сражалось хорошо. А надо, чтобы все до единого. Это не игра в войну. Это сама война. Тут не ведут речь: хочешь ты застрелиться или желаешь сдаться в плен. И стрелять на месте – такой язык приказов на настоящей войне. Ну как тут не вспомнить великое «Слово о полку Игореве», эту, может быть, первую нашу воинскую повесть, страстно призывавшую к единению перед постоянной внешней угрозой: «И сказал Игорь дружине своей: «Братья и дружина! Лучше убитыми быть, чем пленными быть; так сядем, братья, на борзых коней». Веками утверждалось это в народе»[971].

Войска по охране тыла действующей армии в своей деятельности руководствовались решениями ГКО, СНК, Верховного командования Красной армии и флота, руководства НКВД СССР, прежде всего, Указом Президиума Верховного Совета СССР от 22 июня 1941 г. «О военном положении». Войска НКВД по охране тыла в своей работе также выполняли и постановления Военных советов фронтов, советских органов власти республик и областей, которые сразу же после постановления Политбюро ЦК ВКП (б) приступили к реализации директив центра. Так, в Белоруссии из оперативного отдела армии и пограничников в 200 человек под руководством оперативного состава созданы заградительные отряды, задерживавшие всех бегущих и направлявшие их в пункты, где штабами формировались новые полки; были организованы строгая проверка людей, переходивших через заградотряды, ведение следствия по дезертирам, мародерам, шпионам и паникерам. Во все основные, решающие пункты направлялся оперативный состав, которому придавались группы пограничников и коммунистов.

Задачи войскам НКВД по вопросам поддержания порядка и безопасности в осажденном Ленинграде исходили и от начальника гарнизона 26 июня 1941 г. Военный совет фронта возложил на нач. войск НКВД по охране тыла, генерал-лейтенанта Г.А. Степанова обязанности нач. гарнизона. В своем приказе от 27 июня этого же года «Об обеспечении общественного порядка и государственной безопасности» он указывал: «…охрану революционного порядка в г. Ленинграде Военный совет фронта возложил на меня, одновременно подчинив мне войска НКО, расположенные на территории Ленинградского гарнизона, рабоче-крестьянскую милицию, истребительные батальоны войск НКВД…». В данном приказе строго регламентировалось время работы предприятий, всех зрелищно-культурных учреждений, определялся пропускной режим для автотранспорта. Другими приказами: «О порядке передвижения автомобильного и гужевого транспорта» от 27 июля 1941 г. и «О порядке проверки пропусков на легковом автотранспорте в ночное время» от 31 июля 1941 г., – определялись конкретные требования к администрации предприятий, к водителям и пассажирам по соблюдению правил, установленных режимом военного времени[972].

25 августа 1941 г. было принято решение исполкома областного и городского Советов депутатов трудящихся «О дальнейшем укреплении революционного порядка в Ленинграде и пригородах» и др. Директива УОО НКВД СССР № 39212 от 28 июля 1941 г. нацелила органы безопасности на усилении работы заградотрядов по выявлению и разоблачению агентуры противника, перебрасываемой через линию фронта. Для предупреждения возможных диверсий врага в тылу войск и на коммуникациях постановлением Военного совета северо-западного направления от 28 августа 1941 г. «О создании зоны заграждения на южных подступах к Ленинграду» и постановлением Военного совета Ленфронта от 18 сентября 1941 г. № 00274 войскам охраны тыла НКВД ставилась задача создания на южных и юго-восточных окраинах Ленинграда трех заградительных линий, первая из которых должна была проходить по тылам наших войск; вторая – по внешнему кольцу (обводу) города (т. е. по предпортовой ветке до Володарского моста); третья – внутри города по обводному кольцу. Охрана первой линии возлагалась на пограничные войска, второй линии – на ленинградскую милицию, а третьей – на нач. тыла Ленинградского фронта.

В постановлении Военного совета Ленинградского фронта от 18 сентября 1941 г. № 00274 «Об усилении борьбы с дезертирством и проникновением вражеских агентов в город» указывалось: «Начальнику ОВТ ЛФ генерал-лейтенанту т. Степанову организовать для сосредоточения и проверки всех военнослужащих, задержанных без документов, 4 заградительных отряда: 1) Митрофаньевское кладбище; 2) Село Смоленское; 3) Пороховые и 4) Удельная. Начальнику тыла ЛФ – генерал-лейтенанту т. Мордвинову организовать при этих заградительных отрядах питательные пункты. Задержанные военнослужащие после выяснения их личности представителями особых отделов принимаются командирами от штабов армий и направляются под командой только в свои части»[973].

3 ноября 1941 г. Военный совет Ленинградского фронта поставил перед начальником охраны войскового тыла, генерал-лейтенантом Г.А. Степановым следующие задачи:

а) организовать охрану северных подступов к Ленинграду по линии Ново-Саратовская колония – Уткина заводь – совхоз Кудрово – Заневка – Пороховые – Новое и Старое Ковалево – Рыбацкое – Медвежий стан – Малые Лаврики – Коропсельки – Порошкино – Средние Юкки – Осиновая роща – Новоселки – Каменка – Рабочий поселок – Ольгино – Лахта. На охрану названного участка использовать Койвистский пограничный отряд и 4-ю отдельную комендатуру южной зоны заграждения;

б) охрану берега Ладожского озера от Новое Кошкино до Краськово и тылов 23-й армии по линии Краськово – Волоярки – Меслики – Лехтус – Верхние Осельки – Киссулово – Касимово – Сертолово (иск. Новоселки) организовывать силами Хаапсалского пограничного отряда[974].

В организации охраны тыла Красной армии в рассматриваемое время следует выделить три периода: первый – от начала войны до октября 1941 г., когда выполнялись главным образом задачи службы заграждения; второй – от октября до декабря (для разных фронтов по-разному), когда наступление немецких войск было приостановлено и фронт стабилизировался, войска охраны тыла фронтов продолжали службу заграждения, но одновременно стали больше заниматься разведывательно-оперативной деятельностью с тем, чтобы пресечь возможности проникновения агентуры противника в наш тыл; третий – период от начала контрнаступления под Москвой до 20 апреля 1942 г. Он охватывает время, когда после разгрома немецких войск под Тихвином и Ельцом Красная армия перешла в наступление и начала продвигаться на Запад. Войска НКВД на многих участках фронтов продолжали охрану тыла Красной армии и, уже имея хорошо подготовленный разведывательный аппарат, вели разведку, выявляли проникших в наш тыл агентов противника и их пособников.

С получением распоряжения НКВД СССР от 27 июня 1941 г. «Об организации институтов фронтовых и армейских начальников войсковых тылов» нач. Управления пограничных войск Прибалтийского округа, генерал-майор К.И. Ракутин создал оперативную группу в количестве 17 человек, явившейся первичным штабом по формированию войск охраны тыла Северо-Западного фронта. 28 июня на тылы фронта были выведены Куоресаревский пограничный отряд, отдельный КПП-Рига, КПП-Рига – Мыза – Баложи, окружная школа младшего начсостава (г. Новгород), остатки Либавского погранотряда и другие мелкие подразделения[975]. Но на ряде фронтов формирование частей для охраны тыла действующей армии встречало серьезные трудности. Оно затянулось по многим причинам, прежде всего по вине командования ряда фронтов Красной армии. Отметим, что пограничные и оперативные войска по организации, вооружению и подготовке в мирное время были приспособлены к ведению борьбы с бандитизмом, диверсиями, шпионажем в составе мелких групп, вне зависимости от условий местности и погоды. Они владели тактикой действий малых подвижных нарядов, способных к маневру и взаимодействию. И, безусловно, чрезвычайные обстоятельства начального периода войны сказались сразу на их оперативном использовании. Они вынуждены были сдерживать врага, чтобы дать возможность частям и соединениям Красной армии развернуться, произвести перегруппировку, занять оборонительные рубежи. В этих условиях пограничные и оперативные части выполняли роль войск прикрытия основных сил действующей армии непосредственно с фронта. Своими арьергардными боями они задерживали противника на несколько дней и даже недель. Им приходилось сражаться в окружении, переходить к партизанским методам борьбы, раненые и контуженные воины попадали в плен. Подчас обстановка складывалась так, что приходилось бросать все, что было под рукой, для закрытия бреши в нашей обороне[976]. Но безопасность армии всегда рассматривалась как первостепенная задача командиров и начальников всех степеней на всех этапах боевого использования войск. Это, к сожалению, не было учтено в первые дни войны. Все части войск НКВД, оказавшиеся в полосе военных действий, принимали непосредственное участие в боях вместе с Красной армией. Так, 83-й пограничный отряд войск НКВД охранял войсковой тыл 22-й армии Западного фронта. Помимо этого он решал боевые задачи по разведке, обороне рубежей и разгрому отдельных групп противника. С 10 июля по 10 сентября 1941 г. отряд под командованием подполковника Н.П. Зубарева и военкома батальонного комиссара И.В. Нагорняка имел 20 боевых столкновений с превосходящими силами противника. 19 сентября 1941 г. 5-й Краснознаменный пограничный отряд совместно с частями 181-го и 1025-го сп занял и очистил от противника г. Белоостров, отбросив его за р. Сестра.

На Карельском фронте в октябре 1941 г. отличился личный состав 3-го пограничного отряда. В районе Той-валахти был случай, когда финский офицер подал команду: «Вперед, в атаку!», а солдаты ему ответили: «Там пограничники, пусть немцы сами идут в атаку!». Тогда офицер, желая подать пример солдатам, поднялся во весь рост и скомандовал: «В атаку, за мной!», но, увидев впереди лежащую цепь пограничников в зеленых фуражках, испуганно крикнул: «НКВД! Пограничники!», и был убит на месте. Пограничники, бросившиеся в атаку, уничтожили до роты белофиннов, а одиночек, рассеявшихся по лесу, выловили и взяли в плен. На допросе один из пленных солдат на заданный ему вопрос «Какие вы имеете сведения о нас?» ответил: «Мы знаем, что на этом участке вас мало, но против нас дерутся здесь пограничники, и наши атаки мы поэтому считаем безнадежными, мы в этих атаках понесли потери до 70 % своего состава»[977].

Несмотря на решение ГКО о выводе войск НКВД из боев для охраны тыла, ввиду сложной обстановки на фронте, личный состав некоторых частей пограничных и внутренних войск выводился для охраны тыла, но через некоторое время вновь втягивался в бои. Командиры армейских соединений направляли их на самые опасные участки, поручали им труднейшие боевые задачи. Такому отношению служило, во-первых, то, что эти войска по своей боевой выучке, морально-психологической готовности были способны к выполнению сложнейших операций, во-вторых, эти части не были своими, за потери в их личном составе войсковое командование ответственность не несло, отчетность в Генеральный штаб о безвозвратных потерях не представляло. В-третьих, сказалось консервативное мышление военных кадров, стремившихся действовать по аналогии с советско-финской кампанией, когда пограничные и оперативные части НКВД первыми совершали прорыв обороны противника, а не решали свою основную задачу – прикрытие тыла фронта. На примере Западного фронта видно, что в начале войны боевые порядки вследствие объективных и субъективных причин оказались неглубокими, строились, как правило, в один и редко в два эшелона. Фланги и стыки оставались не прикрытыми, тыл армий и соединений не был обеспечен. Противник эти обстоятельства умело использовал[978].

Пограничные части и полки внутренних войск нередко, а, точнее, постоянно задействовались как войска первой линии. Они обеспечивали форсирование водных преград, проводили разведку боем, участвовали в штурмовых операциях на направлениях главного удара противника и т. д. Так, части охраны тыла на Юго-Западном фронте в период окружения наших войск под Киевом сражались на боевых рубежах, как наиболее надежные войсковые формирования. Они вели бои в Запорожье, Мелитополе, Одессе, Севастополе и др. На Северо-Западного фронта войска по охране тыла вынуждены были постоянно быть в боевом соприкосновении с противником, участвовать в боевых действиях и операциях. На Карельском фронте эти войска также выполняли многие не свойственные им задачи: в ноябре 1941 г. вели бои на передовой линии фронта, участвовали в 25 наступательных, 16 оборонительных боях, 14 боях в тылу противника и 13 боях составами разведгрупп и мелкими подразделениями. В ходе этих боев были уничтожены по одному батальону финнов и немцев. Действиями в тылу врага и разведгруппами было убито и ранено около 2,5 тысяч фашистов[979].

Пограничные части редко выводились в резерв заблаговременно. Чаще всего их экстренно снимали с охраны тыла и бросали в бой в критические моменты операции. На подготовку к выполнению боевых задач на фронте времени, как правило, не отводилось. Нередко бывало и так, что заградотряды войск по охране тыла, сражаясь с немецкими танками, цепями автоматчиков, несли в боях больше потери[980]. Так, заградотряд 29-й армии Западного фронта из 118 человек, участвуя в одной из атак, потерял убитыми и ранеными 109 человек, после чего его пришлось переформировать. Всего же по состоянию на 1 апреля 1942 г. в войсках насчитывалось 3684 убитых и умерших от ранений, 35 298 пропавших без вести, 136 попавших в плен, 8240 раненых и обмороженных, 956 человек, выбывших по разным причинам[981].

Участие в боях подтвердило высокие боевые качества личного состава пограничных и внутренних войск, но, безусловно, тормозило организацию и развертывание охраны тылов фронтов и армий. Негативно сказывалась на положении полков и батальонов, особенно пограничных и оперативных войск, и передача в оперативное подчинение командирам объединений и соединений Красной армии. Поэтому необходимо было прекратить вредную практику проявления самовластия в отношении войск НКВД, находившихся в подчинении нач. охраны, тыла фронта, и немедленно возвратить в свои части взводы войск НКВД, не прикомандированные к ним приказом.

Руководство НКВД также было категорически против того, чтобы части войск НКВД, выходившие из окружения, направлялись в Красную армию. В телеграмме на имя генерал-майора Рогатина от 2 октября 1941 г. Аполлонов предложил принять энергичные меры по недопущению направления личного состава войск НКВД в Красную армию[982]. Отклонение пограничных войск от выполнения своих функциональных задач потребовало вмешательства и начальника ГУПВ НКВД СССР генерал-майора Н.П. Стаханова с указанием на то, чтобы командование войск НКВД вошло в Военный совет фронта с ходатайством о выводе частей из состава действующих на фронте и использовании их исключительно на выполнение задач по охране тыла[983].

Принятыми мерами было устранено недопонимание армейским командованием места и роли войск охраны тыла, усилено их взаимодействие. Общее решение СВГК о выводе из боя всех пограничных частей и переключение их на выполнение задач по охране тыла фронтов состоялось 15 декабря 1941 г. Однако случаи отвлечения войск по охране тыла продолжались, в том числе и на Карельском фронте. Поэтому в Генштаб Красной армии было направлено специальное представление. 4 марта 1942 г. нач. Генерального штаба Красной армии Б.М. Шапошников и нач. войск НКВД СССР, генерал-майор А.Н. Аполлонов дали указание Военному совету и нач. войск по охране тыла Карельского фронта об использовании войск НКВД. В нем говорилось: «В практике руководства оперативно-боевой деятельностью погранвойск по охране тыла Карельского фронта имели место факты, когда решениями Военного совета фронта без согласования с начальником пограничных войск НКВД СССР производились переформирования частей, использование частей и подразделений не по прямому назначению, перемещения и назначения начсостава погранвойск. Так, например:

1. 15-й Краснознаменный мотострелковый полк войск НКВД решением Военного совета фронта был переформирован в 20-й стрелковый полк и передан в состав действующей армии.

2. 181-й отдельный погранбатальон используется как разведотряд Мурманской армейской группы, между тем тыл Мурманской армейской группы остается без охраны.

3. Смещены с должностей приказом командующего фронтом военный комиссар 73-го погранполка батальонный комиссар Тарасов и приказом командира 37-й стрелковой дивизии военком 15-го Краснознаменного мотострелкового полка батальонный комиссар Пономарев.

4. Ряд лиц командного состава пограничных войск без ведома НКВД взят и назначен на различные должности в частях и соединениях фронта.

Для обеспечения успешного выполнения пограничными войсками НКВД задач по охране тыла Карельского фронта, правильного оперативно-служебного и боевого использования частей погранвойск считаем необходимым:

1. Штатно-организационных изменений частей погранвойск НКВД по охране тыла фронта без согласования с начальником пограничных войск НКВД Союза ССР не производить.

2. Все части и подразделения погранвойск НКВД, входящие в состав охраны тыла Карельского фронта, использовать по прямому назначению в рамках задач охраны тыла фронта.

3. Переформированный решением Военного совета фронта 15-й Краснознаменный мотострелковый полк войск НКВД восстановить и передать его в распоряжение начальника пограничных войск НКВД по охране тыла Карельского фронта.

О принятых вами мерах просим поставить нас в известность…»[984].

Первоначально общая численность войск НКВД по охране тыла составила 163 тыс. человек, из них пограничников – 58 733 человека, сведенных в 36 пограничных отрядов, четыре резервных погранполка и два пограничных батальона. Но она не была постоянной, колебалась в зависимости от числа фронтов и их протяженности. По инициативе руководителей отделов 3-х Управлений НКО на линии фронта начал устанавливаться порядок, затруднявший деятельность вражеских агентов. На многих коммуникациях регулировалось перемещение как в глубь страны, так и на фронт.

В 1941–1942 гг. в тактике охраны тыла против РДГ противника ведущую роль играла заградительная служба[985][986].

27 июня 1941 г. нач. 3-го Управления НКО СССР майор ГБ А.Н. Михеев подписал директиву № 35523, по которой вся работа по чекистскому обслуживанию тыла сводилась из обслуживания всех видов военных дорог и водного транспорта. Для этой цели были созданы третьи отделения военных дорог с задачами: изучения и проверки всего личного состава, очистки от подозрительных и не внушающих доверия лиц; выявления всех лиц, подозрительных по шпионажу и ведущих наблюдение за работой транспорта или интересующихся продвижением военных эшелонов; агентурного и официального оперативного обслуживания поездов с целью розыска и задержания преступного элемента[987]. На следующий день нач. УОО НКВД СССР зам. наркома внутренних дел В.С. Абакумов подписал директиву № 39212 об усилении работы заградительной службы по выявлению и разоблачению агентуры противника, перебрасываемую через линию фронта[988]. В ней подчеркивалось, что «работа заградительных отрядов еще недостаточно организована, проверка задержанных лиц проводится поверхностно, зачастую не оперативным составом, а военнослужащими». Поэтому нач. ОО было предложено: «…всех лиц, возвращающихся из германского плена, как задержанных заградительными отрядами, так и выявленных агентурным и другим путем, арестовывать и тщательно допрашивать об обстоятельствах пленения и побега или освобождения из плена. В частях Красной армии всемерно усилить работу агентурно-осведомительной сети, направив ее на выявление шпионов, антисоветского элемента и лиц, подготавливающихся к переходу на сторону противника».

Для того чтобы перекрыть каналы проникновения агентов противника через линию фронта, заградительная служба военной контрразведки и Красной армии совместно с подразделениями войск НКВД по охране тыла задерживали и проверяли не только военнослужащих, но и других лиц, возвращавшихся из окружения или бывших в плену у противника. Особое внимание уделялось военнослужащим, неорганизованно пробиравшимся с фронта в прифронтовую полосу, покидавшим поле боя, выявлению дезертиров, трусов и паникеров, а также лиц, подозреваемых в проведении разведывательной и диверсионной деятельности. В случае возникновения подозрений после осмотра личных вещей у гражданских лиц и военнослужащих, досмотра автотранспорта на месте проводился их краткий опрос, а при необходимости – разбирательство. Выяснялись обстоятельства пленения, побега или освобождения из плена и другие факты.

Важность организации эффективной заградительной службы хорошо понимали не только в НКВД, а и в Красной армии. Ввиду отвлечения погранвойск от выполнения обязанностей по охране тыла действующей армии, они не могли эффективно решать эту задачу на всех участка фронта. Именно этим было вызвано появление телеграммы № 0533 от 26 июля 1941 г. генерала армии Г.К. Жукова главнокомандующим войсками направлений и фронтов следующего содержания: «Через линию заградительных отрядов просачивается в глубокий тыл очень большое количество командиров и красноармейцев. Проникая в глубокий тыл, они своим появлением и преувеличенными сообщениями дезорганизуют население и распространяют панику. Расследованием установлено:

1. Заградслужба в тылах армий и фронтов организована очень низко, и стоит она только на дорогах.

2. При задержании вместо немедленного направления во фронтовые части задержанных направляют глубже в тыл.

Ставка приказала немедленно лично разобраться, как организована заградслужба, и дать начальникам охраны тыла исчерпывающие указания. Всех задержанных вливать во фронтовые части и в тыл не направлять»[989].

Учитывая сложное положение на фронтах, некоторые командующие считали, что для охраны тыла Красной армии недостаточно заградительной службы войск НКВД и предложили И.В. Сталину создать заградотряды непосредственно в частях и соединениях Красной армии. Именно с такой просьбой в Ставку ВГК обратился командующий Брянским фронтом генерал А.И. Еременко. По поручению Ставки ВГК нач. Генерального штаба Б.М. Шапошников ответил А.И. Еременко в директиве № 001650 от 5 сентября: «Ставка ознакомилась с Вашей докладной и разрешает Вам создать заградительные отряды в тех дивизиях, которые зарекомендовали себя как неустойчивые. Цель заградительных отрядов – не допускать самовольного отхода частей, а в случае бегства остановить, применяя при необходимости оружие»[990].

Через неделю (12 сентября) Военным советам фронтов была направлена директива № 001919, написанная нач. Генштаба Шапошниковым под диктовку Сталина. В директиве указывалось, что для предупреждения нежелательных явлений необходимо иметь в каждой стрелковой дивизии «заградительный отряд из надежных бойцов, численностью не более батальона (в расчете по одной роте на стрелковый полк), подчиненные командиру дивизии и имеющий в своем распоряжении кроме обычного вооружения средства передвижения в виде грузовиков и несколько танков или бронемашин». Задачами заградотряда являлись оказание прямой помощи комсоставу в поддержании и установлении твердой дисциплины в дивизии; приостановка бегства одержимых паникой военнослужащих, не останавливаясь перед применением оружия; ликвидация инициаторов паники и бегства; поддержка «честных и боевых элементов» дивизии, не подверженных панике, но увлекаемых общим бегством. Ставка обязала работников ОО и политсостав дивизии оказывать всестороннюю помощь командирам дивизий и заградительным отрядам в деле укрепления порядка и дисциплины дивизии. Создание заградительных отрядов предписывалось закончить в пятидневный срок со дня получения настоящего приказа[991].

Созданные при дивизиях РККА заградительные батальоны никакого отношения к войскам НКВД не имели. А вот порядок на дорогах, на коммуникациях, являвшихся жизненно важными для сражающихся войск, они помогли навести, отлавливая дезертиров, шпионов и диверсантов. К тому же на неустойчивых бойцов первого эшелона, которые занимали окопы, известие о самом существовании заградотрядов порой действовало отрезвляюще.

Следовательно, идея создания подобных формирований принадлежала командованию Брянского фронта. Но предложение Еременко было реализовано лишь после 5 сентября 1941 г.

Директива Ставки ВГК положила начало новому этапу в создании и применении заградительных отрядов. Если до этого они образовывались органами 3-го Управления НКО, а затем УОО НКВД, то теперь Ставка узаконила их создание непосредственно командованием войск действующей армии.

Для борьбы с дезертирами и паникерами в прифронтовой полосе, на дорогах, железнодорожных узлах и в лесных массивах и для поддержания общественного порядка ОО НКО СССР под различными названиями стали создаваться заградительные отряды. С конца июня 1941 г. они начали комплектоваться военнослужащими рот и батальонов особых отделов армий и фронтов. Фронт получал пополнение, естественно, необстрелянное, как говорится, пороху не нюхавшее, и заградотряды, состоявшие исключительно из солдат, уже обстрелянных, наиболее стойких и мужественных, были как бы надежным и сильны плечом старшего. Вместе с тем директива УОО НКВД СССР от 28 июля 1941 г. указала на необходимость направления в заградительные отряды опытных оперативных сотрудников ОО армий и фронтов, так как проверкой задержанных должны были заниматься оперативные сотрудники ОО. В задачи этих отрядов входили задержание дезертиров, агентов спецслужб противника, всех подозрительных лиц, проникавших на линию фронта, и проведение предварительного расследования с последующей передачей материалов вместе с задержанными по подсудности[992]. Командиры заградотрядов и заслонов отчитывались о своей службе перед руководством НКО и НКВД СССР. 30 июля 1941 г. нач. штаба войск НКВД СССР, генерал-майор Яценко предложил нач. пограничных военных округов для доклада руководству сообщить данные о задержанных заградительными отрядами войск НКВД за все время их работы: о военнослужащих Красной армии, следовавших неорганизованным порядком с фронта в тыл одиночками, группами, отставших от своих частей, указав отдельно начальствующий состав, младших командиров и рядовой состав; дезертиров, их направление; мобилизованных, не явившихся в свои части; задержанное вооружение, военное имущество и транспорт. Сведения было предложено «дать по состоянию на 1 августа 1941 г., а в дальнейшем в оперативных сводках указывать количество задержанных за каждые сутки по всему участку фронта»[993].

Важное значение в охране тыла имели оперативные отряды и группы особых отделов, главной задачей которых была борьба с дезертирством. Для действий отрядов и групп тылы фронтов, армий, корпусов и дивизии разбивались на участки, на которых тщательно осматривались населенные пункты, дороги, овраги, леса, железнодорожные станции и другие места скопления людей. Они проводили активный розыск и задержание дезертиров для привлечения их к ответственности по законам военного времени. В случае необходимости оперативные отряды и группы имели право через местные партийные комитеты ВКП (б) привлекать в помощь партийно-комсомольский актив для решения своих задач. Вся работа велась в тесном контакте с территориальными органами НКВД, отделениями НКВД железных дорог и частями пограничных войск НКВД.

Воинская служба оперативных отрядов и групп кроме борьбы с дезертирством решала и другие задачи по охране тыла действующей армии: вела сбор всех случайно отставших от своих частей военнослужащих и направляла их на сборные пункты и в свои части; подбирала брошенное оружие, автотранспорт и другое имущество; изымала автотранспорт у лиц, не имевших права передвижения на нем; оружие и транспорт отправляла на пункты, указанные Военными советами армий. Так же, как и части, выделенные для охраны тыла Красной армии, пресекала панику при отходе частей или нападения противника, помогала командованию в наведении порядка в частях; задерживала и уничтожала диверсантов противника, при этом офицеров по возможности старалась захватить живыми и доставить в ОО НКВД фронта.

В критической ситуации оперативными заслонами и заградительными отрядами принимались чрезвычайные меры по восстановлению боеспособности частей и подразделений Красной армии. Выполняя свои прямые задачи, они могли открывать предупредительный огонь над головами неорганизованно отступавших подразделений или расстреливать трусов, паникеров и дезертиров, но непременно в индивидуальном порядке. Применение этой крайней меры и в дальнейшем могло быть только по приказу командования армий и фронтов, СВГК. Так, 21 октября 1941 г. Военному совету 43 армии Жуковым и Булганиным было отдано следующее приказание: «В связи с неоднократным бегством с поля боя 17 и 53 сд, приказываю: в целях борьбы с дезертирством, выделить к утру 22.10 отряд заграждения, отобрав в него надежных бойцов за счет ВДК; заставить 17 и 53 сд упорно драться и в случае бегства выделенному отряду заграждения расстреливать на месте всех бросающих поле боя. О сформировании отряда донести»[994].

Нельзя не согласиться с утверждением В.С. Христофорова о том, что до сих пор никому из исследователей не удалось найти в архивах ни одного факта, который подтверждал бы, что заградительные отряды стреляли на поражение по своим войскам.

Военные контрразведчики организовывали группы боевого охранения, которые находились на переднем крае обороны. При попытке перехода линии фронта они задерживали шпионов и диверсантов и передавали их в особые отделы. Отношение к выходившим из окружения было самое внимательное. Вспоминает фронтовик Д. Кочетков: «Нас накормили хорошим обедом. Радостно было чувствовать, что, несмотря на все трудности и лишения, цель достигнута: мы пробились к своим. Только одно омрачало настроение: нам предложили сдать оружие и боеприпасы. Взамен выдали справки…»[995].

При вынужденном отходе частей Красной армии охрана тыла организовывалась по направлениям. Войска по охране тыла в боевых порядках подразделений решали в основном задачи службы заграждения и поддержание дисциплины на путях подвоза войск, боевой техники и др. В несении службы важнейшее значение придавалось проверке документов. Эффективность заградительных мер существенно снижалась из-за того, что занимавшиеся проверкой военнослужащие часто не знали правил заполнения документов и порядка передвижения командированных, не проявляли должной требовательности[996]. Во многом затрудняло службу заградотрядов и КПП отсутствие у красноармейцев и младших командиров красноармейских книжек.

7 марта 1942 г. в районе действий 61-й армии Западного фронта, в д. Троснянка, была задержана группа активных агентов немецкой разведки в количестве 22 бывших военнослужащих, находившихся в плену у немцев. Переброшенные разведчики были завербованы для шпионской работы в Брянском лагере для военнопленных сотрудником абвера капитаном Фурманом и снабжены оружием, документами, красноармейскими книжками, обмундированием, портативной радиостанцией. Группа возглавлялась бывшим мл. лейтенантом Красной армии Москалевым. Он получил задание вести наблюдение за передвижением частей Красной армии на участке фронта Сухиничи – Белево – Ульяново, выявлять дислокацию штабов частей и соединений и передавать собранные сведения Фурману. То обстоятельство, что в течение месяца разведка противника действовала вблизи фронта под видом подразделения наших войск, имея при себе грубо сфальсифицированные фиктивные документы, свидетельствовало о том, что ОО недостаточно еще мобилизовали агентурно-осведомительную сеть на выявление шпионов в прифронтовой полосе, была слабо поставлена заградительная служба, не организована проверка документов[997]. Для ликвидации недостатков в работе ОО 13 марта 1942 г. Абакумов предложил «мобилизовать агентурную сеть на выявление подозрительного элемента, появляющегося в прифронтовой полосе; усилить тщательную проверку документов у всех подозрительных лиц, как вблизи фронта, так и в тылу частей Красной армии, обращая особое внимание на их подлинность; проверять вызывающие подозрения отдельные подразделения, передвигающиеся в расположении частей Красной армии в пешем порядке или на лошадях, обыскивать и задерживать до выяснения»[998].

28 марта 1942 г. В.Н. Меркулов приказал всем начальникам ОО НКВД фронтов «организовать в фронтовой и прифронтовой полосе проверку и жесткий контроль документов у всех лиц, передвигающихся в одиночном порядке, либо в составе небольших подразделений и команд, а также тщательную фильтрацию задерживаемых». В числе принятых мер были рекомендованы организация необходимого числа оперативных заслонов вдоль линии фронта; закрытие всех дорог, трактов, лесных троп и др. В дополнение к оперативным заслонам создать подвижные посты для тщательной проверки документов у всех вызывавших подозрение лиц как из числа военнослужащих, так и гражданского населения. При проверке предъявленных документов особое внимание обратить на их подлинность, время выдачи, на подписи и содержание документа, обязательно сличая все имеющиеся у данного лица документы, практикуя краткий устный опрос[999].

Для оказания помощи сотрудникам ОО были разработаны специальные памятки-инструкции по правилам проверки документов. В феврале 1942 г. органами военной контрразведки был составлен сборник признаков подделки документов, а служба документальной техники с помощью экспертиз помогала оперативному составу выявлять агентов противника, снабженных фиктивными документами, а также обеспечивала сотрудников и агентов органов госбезопасности, перебрасываемых за линию фронта, документами прикрытия и средствами тайнописи.

Определенную роль в выявлении вражеских агентов по признакам фиктивности документов и особенностями экипировки сыграл приказ НКО СССР № 330 от 7 октября 1941 г., согласно которому в Красной армии вводилась единая красноармейская книжка, устанавливалась особая литеровка документов, менявшаяся через каждые 10–15 дней. Так, в частности, стало известно, что в фиктивные красноармейские книжки, которыми снабжались агенты, немцы вставляли скрепку из нержавеющей стали. Она всегда была чистой и блестящей, не оставляла на листах по бокам следов ржавчины. Подлинные же красноармейские книжки соединялись обычной железной скрепкой, которая всегда оставляла ржавые следы. Или другой пример. Для экипировки своей агентуры немцы изготовили поддельный орден Красной Звезды, на котором красноармеец изображался не в сапогах, как на настоящем ордене, а в обмотках. Наличие эти улик становилось существенным основанием для подозрения человека в принадлежности к враждебной разведке.

Наиболее распространенными фиктивными документами, которыми немцы снабжали своих агентов, являлись удостоверения личности, расчетные и вещевые книжки командного состава, различные виды командировочных предписаний, продовольственные аттестаты, выписки из приказов о переводе из одной части в другую, доверенности на получение имущества со складов, справки о медицинском освидетельствовании с заключением врачебной комиссии, трудовые книжки, партийные билеты и кандидатские карточки, комсомольские билеты, наградные книжки и др.

У немецких, румынских и финских разведчиков изымались документы с фотокарточками, не соответствовавшими форме, в которую были экипированы агенты, фотобумага была не советского производства, в документах нередко встречались грамматические ошибки, замечены следы подчисток и травления, на фотографиях – грубые подрисовки оттисков печатей и штампов, бланки командировочных удостоверений использовались неустановленных образцов и форм, подписанные от имени вымышленных лиц.

В охране тыла частей и подразделений Красной существенную роль играло улучшение службы КПП. От их личного состава требовалась особая внимательность при проверке документов у старших колонн или групп бойцов, следовавших на отдых или другие участки фронта. Служба КПП во многом способствовала и ликвидации вражеской агентуры. Так, пограничники 104-го пограничного полка контролировали движение по «Дороге жизни». Ежесуточно через КПП следовало свыше трех тысяч автомобилей с различными грузами и около девяти тысяч – с эвакуируемым населением Ленинграда[1000].

В ноябре 1941 г. к КПП на одном из участков охраны тыла Ленинградского фронта подъехала легковая машина с сидящими в ней мл. лейтенантом и сержантом. Старший наряда КПП от войск НКВД красноармеец Максимов обратил внимание на такую деталь: почему на предъявляемых документах обоих военнослужащих, хотя они и служили в разных частях и выданы в разное время, стояла подпись «За начальника штаба», и роспись неразборчивая. В продаттестате указывалось, что оба военнослужащих удовлетворены по норме 2, в то время как вся действующая армия снабжалась по норме 1. Эта внимательность помогла разоблачить двух агентов, пытавшихся проникнуть на военный завод с целью диверсии. Ефрейтор Никулин, действуя в составе комендатуры, увидел в руках подошедшего бойца в составе колонны очень ржавую винтовку с веревкой вместо ремня. «Наш боец не может так халатно отнестись к своему оружию», – подумал Никулин и в беседе со старшим колонны убедился, что этот «боец» не их части. Им оказался агент абвера[1001]. Мл. сержант Серегин, проверяя группу раненых военнослужащих, следующих через КПП, заметил, что у одного из раненых сползла повязка и из-под нее стало видно здоровое тело. Медицинский осмотр показал, что в группе – ни одного раненого. Под видом раненых направлялась группа диверсантов в Ленинград. Старший КПП Ю. Завалий попросил рассказать одного из остановленных на КПП об обстоятельствах ранения. Рассказ был настолько путанным, что у Завалия вызвал подозрение. Развязали бинт, и… никакой раны[1002].

Органы военной контрразведки приняли меры по усилению контроля за передвижением военнослужащих и гражданских лиц по проселочным дорогам, в обход населенных пунктов. На этих маршрутах выставлялись специальные посты, секреты, проверявшие документы у подозрительных лиц. Для повышения надежности заградительной службы было введено обязательное для всех гарнизонов несение службы на перекрестках проселочных дорог, подходах к крупным населенным пунктам, в штабах налажена строгая отчетность за использованием командировочных документов, введены единые образцы командировочных предписаний. Кроме того, по поручению контрразведчиков для поддержания порядка и проверки документов стали высылаться патрули на железнодорожные станции из расположенных поблизости воинских частей, практиковаться одновременная проверка документов у всех пассажиров в поездах.

В прифронтовой полосе, на путях предполагаемого движения агентов противника на транспортных коммуникациях, по которым к линии фронта железнодорожным и автомобильным транспортом направлялись войска, военная техника и грузы, обеспечивался режим безопасности, выставлялись дозоры и секреты в населенные пункты. По указанию НКВД от 26 июня 1941 г. с помощью военного командования на железнодорожных узлах, на дорогах были созданы специальные оперативные группы милиции для удаления с поездов незаконно проезжавших и выявления среди них дезертиров, мародеров и другого преступного элемента. В основном железнодорожная милиция занималась охраной военных грузов, оказанием помощи уполномоченным СНК СССР в организации погрузки, встречи и выгрузки эвакуированного населения и имущества, сопровождении[1003].

Для прочесывания лесов, задержания дезертиров на дорогах и железнодорожных станциях создавались подвижные заградотряды, куда были включены оперативные работники контрразведки. Осматривались леса, овраги, освобождаемые от противника населенные пункты, проверялись чердаки, подвалы, землянки и другие места возможного укрытия нацистских разведчиков и диверсантов. ОО имели право задержания и предварительного расследования с дальнейшей передачей задержанных «по подсудности». 18 апреля 1942 г., во время прочесывания в лесу, около д. Вильне, в районе Бологого, нашли восемь парашютов и контейнеры со взрывными устройствами. Опрос местных жителей показал, что это они принадлежат агентуре абвера. 30 апреля разведгруппа охраны тыла задержала капитана в форме летчика. Это был руководитель диверсантов. Вскоре были задержаны и остальные[1004].

Особым направлением деятельности органов милиции в этот период стало участие в укреплении службы заграждения и «пресечении просачивания военнослужащих с фронта в тыл», иными словами, борьба с дезертирством. В приказе командующего Северным фронтом от 28 июля 1941 г. от войск НКВД потребовалось сформирование заградительных пунктов, а от местной милиции – ужесточить работу по розыску дезертиров, укрывавшихся в городах и населенных пунктах, которые «своим появлением и преувеличенными сообщениями дезорганизуют население и распространяют панику». Поэтому указанием Управления милиции НКВД КФССР от 1 августа 1941 г. городские и районные отделы должны были не реже одного раза в три дня проводить облавы и обходы по городам, предместьям или райцентрам, сельсоветам, в садах, парках, ресторанах, на вокзалах и в других общественных местах с согласованием этих мероприятий с нач. гарнизонов, комендантами городов или командованием внутренних войск НКВД СССР[1005].

21 июня 1941 г. об итогах операции по аресту и выселению «антисоветских» элементов из западных областей Белоруссии (В.Н. Меркулов сообщил И.В. Сталину). Всего по этим областям республики были арестованы 2059 человек, выселены 22 363 человек. К антисоветским элементам были отнесены не только руководители и активные члены контрреволюционных националистических организаций, но и члены семей приговоренных к ВМН, лиц, бежавших за границу, купцов, фабрикантов, ранее репрессированных крупных чиновников и офицеров бывшей польской армии и др.[1006].

Массовые репрессии, осуществленные в 1940–1941 гг. органами НКВД по указанию сталинского руководства, нанесли тяжелый удар по национальным чувствам и укреплению дружбы вступивших в состав СССР народов. Десятки тысяч эстонцев, литовцев, латышей, поляков, молдаван, западных украинцев и белорусов подверглись репрессиям, были в административном порядке депортированы в восточные районы страны. Многие из них пострадали безвинно. Это было преступление против человечности. Оно сыграло огромную отрицательную роль в интернациональном воспитании трудящихся на многие годы[1007]. Были также выселены немцы. 2 декабря 1941 г. начальник отдела спецпереселений НКВД СССР майор ГБ Иванов направил спецсообщение Меркулову о ходе расселения немцев-переселенцев[1008]. Для максимального затруднения деятельности агентуры спецслужб Германии и ее союзников постановлением ГКО № 1320с был установлен режим в режимных местностях, запретных зонах и пограничной полосе СССР, приняты специальные меры, которые предусматривали запрещение въезда в местности и выезда из местностей, объявленных на военном или чрезвычайном положении; выселение в административном порядке местного населения из фронтовой полосы; производство в необходимых случаях обысков и задержаний; запрещение появления на улице после определенного времени; ограничение передвижения транспорта и пешеходов и др.

Несколько ранее были приняты меры, предусматривавшие проведение операций по очистке районов от преступных элементов, осмотр населенных пунктов, железнодорожных станций и других объектов. Кроме того, в населенных пунктах в прифронтовой полосе при непосредственном участии органов безопасности, разведывательных и контрразведывательных подразделений войск по охране тыла создавались истребительные отряды, бригады и группы содействия, команды самообороны для борьбы с подрывными элементами.

Более жесткий прифронтовой режим устанавливался решениями Военных советов ряда фронтов. На Южном фронте в конце августа 1941 г. на всех коммуникациях был налажен учет задержанных лиц и автотранспорта: из какого они контингента, их принадлежность к частям, виновных нарушителей порядка в тылу и т. д. Нач. Управления войск НКВД по охране тыла Южного фронта З.И. Борисов приказал представлять служебные записки два раза в месяц о выполнении своих обязанностей личным составом частей. По инициативе ОО 21 февраля 1942 г. решениями Военных фронтов также был введен прифронтовой режим на других фронтах.

Следует иметь в виду, что охраны тыла вынуждены были проводить также режимные мероприятия, непопулярные среди местного населения: выселение и переселение жителей прифронтовой полосы по политическим соображениям. Но на этом настаивали многие войсковые начальники и особисты, тем более что такое право им было дано на основании п. «з» ст. 3 Указа Президиума Верховного Совета СССР от 22 июня 1941 г. Помимо переселения было и отселение местного населения по соображениям военного порядка от 5– до 25-километровой зоны от линии фронта, на тактическую глубину расположения войск в интересах охраны тыла действующей армии.

Речь шла и о безопасности населения. Во время боевых действий некоторые жители не переселялись даже с переднего края обороны наших частей, проживая между боевым охранением и линией обороны. И от огня противника среди них были убитые и раненые. Была и другая причина – население использовалось абвером для получения необходимой информации об обороне частей Красной армии.

Переселение должно было выполняться местными советскими и партийными органами. Но проверка особыми отделами показала, что приказ о переселении жителей не выполнялся на ряде фронтов. Тогда данную обязанность брало на себя командование воинских частей. Однако эта мера не давала положительных результатов ввиду нежелания населения и плохой организации переселения. Жителей вывозили на машинах от линии фронта на 5-10 км, не обеспечивая их необходимыми средствами и жилыми помещениями. Поэтому они возвращалось назад. К тому же, у выезжавших на прежнем месте оставалось все их личное хозяйство.

Докладывая И.В. Сталину о работе по отселению, Л.П. Берия отмечал, что «советские и партийные органы, а также командование фронтов не сумели мобилизовать достаточное количество транспорта для вывоза выселяемых и их имущества. Не был решен вопрос о приеме под охрану от населения недвижимости имущества, фуража и прочих материальных ценностей, которые невозможно вывезти. В результате плохой организации отселения и слабой разъяснительной работы в некоторых районах имели место коллективные отказы местных жителей от эвакуации, а в ряде случаев организовано сопротивление представителям власти. Так, в колхозе «Заря коммунизма» Павловского района Воронежской области около 300 женщин, стариков и подростков с кольями, вилами, топорами и камнями в руках напали на группу красноармейцев и уполномоченных РК ВКП (б), производивших отселение. В Новоусманском районе Воронежской области группа женщин до 200 человек остановила подводу с отселяемой колхозницей и сгрузила ее вещи. При задержании одной из женщин этой группы остальные пытались избить прокурора. В с. Русская Буйловка Павловского района Воронежской области из 820 дворов, подлежавших выселению, выселено только 30. Остальное население, закрыв дома на замки, ушло и скрылось в лесу. Местным органам НКВД было дано указание арестовывать зачинщиков сопротивления отселению из прифронтовой полосы»[1009].

Следовательно, приятые меры по охране тыла привели к более четкой ее организации, сразу давшей положительные результаты. Если в июле-августе 1941 г. войска охраны тыла Южного фронта не задержали ни одного агента, в сентябре их было задержано уже 70, а концу 1941 г. – 326 и ликвидировано 32 диверсионно-разведывательные группы. На некоторых направлениях в отдельные периоды времени число обезвреженных агентов было весьма значительным: в ноябре 1941 г. на Ленинградском фронте число задержанных составило 7506, а в декабре – 7580 человек. С 22 июня 1941 г. по 1 апреля 1942 г. нарядами войск НКВД по охране тыла Ленинградского фронта было задержано 269 агентов и диверсантов врага[1010].

В Калининской области с 15 октября по 9 декабря 1941 г. заградительными отрядами было задержано и передано 256-й сд и другим войсковым частям 6164 красноармейца и 1498 из состава строительных батальонов, привлечено к ответственности 172 дезертира. А заставы заградотряда ОО НКВД Балтийского флота в 1941–1942 гг. задержали около 6 тыс. человек, из этого числа арестованы и осуждены – 167, расстреляны без суда – 11, переданы органам прокуратуры – около 800, а часть арестованных освобождена из-за отсутствия состава преступления[1011].

Подводя итоги службы войск по охране тыла действующей армии в прифронтовой полосе, следует отметить ее значительные достижения. Об этом, в частности, свидетельствуют данные 1941 г. Так, в справке, направленной зам. нач. УОО НКВД СССР, комиссаром ГБ 3-го ранга С.Р. Мильштейном в октябре 1941 г. (число не указано) на имя наркома внутренних дел Л.П. Берии, сообщалось, что «с начала войны по 10 октября сего года особыми отделами НКВД и заградительными отрядами войск НКВД по охране тыла было задержано 657 364 военнослужащих, отставших от своих частей и бежавших с фронта. Из них оперативными заслонами особых отделов задержано 249 969 человек и заградительными отрядами войск НКВД по охране тыла – 407 395 военнослужащих. Из числа задержанных особыми отделами арестовано 25 878 человек, остальные 632 486 человек сформированы в части и вновь направлены на фронт. В числе арестованных: шпионов – 1505, диверсантов – 308, изменников – 2621, трусов и паникеров – 2643, дезертиров – 8772, распространителей провокационных слухов – 3987, самострельщиков – 1671 и других – 4371». Только в войсках по охране тыла Юго-Западного фронта с начала войны до 20 декабря 1941 г. среди подозрительных лиц было разоблачено 243 шпиона и диверсанта[1012].

Агентурно-оперативной работой ОО и Управления войск НКВД по охране тыла фронтов с 22 июня до 27 февраля 1942 г. выявлен, задержан и разоблачен 1001 шпион, террорист и диверсант, установлены места дислокации ряда немецких разведывательных школ[1013].

Таким образом, охрана тыла Красной армии играла важнейшую роль в наведении и поддержании порядка в тылу фронтов, выявлении и розыске вражеской агентуры, в борьбе с дезертирством и изменой Родине. Эта задача становилась все более актуальной с начала войны. Трудности организации охраны тыла были обусловлены тем, что никто из руководства советских Вооруженных сил не предполагал таких масштабов негативного развития событий на фронтах Великой Отечественной войны. И поэтому создавать заградительную службу фактически пришлось с нуля. На первых порах отдельные заградотряды, оперативные заслоны и оперативные отряды и группы еще не были единой службой по охране тыла действующей армии фронтов, потому что отсутствовало управление, не было налажено снабжение, не обеспечена связь и не создан единый эффективный аппарат на каждом фронте. Преодолевая трудности начала войны, военная контрразведка вместе с командованием армий и фронтов выработала единую систему мер, которая позволила надежно защитить тыл Красной армии в прифронтовой полосе.

VI.8. Зафронтовая работа военной контрразведки НКВД

Одним из важнейших направлений оперативной деятельности советских органов госбезопасности в годы Великой Отечественной войны была зафронтовая работа. Чем дальше отступала Красная армия от государственной границы, тем более актуальной она становилась.

Нацистский «новый порядок» на временно оккупированной территории показал истинные цели политики, направленной на порабощение советского народа. Для реализации политики геноцида оккупанты использовали целую систему различных мер и средств: открытые и тайные расстрелы, публичные повешения, заложничество, облавы, погромы, принудительное удержание людей в лагерях, переселения, депортации и др.[1014].

В июле 1941 г. Гиммлер получил контроль за всеми операциями по осуществлению безопасности и переселения на территории СССР. В его обязанности входило создание на оккупированных советских территориях мобильных «отрядов смерти», полицейских и иных подразделений, убивавших евреев, коммунистов, цыган и других «нежелательных элементов»[1015]. 7 марта 1942 г. на совещании в Ванзе, проходившем под председательством Гейдриха и в присутствии Эйхмана, был детально обсужден вопрос об истреблении евреев в Западной Европе. Геббельс говорил: «Настало время окончательно решить еврейский вопрос. У последующих поколений не будет уже ни смелости, ни охранительного инстинкта. Поэтому мы поступим правильно, если будем действовать здесь радикально и последовательно. То, что мы сегодня примем на себя как бремя, будет для наших потомков пользой и счастьем»[1016].

Население все больше на себе ощущало антинародную политику нацистов. Так, немецкий картельный отряд в Драгическом районе из пулеметов расстрелял большое количество советских бойцов. В сентябре 1941 г. в д. Серники немцы собрали 250 человек, заподозренных в большевизме, заставили их вычистить сбрую для своих лошадей, петь песни и плясать, а потом вырыть яму, и расстреляли всех из пулеметов.

Нацистами заведомо были выброшены за борт ограничения, налагаемые международным правом. Так, в приказе фельдмаршала Кейтеля от 23 июля 1941 г. указывалось, что всякое сопротивление будет караться не путем судебного преследования виновных, а путем создания такой системы террора со стороны вооруженных сил, которая будет достаточна для того, чтобы искоренять у населения всякое намерение сопротивляться. От соответствующих командиров приказ требовал применения драконовских мер, насаждения насилия, обмана и провокаций, поощрения массовых убийств мирного населения. И секретные службы, на которые возлагалась организация «тотального шпионажа» в самых его чудовищных проявлениях, не случайно спустя пять лет были признаны преступными. В результате бесчеловечной политики нацистов только на захваченной врагом советской территории погибло от преднамеренно жестоких условий оккупационного режима, т. е. от голода, инфекционных болезней, отсутствия медицинской помощи 4 100 тысяч человек, всего же только от преступных действий оккупационных войск фашистской Германии погибли 13 684 448 человек[1017].

На оккупированной территории параллельно шли два процесса. С одной стороны, с каждым месяцем условия для ведения борьбы с оккупантами становились более благоприятными, что являлось следствием все возраставшей поддержки советских патриотов со стороны населения, которое на себе ощущало действия оккупантов. Об этом свидетельствовали и донесения разведчиков о том, что база для агентурной работы весьма велика. Ненависть к германским захватчикам советского народа дает возможность привлекать на разведывательную работу лиц из среды всех категорий населения.

С другой стороны, следовало учитывать, что на оккупированной территории нацисты развернули активную агитацию и пропаганду, сравнивая низкий уровень жизни советских людей с немцами, которые жили за счет эксплуатации оккупированных стран Европы. К тому же, как писал Ю.С. Цурганов: «К июню 1941 года Гитлер и нацисты еще не успели совершить большей части своих преступлений и не воспринимались мировым общественным мнением в качестве единицы измерения абсолютного зла»[1018]. Й. Геббельс даже организовал поездки рабочих делегаций на оккупированную территорию СССР, устраивал бесчисленные фотовыставки, встречи с солдатами Восточного фронта и прочие под общим названием «Большевистский «рай» глазами немецких рабочих». Нацисты использовали в полной мере и преступления территориальных органов НКВД в расправе над заключенными тюрем и лагерей. Когда 30 июня 1941 г. части вермахта вошли во Львов, над городом висел ужасающий смрад разлагающихся трупов убитых заключенных. Во Львов были привезены иностранные журналисты, приглашена комиссия Международного Красного Креста.

В ряде оккупированных районов, прежде всего на Украине, немецкая разведка и гестапо широко использовали националистов для ведения агитации среди жителей, насаждения своей агентуры, выявления советских и партийных работников, а также агентуры советских органов безопасности, оставшейся не территории и заброшенной в тыл вермахта.

Немцы также хотели создать сепаратистское движение буржуазно-националистических элементов, направленное на отторжение союзных республик от СССР и организации марионеточных государств под протекторатом нацистской Германии. С этой целью в 1941–1942 гг. совместно с имперским министерством по делам оккупированных восточных областей был создан в Берлине ряд т. н. национальных комитетов (Грузинский, Армянский, Азербайджанский, Туркестанский, Северо-Кавказский, Волго-Татарский и Калмыцкий)[1019].

После стабилизации фронтов к декабрю 1941 г. немцами и финнами были приняты меры для усиления охраны своего тыла. Так, на линии Карельского фронта финны укрепили оккупированные ими побережье Онежского озера и другие участки фронта, старались закрыть возможные пути для прохода наших партизан и разведчиков. Этой цели также служили укрепленные опорные пункты с артиллерией, пулеметами, наблюдательными постами и вышками, минные поля, проволочные заграждения, полевые заставы и передвижные дозоры. Зимой они проложили контрольную лыжню, которая несколько раз в сутки проверялась нарядами. Беспрерывно патрулировали самолеты. Вдоль дорог были вырублены или выжжены леса. Автомашины шли только в дневное время колоннами под охраной броневиков и танков. На железной дороге всюду были расставлены контрольные посты, впереди каждого эшелона шли платформы с балластом. Был создан широко разветвленный аппарат для выявления и ликвидации подпольщиков, партизан и разведчиков[1020]. Следовательно, режимные и иные мероприятия немцев и финнов, жестокая карательная политика по отношению к лицам, оказывавшим помощь чекистам, подпольщикам и партизанам, значительно затрудняли зафронтовую работу советских спецслужб.

Основными целями работы советских органов госбезопасности за линией фронта являлись информация, диверсионная работа, контрразведывательная деятельность и оказание всемерной помощи партизанскому движению. Исходя из данных задач, главными объектами зафронтовой работы были органы и школы немецко-фашистской разведки, политико-административные учреждения и организации, войска противника, штабы, узлы и линии связи, базы и склады, аэродромы и посадочные площадки, железные и шоссейные дороги, военные и промышленные объекты, оборонительные сооружения, антисоветские воинские формирования и др.

Активную зафронтовую работу проводила и военная контрразведка. Конечно, по своим масштабам ее работа была менее значительной, чем Особой группы П.А. Судоплатова и 4-го Управления НКВД. Тем не менее она была необходимой, особенно в прифронтовой полосе. Группы ОО НКВД различного наименования дезорганизовывали тыл германской армии; разрушали линий и узлы связи, электростанции и другие объекты, имевшие военное значение; вели контрразведывательную работу; через завербованных агентов совершали теракты над пособниками оккупантов, уничтожали предателей, выдававших советско-партийный актив, штабные объекты противника; захватывали и доставляли в ОО НКВД военнопленных; вели розыск частей, находившихся в окружении. В начале войны во взаимодействии с районными и местными партийными организациями Особая группа НКВД засылала свои разведывательно-диверсионные группы в партизанские формирования в тыл к немцам, включая в их состав опытных разведчиков и радистов. Помимо этого, ее руководитель возглавлял Штаб НКВД СССР по борьбе с парашютными десантами противника. Ему подчинялись соответствующие оперативные группы в наркоматах ВД дел Украинской, Белорусской, Латвийской, Литовской, Эстонской, Молдавской, Карело-Финской, Грузинской ССР, Крымской АССР, УНКВД по Ленинградской, Мурманской, Калининской, Ростовской областям и по Краснодарскому краю. Иными словами, П. Судоплатов сосредоточил в своих руках как борьбу с разведывательно-диверсионной деятельностью противника в тылу Красной армии, так и руководство организацией разведовательно-диверсионной деятельности в тылу вермахта, партизанской борьбы.

Зафронтовую работу активизировали четвертые отделы НКВД союзных республик, краев и областей, созданные решениями УНКВД. Так, 28 августа 1941 г. нач. УНКВД по Орловской области, капитан ГБ К.Ф. Фирсанов сообщил в центр о сформировании 4-го отдела и о том, что большинство сотрудников отдела выехало на фронт и там создало оперативный штаб по организации и руководству партизанскими отрядами и диверсионными группами[1021]. В штаб вошли оперуполномоченные Емельянов, Морозов, Скрипкин, Силенко, Рубинштейн и др. Они установили связь с райкомом партии и начали готовить и забрасывать в немецкий тыл разведчиков и диверсантов[1022]. В конце августа 1941 г. на базе разведотдела УНКВД Ленинградской области также был создан 4-й отдел, который осуществлял общее руководство оперативной и специальной работой, собирал военно-политическую информацию о настроении в оккупированных районах, имевшую важное значение в связи с направлением в тыл противника разведчиков и РДГ групп.

Особая группа Судоплатова претерпела ряд реорганизаций и 3 сентября 1941 г. была преобразована в самостоятельный 2-й отдел НКВД СССР. В январе 1942 г. 2-й отдел НКВД СССР расширили, преобразовав в 4-е («партизанское») Управление НКВД СССР, нач. которого оставался П. Судоплатов[1023].

Организацией зафронтовой работы в армии в начале войны занимались, как правило, ОО армий, а на Черноморском флоте – созданная в октябре 1941 г. в 3-м отделе флота в составе КРО специальная оперативная группа по организации агентурно-оперативной работы в тылу противника. Для руководства партизанским движением и организации подпольных коммунистических ячеек и диверсионной работой в районы, захваченные противником, должны были быть направлены наиболее стойкие руководящие партийные, советские и комсомольские работники, а также лица, преданные советской власти и знакомые с условиями района, в который они направляются. Засылка работников в эти районы должна быть тщательно подготовлена и хорошо законспирирована, для чего следует каждую группу (2-3-5 человек) засылаемых связывать только с одним лицом, не связывая засылаемые группы между собой. Чекисты широко привлекались подпольным партийным комитетами к организации разведки партизан. Так, в Брестской области по согласованию с подпольным обкомом партии командир оперативной группы М.П. Хохлов стал нач. ОО Южной партизанской зоны. Он активно вел разведку, получил много ценных данных о переброске войск врага и строительстве укреплений[1024].

И все же с разными задачами шли в тыл врага. Вот как наставлял командира разведывательной группы секретарь ЦК комсомола Республики Карелия Ю.В. Андропов («Могикан»): «Вы не диверсионно-террористическая группа. Оружие, повторяю, вам для самообороны, на черный день. Никаких открытых столкновений с врагом. Ваша главная задача – население оккупированного района. Станьте для него советской властью»[1025].

Программными документами для организации борьбы в тылу врага являлись совместная директива ЦК ВКП (б) и СНК СССР от 29 июня 1941 г. «Партийным и советским организациям прифронтовых областей» и решение ЦК ВКП (б) от 18 июля 1941 г. «Об организации борьбы в тылу германских войск», а также известная речь И.В. Сталина от 3 июля 1941 г. В этих документах всем партийным и советским органам предписывалось в занятых врагом районах организовывать партизанские отряды и диверсионные группы для взрыва мостов, разрушения дорог, вывода из строя телефонной и телеграфной связи, срыва всех мероприятий гитлеровцев, придать борьбе советского народа в тылу врага самый широкий размах и высокую боевую активность.

Во исполнение решений ЦК ВКП (б) и СНК СССР были разработаны специальные нормативные акты органов госбезопасности: указание 3-го Управления НКО СССР от 27 июня 1941 г. «О функциях органов 3-го Управления НКО на военное время», «Положение о работе четвертых отделов НКВД-УНКВД».1 июля 1941 г. появились первые директивы о ведении работы в тылу противника. Они поставила конкретную задачу перед органами государственной безопасности: приступить к диверсионно-террористической и разведывательной работе[1026]. Но кроме последней директивы это были документы весьма общего и абстрактного плана, по линии сугубо партийной, а не на четком военном языке. С профессиональной точки зрения, полагал известнейший отечественный специалист полковник И.Г. Старинов, «это было безумием. Партизанские отряды надо было создавать до оккупации… Теперь было некому… Сталин нацеливал на партизанщину, а не на серьезную партизанскую войну. В его приказе не было главного, того, что должно было стать стержнем – постановки задачи отрезать войска противника от источников снабжения. Если бы кто-то, а не Сталин сказал, что партизаны должны поджигать леса, его сочли бы провокатором. Поджоги лесов были выгодны противнику, но не партизанам»[1027].

Одной из важнейших задач ОО в работе за линией фронта было добывание всесторонней разведывательной информации для политического руководства страны, командования Красной армии и органов безопасности, советских и партийных организаций о положении на оккупированной территории. Необходимость активизации агентурной деятельности в тылу вражеских войск вызывалась обстановкой на том и ином участке фронта. Прежде всего это касалось Северо-Западного региона, который быстро был втянут в активные боевые действия. Значительная часть его территории оказалась под вражеской оккупацией. Так, в Ленинградской области из 72 районов полностью были оккупированы 44 и частично 13. Именно в этих районах, да и в тылу вражеских войск важно было создать мощную разветвленную сеть советской военной разведки.

Особый интерес для агентуры ОО НКВД в тылу противника представляли четкие данные о паспортном режиме и условиях легализации в оккупированных немцами населенных местностях, а также бланки документов, требуемых полицейскими органами от жителей для прописки: по каким паспортам производилась прописка в данном населенном пункте, что могло заменить паспорт, какие справки от кого требовались для этого, какие ставились штампы, отметки на документах, прописанных в полиции или у старосты, какой полицейский режим был установлен (часы движения по городу, селу, по каким документам разрешалось ходить позже обычного), какие правила существовали при переходе или переезде из одного населенного пункта в другой, кто подлежал регистрации в данной местности, где проводились регистрации, какие ставились отметки и на каких документах. И эти данные агентура получала от жителей, а также при освобождении населенных пунктов от оккупантов путем допроса арестованных чинов полиции, старост, служащих городских управ и опросом жителей[1028].

Несмотря на активную деятельность немецкой контрразведки, во время оккупации успешно проработали многие резидентуры. При помощи агентов были получены обстоятельные данные о немецких разведывательные школах в Мценске, Минске, Рославле, Жлобине, Седлецке, Лепеле, Кленотопе и Борисове.

Перед оперативными группами ставились общие и целевые разведывательные задачи. Сбор любой информации о противнике, в том числе о конкретных объектах, или добывание определенных сведений выполнялись путем кратковременного и долговременного наблюдения (визуальная разведка) преимущественно закордонной маршрутной агентурой, которая только в пограничных войсках на 1 августа 1941 г. составляла 205 человек При этом чаще всего долговременное наблюдение устанавливалось за объектами железных дорог, где проходили воинские эшелоны противника. Чекисты получали сведения и от работавших в различных оккупационных учреждениях агентов и советских патриотов, а также в результате организации разведывательных мероприятий.

Оперативные группы применяли и такой способ ведения разведки, как устройство засад. Они организовывались с целью захвата офицеров вермахта, сотрудников вражеских разведывательных органов и оккупационной администрации и находившихся при них документов. Обычно засада ставилась на наиболее вероятных путях движения противника, в местах, удобных для внезапного нападения. Эти места предварительно разведывались, около них на дорогах и тропах устанавливались мины, разрушались мосты, чтобы заставить противника остановиться перед препятствием. Участники налета стремились быстро захватить языка или документы и немедленно уйти из данного района.

Эффективным способом добывания разведывательной информации являлись налеты на воинские штабы, узлы связи, комендатуры, полицейские участки и другие объекты оккупантов. В ходе налетов оперативные группы захватывали сотрудников вражеской разведывательных органов, представителей военного командования и оккупационной администрации, а также документы, раскрывающие планы противника, места расположения его военных объектов, характер политики нацистской Германии на оккупированной территории и т. д.[1029].

Разведывательные сведения о событиях за линией фронта ОО получали и путем анализа прессы оккупационных властей и различных буржуазно-националистических организаций, собирались сведения о характере оккупационного режима, работе таких учреждений, как гебитскомиссариаты, комендатуры, городские и сельские управы, о разведорганах и спецшколах противника и др.

На имя руководства органов госбезопасности постоянно поступала информация о положении дел на временно оккупированной территории. После создания 4-го Управления полученная информация передавалась в контрразведывательные и секретно-политические отделы НКВД. Так, 20 июля 1941 г. нач. ЭКУ НКВД СССР Мешик направил Меркулову докладную записку о положении в областях, оккупированных немецкими частями[1030]. Через пять дней на имя Берии поступила разведывательная сводка от зам. наркома ГБ СССР, майора ГБ Духовича о действиях противника и состоянии тыла германской армии на территории Белорусской ССР[1031].

При сборе информации на Северо-Западном фронте маршрутной агентурой в тылу противника было выявлено: 13 аэродромов и посадочных площадок, 237 самолетов на них; 8 мест скопления танков, из них в районе Тосно – 340 легких и средних танков, в районе ст. Поповка – 70, в районе ст. Александровка – 30; 33 огневых позиций противника. По данным 6-го отделения, ВВС фронта уничтожили на Липковском аэродроме 14 и повредили 25–30 самолетов противника. Из различных источников в центр поступала информация о пособниках оккупантов, о тех, кто был завербован абвером для шпионской работы и распространял среди населения фашистские листовки, указывал немцам местонахождение руководящих работников.

Для объективного освещения положения за линией фронта нельзя было не учитывать информацию, получаемую из источников противника. Например, в докладе командира 9-го армейского корпуса вермахта (группа армий «Центр») генерала Гайера в конце июня 1941 г. указывалось, что «отношение населения колеблется от удивительного безразличия до обычно боязливого любопытства и доверчивости… На территории, прежде принадлежавшей Польше, немецких солдат восторженно встречали как освободителей. Но и на прежней русской территории бывает, что бросают цветы и дружески встречают…»[1032].

На начальном этапе войны при организации разведывательно-диверсионной работы органы безопасности столкнулись со значительными трудностями, которые были вызваны просчетами высшего руководства страны в предвоенный период. Во второй половине 1930-х гг. в СССР была разработана доктрина наступательной войны на чужой территории, она не предусматривала создание разведывательно-диверсионных и партизанских отрядов, заблаговременного устройства для них опорных баз.

Разведывательно-диверсионная работа на оккупированной территории, а также внедрение агентуры в аппарат абвера значительно активизировалась после создания 6-х отделений в составе ОО НКВД фронтов. Об этом свидетельствует спецсообщение нач. ОО НКВД Ленинградского фронта, комиссара ГБ 3-го ранга П.Т. Куприна № 14105 в НКВД СССР от 3 ноября 1941 г. К этому времени 6-е отделение приобрело 112 агентов, из них маршрутной агентуры – 24, резидентов для ОО армий – 4, агентуры «Д» – 55, агентуры из числа военнопленных – 29, а также своими силами создало школу «Д». В начале своей деятельности 6-е отделение в основном занималось переброской в тыл противника РДГ и оперативных групп, основными задачами которых были диверсионная работа по уничтожению важнейших объектов обороны, военных баз, аэродромов, штабов и полицейских участков, ликвидация пособников и др.; противостояние нацистским спецслужбам, прежде всего абверу. Завербованные для этой цели люди проходили краткосрочную специальную подготовку в школе «Д» и затем получали вооружение и радиоаппаратуру, перебрасывались в тыл противника. Всего было переброшено семь таких групп, из них продолжали работать в тылу противника четыре группы[1033].

Помимо постановки общих задач руководством УОО НКВД, ОО фронтов и армий с учетом оперативной обстановки каждой из переброшенных групп ставились конкретные задания. Так, на Западном фронте они должны были вести разведку мест сосредоточения, передвижения сил противника, их вооружения, расположение штабов, баз, складов с боеприпасами, горючим и продовольствием и др.; совершать диверсионные акты: уничтожать средства связи противника, организовывать крушения воинских поездов, перехватывать отдельных связистов и курьеров противника с захватом их документов, уничтожать путем поджога баз горючего, складов с имуществом и боеприпасами противника, скирды хлеба.

В зафронтовой работе активно участвовали истребительные батальоны. Например, еще до оккупации противником территории Московской области был создан специальный институт зам. командиров истребительных батальонов по разведке с расчетом перехода их в дальнейшем для агентурно-разведывательной работы в партизанские отряды. На этой работе были использованы 37 лучших оперативных сотрудников. Зам. командиров истребительных батальонов по разведке были обязаны наладить агентурную и войсковую разведки в районах будущей оперативной деятельности формируемых партизанских отрядов; организовать и поддерживать связи партизанских отрядов с местным населением; разработать систему по поддержанию связи партизанских отрядов с управлениями НКВД области. В их составе были созданы мелкие (по 10–15 человек) боевые истребительные группы и переброшены в тыл противника. В Ленинградской области в тылу врага боролись с оккупантами 1490 бойцов в 10 истребительных батальонах. Помимо этого, только в ноябре 1941 г. в немецкий тыл было переброшено 2026 человек с задачей истребления фашистов, уничтожения их техники, разгрома штабов, сжигания населенных пунктов и дезорганизации тыла. В зоне действий Волховского фронта было подготовлено и направлено в тыл противника более 40 диверсионно-разведывательных групп. Всего же с августа 1941 г. по март 1942 г. из числа бойцов истребительных батальонов было направлено в тыл противника 1573 партизанских отрядов численностью 49,3 тыс. человек, 623 истребительных группы численностью 7,8 тыс. человек, 1263 РДГ и 4,1 тыс. разведчиков[1034].

8 марта 1942 г. Управлением пограничных войск НКВД Калининского фронта для разработки деятельности разведывательных органов немецкой разведки, выявления и задержания забрасываемой агентуры противника в тылы Красной армии были рекомендованы мероприятия, которые заключались в следующем: из числа выявленных ставленников и пособников немцев на освобожденной территории провести подбор и вербовку агентов с соответствующими легендами, переправить через линию фронта в тылы вермахта, где они должны оседать и устраиваться на работу при немецких штабах и созданных немцами органах управления.

Перед РДГ ставилась задача вскрывать формы и методы работы германской разведки, внедрять свою агентуру в выявленные филиалы разведки противника для разработки активных руководителей и их агентов[1035]. Но из-за линии фронта возвращались не все. 18 ноября 1941 г. к подпольщику Иманту Судмалису в Ригу были посланы два радиста с рацией, но они попали в руки врага, и рация уже с 24 октября начала вести передачи по диктовку гестапо[1036].

В январе 1942 г. на имя члена Военного совета Западного фронта Н.А. Булганина от нач. разведотдела штаба Западного фронта, полковника Корнеева и др. поступило сообщение о гибели РДГ, состоявшей из комсомольцев г. Москвы. К.Ф. Пахомова, П.В. Кирьякова, Н.А. Галочкина, В.В. Оринарцева, И.А. Маленкова, А.В. Луконина-Грибкова, Е.Я. Полтавская и Н.С. Каган, направленные с задачами активной разведки, при выполнении задания попали в окружение и после ранения многие из них оказались захваченными немцами. Все, кроме Кагана, на допросах и во время казни вели себя геройски и погибли смертью храбрых с лозунгами «Да здравствует Сталин!», «Да здравствует Родина!». 6 ноября группа была расстреляна, а затем повешена немцами на Солдатской площади в г. Волоколамске[1037].

Бывший участник националистической банды Труфан при явке с повинной рассказал об одном из преступлений бандитов – убийстве в селе Космаче Яблоневского района семи советских военных разведчиков, заброшенных в глубокий тыл противника. Расправу над ними организовал фашистский прихвостень по кличке Чумак. Благодаря усилиям чекистов, бандит был пойман и осужден[1038].

Зафронтовая работа ОО НКВД по линии совершения диверсий была направлена на нарушение работы железнодорожного и автомобильного транспорта, вывод из строя военных и промышленных объектов, воинских штабов, уничтожение складов и баз с вооружением, боеприпасами, продовольствием и военным имуществом, разрушение линий и узлов связи, электростанций и других объектов, имевших военное значение. В докладной записке НКГБ БССР в НКВД и НКГБ СССР от 5 июля 1941 г. указывалось, что для проведения диверсионно-террористической работы в местах, которые могли быть захваченными противником, подготовлен ряд резидентур из штатного нелегального состава 3-х отделов НКГБ БССР и УНКГБ по Витебской области, в том числе резиденты С.И. Азаров, М.Е. Иванов, К.А. Кабанов и другие. С Азаровым были связаны три человека, которые имели конспиративную квартиру для подпольной работы в Витебске. Резиденту и осведомителям были выданы фиктивные документы, установлен пароль для связи с курьером, выдано 40 гранат, 16 кг аммонала, 100 м бикфордова шнура. О месте нахождения этих материалов знал только Азаров. С резидентом Ивановым были связаны два человека. Он находился на конспиративной квартире, все были снабжены фиктивными документами, для связи с курьером был установлен пароль. Группа также была снабжена материалом в том же объеме, что и группа Азарова. В резидентуру Кабанова входили три осведомителя. Все они имели фиктивные документы, для связи с ними был установлен пароль. Всего было подготовлено восемь резидентур, которые не были связаны с партийными подпольными организациями во избежание провала и должны были действовать в тылу противника самостоятельно[1039].

Боевой группе ОО НКВД 27 армии было поручено проводить диверсионные акты в военных объектах противника против линии фронта армии, уничтожать предателей, выдающих советско-партийный актив, действующий в тылу врага, и расправляться над немецкими ставленниками-бургомистрами в занятых немцами районах. Кроме того, группа должна разгромить отдельные штабные объекты противника, захватить живым и доставить в ОО НКВД армии немецкого офицера. Отправляясь 7 декабря 1941 г. из Фировского района Калининской области в Молвотицкий и Деманский районы, занятые немецкими войсками, группа должна была подорвать здания, в которых размещены подразделения немецкого армейского штаба, связками гранат разрушить дом, где проживал немецкий генерал интендантской службы и, если будет возможность, взять его живым и доставить в ОО НКВД; на обратном пути из г. Молвотицы в д. Теплынька взять в плен и доставить немецкого офицера, появляющегося там у местной жительницы Смирновой. При невозможности взять немецкого офицера живым, убить, захватив его документы; уничтожить предателей – немецких ставленников в д. Шишково и д. Ользи. Из заброшенных групп к 18 сентября 1941 г. после выполнения заданий из-за линии фронта прибыли две группы: первая вблизи д. Горки уничтожила гранатами одну грузовую автомашину с боеприпасами и восемь немецких солдат; вторая группа в деревнях Вернебасово, Лонино и Ломейкино Кардымовского района подожгла 12 скирд необмолоченного хлеба, составлявших 4 тыс. пудов зерна, два трактора и две молотилки[1040].

Диверсионная группа в г. Орле в ночь с 22 на 23 октября 1941 г. подожгла и забросала гранатами гостиницу «Коммуналъ», в то время, когда в ней был устроен бал для офицеров гарнизона. Были уничтожены более 100 человек. Другая РДГ в марте 1942 г. несколько раз перебрасывалась в тыл противника и за это время произвела порчу телефонно-телеграфной сети, забросала квартиры германских офицеров гранатами, а во время одной из ходок совершила террористический акт над одним из немецких офицеров.

Из разноречивых данных следует, что целями терактов были в основном представители гражданской оккупационной администрации, высшие офицеры вермахта и СС, а также наиболее значимые политэмигранты и советские коллаборационисты. Так, 12 ноября 1941 г. от нач. ОО НКВД 33-й армии, капитана ГБ Комбурга поступило сообщение о том, что «председатель колхоза Павлович по приходу немцев в деревню встречал их гостинцами, а заходивших к нему красноармейцев, идущих из окружения, передавал немцам. Нач. ОО НКВД 113 сд было дано задание о ликвидации предателя».

Если в конце 1941 г. органы безопасности вынуждены были свои основные усилия в борьбе с врагом сосредоточить преимущественно в частях действующей армии и советском тылу, то в 1942 г. в результате наступательных операций и освобождения от врага ранее оккупированной территории расширились возможности для организации контрразведывательной деятельности за линией фронта. Активизация работы ОО НКВД по-прежнему заключалась в установлении мест дислокации вражеских разведывательно-диверсионных органов и школ, их инструкторов и численного состава, системы обучения агентов, путей их проникновения в части и соединения действующей армии и советский тыл, в партизанские отряды, в разложении формирований противника из перешедших на его сторону военнослужащих Красной армии, военнопленных и насильственно мобилизованных жителей оккупированных областей. Агентуре также поручалась организация явочных квартир в прифронтовой полосе и в глубоком тылу у немцев и людей для организации приемо-передаточных радиостанций.

ОО НКВД активизировали свою работу по разложению частей вермахта прежде всего путем внедрения нашей агентуры из числа военнопленных. 4 марта 1942 г. ОО НКВД Северо-Западного фронта дал указание нач. ОО НКВД армий, корпусов, дивизий и бригад фронта о разложении армий противника. И ОО НКВД обращали внимание на то, что наибольшего эффекта в работе можно было достигнуть в том случае, если процесс вербовки с момента пленения не затягивался, и немецкий солдат, давший свое обязательство выполнить задание ОО, будет сразу же освобожден и переправлен обратно в расположение своих войск[1041].

Пропаганда среди частей вермахта и населения за линией фронта иногда называлась специальной пропагандой, проводимой политическими органами Красной армии под руководством ЦК ВКП (б).

Работой среди немецких солдат офицеров занимались 7-е отделы Политуправлений фронтов и 7-е отделения политотделов армий. Кроме того, при политотделах дивизий имелись ст. инструкторы по работе среди немецких частей. При активном участии ОО эта работа велась путем устной агитации через радиовещание, забрасывание большего количества листовок не только через войсковую разведку, агентуру, самолетами, но и через немцев, которые после определенной обработки направлялись обратно в те части, где они служили. При этом наиболее эффективной мерой воздействия на румынских и немецких солдат и офицеров на Южном фронте руководство особых отделов считало заброску листовок. В указании ОО НКВД Южного фронта № 005273 ОО НКВД 9, 12, 18, 37 и 56 армий о распространении листовок на территории, временно занятой противником, от 28 декабря 1941 г. отмечалось, что в их распоряжение выслано 2500 разных листовок, которые через агентуру, посылаемую в тыл противника, необходимо в ближайшие дни распространить. Вместе с тем «дать задание этой агентуре изучить, как воспринято населением распространенные советские листовки»[1042].

В зафронтовой работе военной контрразведки важная роль отводилась оказанию всесторонней помощи партизанскому движению. ОО НКВД обеспечивали контрразведывательное ограждение партизанских отрядов от проникновения вражеских агентов и пособников оккупантов, принимали непосредственное участие в формировании партизанских отрядов и подпольных групп, организовывали их разведывательно-диверсионную работу, участвовали в обучении партизан и подпольщиков приемам конспирации и методам нелегальной работы.

Нельзя утверждать, что с конца июня 1941 г. весь советский народ в тылу врага поднялся на борьбу с оккупантам. В первые месяцы войны на захваченной врагом территории действовали в основном РДГ НКВД, которые назывались партизанскими, и отряды П. Судоплатова, служившие основой для создания объединений народных мстителей. Так их назвали, потому что они мстили нацистам за «новый порядок», сожженные села и города, за тысячи расстреляных, повешенных, поруганных. И именно в 1942, а не в 1941 г. был создан Центральный штаб партизанского движения. По мнению российского исследователя В. Боярского, «в течение 1941 года… 90 % партизанских отрядов, истребительных, диверсионных и разведывательных групп было подготовлено и оставлено в тылу врага или переброшено туда органами НКВД-НКГБ. Они же и руководили ими»[1043].

Но с первых дней войны создаются отряды и группы из местного населения, отступавших военнослужащих Красной армии по инициативе территориальных партийных и советских органов власти и спецслужб. Этот процесс шел по нарастающей и постепенно превратился во всенародное партизанское движение. Доклад наркома ГБ Белорусской ССР, комиссара ГБ 3 ранга Л.Ф. Цанава на имя наркома ВД дел Л.П. Берии и наркома госбезопасности В.Н. Меркулова свидетельствовал о том, что уже 26 июня 1941 г. руководством Белорусской ССР была начата работа по развертыванию партизанского движения на оккупированной территории «для нанесения поражения немецким войскам». К этому времени уже было создано 14 партизанских отрядов общей численностью 1162 человека в составе оперативных и руководящих работников НКГБ, работников НКВД и милиции. В конце июня-июле 1941 г. только в Ленинградской области сформировано и направлено в тыл врага шесть партизанских полков, 30 отрядов и групп общей численностью около 4800 человек[1044].

В дальнейшем в районах, которым угрожала опасность оказаться под оккупацией, как правило, партизанские отряды создавались заранее, до занятия территории немецкими войскам. Лишь в Орловской области на оккупированной территории было оставлено 39 партизанских отрядов численностью 2065 человек. А к концу 1941 г. довольно широкая сеть партизанских формирований была создана в Белоруссии, Карело-Финской ССР, Молдавии, в Ленинградской и Калининской областях. На оккупированной врагом территории действовало около 3500 партизанских отрядов и групп, насчитывавших 90 тыс. человек[1045]. В число отрядов, сформированных НКВД, входили не только отряды, руководимые сотрудниками НКВД, но и представителями партийно-советской номенклатуры (в том числе будущие знаменитые командиры Сидор Ковпак и Алексей Федоров). Таким образом высшее руководство НКВД стремилось доказать, что все без исключения партизанские отряды, подготовленные также и партийными органами Украины, создавались НКВД УССР или, по крайней мере, с его активным участием. Численность созданных отрядов в обоих случаях примерно равна, названы одни и те же фамилии командиров отрядов. Таким образом, большинство украинских отрядов создавалось при тесном сотрудничестве НКВД УССР и местных партийных организаций: обкомов, горкомов и райкомов КП (б) У. И выделить доминирующую, ведущую организацию в данном случае сложно: все зависело от ситуации на местном уровне, которая центральными органами контролировалась далеко не идеально.

Для обстановки того времени, в которой оказались партизанские отряды в начале войны, важно было не столько то, кто в первую очередь организовывал партизанские формирования и руководил ими, сколько то, что их создавали сразу несколько организаций. Зависимость органов НКВД, как это было на Украине, в данном вопросе от республиканской партийной номенклатуры усиливалась в связи с тем, что непосредственной организацией партизанских отрядов, в том числе и на местном уровне, занимались также и партийные организации. В частности, 1 ноября 1941 г. командующий Юго-Западным фронтом, маршал С. Тимошенко и член Военного совета Юго-Западного фронта Н. Хрущев приняли постановление о создании оперативной группы по руководству партизанскими формированиями в полосе фронта. В состав указанной опергруппы входила преимущественно номенклатура ЦК КП (б) У[1046]. Однако сколько-нибудь значимой роли эта структура не сыграла.

Что из себя представлял личный состав партизанских отрядов? Это были колхозники, трактористы, бухгалтеры, доктора, кузнецы из МТС, девушки из городских десятилеток, учителя, председатели сельсоветов, пастухи, старики – колхозные сторожа, бывалые люди, знающие все тропы и дороги в округе. Но в начале войны многие отряды состояли из «неорганизованных» партизан, которых вряд ли корректно называть партизанами, потому что в ряде случаев к ним более применим термин «группы выживания». Они состояли, например, из осевших в лесах беглых военнопленных и окруженцев, ушедших из деревень крестьян, спасавшихся от карательных мероприятий нацистов или не желавших уезжать в Германию по насильственной трудовой мобилизации. Таких «партизан» крайне сложно изучать, т. к. указанными отрядами документация не велась, данные группы отличались крайне низкой диверсионной и разведывательной активностью (часто ее не было вообще), поэтому даже представители оккупационных структур их иногда просто не замечали, а замечая, в ряде случаев обозначали в своих документах как обычных криминальных бандитов. В документах советских партизан, находящихся на связи с Центром, нередко встречается недоверие к «местным». Например, командир соединения им. Боровика Виктор Ушаков в шифровке на «Большую землю» описал положение на севере Киевской области: «Все эти семейные партизанские отряды не боеспособные, занимаются пьянством, изъятием имущества у населения. В отрядах царят раздоры. Из-за незаконных действий, трусости, пьянства большинство командиров не пользуются авторитетом у бойцов отряда, у населения. Население в отряды не идет»[1047].

Состав специальных партизанских формирований уже был иным. Так, партизанская бригада особого назначения «Неуловимый» насчитывала в своем составе 13 отрядов, каждый численностью от 44 до 101 человека. Воинские звания командиров отрядов от сержанта до лейтенанта, но некоторые звания не имели. Возраст от 12 до 49 лет, в основном 20-летние; по национальности: русские, белорусы, казахи и украинцы. По партийности: семь членов и кандидатов ВКП (б), 29 членов ВЛКСМ и даже один пионер. С высшим и средним образованием 13 человек, остальные – начальное, пионер еще учился. Служили в армии 48 человек. До войны работали на различных специальностях.

Сначала немцы не признавали партизан всерьез: «Отдельные вспышки сопротивления в тылах суть обычные явления первых дней окружения» – сообщал нацистский листок «Восточный фронт». Потом они начали нервничать, расклеивать в занятых селениях приказы, угрожать «смертной казнью за каждый вид неповиновения как единичного, так и множественного». Наконец, ими овладела маниакальная мнительность. Вермахт засыпает свои войска инструкциями, приказами: как распознать партизан, как вести проверку прохожих на дорогах, как охранять автоколонны и маршруты с боеприпасами от нападений «со стороны невоенных групп», как выставлять караулы, чтобы «никакое лицо, даже женщина и ребенок», не могло приблизиться к лагерю, даже как «оправляться возле грузовиков, ибо партизаны могут использовать временную беспомощность нашего солдата и офицера»[1048].

На протяжении всей войны непосредственным руководством зафронтовой борьбой занимались ВКП (б), НКВД-НКГБ и РККА. Однако их роль и значимость в партизанской войне в 1941–1944 гг. постоянно менялись. Например, на март 1942 г. на Украине этим занимались партийные органы, областные управления НКВД СССР, разведывательные и ОО, оперативные группы. Утверждение американского исследователя Джона Армстронга, что «навязанной партизанским отрядам системе управления действительно удалось сохранить очень высокую степень лояльности к режиму»[1049]. Сохранившееся с 1941–1942 гг. командное ядро партизанских формирований, а, следовательно, и отряды в целом были лояльны коммунистической власти. Суть системы контроля была в другом – поскольку она была многоуровневой, то позволяла более или менее адекватно оценивать ситуацию в отрядах, деятельность партизанских командиров и рядовых коммандос. В начале войны не существовало организованной системы руководства формированиями, абсолютное большинство действующих партизанских отрядов не было обеспечено радиосвязью, а связь через курьеров себя не оправдывала, т. к. большинство из них пропадало без вести. До создания Центрального штаба партизанского движения всю деятельность республиканских НКВД по созданию и руководству партизанскими отрядами координировал ст. майор ГБ П. Судоплатов. В его распоряжении в 1941–1945 гг. находились кадры и средства, не подотчетные республиканским наркоматам внутренних дел. Речь идет, в частности, о занимавшимся партизанской войной на оккупированной территории СССР ОМСБОН. Из состава бригады формировались самостоятельные отряды для действий на фронте, а также спецгруппы, засылаемые в тыл противника. Зачастую они обрастали там представителями местного населения, окруженцами и беглыми военнопленными. После разгрома немецких войск под Москвой в феврале-марте 1942 г. основное внимание командования ОМСБОН было направлено на развертывание борьбы в тылу противника. Отряды упомянутых структур назывались по-разному: «партизанами», «диверсантами», «разведчиками» и т. д. Но при разнице в приоритетах деятельности никакого принципиального, базового отличия между партизанами ГРУ, НКВД СССР, ОО не было. В документах и противников, и союзников этих формирований называли одинаково – «партизаны». В условиях отсутствия централизованного руководства партизанским движением, чтобы избежать ошибок и просчетов, Ставка ВГК приняла решение о создании комиссии по руководству партизанским движением. В ее состав вошли первый секретарь КП (б) Белоруссии П.К. Пономаренко, нач. Главного Политического управления РККА, зам. наркома обороны Л.З. Мехлис и ряд других лиц[1050].

Английские исследователи Чарльз Диксон и Отто Гейльбрунн не считали НКВД «партизанской структурой»: «Политическая полиция имела многочисленных своих представителей в партизанских штабах различных ступеней, и вместе с партизанами сражалось немало людей из НКВД. Однако у нас нет никаких данных, которые свидетельствовали бы о том, что НКВД был связан с партизанскими формированиями теснее, чем с каким-либо другим движением, проводившимся под его надзором»[1051].

На местах, как это было в Калининской области, 20 июля 1941 г. нач. УНКГБ, майор ГБ Токарев издал директиву нач. межрайонных и железнодорожных отделов УНКГБ о мероприятиях по формированию партизанских отрядов[1052]. В Ленинградской области была образована оперативная группа по руководству партизанским движением в оккупированных районах в составе секретаря обкома ВКП (б) Г. X. Бумагина, зав. военным отделом обкома М.Ф. Алексеева и сотрудника УНКГБ по Ленинградской области Л.И. Кожевникова. 27 сентября 1941 г. эта группа была преобразована в Ленинградский штаб партизанского движения во главе с секретарем обкома ВКП (б) М.Н. Никитиным. К 1942 г. уже действовали 287 партизанских отрядов общей численностью до 18 тыс. человек[1053].

С января 1942 г. в интересах организации партизанского движения в тылу противника началось более активное использование оперативных групп. Это было обусловлено тем, что во вражеском тылу не хватало организаторов партизанского движения, специалистов по агентурной разведке и диверсиям. Оперативные группы, как правило, состояли из командира, его зам., нескольких разведчиков и радистов.

До середины 1942 г. самыми слабыми местами в партизанском движении были плохая подготовка партизан и отсутствие четкого взаимодействия различных структур, упорядоченности и координации усилий в руководстве народной борьбой с оккупантами. В опубликованных дочерью сотрудника Разведуправления Генштаба мемуарах описывается случай, когда в первый год войны сотрудники НКВД расстреляли агентуру армейских разведорганов, завербованную последними среди полицаев-коллаборационистов[1054]. Даже после создания штабов партизанского движения зафронтовой борьбой все, описанные выше структуры, фактически действовавшие независимо друг от друга.

Исходя из директивы 3-го управления НКО СССР от 27 июня, военная контрразведка была нацелена на работу в тесном контакте с территориальными органами госбезопасности. Руководители ОО НКВД фронтов обязывали своих подчиненных на взаимодействие и с другими отделами, службами, руководившими борьбой партизан. Так, 5 августа 1941 г. нач. ОО НКВД Северо-Западного фронта Бочковым всем руководителям ОО было указано, что в связи с проводимой работой по линии партизанского движения в тылу противника необходимо оказывать всяческое содействие партийным, чекистским органам в деле организации переброски, обеспечения партизанских отрядов, а также групп «Д»[1055].

На февраль 1942 г. органы НКВД совместно с партийными органами подготовили и перебросили в тыл врага 1798 партизанских отрядов и 1533 диверсионные группы общей численностью 77 939 человек. Если исходить из того, что в 1941 г. общее число партизан на оккупированной территории составило около 90 тыс. человек, а число партизанских отрядов – 2 тыс., то получается, что 90 % было подготовлено органами НКВД. Они же и руководили ими[1056]. Число партизан из местных жителей-добровольцев не превышало 10–15 тыс. человек, т. е. было в десятки раз меньше числа полицаев и хиви[1057]. Заметим, что зафронтовые мероприятия носили больше разведывательный, чем контрразведывательный характер и проводились в основном в интересах военного командования[1058]. В условиях оборонительных боев органы военной контрразведки обычно ограничивались переброской агентов и оперативных групп за линию фронта с целью разведки переднего края обороны противникам или прифронтовой полосы, а также для совершения отдельных диверсионных актов. Именно такими, например, были действия разведывательно-диверсионного отряда ОО Западного фронта под командованием капитана ГБ Кусова в сентябре-октябре 1941 г. Оперативные группы на этом участке фронта обычно состояли из 5–7 человек: нач. группы, его зам., оперативный работник, радист, агенты-вербовщики и агенты-курьеры[1059].

Координация усилий и действий различных структур по руководству партизанскими формированиями отсутствовала по ряду причин. На наш взгляд, для высшего политического руководства страны приоритетным были Красная армия, международные отношения и экономическая ситуация в советском тылу. Крайняя неопределенность в вопросах руководства дополнялась напряженным соперничеством между партийной, военной и чекистской номенклатурой. Создание штабов партизанского движения летом 1942 г. было победой партийных структур и имело ряд последствий, как негативно, так и позитивно сказывавшихся на эффективности деятельности партизанских формирований. С одной стороны, введение единоначалия и создание более или менее стройной системы руководства зафронтовой борьбой позволило упорядочить руководство партизанами. С другой стороны, уменьшение роли ОО НКВД и повышение влияния неквалифицированной в военном отношении партийной номенклатуры, в том числе из ЦК компартий республик, на оперативную деятельность партизан негативно сказывалось на уровне военного планирования и ведения боевых действий. В печати мы встречаем утверждение о положительном значении уменьшения роли ОО НКВД, будто бы это привело к определенному улучшению психологического состояния личного состава ряда партизанских отрядов. Но хорошо известно, что основными функциями ОО НКВД в партизанских отрядах являлись борьба с проникновением агентуры противника и проверка личного состава на политическую благонадежность. Против создания ОО в партизанских формированиях выступил Н.С. Хрущев при поддержке Строкача. На их взгляд, наличие в отрядах независимой репрессивно-карательной и контролирующей структуры могло бы вселять неуверенность в партизанских командиров, сковывать их инициативность и подрывать армейский принцип единоначалия, который и без того ставился под сомнении наличием в отрядах комиссаров. Но многие командиры и нач. формирований, созданных парторганами, не обладал качествами военного руководителя, ранее не командовали подразделениями, не кончали военных училищ и тем более академий, в Красной армии им бы и взвода не доверили. «Многие планы операций, – писал И.Г. Старинов, – не были планами организованных военных действий, а больше напоминали постановления парткомов по проведению посевных и уборочных работ»[1060].

Нельзя согласиться с утверждением о том, что отсутствие «особистов» как своеобразного «недремлющего ока НКВД» положительно сказалось на эффективности оперативного применения партизанских формирований. Так можно было бы рассуждать в 1943 г., а не в 1941 г., когда по существу партизанское движение делало первые шаги и у руководителей партизан не было необходимого опыта противостояния агентуре противника. С созданием ОО в ряде партизанских отрядов они стали подчиняться не НКВД-НКГБ, а командиру отряда, а в дальнейшем напрямую УШПД.

Отсутствие согласованности в руководстве зачастую приводило к печальным последствиям. Так, переход линии фронта оперативными группами всегда был связан с опасностью и риском. Порой они сталкивались с непредвиденными обстоятельствами, на пути их неожиданно оказывались подразделения Красной армии, не имевшие информации о продвижении в тыл противника оперативных групп и принимавшие меры к их задержанию и разоружению[1061]. Но руководители ГРУ-РУ, УШПД и 4-го Управления НКВД-НКГБ СССР регулярно не сообщали друг другу информацию о собственной деятельности: создании, выброске и дислокации отрядов, их боевых, разведывательных и диверсионных задачах, планах и т. д.

Важнейшим фактором становления, развития и боевой деятельности партизанского движения и их живучести в начале войны все же было контрразведывательное обеспечение партизанских формирований. Понятие «контрразведывательное обеспечение» трактуется несколько шире, чем только ограждение партизан о агентуры противника, так как чекисты проводили другие оперативные мероприятия. Они применяли агентурное проникновение в спецслужбы противника, оперативное наблюдение за объектами этих спецслужб, захват официальных сотрудников, агентов и документов спецслужб противника, оперативный поиск вражеской агентуры в партизанских формированиях и окружении их баз, физическое устранение нацистских преступников и предателей Родины и т. д.[1062].

Обращаем внимание на то, что в первые месяцы войны борьба с агентурой противника в партизанских отрядах фактически не велась. Лишь с января 1942 г. для борьбы с возможным проникновением шпионов, провокаторов, террористов, выявления паникеров в партизанских отрядах, при партизанских формированиях стали создаваться оперативно-чекистские группы[1063].

Ведение борьбы с нацистской агентурой, засылаемой в партизанские отряды, возлагалось на заместителей командиров по разведке и помощников по контрразведывательной работе. Вместе с тем в боевой практике имели место примеры, когда контрразведывательные службы партизанских формирований действовали самостоятельно, то есть не входя в состав разведорганов (в соединениях – ОО, в отрядах – оперативные уполномоченные).

ОО НКВД проводили оперативное обследование партизанских отрядов оперативными группами во главе с опытными работниками КРО, которые организовывали практические мероприятия по борьбе с агентурой противника и оказывали помощь оперативным работникам в подыскания соответствующего контингента для вербовки и внедрения агентуры в разведорганы противника, в разработке планов захвата руководящих сотрудников абвера и документов.

С благодушным отношением к стихийным и организованным выступлениям населения против оккупантов было покончено, и спецслужбы Германии и ее союзников предпринимают усилия по установлению наличия и численности партизанских соединений, степень их оснащенности военной техникой и обеспечения боеприпасами, выяснять основные и запасные места базирования, способы связи между отрядами и с центром, сеять среди рядовых бойцов недоверие к командирам, своевременно предупреждать разведцентр о датах намечаемых вылазок и боевых операций и, наконец, уничтожать руководителей партизанского движения. Наряду с этим они создают лжепартизанские отряды, которые грабили, убивали советских людей, пытаясь таким образом скомпрометировать партизан. Особое значение придавалось добыванию документальных доказательств о планах советского командования по дальнейшему развертыванию партизанской борьбы.

Следует отметить значительные успехи немецких спецслужб в борьбе с партизанами и советскими РДГ. Так, в течение 1941 г. ОО КБФ организовал заброску в различные пункты Эстонии и Ленинградской области 94 зафронтовых агентов, из которых семь человек по неизвестным причинам не вернулись. Следует отметить, что разведчики КБФ на первых порах, как правило, не имели серьезной спецподготовки и поэтому перед ними ставились довольно примитивные задания: визуальная разведка и проведение диверсий[1064].

Доказательством эффективности противостояния немецких спецслужб советским и крайне слабой подготовке агентов и резидентов НКВД свидетельствуют следующие, страшные в своей красноречивости цифры. На Украине в тылу врага было оставлено и переброшено туда 778 отрядов и групп общей численностью 28 752 человека. По состоянию на 25 августа 1942 г. действующими числились только 22 отряда, насчитывающие 3310 человек. Следовательно, за 12 месяцев войны уцелело менее 3 % партизанских групп и отрядов из числа заброшенных в тыл врага. В Белоруссии в январе 1942 г. из 437 групп и отрядов, заброшенных в тыл противника, к концу января 1942 г. прекратили свое существование 412, или 95 %. УНКВД по Ленинградской области направило в тыл противника 287 отрядов общей численностью 11 733 человек. К началу февраля 1942 г. из них уцелело всего 60 отрядов общей численностью 1965 человек. В первую же военную зиму почти все крупные формирования в несколько сот человек были уничтожены или распались на отдельные группы. К середине 1942 г. число партизан составило 65 тысяч человек[1065].

В Киеве были созданы нелегальный горком и девять райкомов. ВКП (б). Одновременно на случай провала были организованы запасные горком и девять райкомов. Партийные комитеты располагали конспиративными квартирами, небольшими типографиями, радиоприемниками. Но уже в октябре гестапо удалось разгромить киевское подполье: почти все его участники были арестованы, многие казнены[1066].

За годы Великой Отечественной войны при выполнении заданий руководства НКВД СССР были велики потери при выполнении служебных заданий в рядах оперативных групп и истребительных батальонов, РДГ, резидентур, оставленных на временно оккупированной территории, среди партизан и подпольщиков. Погибли резиденты 4-го Управления НКВД в Киеве, Смоленске, Одессе, Херсоне. 12 тысяч оперативных работников, бойцов спецподразделений госбезопасности сложили свои головы на полях сражений, в боях с карателями в лесах Белоруссии и на Брянщине, на Украине и в Прибалтике, в застенках гестапо и сигуранцы, при захвате вооруженной агентуры[1067]. А зимой-весной 1942 г. забрасываемые в тыл противника партизанские отряды понесли столь серьезные потери, что к середине года партизанская война практически захлебнулась.

Причин такого трагического развития событий было много, и прежде всего, недооценка партизанского движения накануне войны и в самом ее начале. Одному из нас во время службы в Высшей школе КГБ СССР посчастливилось часто встречаться (кабинеты наших кафедр были рядом) с И.Г. Стариновым и не раз слушать его рассказы о «былом», беседовать, читать и рецензировать его первую книгу «Мины ждут своего часа» (М.,1964). Он говорил: «Если бы теперь уделяли бы столько внимания партизанам, какое уделялось в конце 20–30 годов и сохранились подготовленные кадры, то наши партизанские отряды были бы в состоянии отсечь вражеские войска на фронте от источников их снабжения в самом начале войны»[1068]. Он с горечью отмечал, что в приказе наркома обороны № 00189 от 5 сентября 1942 г. «В Москве долгое время считали – цитирую директиву Центрального штаба партизанского движения того же времени[1069], – что «централизованное снабжение партизан – нецелесообразно, потому что будет поощрять этим беззаботность в отрядах», «партизанские отряды должны и имеют все возможности, чтобы обеспечить себя за счет противника. Партизаны, если у них нет в достаточном количестве оружия, боеприпасов и другого снаряжения, должны добыть все это в бою…»[1070]. Но мировой опыт показывает, что без основательной подпитки извне любая партизанская война обречена на поражение.

Нельзя не отметить того, что, создавая партизанские отряды и группы, в погоне за количеством сотрудники партийных и советских органов и НКВД зачастую забывали о необходимости их качественной подготовке. В первые месяцы войны она осуществлялась в течение 2–5 дней, что сказывалось на их боеспособности и результатах действий. Впоследствии эти сроки были увеличены до 10–15 суток, а затем до 30 дней. Подготовка радистов осуществлялась в течение 2–3 месяцев[1071]. Скоропалительная подготовка членов оперативных групп, ошибки при подборе кандидатов, некачественное изучение и проверка агентов и сотрудников, пренебрежение вопросами конспирации и обеспечения собственной безопасности привели к провалам и гибели сотрудников органов безопасности в результате агентурного проникновения спецслужб противника в советское подполье, предательства среди сотрудников разведывательно-диверсионных резидентур[1072].

В директиве НКВД СССР № 252 от 27 июля 1941 г. об организации партизанский отрядов и диверсионных групп, предназначенных для заброски в тыл противника, отмечались серьезные недостатки, которые могли срывать намеченные мероприятия: они сколачивались наспех, буквально за несколько часов из лиц, которые не знали друг друга и не умели обращаться с оружием, для них не давались проводники из местных жителей, не давались карты и компасы, инструктаж проводился наспех, в результате чего они не получали ясного представления о том, что и как они должны делать, совершенно не продумывались вопросы питания и одежды. В итоге такие отряды и группы в лучшем случае разваливались, не доходя до линии фронта, а в худшем – попадали в руки противника и расстреливались. Такая организация Меркуловым была названа не только недопустимой, но и преступной. Поэтому было предложено при организации групп и отрядов тщательно прорабатывать все связанные с этим делом вопросы и направлять в тыл противника только такие группы и отряды, которые могли справиться с возложенными на них задачами[1073].

Было бы несправедливо отрицать некоторые успехи начавшегося партизанского движения и РДГ, во многом обеспеченных усилиями сотрудников ОО НКВД. За первые шесть с половиной месяцев войны только партизаны Калининской, Смоленской, Московской, Тульской, Орловской и Курской областей истребили более 30 тыс. солдат и офицеров вермахта, уничтожили более 2 тыс. автомашин с военным грузом, более 200 танков и бронемашин, около 700 орудий, 66 самолетов, подорвали более 400 мостов на коммуникациях, пустили под откос около 40 эшелонов с живой силой и техникой[1074]. Историк Б. Соколов, оценивая деятельность партизанских отрядов, считает, что «особенно эффективными были операции не многочисленных, но плохо обученных и оснащенных отрядов, а действия небольших, специально подготовленных и владевших самыми современными средствами борьбы диверсионно-террористических групп, которые подрывали важные военные объекты и уничтожали высокопоставленных чиновников оккупационной администрации»[1075].

Наши современники преклоняются перед мужеством своих граждан, сражавшихся с врагом за линией фронта. И когда говорим о проигранном приграничном сражении и о провале партизанского движения в начале войны, то ни в чем не можем упрекнуть рядового бойца и чекиста. Поражения, как правило, следствие недостатков руководства политического, командного, чекистского. Для нас же крайне важно понять причины и извлечь уроки из событий недавнего прошлого.

Обстоятельный анализ архивных документов и воспоминаний ветеранов показывают, что самыми распространенными недостатками в работе ОО НКВД за линией фронта были:

1) недооценка опыта зафронтовой деятельности органами военной контрразведки в годы Первой мировой и Гражданской войн, незначительный процент опытных военных контрразведчиков и отсутствие у многих из них четкого представления о ее сущности;

2) нарушение принципа строгой специализации работы разведывательной агентуры. Дело обстояло таким образом, что агентуре, работавшей в городе, гарнизоне или учреждении врага, поручали выполнить множество других, самых разнообразных заданий, что создавало положение, при котором агент не мог серьезно подготовиться к выполнению ни одного из этих заданий и вообще ничего не выполнял. А иногда ценнейшие агенты, не будучи разоблаченными в разведывательной деятельности, погибали или оказывались пойманными при распространении листовок или попытках достать что-либо для партизан. Разведчики приносили в партизанские отряды бумагу, типографские краски, шрифты, медикаменты, переводили и уводили людей, распространяли пропагандистские материалы. Многих оперативных работников руководителей разведывательно-диверсионных резидентур недостаточно заботила возможная судьба агента. Они посылали на связь к негласному источнику разных лиц, допускали появление разведчика днем в отряде так, что его видели многие, вносили, не шифруя фамилии агентов в записные книжки. В ряде случаях не проявлялась забота о своевременном перемещении разведчиков и агентов, когда их дальнейшая работа стояла под угрозой[1076];

3) отсутствие в особых отделах заблаговременно налаженной подготовки специалистов-контрразведчиков и достаточного количества сотрудников, знавших немецкий язык; агентура подбиралась наспех, серьезной ее подготовки для выполнения задания не велось; не отрабатывался порядок явки агента, в результате чего по возвращении из маршрута он не мог найти сотрудника для передачи ему материалов и терялся; способы и средства связи оставляли желать лучшего. Так, только по ОО НКВД Калининского фронта до 1942 г. не имелось связи с 64 агентами, находившимися в тылу противника, и судьба их не была известна;

4) однообразие применявшихся способов переброски зафронтовых агентов. В основном это были переход линии фронта пешим порядком, переброска агентов с помощью авиации и средств речного транспорта, если линия фронта проходила по водному рубежу. Недооценивалось значение такого метода агентурной проникновения к противнику, как перевербовка вражеских агентов.

Эти недостатки преодолевались с большим трудом в процессе борьбы с нацистскими спецслужбами, и требовалось значительного времени и больших жертв.

Следовательно, зафронтовая работа была одним из самых сложных направлений деятельности военной контрразведки. Несмотря на все возраставшую помощь населения в борьбе с оккупационным режимом, в крайне сложной обстановке борьбы с частями вермахта, спецслужбами и их пособниками, применявшими карательные меры, ОО фронтов сумели перестроить свою работу, выработать формы и методы противостояния противнику.

Органы НКВД, в том числе и ОО НКВД, также сосредоточили свои усилия на всестороннем информировании советских и партийных органов, военного командования Красной армии о положении на оккупированной территории, на развертывании разведывательно-диверсионной работы по уничтожению важнейших объектов обороны, военных баз, аэродромов, штабов и полицейских участков, на ликвидации пособников и др., на оказании всемерной помощи партизанскому движению и партийному подполью.

Глава VII. Военная контрразведка НКВД в сражении за Советскую столицу

История не знала такого сражения, как битва за Москву, которое по размаху, напряженности и драматизму продолжалась 203 суток и состояло из двух периодов: оборонительного (30 сентября – 4 декабря 1941 г.) и наступательного (5 декабря 1941 – 20 апреля 1942 г.). С обеих сторон из имевшихся во всем мире 800 дивизий приняло участие в сражении под Москвой 536[1077].Противник бросил моторизованных дивизий больше, чем в мае 1940 г. против Франции, Бельгии и Нидерландов вместе взятых. На советскую столицу нацелилось 75 % танков, почти половина самолетов, 42 % личного состава, 33 % орудий и минометов общего количества на советско-германском фронте[1078].

Германское руководство сделало ставку не только на вермахт, но и на абвер. Уже к осени 1941 г. на московском направлений действовали три абверкоманды, 19 абвергрупп, особая команда полиции безопасности, СД «Москва», около 10 особых и оперативных команд и другие разведывательные и карательные органы противника; на ленинградском направлении – три абверкоманды, 11 абвергрупп, разведотдел 1-Ц штаба группы армий «Север», оперативная группа и семь особых команд полиции безопасности и СД, диверсионный полк «Бранденбург-800» (позднее переформированный в дивизию) и другие разведывательные и карательные органы противника[1079].

Немецкие спецслужбы забрасывали в наш тыл и особенно в Москву диверсантов, шпионов, провокаторов. Москвичей фашисты то пытались запугать, то, наоборот, обещали им всякие блага. Так, по крайней мере, действовали провокаторы, шпионы, сеятели ложных слухов, засланные в город. Наряду с распространением листовок агентура противника наполняла город провокационными слухами, и борьба со всякого рода вражеским наушничеством приобрела исключительное значение. Противник стремился использовать в своих целях и возникшие трудности в снабжении населения. В связи с некоторыми перебоями в торговле стали наблюдаться случаи скупки и спекуляции продовольственными товарами. В конце июня в Москве и ряде районов области значительно участились случаи появления подозрительных лиц, проявляющих активные попытки к получению секретных сведений, главным образом, оборонного характера. Немало было примеров активизации враждебных элементов. Так, 25 июня в столовой фабрики «Пролетарский труд» двое неизвестных в военной форме (один в звании капитана, другой – лейтенанта) расспрашивали у отдельных рабочих о характере выпускаемой фабрикой продукции и о месте расположения ближайших вокзалов и военных заводов. В городе появились диверсанты, вражеские сигнальщики, нарушавшие светомаскировку и указывавшие цели немецким летчикам. Во время налета немецкой авиации в ночь с 26 на 27 июля наблюдалось большое количество ракет с командных и транспортных пунктов. Поэтому наряду с другими мерами чекисты были обязаны тщательно проинструктировать агентуру, которая была направлена на своевременное выявление возможных активных действий и диверсионных актов со стороны вражеских элементов и задержание лиц, подозрительных по шпионажу.

Успех предстоящего сражения за советскую столицу во многом зависел от того, как к нему были готовы не только Красная армия, но и советские спецслужбы. Еще накануне войны Управления наркоматов государственной безопасности и внутренних дел г. Москвы и Московской области ввели в действие разработанный план агентурно-оперативных мероприятий по обеспечению безопасности столицы и Подмосковья в случае нападения Германии на Советский Союз. Выполняя указания Центра, в первые дни войны в Москве и Московской области оперативный состав управления был собран, проинструктирован и переведен на казарменное положение, агентурно-осведомительная сеть нацелена на своевременное выявление деятельности иностранных разведок, антисоветских, уголовно-преступных и контрреволюционных элементов, а также лиц, проявляющих пораженческие настроения. Особое внимание было уделено предприятиям оборонной промышленности, местам расположения важных железнодорожных сооружений, мостам, электростанциям, телеграфно-телефонным сетям, водопроводам и водохранилищам.

В ходе оборонительных боев под Москвой и при подготовке города к защите чекисты обеспечивали руководство страны и командование фронтов и армий информацией, оказывали помощь командованию фронтов в быстрой и секретной перегруппировке войск, охраняли тыл действующей армии, ликвидировали агентуру противника, антисоветские организации и группы, боролись с диверсантами и парашютными десантами, защищали штабы, следили за соблюдением режима секретности, пресекали распространение провокационных слухов и фашистских листовок, выполняли специальные поручения ГКО.

22 июня 1941 г. были изданы директива НКГБ СССР, предписывающая «провести изъятие контрреволюционного и шпионского элемента», и приказ УНКГБ и УНКВД по Москве и Московской области, требовавший «провести интернирование всех германских подданных; лиц без гражданства немецкой национальности при наличии компрометирующих материалов арестовать; выдачу разрешений иностранцам на передвижение их по СССР прекратить»[1080].

2 июля 1941 г. совместным приказом НКВД и НКГБ СССР московским чекистам для борьбы с вражескими элементами, подававшими световые сигналы самолетам противника, наряду с другими мерами было предложено «проинструктировать агентурно-осведомительную сеть, обязав ее в случае обнаружения лиц, тем или иным способом подающих световые сигналы, задерживать их и доставлять в ближайшее отделение милиции или органы НКГБ-НКВД». На следующий день нач. УМКГБ г. Москвы и Московской области, комиссар 3-го ранга Кубаткин и нач. УНКВД г. Москвы и Московской области, ст. майор ГБ М.И. Журавлев доложили зам. наркома ГБ Серову о выполнении приказа об организации мероприятий по борьбе с сигнализацией ракетами со стороны вражеских элементов[1081]. Американский писатель Эрскин Колдуэлл писал, что в ночь на 1 июля 1941 г. в общей сложности ему пришлось предъявлять пропуск 11 раз – милиционерам и дежурным[1082].

По линии НКВД принимались дополнительные меры по борьбе с диверсантами противника. Нач. УНКГБ г. Москвы и Московской области Кубаткиным и нач. УНКВД Московской области ст. майором ГБ Журавлевым был издан приказ о предупреждении антисоветских проявлений и диверсионных актов на железнодорожном транспорте. В соответствии с этим приказом чекистские отделы и службы силами оперативного состава и особо проверенной агентуры делали обходы главных железнодорожных магистралей и важнейших объектов; обеспечивали агентурное обслуживание всех лиц, имевших отношение к местам военной погрузки на железных дорогах, закрепив все эти пункты за оперативным составом; проверяли состояние и готовность восстановительных и вспомогательных поездов и занимались агентурным обслуживанием личного состава ремонтных бригад; силами железнодорожной милиции обеспечивали по железным дорогам светомаскировку и охрану порядка; при всех авариях на оборонных, промышленных объектах и на железнодорожном транспорте производили тщательное расследование. 15 июля 1941 г. И. Серов направил письмо на имя Щербакова в ЦК ВКП (б) о положении дел на железнодорожных вокзалах Москвы и о принятии мер, направленных на пресечение преступности[1083].

Для обеспечения обороны Москвы и укрепления тыла войск, защищавших столицу, а также пресечения подрывной деятельности шпионов, диверсантов и других «агентов немецкого фашизма» органы госбезопасности активизировали борьбу с агентурой противника. 3 сентября 1941 г. исполнявшим обязанности нач. УНКВД г. Москвы и Московской области майором ГБ Петровым был подписан циркуляр за № 159/сс об обеспечении агентурой особо уязвимых участков производства. В агентурно-оперативное обслуживание были взяты 114 оборонных заводов, крупных промышленных предприятий, радиостанций и электростанций, объектов по изготовлению боеприпасов, 14 железнодорожных и других стратегических мостов.

Успех работы советских спецслужб во многом зависел от всесторонней поддержки населения столицы. Поэтому информация политического и военного руководства страны была важнейшей обязанностью органов НКГБ и НКВД СССР. Уже на второй день войны, 23 июня 1941 г., Кубаткин и Журавлев направили ст. майору ГБ Абакумову докладную записку о реагировании населения г. Москвы в связи с военными действиями между СССР и Германией[1084]. В сентябре 1941 г. зам. наркома ВД СССР Кобулов направил в ЦК ВКП (б) Щербакову письмо с сообщением агентурных данных об откликах и настроении среди работников искусства и литературы в связи с ходом войны.

Восприятие суровой действительности населением города и Подмосковья, как отмечали контрразведчики, в те дни не было однозначным. С одной стороны, массовая готовность большинства населения, рабочих и служащих защищать Родину, перевыполнять производственные планы, с другой – растерянность и подавленность жителей оставляемых сел и деревень. И если патриотические настроенная часть населения старалась осмыслить происходящие события, твердо веря в победу, то другая часть заняла пораженческую позицию: «Война объявлена, и нас скоро разбомбят», «К войне мы не готовы, у нас нет достаточного количества газоубежищ и бомбоубежищ», «Среди народа ужасная паника». Но абсолютное большинство жителей столицы сплотилось в борьбе не только с немецкой агентурой, а и с трусами, паникерами, уголовными элементами, предателями и пособниками врага. 3 июля 1941 г., после выступления по радио И.В. Сталина, УНКГБ по Москве и Московской области сообщило, что реакция москвичей на его обращение была неоднозначной: от нового прилива патриотизма, энергии и воли к борьбе за победу над фашизмом до отчаяния и безнадежности – «Всеобщее ополчение – это шаг отчаяния, признак растерянности, а партизанское движение, к которому призывает Сталин, – это весьма недейственная форма борьбы. Это порыв отчаяния»[1085]. Сотрудник Института истории АН СССР М.Я. Гольберг, выражая настроение многих советских граждан, отреагировал на выступление вождя весьма критически: «Вина за неудачи советского оружия лежит на нашем руководстве. Если народ победит, то вопреки руководству. Пусть Тухачевский – вредитель, но то, что было допущено в первые восемь дней войны, хуже вредительства. За это расстреляли бы в царской России. Наша верхушка разложилась, оторвалась от народа, а когда народ победит, эта банда снова вылезет и припишет себе победы». Также критически был настроен и историк Н.И. Павленко, он говорил: «Когда-нибудь историки напишут книги о героизме, самоотверженности, мужестве наших солдат и о тупоумии, бездарности нашего генералитета. И при этом, дело в системе бездарности всего руководства»[1086].

Вера и неверие в победу были характерны для 1941 г. Верили миллионы людей, в том числе народные артисты СССР Козловский И.С., Рейзен М.О., Хмелев А.П. и др. Вот как оценивали они сложившееся положение:

Козловский И.С.: «Наши неудачи на фронте временное явление. В конце концов должен наступить перелом. Советский Союз должен победить».

Рейзен М.О.: «…Будем надеяться на уничтожение вражеской фашистской армии по частям и затем на переход в наступление».

Хмелев А.П.: «Я верю, что в конечном исходе мы победим, время и пространство поработают на нас, но эта конечная победа будет куплена ценой лишних жертв»[1087].

Писатель И. Эренбург был уверен, что войну мы выиграем, но в ходе войны «нам будет очень тяжело. Особенно в связи с неорганизованностью нашего населения». О трудностях войны говорил и К.А. Федин: «Я ждал начала войны каждый день. Вы не представляете себе, какой тяжелой будет эта война». Писатель М. Пришвин в своем дневнике записал: «Москва и Ленинград потихоньку эвакуируются, и уверенно никто не скажет, что Москва не будет взята немцами. Но всякий знает, что Россия останется неразбитой страной и без Москвы». Писатель Н.М. Любимов вспоминал: «Все лето 1941 года Борис Пастернак неукоснительно дежурил, когда ему это полагалось по расписанию на крыше «Лаврушенского дома», меж тем как пламенный советский патриот Асеев, откликавшийся в газетах едва ли не на каждую годовщину Красной армии лефовско-барабанной дробью: «Сияй, пунцовая, \ Пятиконцовая, \ Красноармейская звезда!» – мигом выкатил из Москвы, едва лишь загрохотали первые гитлеровские орудия, за что получил вдогонку двустишие: «Внимая ужасам войны, \ Асеев наложил в штаны»; меж тем как Луговской, Кираснов и другие, задолго до войны призывавшие в своих стихах читателей держать порох сухим, нанимали вместо себя дежурить кого-либо из простонародья, а пролетарский писатель-коммунист Гладков, игравший роль, как в «Анатэме» Леонида Андреева, «некоего ограждающего» вход в бомбоубежище, властной рукой пытаясь оттолкнуть постороннюю женщину, объявил ей: «Здесь только для писателей!»; женщина, в свою очередь, оттолкнула его еще более мощной рабочей мозолистой рукой и, второпях приняв его за существо одного с нею пола, на что физиономия и прическа Гладкова давала ей некоторые основания, проговорила: «Пошла ты к черту, старая б…!» – и благополучно проникла в привилегированное бомбоубежище»[1088].

Отступление советских частей на некоторых участках фронта вызывало среди рабочих фабрик и заводов недовольство Красной армией и ее командованием и порождало сомнение в возможности победы Советского Союза над Германией. Среди негативных высказываний были и риторические вопросы: «До чего мы докатились, отступая такими темпами? Наши солдаты хороши, но командование у нас никуда не годится». Часть интеллигенции считала единственным выходом из создавшегося немедленное заключение сепаратного мира с Германией и полную капитуляцию СССР. Пожалуй, наиболее точную оценку происходивших событий дал заслуженный деятель искусств И.Н. Берсенев: «Рядом с сверхгероической и легендарной доблестью мы на каждом шагу встречаемся с вопиющим отсутствием всякой организованности, с расхлябанностью, глупостью и тупой бездарностью руководителей. Кто ответственен за такое положение? В наших учреждениях сидит много тупоумных чиновников с партийными билетами, которых не арестовывают и не посылают на фронт, а они разваливают тыл и прифронтовую полосу»[1089].

Патриотическое настроение населения выразилось прежде всего в создании народного ополчения. К исходу 6 июля в Москве сформировано 12 дивизий народного ополчения и около 50 тыс. ополченцев из Подмосковья. Дивизиям был отдан приказ об их переводе в военные лагеря, расположенные в 20–30 км к западу от столицы, где ополченцы должны были получить боевую подготовку[1090]. Народное ополчение создавалось и в других городах. В ополчение шли тысячами в закономерно искреннем порыве защищать родную страну, родные города. Первый бой московские ополчены приняли в августе 1941 г. под Смоленском и Вязьмой. Но они оказались заложниками правительства, не готового поддержать это патриотическое движение. Как можно было идти в бой, порой не имея стрелкового оружия? Так, знаменитый Ижорский батальон направился на фронт даже без ножей. Пропорция «человеческого материала и оружия» в 1941 г. была такова: на одну винтовку – 15 ополченцев. Ленинградский плакат осени 1941 г. призывал: «Товарищ! Вступай в ряды народного ополчения. Винтовку добудешь в бою!»[1091].

Следовательно, основная масса населения столицы и других городов поддерживала партийное и государственное руководство Советского Союза и оказывало всемерную помощь Красной армии, сотрудникам ОО и территориальных органов НКВД. В этом плане наиболее характерным было высказывание рабочего Привалова: «Мы перенесем любые трудности, будем помогать нашей Красной армии для того, чтобы советский народ разгромил наголову фашистов». Его поддержал служащий: «Нет предела нашему возмущению. Гитлер посягнул на священные рубежи первой в мире страны социализма. Наш гнев не беспредметный – он вооружает на героические дела как на фронте, так и в тылу. Мы непобедимы потому, что нет силы в мире, которая могла бы победить народ, поднявшийся на Отечественную войну»[1092].

Где бы москвичи ни находились – в трамвае, автобусе, столовой, в кино, большинство из них, выполняя свой патриотический долг, помогали вылавливать тех, кто сеял панику и распространял провокационные слухи. С помощью москвичей был задержан шпион, который украл в заводском клубе список телефонов работников завода. Против каждого номера телефона в этом списке значились фамилия работника и занимаемая им должность. По этому списку он и начал звонить на завод, называя себя представителем какой-либо авторитетной организации и даже работником НКВД, и требовал рассказать ему о боевых свойствах того или другого вооружения. Работники завода не дали себе труда проверить, откуда и кто им звонит и выбалтывали шпиону все необходимые ему сведения[1093]. Так было не только в Москве, а в других городах. Осенними вечерами и ночами при налете немецкой авиации в небо взмывали ракеты, указывающие самолетам наземные цели. Сотрудница Калининского райотдела НКВД Ленинграда В.В. Корытова рассказывала, как однажды они мобилизовали комсомольцев, расставили у значимых для врага объектов и объявили по городу ложную тревогу. Завыли сирены, возвещающие о воздушном нападении, прозвучало сообщение по радио, застучал метроном. И когда в воздух взлетели ракеты, удалось задержать такое количество людей, что в райотделе стало тесно[1094].

Готовя к обороне столицу, в сентябре 1941 г. Сталин уделял серьезное внимание Ленинградскому направлению, которое на всем северо-западном театре являлось главным. Здесь сложилась крайне опасная ситуация, которая могла перерасти в катастрофу для всей страны. 8 сентября вокруг Ленинграда замкнулось кольцо окружения. Еще 29 августа в телеграмме А.А. Кузнецову для членов ГКО В.М. Молотова и Г.М. Маленкова Сталин с тревогой указывал: «Только что сообщили, что Тосно взято противником. Если так будет продолжаться, боюсь, что Ленинград будет сдан идиотски глупо, а все ленинградские дивизии рискуют попасть в плен. Что делают Попов и Ворошилов? Они даже не сообщают о мерах, какие они думают предпринять против такой опасности. Они заняты исканием новых рубежей отступления, в этом они видят свою задачу. Откуда у них такая бездна пассивности и чисто деревенской покорности судьбе? Что за люди – ничего не пойму. В Ленинграде имеется теперь много танков КВ, много авиации, эресы. Почему эти важные технические средства не действуют на участке Любань – Тосно? Что может сделать против немецких танков какой-то пехотный полк, выставленный командованием против немцев без этих технических средств? Почему богатая ленинградская техника не используется на этом решающем участке? Не кажется ли тебе, что кто-то нарочно открывает немцам дорогу на этом решающем участке? Что за человек Попов? Чем, собственно, занят Ворошилов, и в чем выражается его помощь Ленинграду? Я пишу об этом, так как очень встревожен непонятным для меня бездействием ленинградского командования»[1095].

Как в Москве, так и в Ленинграде сотрудникам НКГБ и НКВД нельзя было в своей работе не учитывать негативные высказывания части населения, наличие в городе противников советской власти и агентуры вражеских спецслужб. Были и такие лица, которые ждали прихода немцев. Например, служащий Данилов заявлял: «Гитлер забрал пять городов, а от Киева и Одессы уже ничего не осталось. Наконец-то мы вздохнем легко. Через три дня Гитлер будет в Москве, и интеллигенция заживет по-хорошему». В середине октября был разоблачен немецкий агент, который вел нацистскую агитацию. Он был завербован немецкой разведкой и получил задание вернуться в Москву, чтобы убеждать москвичей в том, что немцы хорошо обращаются с пленными красноармейцами и мирным населением и все будут осчастливлены, если они захватят город. Этот агент всячески преувеличивал силы немецкой армии, говорил о ее непобедимости. На призывном пункте Таганского района был задержан призывник, ст. инженер завода «Серп и Молот» А.И. Иванов, который среди мобилизованных агитировал отказываться от службы в Красной армии. Посетители столовой в Первомайском районе обратили внимание на двух людей, одетых в красноармейскую форму. Поведение «красноармейцев» показалось подозрительным, и они доставили их в органы НКВД. Выяснилось, что один из задержанных дезертировал из рядов Красной армии и занимался провокаторской деятельностью, а второй – немец по национальности – оказался шпионом[1096]. ТО НКВД ст. Скуратово вскрыл и арестовал шесть агентов абвера во главе с нач. водоснабжения Иванкиным М.К., который по заданию фашистской разведки должен был выявлять и выдавать немцам советских активистов и коммунистов[1097].

Постоянная информация поступала на имя политического руководства страны и командования Красной армии о положении на фронте до начала решающего сражения за Москву. В июле 1941 г. нач. ОО Западного фронта, комиссар ГБ 3-го ранга Л. Цанава направил докладную записку о положении дел в 38 сд в районе Ярцево. 28 августа в докладной записке Л. Цанава на имя Л. Берии сообщалось о срыве операции в Ярцевском районе и неподготовленности к бою 91 сд. С захватом Правобережной Украины немецкое командование сразу же приступило к подготовке наступления на Москву. Сначала эта задача была определена в директиве верховного командования вооруженных сил Германии (ОКВ) № 35 от 6 сентября 1941 г.[1098]. «По докладу наших разведывательных органов, а также по общей оценке всех командующих и руководящих лиц генштаба, – писал Кейтель, – положение Красной армии к октябрю 1941 г. представлялось следующим образом:

а) в сражении на границах Советского Союза были разбиты главные силы Красной армии;

б) в осенних сражениях в Белоруссии и на Украине немецкие войска разгромили и уничтожили основные резервы Красной армии;

в) Красная армия более не располагает оперативными и стратегическими резервами, которые могли бы оказать серьезное сопротивление дальнейшему наступлению всех трех групп армий»[1099].

30 сентября – 2 октября немецкие войска начали наступление с целью взятия Москвы. Стараясь избежать трудностей затяжной войны, немецкое командование стремилось овладеть городом в период летне-осенней кампании. Сильными ударами танковых групп им удалось рассечь фронт, окружить часть сил Брянского, Западного и Резервного фронтов в районе Брянска и западнее Вязьмы. Более 600 тысяч бойцов, входивших в состав 5 армий Западного и Резервного фронтов и 10 дивизий народного ополчения в районе Вязьмы со всем вооружением и техникой, окружены немецкими танковыми дивизиями, накрытые бомбовыми ударами артиллерии, обложенные лучшими гренадерами пехоты вермахта. Три советские армии были отброшены на рубеж Осташков – Сычевка.

В своем дневнике Гудериан записал: «Русский фронт полностью прорван»[1100].

4 октября 1941 г. И.С. Конев позвонил И.В. Сталину и доложил обстановку на Западном фронте, в том числе и о прорыве в районе Спас-Деминска, об угрозе выхода крупной группировки противника в тыл войскам 16, 19 и 20-й армий. Сталин, по воспоминаниям Конева, «позвонил на Западный фронт с почти истерическими словами о себе в третьем лице: «Товарищ Сталин не предатель, товарищ Сталин не изменник, товарищ Сталин честный человек, вся его ошибка в том, что он слишком доверился кавалеристам; товарищ Сталин сделает все, чтобы исправить сложившееся положение»[1101].

5 октября вражеские войска прорвали фронт и окружили пять армий Западного и Резервного фронтов и 10 дивизий народного ополчение в районе Вязьмы. Передовые механизированные части вермахта углубились в тыл советского фронта на 120 км. По заданию наркома внутренних дел Л.П. Берия ст. майор ГБ Леонтьев и майор ГБ Клепов вместе с оперативными группами вечером 5 октября выехали по маршруту Москва – Подольск – Малый Ярославец – Ильинское. Им удалось установить, что 2 октября на стыке 43-й и 33-й армий противник просочился в сторону Кирова, занял Киров и Спас-Деменск. 5 октября в 6 км южнее Юхнова был выброшен парашютный десант (40 человек и 12 танкеток). К вечеру того же дня противник силой до одного батальона при 12 танкетках с минометами, заняв Юхнов, вышел на рубеж р. Угра и оседлал Варшавское шоссе, где вступил в бой с авиадесантным батальоном 53-й авиабригады. «После того как противник просочился в стыке 33 и 43 армий, – сообщали подчиненные Берии, – тыловые части этих армий начали панически бежать и 5 октября с раннего утра растянулись по шоссе до самой Москвы. Во второй половине дня 5 октября частично силами районных органов НКВД, а затем при нашей помощи были организованы небольшие заслоны в Ильинском, Малом Ярославце, Боровске, Каменке и в направлении Медынь – Калуга, которые задерживают отступающие части и отдельные группы военнослужащих… Для уничтожения противника на р. Угра из Ильинского выброшена одна рота курсантов Подольских курсов и 2 противотанковых батареи с задачей соединиться с нашим десантным батальоном, находящимся на Угре. В Ильинском из числа задержанных красноармейцев и начсостава по состоянию на 22–23 часа 5 октября организован отряд для обороны в составе 300 человек, который расположился на линии укрепрайона № 37. У отряда две пушки 75 мм, 3 ППД, 3 станковых пулемета, один ручной пулемет, 206 винтовок. Командует этим отрядом начальник Мало-Ярославецкого гарнизона полковник Смирнов…»[1102].

В ходе сражения Ржевско-Вяземский оборонительный рубеж, создававшийся сотнями тысяч москвичей, неимоверными усилиями Ставки, рухнул в одночасье. Строительство оборонительных рубежей на дальних подступах к Москве началось за несколько месяцев до октябрьских событий на фронте. В начале июля 1941 г. руководству страны стало ясно, что противник скоро окажется под Москвой. ГКО принял постановление о мобилизации и отправке населения на оборонительные работы: «Мобилизовать и направить на оборонительные работы, выполняемые НКВД, местное население, не моложе 18 лет, годное к физическому труду. Мобилизуемые должны явиться со своими лопатами, кроме того, по возможности, с топорами, кирками, ломами, одетыми по сезону, снабженными теплым бельем, рабочей обувью, продовольствием на две недели». Всего в строительстве оборонительных сооружений летом и осенью 1941 г. по стране было задействовано около 10 млн человек[1103].

Для контроля за ходом оборонительного строительства уполномоченным ГКО Л.Ф. Цанаве и др. были выданы специальные мандаты[1104]. В числе обязанностей чекистов было и наблюдение за строительством оборонительных сооружений. Например, в докладная записке от 14 октября 1941 г. нач. опергруппы тыла УОО НКВД СССР, капитана ГБ Виноградова сообщалось о произведенной проверке состояния укрепрайона и некоторых частей фронта у Малоярославца[1105].

В связи с резким ухудшением обстановки распоряжением ГКО № 407 от 6 августа 1941 г. нач. Гидростроительства НКВД Рапопорт был обязан вывезти из района оборонительных работ в Ржев – Вязьма – Брянск всю женскую и мужскую молодежь до 18-летнего возраста, занятых на оборонительных работах. На время эвакуации в пути обеспечить их продовольствием. Отметим, что на линии Ржев – Вязьма – Брянск находились на работе комсомольцы и несоюзная молодежь – мальчики до 18-летнего возраста и девочки, примерно 17–18,5 тысяч[1106]. Мобилизованным населением к сентябрю на подступах к Москве были построены три рубежа. Первый рубеж проходил по линии оз. Селигер, Селижарово, Оленино, Дрогобуш. Второй – готовился лишь на отдельных направлениях в 35–45 км к востоку от первой. 250 тыс. жителей Москвы и Московской области совместно с воинами дивизий народного ополчения к концу сентября сумели отрыть 2250 км. противотанковых рвов и эскарпов, построить 1 тыс. фортификационных сооружений[1107].

Несмотря на тяжелый труд сотен тысяч людей, возводивших оборонительные сооружения, фронтовики отмечали малую эффективность их использования в связи с резко менявшимся положением на фронте. К. Симонов писал: «Сабуров [говорил]… сколько я за год войны видел зря нарытых окопов и рвов. Миллионы кубометров земли от самой границы до сих пор зря вырыты. А почему? Потому что часто выроем позади себя линию, а войска не сажаем туда заранее, ни орудий не ставим, ни пулеметов – ничего. Ждем по старинке, думаем: отойдем и займем, а немцы – раз! – и обошли, и раньше нас там оказались. А окоп без человека – мертвое дело… Так и идут эти укрепления сплошь и рядом коту под хвост. А мы потом дойдем до города, упремся в него спиной, выроем новые окопы не за три месяца, а за три дня, как попало, и в них деремся до конца, до смерти. Тяжело и обидно…»[1108]. Подобное случилось и с Ржевско-Вяземским оборонительным рубежом.

После оказавшихся в окружении частей Красной армии путь на Москву был открыт. Резервов, способных остановить противника, в распоряжении Ставки ВГК фактически не оказалось. Учитывая крайне сложное положение на фронте, еще 5 октября 1941 г. ГКО издал специальное постановление о мерах по защите Москвы и приведении в боевую готовность Можайской линии обороны. По боевой тревоге подняты военные училища, запасные части и некоторые подразделения зенитной артиллерии ПВО и в ночь на 6 октября брошены к Можайской линии обороны. Им было приказано любой ценой задержать противника, чтобы дать возможность советскому командованию подтянуть резервы. Вступив с ходу в бой, отряды курсантов, в основном это были комсомольцы, и другие немногочисленные части и подразделения самоотверженно выполнили свой долг. Опросом военными контрразведчиками выходивших из окружения военнослужащих 16, 19, 20 и 24-й армий было выявлено, что противник подтягивает свои тыловые учреждения по автостраде и Старо-Московскому шоссе в направлении г. Можайска. На рубеже Малоярославец – село Ильинское героически сражались курсанты Подольского пехотного и артиллерийского военных училищ. Они задержали наступление вермахта и этим дали возможность советскому командованию подтянуть резервы[1109].

Оборона советских воинов на многих участках фронта была активной. Так, 7 октября разведка одного из пограничных полков установила, что в районе Варварино расположен немецкий штаб. Группа пограничников из 40 человек, возглавляемая старшим лейтенантом Марихиным, внезапным ночным налетом разгромила штаб[1110]. Самоотверженно вели себя многие контрразведчики. В районе Вязьмы один из артиллерийских полков был полностью выведен из боеспособного состояния. Единое командование отсутствовало, начали проявляться признаки панических настроений, перехода к противнику. Обстановка требовала принятия неотложных мер с использованием всех прав, моральных и физических возможностей. Контрразведчик И. Устинов, объявив себя представителем военной контрразведки, отдельным военнослужащим угрожал применением боевого оружия при любой попытке сдачи в плен к противнику, что не только возымело положительное воздействие, но и дало возможность объединить вокруг себя немалую группу воинов, готовых пойти на прорыв окружения. Благодаря решительным действиям Устинова удалось вывести в расположение советских войск многих военнослужащих[1111].

Московское управление срочно формировало РДГ для борьбы с немцами в их тылу. Всего таковых было подготовлено 377 общей численностью 7947 человек. В задачу этих групп входили не только сбор разведывательных данных, но и нанесение ударов по коммуникациям, линиям связи и другим объектам противника. Как правило, они находились в тылу врага 15–30 суток, и их боевые операции проходили в местах, где не было партизанских отрядов. К тому же, органами НКВД в столице было сформировано 38 разведывательно-диверсионных групп общей численностью 166 человек, подготовлены на оседание 78 агентов-одиночек для выполнения специальных заданий НКВД[1112]. Но героическое сопротивление отдельных подразделений не могло изменить общую сложную обстановку на Западном фронте. На 147 день войны противник начал второе генеральное наступление на Москву. «Тайфун» – так назвал Гальдер эту операцию. Когда весной 1940 г. против Франции на всем фронте – от моря и до Седана – действовало десять-одиннадцать бронетанковых дивизий, весь мир содрогнулся от ужаса перед этой концентрацией техники. На одну Москву было двинуто больше бронетанковых частей, чем против всей Франции[1113].

Положение фронтов Западного направления стало критическим. Враг прорвал стратегическую оборону. Образовалась брешь почти в 500 км, закрыть ее было нечем. Стратегических резервов в районе Москвы не оказалось: все они были брошены на восстановление обороны на юго-западном стратегическом направлении. В оперативной сводке № 116 Главного командования сухопутных войск вермахта отмечалось, что в районе Москвы им противостоят лишь части НКВД и милиция без артиллерии. На тот момент для прикрытия Московского направления у советского командования остались лишь казахстанские 312 и 316 дивизии без какого бы то ни было боевого опыта и к тому же недовооруженные. 10 октября Г.К. Жуков принял все, что осталось от Западного фронта, и стал собирать в кулак все боеспособные части из окруженцев, резервов вплоть до батальонов НКВД, курсантов военных училищ и ополченцев. В 23.35 11 октября в сообщении на имя Берии из Малоярославца отмечалось, что противник из района Медынь прорвался и находится в районе Ищенко – Юрьевское – Абрамовск по дороге на Боровск. Командование выслало отдельный отряд с противотанковыми средствами и приняло ряд мер, чтобы предупредить наступление противника на город. В 60 км южнее Малоярославца, на границе Малоярославца южнее Можайска, противник выбросил десант в количестве около 500 человек при 30 танках и около 30 мотоциклов и занял деревню Ищенки. Об этом и о мероприятиях по ликвидации десанта противника Берии сообщили зам. нач. Управления Московской области майор ГБ Лынько, нач. УНКВД Смоленской области Кондаков и нач. 2 отдела 3-го Управления Ильин[1114]. С десантом вступили в бой истребительный батальон и войсковая часть, дислоцированная в Боровском районе, оперативная группа в составе 50 человек.

К 12 октября 1941 г., всего лишь за две недели, войска шести армий Западного, Резервного и двух армий Брянского фронтов оказались в окружении в Вяземском и Трубчевском котлах. Всего двумя маршевыми бросками немцы могли ворваться в Москву. Тем не менее Красная армия уже имела важные преимущества в двух важных отношениях над своим противником – стратегическая глубокая разведка и безопасность тыла, которые, поскольку война затягивалась, должны были приносить все более ощутимые выгоды. Но, с чисто военной точки зрения, в начале Вяземско-Брянского сражения в октябре 1941 г. казалось, что война может закончиться к концу текущего года[1115].

12 октября 1941 г. в «Обращении к солдатам Восточного фронта» А. Гитлер заявил о начале последней решительной великой битвы – наступления на Москву. На следующий день в Берлине он объявил об окончательном уничтожении Советского Союза: «Мы едва успели избежать разрушения не только Германии, но и всей Европы. Я могу заявить это, потому что сегодня можно сказать: СССР подавлен и больше никогда не встанет»[1116]. Фюрер даже создал специальную саперную команду, которая должна была разрушить Кремль. Нацисты рвались к Москве. Гитлер обещал всему миру, что 7 ноября на Красной площади он проведет парад своих «непобедимых» войск, и приказал в ближайшие дни во что бы то ни стало войти в Москву[1117].

В эти дни органы НКВД продолжали постоянно сообщать политическому руководству страны и военному командованию о настроении москвичей. Из 4,5-миллионного населения большая его часть еще оставалась в городе. М.И. Журавлевым был издан приказ, который обязал секретно-политические отделы НКВД наиболее полно и всесторонне информировать о настроении различных слоев населения. Предлагалось все агентурные донесения, отражавшие как патриотические, так и отрицательные настроения интеллигенции, рабочих, служащих, колхозников и др., представлять в СПО УНКВД Московской области. Его нач. майору ГБ Акиндинову все получаемые материалы из других отделов и райотделов НКВД, а также по линии СПО направлять в 5-й отдел 3-го Управления НКВД СССР, который «в соответствии с приказанием зам. наркома ВД Б.З. Кобулова от 3 октября 1941 г. (№ 66) был обязан возвращать их в течение 48 часов, а материалы из отделов и райотделов – в течение 24-х часов». Чекисты информировали и органы советской власти, и парткомы о настроении населения и положении на фронте. Так, 15 октября нач. опергруппы УОО ст. лейтенант ГБ Борисенко сообщил Абакумову о состоянии обороны г. Калинина на 18.00 14 октября 1941 г.[1118]. К 3 октября 3-м Управлением НКВД СССР была подготовлена сводка агентурных материалов об откликах и настроении населения в связи с войной. В этот же день на недостатки подготовки спецмероприятий указал в своем письме Серов секретарю Бауманского РК ВКП (б) Чистякову[1119].

От чекистов поступала информация и о состоянии личного состава частей вермахта, наступавших на Москву. Из писем, захваченных у противника, становилось известно о настроении немецких солдат и населения Германии. Вот три письма, наиболее полно отражающих данный процесс: ст. ефрейтор Пауль Браунс писал жене 21 января 1942 г.: «Здесь дьявольски холодно, у русских много оружия. Сейчас нам выдают вино и водку, но и это не помогает…», а невеста ст. ефрейтора Ганса Хаугер 12 декабря 1941 г. спрашивала: «Сколько может продолжаться война? Я знаю, нельзя жаловаться, но с тех пор, как убили Августа, я все больше и больше боюсь за тебя. Милый Ганс, ты уже 3-й год на войне, а ведь я старею, не проходит дня, чтобы я не плакала тайком от матери. Вчера приходила Эльза, ее жених убит. Можешь не ревновать. Молодых людей здесь нет. Мужчин становится все меньше и меньше. После войны их совсем не будет. Страшно подумать, сколько останется старых дев». «Дорогой Пауль, – советуют родители сыну Паулю Штерму в конце 1941 г., – берегись выстрела из-за угла, а также русских партизан и лыжников, от которых погибло уже так много наших. Никогда не заходи один в русскую избу. Держись вместе с товарищами и не отходи от них»[1120].

Но вермахт был еще силен и наступал.

12 октября 1941 г. пала Калуга, 13 октября – Боровск, 14 октября – Калинин. 15 октября Совинформбюро официально объявило, что положение на Западном фронте ухудшилось. Врагу удалось прорвать в некоторых местах нашу оборону. На случай оставления столицы политическое руководство разработало специальные планы. И.В. Сталин не был уверен, что удастся удержать Москву, потому что немецкая армия достигла серьезных успехов. 8 октября 1941 г. он подписал постановление ГКО о проведении мероприятий по уничтожению предприятий и других объектов в городе и области при захвате Москвы немецкими войсками. Эта задача возлагалась на специальную «пятерку» (названную впоследствии комиссией) в составе: зам. наркома внутренних дел комиссара И.А. Серова (руководитель), нач. Московского управления НКВД М.И. Журавлева, второго секретаря Московского горкома ВКП (б) Г.М. Попова, второго секретаря Московского областного комитета ВКП (б) Б.Н. Черноусова и нач. Главного военно-инженерного управления НКО Л.З. Котляра[1121].

Данные приготовления были необходимы, потому что с передовыми частями 4-й немецкой танковой армии по маршруту Рославль – Юхнов – Медынь – Малоярославец двигались к столице подразделения «Особой команды «Москва» с задачей ворваться в столицу и захватить интересовавшие немцев объекты»[1122]. Противостоять им должны были боевики ОМСБОН НКВД, находившиеся в Доме Союзов и в ГУМе на Красной площади. Подразделения бригады предназначались для защиты центра Москвы и Кремля на линии от Охотного ряда до Белорусского вокзала. Одна из моторизированных частей ОМСБОН уже участвовала в ликвидации прорвавшихся к мосту через Москва-реку, близ Шереметьева немецких мотоциклистов и бронетранспортеров[1123].

В соответствии с поручением ГКО 2-й отдел УОО НКВД СССР принял участие в разработке проекта специальных мероприятий под названием «Московский план». Комиссия сообщила Сталину о том, что подготовлен список предприятий г. Москвы и Московской области, в отношении которых намечено проведение специальных мероприятий. В этом документе говорилось о том, что для осуществления намеченных решением ГКО необходимых мер начали работать районные тройки и руководящие группы на предприятиях, в течение 10 октября ВВ будут подвезены и приняты под охрану, по всем вопросам связи с районными тройками, а также для оповещение их о начале действий готовится специальная инструкция. «Пятерка» просила утвердить перечень объектов, в отношении которых намечено проведение специальных мероприятий[1124]. Планировалось 1119 предприятий разбить на две категории: 1) 412, имевших оборонное значение или частично работающих на оборону, их ликвидация предполагалась путем взрыва; 2) 707 предприятий необоронных наркоматов, ликвидация которых намечена путем механической порчи и поджога. Кроме заводов и фабрик оборонного значения, в этот список вошли хлебозаводы, холодильники, мясокомбинаты, вокзалы и другие железнодорожные сооружения, трамвайные и троллейбусные парки, автобазы, городские и подмосковные электростанции и ряд других объектов городского хозяйства, а также здания ТАСС, Центрального телеграфа и телефонные станции[1125]. Сюда же были отнесены здания ряда наркоматов, почтамт, мосты, академии, тюрьмы, жилые и административные здания, в т. ч. Большой театр, гостиница «Москва», храм Богоявления в Елохове. Что касается территории Кремля, то 10 октября 1941 г. комендант Н.К. Спиридонов в письме к И.А. Серову поставил вопрос об уничтожении телефонных, водонасосной, тепловой и электрической станций, а также бомбоубежищ. Кремль предполагалось использовать как крепость. А в случае боев в центре Москвы для его обороны были выделены Кремлевский полк специального назначения и отдельный батальон НКВД, а также пулеметный и броневой взводы[1126]. Следует иметь в виду, что планировалось уничтожение не всех зданий, а только отдельных помещений в них. Например, в гостинице «Метрополь» речь шла о ресторанном зале, в театрах – сцен и т. д., тех мест, где могли оказаться оккупанты.

В минировании объектов приняли участие и красноармейцы Кремлевского полка под руководством майора Ефименко. Только под 12 мостов города ими было заложено 22 тонны взрывчатки (разминирование города началось в январе 1942 г.). Всей работой «взрывной группы» руководил зам. нач. 2-го отдела НКВД СССР А.Ф. Пономарев[1127].

Список объектов, в отношении которых было намечено проведение специальных мероприятий, был утвержден. 15 октября Постановлением ГКО было поручено при появлении войск противника у ворот Москвы НКВД «произвести взрыв предприятий, складов и учреждений, которые нельзя будет эвакуировать, а также все электрооборудование метро (исключая водопровод и канализацию»[1128]. Выполнение задания по взрыву объектов в столице должно было начаться по письменному предписанию за подписью первого зам. нач. УОО НКВД С.Р. Мильштейна или по приказу замнаркома НКВД СССР, переданному по телефону.

Проведение специальных мероприятий в силу секретности было неожиданным для населения, не способствовало нормализации обстановки, прекращению начавшейся паники. Например, как должны были реагировать жители г. Сталиногорска, ставшие очевидцами уничтожения основных агрегатов ГРЭС: более 10 тонн ВВ было заложено в 22 наиболее уязвимые места электростанции и одновременно взорваны. Сила взрыва была такова, что горящее трансформаторное масло взрывной волной было выброшено на высоту до 200 м, а в домах в радиусе до 600 м выбиты стекла. На электростанции после взрыва начался большой пожар, а затем прогремели новые взрывы – это уничтожали химический комбинат № 100 и ряд заводов[1129].

В столице и области НКВД СССР создал группы сопротивления и подполья для ведения боевой, разведывательной и диверсионной работы, которые запасались оружием, взрывчатыми и горючими веществами. Только Особая группа НКВД СССР в Москве располагала 50 складами с оружием, зажигательными и ВВ, причем лишь диверсантам и боевым группам предназначалось 3,5 тонны тола, 700 гранат, большое количество оружия и боеприпасов. У подпольщиков были 21 переносная радиостанция, 6 мощных стационарных приемо-передаточных раций, 2 мощные стационарные радиовещательные станиции, 2 автомашины с радиовещательными установками и 3 батарейных приемника[1130].

По предложению Л.П. Берии в Москве были созданы нелегальные резидентуры и группы боевиков для развертывания здесь нелегальной работы. НКВД планировал использование нелегалов-боевиков нескольких подпольных групп, оставляемых в Москве. Комплектование материально-технической базы подполья, размещение подпольных радиостанций началось еще в августе-сентябре 1941 г. Они создавались в основном Особой группой – 2-м отделом (нач. П.А. Судоплатов), а также 3-м (секретно-политическим) Управлением (нач. Н.Д. Горлинский) и одной группой Транспортного отдела НКВД СССР (нач. Н.И. Синегубов)[1131].

Организованное чекистами подполье состояло из независимых групп, во главе с их руководителями (они же резиденты), в составе старших звеньев, агентов-связников, агентов-радистов, боевиков и тех, кто мог осуществлять разведывательно-диверсионную работу в условиях оккупационного режима. Помимо них были небольшие, имевшие специальные задания, автономные группы и одиночки, которые подбирались для подпольной работы из числа сотрудников НКВД, проверенных агентов и патриотов, добровольно изъявивших готовность выполнять задания органов НКВД в тылу противника[1132]. Каждый подпольщик был легализован: снабжен необходимыми документами, заблаговременно устроен на работу в зависимости от профессии, социального происхождения, подлинной или легендируемой биографии. Они могли значиться в качестве владельцев кустарных мастерских или торговых палаток, рабочих железных дорог и городского транспорта, монтеров, слесарей, граверов, шоферов, извозчиков, сторожей и официантов. Участники групп ежемесячно получали зарплату (в среднем 1180 рублей), одну рабочую продовольственную карточку и красноармейский пакет. Всего было сформировано 38 РДГ, подготовленных на оседание и 78 агентов-одиночек, предназначенных для выполнения специальных заданий в оккупированной столице. В общей сложности на нелегальное положение были переведены 243 человека, из них 47 сотрудников органов безопасности[1133].

К 3 ноября 1941 г. была подготовлена агентурно-осведомительная сеть для деятельности в тылу противника из 676 человек, из них по г. Москве – 553 человека, по Московской области -123 человека. Из общего количества оставшейся агентурно-осведомительной сети получили задание: вести сбор разведывательных сведений – 241 человек, совершать диверсионные акты – 210 человек, совершать теракты – 81 человек, распространять слухи и листовки – 144 человека[1134]. Берия планировал оставить руководителем подполья В.Н. Меркулова. В начале октября он вызвал его из Ленинграда, где тот находился в командировке, и начал разговор о тяжелой обстановке и возможности эвакуации из Москвы, о необходимости оставления на подпольной работе ответственного сотрудники, члена ЦУ, русского по национальности, явно намекая на Меркулова. Тот сделал вид, что не понял, считая разведывательную работу очень ответственной, которую он почти не знает, так как познакомился с ней впервые, став наркомом госбезопасности СССР. Кроме этого, Меркулов опасался, что И.В. Сталин «расценит его согласие остаться в Москве при немцах как желание использовать это в других целях»[1135].

П. Судоплатов вспоминал: «Наши семьи были эвакуированы, так же как и большинство аппарата НКВД. Мы переехали с Лубянки в помещение Пожарного училища в северном пригороде Москвы возле штаб-квартиры Коминтерна. Я сидел в комнате с Серовым, Чернышевым и Богданом Кобуловым, зам. Берии, используя этот запасной пункт командования силами НКВД, созданный на случай боевых действий в городе, если бы немцы прорвали нашу оборону.

В Москве создали три независимые друг от друга разведывательные сети. Одной руководил мой старый приятель с Украины майор Дроздов (позднее получил звание генерала). В целях конспирации его сделали зам. нач. аптечного управления Москвы. Он должен был в случае занятия Москвы поставлять лекарства немецкому командованию и войти к нему в доверие. В городе его не знали, так как он был назначен зам. нач. московской милиции всего за несколько месяцев до начала войны.

Большую работу по подготовке московского подполья и по мобилизации нашей агентуры для противодействия диверсиям немцев в Москве проводил Федосеев – нач. контрразведывательного отдела УНКВД по Москве. За эту работу отвечали Маклярский и Масся. Одним из подпольщиков, на котором остановил свой выбор Берия, был Мешик – в 1953 г. его расстреляли вместе с Берией. Помимо этих двух агентурных сетей, была создана еще автономная группа, которая должна была уничтожить Гитлера и его окружение, если бы они появились в Москве»[1136]. В случае занятия столицы противником помимо диверсионных акций предполагались и пропагандистские. Так, группа «Лес» имела пять подпольных радиовещательных станций. Передвижные радиостанции находились в ведении сотрудников НКВД, которые считались шоферами санитарной машины областной психиатрической больницы и аварийной машины Рублевской водопроводной станции, а один из чекистов легализовался как владелец мастерской по ремонту бытовых приборов. Резидентом группы «Лес» был оперативный сотрудник И.А. Щорс[1137].

Главным резидентом-нелегалом, которому поручалось руководить всем московским подпольем, назначили нач. Контрразведывательного управления НКВД СССР комиссара ГБ 3-го ранга П.В. Федорова – опытнейшего оперативника, хорошо знавшего столичную агентурную сеть и ее наиболее крупных негласных источников.

Наряду с подготовкой специальных мероприятии и подполья, с 12 октября 1941 г. было развернуто строительство оборонительных рубежей непосредственно на подступах и в самой столице. Для форсирования строительства третьей линии обороны ГКО постановил мобилизовать в порядке трудовой повинности сроком на 20 дней 250 тыс. колхозников, рабочих и служащих учреждений и предприятий, расположенных в Московской области, а также 200 тыс. служащих учреждений и предприятий и рабочих заводов Москвы, не занятых на производстве танков, боеприпасов и вооружения. На строительстве испытывались большие трудности как в организации работы, так и в нехватке необходимого оборудования и техники. Объекты сооружались с большим опозданием, без наблюдения военного ведомства и без учета постановки системы огня; призванные из запаса строители не имели опыта по строительству оборонительных сооружений и работу вели без наблюдения специалистов. В ходе проверки состояния укрепрайонов и некоторых частей фронта Малоярославского района обороны, проведенной оперативной группой УОО НКВД г. Москвы, были обнаружены серьезные недостатки: возводимые сооружения не принимались и приходилось их переделывать; намеченные по плану объекты не вводились в строй из-за отсутствия тракторов для подвоза материалов и переделки земляных работ; строительство второй линии обороны от г. Боровска до села Высокоинского по р. Протвы не было начато. На 12 октября из 15 батальонов к работе приступили только два. Выделенный член Военного совета МВО по строительству Ильин, находясь при штабе УР, бездействовал, строительством не интересовался, на участки не выезжал и отсиживался в штабе. На строительстве не достает двух тысяч человек, тысячи топоров и 300 автомашин. Отсутствие в стрелковых батальонах вооружения привело к тому, что 12 октября в р-не Боровска тремя солдатами противника была уведена строительная рота рабочих. Оставшиеся 900 человек разбежались.

В системе обороны города было решено создать три оборонительных рубежа: первый – непосредственно по окраинам города, вдоль окружной железной дороги, второй – по Садовому кольцу, третий – по кольцу «А» и р. Москве (с юга). Между этими основными рубежами оборону строить по направлениям вдоль сквозных улиц, закрывая огневыми средствами и препятствиями, выходящие на них улицы. Все входные и выходные улицы к перечисленным рубежам закрыть огневыми средствами, противотанковыми и противопехотными препятствиями. Оборона на подступах и в самом городе должна быть в первую очередь противотанковой (рвы, эскарпы, контрэскарпы, надолбы, мины, ежи, завалы), надежно прикрываемой огнем артиллерии ПТО, станковых пулеметов; огневую и заградительную системы строить по принципу опорных пунктов с прострелом улиц; огневые средства разрешено устанавливать в приспособленных подвалах, квартирах и чердачных помещениях; в тех домах и квартирах, где это будет производиться, жителей переселять в другие дома распоряжением райисполкомов. В городе подвалы и погреба срочно переоборудовались под бомбоубежища. Во дворах с той же целью рылись так называемые щели. По распоряжению властей в каждом доме завели бочку с водой, ящик с песком, железные клещи, лопаты и брезентовые рукавицы для тушения зажигательных бомб, получили противогазы на всех членов семьи. В пригородах широко применялись невзрывные заграждения: разрушались мосты и участки дорог, создавались лесные завалы, огневые валы из хвороста[1138].

В октябре столица продолжала жить тревожной жизнью. Одни москвичи были на фронте – в армии, ополчении, батальонах добровольцев, другие, включая женщин и детей, днем и ночью на подступах к городу и на его окраинах строили оборонительные сооружения, рыли противотанковые рвы, устанавливали проволочные заграждения и противотанковые «ежи». Но с каждым днем угроза столице усиливалась, это было видно по возросшему потоку раненых из-под Москвы, беженцев из западных районов Московской области. По улицам города женщины гнали стада коров, за стадами лошади везли несколько повозок сена, а за ними плелись беженцы, нагруженные домашним скарбом. Слухи об эвакуации при отсутствии четкой и достоверной информации властей города породили панику среди населения. На вокзалах спешно грузились эшелоны заводов и учреждений. Многие чиновники на персональных и частных машинах уезжали из города, тысячи людей уходили пешком на восток. Начались грабежи и беспорядки. На большинстве дорог возникли пробки, что создало реальную угрозу срыва перегруппировок и снабжения войск. В целях предотвращения мародерства сотрудниками УНКВД (оперативными и милицейскими подразделениями) была организована охрана магазинов, складов, пекарен. К задержанным мародерам применялись жесткие репрессивные меры. Их отдавали под суд военного трибунала или расстреливали на месте. В результате принятых мер мародерство в городе вскоре прекратилось[1139].

В связи с приближением фронта к столице и «необходимостью наведения жесткого порядка на тыловых участках фронта, прилегавшего к Москве», после вступления генерала армии Г.К. Жукова в командование Западным фронтом И.В. Сталин сказал ему: «За Москву будем драться до последнего». Генерал ответил: «За Москву отходить войска фронта не будут. Будут стоять под Москвой до последнего вздоха»[1140].

12 октября ГКО принял специальное постановление за № 765сс: «Поручить НКВД СССР взять под особую охрану зону, прилегающую к Москве, с запада и юга по линии Калинин – Ржев – Можайск – Тула – Коломна – Кашира». Она разбивалась на семь секторов: Калининский, Волоколамский, Можайский, Малоярославецкий, Серпуховский, Коломенский и Каширский. В свою очередь, г. Москва был разбит на пять боевых секторов, а два боевых участка пригорода – на шесть секторов. Начальниками секторов по городу назначены командиры РККА (в основном начальники академий), начальниками секторов пригорода – командиры войск НКВД[1141].

13 октября 1941 г. нач. охраны Московской зоны был назначен зам. наркома внутренних дел И.А. Серов, на него возложили ответственность за очистку зоны от всех сомнительных и подозрительных элементов, усиление борьбы с дезертирством, «наведение жестокого порядка на тыловых участках». Однако в связи с выездом Серова в «спецкомандировку» руководить охраной Московской зоны временно поручали другим зам. наркома внутренних дел – В.Н. Меркулову и Б.З. Кобулову[1142].

Начальник охраны Большого театра А.Т. Рыбин вспоминал: «Вечером 15 октября Берия с Щербаковым собрали в НКВД первых секретарей райкомов. Перетрусивший Берия лживо заявил: «Немецкие танки уже в Одинцове. Связь с фронтом прервана. По решению ГКО необходимо заминировать все крупные заводы и важные объекты. Оставьте по пятьсот человек от района для защиты Москвы. Детей и стариков ночью эвакуируйте, раздайте все продукты населению, чтобы не досталось врагу»[1143]. В этот же день ГКО принял постановление «Об эвакуации столицы СССР г. Москвы». Оно предусматривало эвакуацию иностранных миссий, Президиума Верховного Совета, правительства во главе с зам. председателя СНК В.М. Молотовым, органов Наркоматов обороны и ВМФ – в Куйбышев, а основной группы Генштаба – в Арзамас, Л. Берии – «организовать их охрану»[1144]. Дипломатические миссии выехали в Куйбышев 15–16 октября 1941 г. специальным поездом. Вместе с ними из Москвы было командировано около 400 сотрудников контрразведывательного управления НКВД СССР. В постановлении от 15 октября 1941 г. отмечалось, что Сталин «эвакуируется завтра или позднее, смотря по обстановке». На случай выезда членов Правительства СССР из осажденного города руководством службы охраны были подготовлены три варианта обеспечения охраны (по железной дороге, на автомашинах и по воздуху)[1145].

Следует отметить, что частичная эвакуация в Москве началась до принятия постановления от 15 октября. Еще до наступления осени с соблюдением строгой секретности силами службы охраны, контрразведки и территориальных органов были вывезены в глубь страны архивы Кремля, сокровища Оружейной палаты и тело В.И. Ленина. Несколько ночей из подвалов Оружейной палаты воины-кремлевцы осторожно выносили в специальных мешочках слитки золота, грузили в бронированные машины и отвозили на Казанский вокзал в специальные вагоны. Бережно упаковывались и вывозились из Оружейной палаты и Большого Кремлевского дворца ценности Госфонда и Патриаршего фонда: бриллианты, драгоценные камни, иконы, скульптуры и картины. Были эвакуированы полностью или частично ряд подразделений НКВД СССР, а также архивы и картотеки.

Надо иметь в виду, что в еще июне 1941 г. ЦК ВКП (б) и СНК СССР приняли постановление о порядке вывоза и размещения населения и ценного имущества. И в отличии от многих городов и областей страны в столице был разработан и обстоятельно обсужден всеми заинтересованные городскими структурами план эвакуации. Его подготовила комиссия, созданная решением Московского исполкома. Закончив свою работу, 6 мая 1941 г. председатель комиссии представил план эвакуации населения из Москвы в военное время. В объяснительной записке к плану подробно указывались действия городской власти. Так, предполагалось из проживавших в Москве 4137 тыс. человек эвакуировать 1 025 000 в 154 района семи областей: Московской – 49 районов, Ивановской – 18, Ярославской – 15, Калининской – 15, Рязанской – 21,Тульской – 14. Орловской – 22. Каждый из 23 районов г. Москвы прикреплялся к конкретному району той или иной области. Например, 51,7 тыс. жителей Краснопресненского района должны были выехать в Ярославскую область, в том числе: 5 тыс. – в Новоузденский район, 10 тыс. – в Рыбинский, 8 тыс. – в Тутаевский, 6 тыс. – в Даниловский,16 тыс. – в Буйский, 6,7 тыс. – в Любимский. Все намеченные для эвакуации районы были расположены по железной дороге на максимальное расстояние от Москвы до ст. Галич Ярославской области в 455 км от столицы. Намечалось завершить эвакуацию в течение 15 дней. Для обеспечения теплой одеждой эвакуированных создавался неприкосновенный запас при управлениях промторгов: 140 тыс. пар валенок, 100 тыс. зимних пальто, 100 тысяч шапок-ушанок. Основные положения плана не утеряли своей актуальности во время подготовки постановления ГКО от 15 октября 1941 г. «Об эвакуации столицы СССР г. Москвы». Однако в майский план были внесены уточнения 26 сентября 1941 г.: подлежали эвакуации из г. Москвы в первую очередь дети в возрасте до 15 лет – 2489 человек, родители и родственники, сопровождавшие детей – 1570, всего 4059 человек[1146].

Центральные аппараты НКГБ и НКВД частично эвакуировались до 15 октября и разместились в Куйбышеве, Чкалове, Уфе, Саратове, Кирове, Новосибирске, Свердловске, Пензе, Молотове и Ульяновске. Но в то же время в городе для обеспечения бесперебойной работы наркоматов было оставлено некоторое число сотрудников. Обустройство на новом месте не заняло много времени, потому что оно происходило при активной помощи сотрудников территориальных органов. Дни и бессонные ночи в постоянном труде позволили создать нормальные условия для выполнения чекистами своих служебных обязанностей. Из части аппарата НКВД, не эвакуированного в Куйбышев и Свердловск, при наркомате был образован штаб охраны Московской зоны, которому в оперативном отношении подчинены расположенные в зоне войска НКВД (6 тыс. человек по особому расчету), милиция, районные органы НКВД, истребительные батальоны и заградительные отряды[1147]. В задачу штаба Московской зоны НКВД СССР входили наблюдение за соблюдением особого режима в городе, и прежде всего на участках, прилегавших к важнейшим предприятиям жизнеобеспечения и оборонного значения; контроль за состоянием охраны объектов, выполнение милицией режима прописки, соблюдения всеми гражданами правил светомаскировки и комендантского часа. Меры по выявлению судимых и без документов были направлены на поиск дезертиров, сигнальщиков, мародеров и другого уголовного элемента, на задержание вражеских агентов и диверсантов[1148].

С 16 октября ОМСБОН был переведен в Москву, включен в состав Московского гарнизона и занял сектор обороны в центре города по оси Ленинградское шоссе – улица Горького – Красная площадь. Сводный отряд в составе 1100 бойцов создал систему минно-инженерных сооружений на Можайском, Подольском, Волоколамском направлениях и на Ленинградском шоссе от Московского моря до станции Сходня[1149].

15 октября 1941 г. началось выполнение постановления ГКО об эвакуации. Секретарь МК ВКП (б) А.С. Щербаков допустил оплошность: узнав, что на интендантских складах НКО хранятся еще не реализованные 500 тыс. пар обуви и другое имущество, дал указание раздать обувь, шапки-ушанки, перчатки и другие теплые вещи населению – не оставлять же добро врагу. Только вмешательство А.И. Микояна прекратило расхищение военного имущества. После первой смены предприятия, подлежавшие эвакуации, прекратили работу и приступили к демонтажу оборудования и погрузке в вагоны. Для остальных сохранялся прежний режим работы. Об эвакуации они ничего не знали.

Утром 16 октября 1941 г., подойдя к станциям метро, москвичи увидели их закрытыми, на линии не вышли трамваи. Магазины не работали. Над городом клубился дым: на кострах во дворах и на улицах жгли архивы предприятий, управлений, домовые книги. Среди населения начала расти тревога. Сотни тысяч жителей устремились к вокзалам и шоссе. Возбужденные рабочие на многих предприятиях преграждали путь грузовикам, следовавшим на Восток. Им не было известно решение ГКО об эвакуации. Непонятно, почему ни 15-го, ни 16 октября никто из руководителей страны не выступил перед москвичами по радио с разъяснением обстановки? У рядовых москвичей не случайно возникло ощущение, что их бросают на произвол судьбы[1150].

Ничего общего с начавшейся плановой эвакуацией не имело поведение отдельных чиновников, паникеров – руководителей всех рангов, мародеров и просто бандитов. 16 октября на грузовых машинах, предназначенных для перевозки раненых, пытались бежать из Москвы зав. Пролетарским райздравотделом, член ВКП (б) Векслер Е.Б. На машинах было большое количество продуктов, в том числе сахара – 102 кг, русского масла – 30 кг, риса и крупы – 136 кг. 17 октября группа руководящих работников Загорского снаряжательного завода № 569 во главе с директором И.Г. Загруженским, захватив из заводской кассы 250 тыс. рублей, бежала с завода в направлении г. Горький на пяти грузовых машинах, загруженных продуктами, захваченным из заводского магазина. Рабочие Молокозавода задержали директора с молочными продуктами. Продукты и машину отняли, директора окунули головой в бочку со сметаной.

Водитель машины РО НКВД привез к зданию райкома гражданина и доложил начальнику:

– Товарищ начальник, примите.

И обратился к сидящему в машине:

– Гражданин, выходите, приехали. Возьмите ваши три тысячи.

Водитель машины возвращался с рейса по заданию, его остановил этот гражданин и «нанял» подбросить за три тысячи до города Горького[1151].

Многие москвичи уезжали из города. На большинстве дорог возникли пробки, что создало реальную угрозу срыва перегруппировок и снабжения войск. А.И. Микоян, прибыв на завод им. Сталина, увидел, по его словам, «около заводских ворот 5–6 тысяч рабочих. Похоже, шел неорганизованный митинг. Рабочие узнали его, и отовсюду посыпались вопросы: «Что происходит в Москве? Почему правительство удрало? Почему секретарь комитета комсомола тоже удрал?» Микоян выслушал спокойно, потом сказал: «Товарищи, зачем возмущаться? Война идет! Всякое может быть. Кто вам сказал, что правительство убежало из Москвы? Это провокационные слухи, правительство не бежало. Кому надо быть в Москве, находится в Москве, Сталин в Москве, Молотов тоже и все те люди, которым необходимо быть здесь…». Постепенно рабочие успокоились и стали расходиться. Однако в другой части Москвы слухи продолжали распространяться. Нач. охраны Большого театра А.Т. Рыбин вспоминал: «Проезжая утром 16 октября по Москве, Сталин видел, как люди тащили мешки с мукой, вязанки колбасы, окорока, ящики макарон и лапши. Не выдержав, он велел остановиться. Вокруг быстро собралась толпа. Некоторые стали хлопать, а самые смелые спрашивать: «Когда же, товарищ Сталин, остановим врага?» «Придет время, погоним», – твердо сказал он, никого не упрекнув в растаскивании государственного добра. А в Кремле немедленно созвал совещание, спросил: «Кто допустил в городе беспорядки?» Все молчали. Берия даже закрыл глаза. Шахурин кратко доложил обстановку. Сталин предложил Щербакову выступить по радио, чтобы вселить в людей уверенность в победе над врагом, восстановить в городе нормальную жизнь, ввести в строй остановленные предприятия и открыть все магазины, организовать торговлю»[1152].

Паника охватила не только часть население, а и сотрудников аппарата ЦК ВКП (б), о чем свидетельствует рапорт от 20 октября 1941 г. зам. нач. 1-го отдела НКВД СССР ст. майора ГБ Д.Н. Шадрина на имя зам. наркома ВД СССР комиссара ГБ 3-го ранга В.Н. Меркулова. Приводим документ полностью:

«После эвакуации аппарата ЦК ВКП (б) охрана 1-го отдела НКВД произвела осмотр всего здания ЦК. В результате осмотра помещений обнаружено:

1. Ни одного работника ЦК ВКП (б), который мог бы привести все помещение в порядок и сжечь всю секретную переписку, оставлено не было.

2. Все хозяйство: отопительная система, телефонная станция, холодильные установки, электрооборудование и т. п., оставлены без всякого присмотра.

3. Пожарная команда также полностью вывезена. Все противопожарное оборудование было разбросано.

4. Все противохимическое имущество, в том числе и более сотни противогазов «БС», валялись на полу и в комнатах.

5. В кабинетах аппарата ЦК царил полный хаос. Многие замки столов и сами столы взломаны, разбросаны бланки и всевозможная переписка, в том числе и секретная, директивы ЦК ВКП (б) и другие документы.

6. Вынесенный совершенно секретный материал в котельную для сожжения оставлен кучами, не сожжен.

7. Оставлено более сотни пишущих машинок разных систем, 128 пар валенок, тулупы, 22 мешка с обувью и носильными вещами, несколько тонн мяса, картофеля, несколько бочек сельдей, масла и других продуктов.

8. В кабинете тов. Жданова обнаружено пять совершено секретных пакетов»[1153].

Так осуществлялась «эвакуация» из того здания, откуда рассылались грозные телеграммы «по городам и весям» о недопустимости паники. И был совершенно прав писатель Ф. Панферов, утверждая 29 октября 1941 г., что «позорное, паническое бегство из Москвы в ночь на 16 октября не тайна и не провокация. Это трусость официальных лиц, это страх государственного масштаба, это страшный симптом нашей беспомощности, растерянности и испуга»[1154].

Тем временем в органы госбезопасности поступала информация о происшествиях в городе 16 октября 1941 г., которая заслуживала самого серьезного внимания.

Чрезвычайные происшествия произошли на Краснохолмском комбинате, на фабрике «Рот фронт» в Кировском районе, на обувной фабрике «Буревестник» в Сокольническом районе, на мотоциклетном заводе в Пролетарском района, на заводе «Моспласткож», на заводах № 8 и 58 в Мытищинском районе.

Очевидец Г.В. Решетов описал события на шоссе Энтузиастов: «Какие-то люди то там, то здесь останавливали автомашины. Стаскивали ехавших, били их, сбрасывают вещи, расшвыривали их по земле. Раздавались возгласы: «Бей евреев». Толпа жителей Балашихинского района в 200 человек напала на автоколонну, обезоружила 3 сопровождающих и повредила 6 легковых автомашин, скатив их в овраг»[1155]. Расследование контролировал лично Меркулов, по-видимому, потому, что среди поврежденных была спецмашина секретаря ЦК ВКП (б) А.А. Андреева, следовавшая в г. Горький. Предварительным разбирательством было установлено, что толпа состояла из рабочих завода № 219.

Еще один факт заслуживает более подробного описания. Он интересен тем, что участниками происшествия были зам. наркома вооружения Ванников и зам. наркома ВД И. Серов, а рассказал о нем бывший нач. КРО УНКВД по Москве и Московской области С.М. Федосеев. В его воспоминаниях это описано так: «Серьезный инцидент произошел на Мытищинском заводе № 6 Наркомата вооружения СССР. Завод этот по праву считался ведущим в отрасли и в силу своей значимости входил в первую десятку предприятий оборонной промышленности, фигурировавших в утвержденном ГКО списке. Его эвакуацией в глубь страны руководил Борис Львович Ванников. Уникальное оборудование завода, бережно укрытое в контейнерах, в октябре 1941 г. в связи с близостью к Москве фронта должно было быть отправлено на восток. Но случилось так, что заводская администрация, поддавшись панике, решила одновременно с отправкой оборудования в тот же день эвакуировать свои семейства со всем их скарбом, мобилизовав для этого весь легковой транспорт предприятия. Все это происходило на глазах значительной части рабочих, вызвало их озлобление и послужило причиной стихийно возникшего митинга. Некоторые выступавшие на нем призывали не допустить закрытия завода и даже требовали остановить эвакуацию, чтобы «не остаться без дела». Страсти еще больше разгорелись, когда кто-то из толпы выкрикнул, что завод вот-вот взлетит на воздух. Митингующие избрали из своей среды пятерку лиц, коей поручили произвести обследование территории завода и при обнаружении взрывчатки обезвредить ее. Пятерка потребовала, чтобы ее сопровождал прибывший на место происшествия зам. наркома ВД И.А. Серов. Тому ничего не оставалось, как только присоединиться (объяснялось это, очевидно, не только тем, что по своему характеру Серов был решительным человеком, но и тем, что Ванников дал ему понять, что обнаружить следы взрывчатки вряд ли удастся). Так, собственно, и произошло, хотя до этого инцидента на территорию завода была подвезена и с помощью военных специалистов заложена взрывчатка в достаточно солидных дозах. О случившемся И. Серов, судя по всему, доложил наверх. В ту же ночь последовал приказ местным органам НКВД немедленно арестовать зачинщиков и предать суду военного трибунала. Ночью 17 октября было арестовано около 15 зачинщиков беспорядков Они были преданы суду военного трибунала и через несколько дней расстреляны. Реабилитация последовала лишь после 1953 г.»[1156].

Следовательно, в большинстве случаев одной из основных причин беспорядков была невыплата рабочим зарплаты и двухнедельного пособия. В ряде случаев задержки с выплатой объяснялись нехваткой денежных знаков в отделениях Госбанка, но были также и факты бегства кассиров с вверенными им деньгами. В ожидании денег сотни и даже тысячи рабочих скапливались возле проходных, иногда силой прорывались на территорию своих предприятий и цехов. Узнав, что некоторые из производственных зданий уже были подготовлены к уничтожению на случай оставления столицы, требовали их разминировать. Если проникнуть на территорию предприятий не удавалось, рабочие вооружались лопатами, молотками и подручными средствами, блокировали проходные и ворота, никого не выпуская, пока не получат деньги. Массовые проявления выражались в разбазаривании и хищении продукции, междоусобных драках при ее дележе, взломах складов со спиртом, коллективных пьянках, которые сопровождались «групповой контрреволюционной агитацией погромного характера» с призывами уничтожать евреев, избивать коммунистов. В одних случаях порядок удавалось восстановить, проведя разъяснительную работу, к которой подключались сотрудники органов госбезопасности, в других – приходилось прибегать к силовым методам подавления с использованием работников милиции, красноармейцев, бойцов истребительных батальонов, ОО НКВД немедленно проводить аресты и предавать зачинщиков суду.

Суровые меры наказания за свои действия по законам военного времени получили некоторые должностные лица, отвечавшие за обеспечение жизнедеятельности города. Так, 16 октября 1941 г. начальник Центрального узла связи Наркомата Морского флота Березин, являвшийся ответственным лицом за спецмероприятия, дал указание о разрушении передающих и приемных радиостанций, радиобюро и автоматической телефонной станции. Следствие ОО установило, что Березин, поддавшись панике, решил, что «Москва сдастся врагу» и «советская власть кончается», по своей инициативе, не имея на то никаких прав и оснований, отдал приказ уничтожить материальные ценности наркомата и после этого на автомобиле покинул Москву, бросив на произвол судьбы вверенное ему хозяйство и подчиненных. В результате были полностью разрушены передающая радиостанция в Томилино, приемная радиостанция в Вешняках, повреждена автоматическая телефонная станция, расположенная в здании Наркомата Морского флота и радиобюро[1157].

В Москве произошло событие, которое потребовало принятие дополнительных мер по защите особоважных объектов: на кондитерской фабрике «Марат» в Москворецком районе в специальном цехе произошел взрыв с человеческими жертвами. Предварительным расследованием было установлено, что руководство фабрики, приступив к производству ампул, снаряжаемых бертолетовой солью, не только не ознакомило рабочих с технологией и не навело порядка в обращении с полуфабрикатами и готовой продукцией, но даже не приняло элементарных мер техники безопасности в производстве работ с взрывчатыми веществами. В этом была усмотрена вина и начальника Москворецкого РО – лейтенанта ГБ Королева, который не обеспечил агентурно-оперативное обслуживание данного производства. В связи с этим 8 октября Петров предложил всем нач. РО УНКВД г. Москвы и Московской области взять на особый учет все объекты промышленности, промкооперации, кустарные промартели и др., изготовляющие продукцию для фронта и, главным образом, взрывчатые вещества, за исключением объектов, обслуживаемых непосредственно Экономическим отделом УНКВД Московской области; на этих объектах организовать агентурно-оперативную работу так, чтобы обеспечить безопасность производства работ и своевременное вскрытие контрреволюционных и антисоветских формирований; нач. ЭКО УНКВД МО майору ГБ Каверзневу и нач. СПО УНКВД МО майору ГБ Акиндинову обеспечить руководство агентурно-оперативной работой райотделов и райотделений и проверить качество этой работы на объектах всей промышленности г. Москвы и Московской области; а начальникам райотделов и райотделений к 20 октября 1941 г. представить ему через начальников ЭКО и СПО докладные записки о выполнении настоящей директивы. Большинство чиновников и партийных деятелей, покинувших город, в том числе и ряд руководителей предприятий, прихватив заводские кассы, остались безнаказанными. Восстанавливался порядок в одном месте Москвы – негативные инциденты возникали в другом. Переломить ситуацию не удавалось, и напряженная обстановка в столице сохранилась и в последующие дни. Наказания по законам военного времени за свои действия получили многие рабочие заводов и некоторые должностные лица. Позднее военная комендатура подготовила справку, в которой сообщалось, что, «по неполным данным, из 438 предприятий, учреждений и организаций сбежало 779 руководителей. С 16 по 18 октября они похитили наличными деньгами 1 484 000 рублей, разбазарили ценностей и имущества на сумму 1 051 000 рублей и угнали 100 легковых и грузовых машин. По сведениям оргинструкторского отдела МГК ВКП (б), 16–17 октября свыше 1000 членов и кандидатов в члены партии стали уничтожать свои партбилеты и кандидатские карточки[1158]. 19 октября 1941 г. в спецсообщении нач. УНКВД Московской области Журавлева на имя Берии была дана обстоятельная информация о руководящих работниках предприятий и учреждений г. Москвы, бежавших из города[1159].

К 16 октября 1941 г. единственная дорога, которая еще связывала Москву с другими городами страны, это была дорога на Рязань. Все другие были либо перекрыты немцами, либо обстреливались. У людей уже появилась неверие в то, что Москву удастся удержать. Начался исход из Москвы[1160]. Сталин собрал в Кремле членов ГКО и Политбюро ЦК ВКП (б) и предложил им высказать свое мнение о положении в Москве, заявив: «Ну, это ничего. Я думал, будет хуже». Интуиция Сталина подвела: в действительности обстановка была гораздо сложнее. Молотов, Щербаков, Косыгин и другие лица на вопрос Сталина о положении в городе не ответили: или не владели обстановкой, или боялись докладывать о реальном положении дел, будучи за них в той или иной степени ответственными. Высказался лишь нарком авиационной промышленности А.И. Шахурин. Сталин сообщил, что немцы могут до подхода наших подразделений прорвать фронт, и предложил срочно, «сегодня же», эвакуировать правительство и подготовить город на случай вторжения врага[1161].

Когда положение Москвы стало угрожающим, заговорили о переезде Сталина в Куйбышев, где было оборудовано помещение для Ставки. Но никто не решался спросить у Сталина, когда же он покинет столицу? Поручили задать вождю этот щекотливый вопрос командиру полка охраны. Тот спросил не напрямую, а так: «Товарищ Сталин, когда перевозить полк? Состав на Куйбышев готов». «Если будет нужно, этот полк я поведу в атаку», – ответил Сталин. В период между 11 и 12 октября 1941 г. на вопрос авиаконструктора А.С. Яковлева «Удастся ли удержать Москву?» Сталин ответил: «Думаю, что сейчас это не главное. Важно побыстрее накопить резервы». Небезынтересно, что в это же время Сталин считал «безнадежным» положение Ленинграда[1162].

Вечером 18 октября на Каланчевке в полной готовности стоял особый поезд, предназначенный для перевозки охраняемых лиц. Когда прибыл Сталин, уже были проведены все подготовительные мероприятия. Но главный коммунист остался в Москве. Неожиданно для окружающих он отказался от поездки и с вокзала на машине вернулся на дачу[1163]. Видно, нелегко было руководителям страны и военачальникам принимать судьбоносное решение. В свое время М.И. Кутузов получил от поэтессы А.П. Буниной оду, где говорилось, что чаша весов с кровью воинов перевешивает чашу с Москвой. «Я весил Москву, – ответил он, – не с кровью воинов, – с целой Россией и со спасением Петербурга, и со свободою Европы»[1164].

Мысль советского руководства об оставлении столицы в истории Советской России не была первой. Еще в 1918 г. в связи с наступлением войск кайзеровской Германии военный руководитель Московского района обороны, бывший генерал царской армии К.К. Баиов 20 марта представил Высшему военному совету доклад, в котором предлагалось решить оборону Москвы рядом последовательных задач: сдерживанием противника на вероятных направлениях его наступления, обороной отдельных узлов на подступах к городу, обороной железнодорожного узла, «возможное оставление Москвы и сдерживание германских войск восточнее города до подхода стратегических резервов»[1165].

В обязанность чекистов в дни октября 1941 г. входила охрана высшего руководства компартии, правительства и военного командования, а также важнейших политических мероприятий, обеспечение безопасности работы штабов, центров управления и др. объектов. На территорию Кремля еще до войны доступ был строго ограничен. Простой человек мог попасть туда либо по приглашению к лицу, проживающему в Кремле, либо на какое-то заседание правительства. Единственным местом, куда допускались экскурсанты, была Оружейная палата, но экскурсии проводились очень редко и для ограниченного круга лиц. С началом войны режим допуска был ужесточен. Некоторые члены Политбюро ЦК ВКП (б) жили тогда с семьями на его территории: И.В. Сталин, В.М. Молотов, М.И. Калинин, А.А. Жданов, К.Е. Ворошилов, Л.М. Каганович, А.И. Микоян. Чекисты отвечали за безопасность их прохода и проезда в Кремль, а поэтому должны были знать членов семей в лицо. Знали они и многих секретарей бюро ВКП (б) республик, областей, стахановцев, писателей, артистов, художников и руководителей зарубежных компартий, посещавших Кремль.

Под усиленной охраной находился и аппарат наркомата ВД, размещавшийся в здании на Лубянке и запасном командном пункте в помещение Пожарного училища в северном пригороде Москвы, возле штаб-квартиры Коминтерна. Этот запасной пункт командования силами НКВД был создан и мог быть использован в случае боевых действий в городе.

В штаб-квартире Московского управления, расположенном по адресу: ул. Дзержинского, д. 14, в знаменитом особняке графа Растопчина, в эти дни постоянно дежурила специальная опергруппа под руководством начальника КРО УНКВД 28-летнего подполковника ГБ С.М. Федосеева. С поступлением сигнала от населения или истребительного батальона о выброске вражеских парашютистов контрразведчики немедленно отправлялись на место их вероятного приземления и организовывали их поиск и задержание[1166].

К 19 октября части вермахта на последнем издыхании доползли до Москвы. В пяти танковых дивизиях 2-й танковой армии Гудериана к 16 октября 1941 г. числился 271 танк, из которых большая часть была небоеспособна, в трех танковых дивизиях 1-й танковой армии насчитывалось всего 15 танков, в 39-м танковом корпусе Гота к концу октября оставалось по 60 человек в батальоне[1167]. Тем не менее вермахт еще представлял серьезную силу. Его дивизии приблизились к Москве на критическое расстояние.

В ночь с 19 на 20 октября в кабинете Сталина обсуждался проект постановления об осадном положении. На совещании кроме Сталина присутствовали Молотов, Калинин, Берия, Щербаков, Маленков, а также генералы Жуков, Артемьев и Громадин. К вызванному в Кремль прокурору Н.П. Афанасьеву обратился Сталин: «Товарищ прокурор, скажите, какие у нас есть законы об осадном положении?». Тот ответил: «Товарищ Сталин, осадное положение за всю историю советской власти ненадолго объявлялось в период Кронштадтского мятежа в Ленинграде, в период Гражданской войны при обороне Царицына и Астрахани. Тогда же неоднократно и в разных местах объявлялось военное или чрезвычайное положение. Что же касается законов, то специальных законов по таким вопросам не существует. Не было необходимости в этом». ГКО решил ввести в городе и прилегающим к нему районам осадное положение, текст которого был опубликован 20 октября в газете «Правда». Осадное положение действовало до середины января 1942 г.[1168].

В целях тылового обеспечения обороны Москвы и укрепления тыла войск, защищающих Москву, а также для пресечения подрывной деятельности шпионов, диверсантов и других «агентов немецкого фашизма» ГКО постановил:

«1. Ввести с 20 октября 1941 г. в городе Москве и прилегающих к городу районах осадное положение.

2. Воспретить всякое уличное движение, как отдельных лиц, так и транспортов, с 12 часов ночи до 5 часов утра, за исключением транспортов и лиц, имеющих специальные пропуска от коменданта г. Москвы, причем в случае объявления воздушной тревоги передвижение населения и транспортов должно происходить согласно правил, утвержденных московской противовоздушной обороной и опубликованных в печати.

3. Охрану строжайшего порядка в городе и в пригородных районах возложить на коменданта города Москвы генерал-майора т. Синилова[1169][1170], для чего в распоряжение коменданта предоставить войска внутренней охраны НКВД, милицию и добровольческие рабочие отряды.

4. Нарушителей порядка немедля привлекать к ответственности с передачей суду военного трибунала, а провокаторов, шпионов и прочих агентов врага, призывающих к нарушению порядка, расстреливать на месте».

«Государственный Комитет Обороны призывает всех трудящихся столицы, – говорилось в постановлении, – соблюдать порядок и спокойствие и оказывать Красной армии, обороняющей Москву, всяческое содействие»[1171].

Оборона столицы на рубежах, отстоящих от города западнее на 100–120 км, была поручена командующему Западным фронтом генералу армии Г.К. Жукову, а на нач. гарнизона г. Москвы генерал-лейтенанта П.А. Артемьева возложена оборона столицы на его подступах и укрепление тыла.

В день принятия постановления ГКО вражеская авиация бомбила город. Через 2–3 минуты после объявления воздушной тревоги, в 19.22, в момент выхода подразделений из Арсенала в бомбоубежище со взрывом фугасной бомбы на территории Кремля был убит 41 человек, пропали без вести четверо, тяжело ранены – 54, легко ранены – 47. Это трагическое происшествие случилось, потому что в Кремле не было настоящих бомбоубежищ. И.В. Сталин имел бункер на командном пункте ПВО в метро на станции «Кировская», там же собирались и члены Политбюро и правительства. Их семьи размещались в метро на станции «Библиотека В.И. Ленина». От Кремля до бомбоубежища было довольно далеко, что создавало трудности в работе и вызывало недовольство.

С введением осадного положения 19 октября 1941 г. в самом городе были продолжены приготовления на случай вторжения противника, осуществлялся контроль за соблюдением режима маскировки различных зданий и сооружений. 19 октября 1941 г. полковник И. Большаков пригласил в свой кабинет К. Леонтьева, Л. Эпштейна, М. Полякову и еще четырех офицеров разведки и сообщил им, что в Разведуправлении утвержден план «Z». Он предусматривает создание пяти нелегальных резидентур военной разведки, которые будут действовать в Москве в случае ее захвата фашистами. В составе каждой резидентуры было несколько человек из наиболее надежных и проверенных москвичей – рабочих, инженеров, учителей, артистов. В одну из групп входила сотрудница киностудии «Мосфильм» А. Серова, в другую резидентуру – работница Центрального телеграфа Н. Короленко. В третьей группе был артист Московского цирка М. Румянцев (Карандаш). Нелегальную резидентуру «Центр» поручили возглавить капитану М. Поляковой – одной из самых опытных разведчиков германского отдела Разведуправления. Радисткой в этой группе была назначена Лидия Щербинина. Резидентуру «Запад» должен был возглавить ст. лейтенант С. Куроедов. Резидентуру «Север» – ст. лейтенант П. Романенко. После совещания у полковника Большакова план «Z» был введен в действие.

В эти трагические дни, несмотря ни на какие трудности и напряженность создавшегося положения, непоколебимую решимость вести борьбу с немецко-фашистскими захватчиками до полного их уничтожения высказали преподаватели высших и средних учебных заведений, инженерно-технические работники, средние командные кадры производства и рядовые рабочие промышленных предприятий. На заводах, фабриках и в учреждениях создавались отряды местной противовоздушной обороны. На курсы сандружинниц поступали молодые женщины и девушки-старшеклассницы[1172]. 21 октября 1941 г. командующий войсками Московского военного округа генерал-лейтенант П.А. Артемьев, член Военного Совета МВО А.С. Щербаков и нач. штаба генерал-майор Кудряшов подписали приказ о создании прочной и устойчивой обороны города Москвы и постройке огневых точек и баррикад в окрестностях, непосредственно примыкающих к городу, на площадях и улицах внутри города.

В виду резкого ухудшения положения на Западном фронте и «неоднократным бегством с поля боя» бойцов и командиров 17-й и 53-й сд, 21 октября 1941 г. Г.К. Жуков и Н.А. Булганин приказали Военному совету 43-й армии выделить к утру 22 октября отряд заграждения, отобрав в него надежных бойцов за счет ВДК, заставить эти дивизии «упорно драться и в случае бегства выделенному отряду заграждения расстреливать на месте всех бросающих поле боя». В городе приступили к созданию огневых точек и баррикад в окрестностях, непосредственно примыкающих к Москве, на площадях и улицах. Ответственными руководителями всех производимых работ были назначены на 1-м участке (шоссе Энтузиастов) (искл. Можайское шоссе) комбриг Антропов; на 2-м участке (Можайское шоссе, Рязанское шоссе) – полковник Попов. Они должны были немедленно связаться с райкомами и райисполкомами и дать исчерпывающие указания по всем вопросам приведения домов в оборонительное состояние, постройке огневых точек и баррикад, а нач. штаба генерал-майор Кудряшов и нач. интендантской службы генерал-майор инженерных войск Сысоев должны были направить в помощь ответственным руководителям командно-инженерный состав и дать конкретный план работ. Для непосредственного выполнения всех оборонительных работ Моссовет и райисполкомы города были обязаны предоставить обеспечение рабочей силой и инженерно-техническим составом, а также всеми необходимыми материалами и транспортными средствами.

На улицы города вышли патрули из рабочих, красноармейцев войск НКВД и милиции для наведения порядка. Все сотрудники УОО НКВД и других подразделений наркомата получили специальные пропуска-вкладыши с правом свободного прохода в ночное время, подписанные комендантом города генералом Синиловым. Некоторые чекисты были зачислены в бригады патрулирования по городу в ночное время и участвовали в ликвидации различных преступных элементов, занимавшихся шпионажем, хищениями и разбоем. Гарнизон Кремля усилил наблюдение за Москворечьем во время вражеских налетов, так как были отмечены случаи, когда из домов в сторону Кремля направлялись демаскирующие осветительные ракеты или, ни с того ни с сего, одновременно освещались окна в нескольких домах. Снайперы получили приказ при обнаружении диверсантов стрелять на поражение.

С этого времени имевшая место паника прекратилась. Была продолжена борьба с агентурой противника, потому что различные организации и учреждения получали анонимные антисоветские письма, по городу разбрасывались и расклеивались листовки такого же содержания. Все это свидетельствовало о нахождении в Москве враждебных сил. П. Судоплатов дал интервью одному из корреспондентов, в ходе которого ответил на ряд вопросов о борьбе с агентурой абвера.

«Вопрос: По вашим оценкам, много агентуры немцы заслали в Москву?

Ответ: Только в ходе одной из оперативных «игр» мы выявили несколько десятков человек.

Вопрос: Что собой представляли эти люди? Их готовили еще до войны? Или это была типично военная, наспех сработанная продукция?

Ответ: Это были люди, подготовленные наспех. Может, у немцев такая установка была – брать числом? Не знаю. Как они попадали в Москву? Разными способами. У них была, например, явка к одному известному московскому врачу. Шли к нему на прием. А врач направлял их к одному из наших людей, своему родственнику. Там-то и начинался деловой разговор – и насчет раций, и насчет того, кто, с каким заданием прибыл. «Чужой» расслаблялся. Дальше было уже дело техники»[1173].

4 ноября 1941 г. были подведены некоторые итоги борьбы с враждебными элементами и намечены задачи на последующий период. В докладе коменданта города генерал-майора К.Р. Синилова на имя Берии отмечалось: «Проводимые мероприятия по наведению порядка в городе показывают, что в городе проживает много враждебных антисоветских элементов, деятельность которых все больше активизируется по мере приближения фашистской армии к столице». Различные организации и учреждения ежедневно получали анонимные контрреволюционные письма; по городу разбрасывались и расклеивались листовки такого же содержания». Далее приводились данные о борьбе с преступностью с 20 октября по 2 ноября 1941 г.: только комендантским надзором и милицией было задержано за контрреволюционную агитацию и распространение провокационных слухов 335 человек, подозреваемых в шпионаже – 12 человек, три лица, пытавшихся произвести диверсии, без документов и без прописки – 4641 человек. За это же время расстреляно на месте семь человек, расстреляно по приговорам военных трибуналов 98 человек, осуждено к тюремному заключению на разные сроки 602 человека. В кратком обзоре о деятельности только военной комендатуры г. Москвы говорится о том, что с 20 октября по 13 декабря 1941 г. было задержано 121 955 человек, из них 4885 дезертиров, 11 971 уклонившихся от несения военной службы, 21 825 отставших от своих частей, 8893 нарушивших воинские уставы, расстреляно по приговорам военных трибуналов 357 человек, расстреляно на месте 15 человек. Комендант Москвы предложил чекистам оперативным порядком в течение 2–3 дней произвести очистку города от всего враждебного неблагонадежного элемента; изъять у всего гражданского населения, не находящегося в отрядах по обороне города, огнестрельное нарезное и гладкоствольное оружие; принять более радикальные меры по ликвидации еще имеющихся очередей[1174].

На имя руководства страны регулярно поступала информация ОО НКВД и о борьбе с дезертирством. Так, 29 октября 1941 г. из сектора охраны Москвы было сообщено И.В. Сталину, В.М. Молотову и А.М. Василевскому, что с 15 по 28 октября были задержаны 75 568 военнослужащих, в том числе 6038 начальствующего состава. Из числа военнослужащих выявлены и переданы в ОО 760 дезертиров, 933 антисоветских элемента, из них высланы – 122, арестованы – 214, переданы местным органам НКВД – 597 человек[1175].

В ходе Московской битвы агентурная разведка была нацелена на бесперебойное обеспечение командующих фронтами сведениями о противнике. Было достоверно установлено, что с 1 по 11 ноября 1941 г. немцы из глубокого тыла перебросили в полосу Западного фронта девять дополнительных дивизий. Активно действовали в тылу противника РДГ Калининского, Западного, Брянского и Юго-Западного фронтов. Военной разведке в сентябре 1941 г. удалось установить точно день начала операции «Тайфун». Получить такие сведения смог военный разведчик, ст. лейтенант В.В. Бочкарев, который проводил допросы захваченных в плен немецких летчиков. Один из них – капитан Г. Мессершимит сообщил, когда начнется наступление вермахта на Москву. Эти сведения были доложены Сталину[1176].

Сталин продолжал внимательно следить за обороной Ленинграда. Находившийся в городе первый красный маршал К.Е. Ворошилов, положивший в начале войны 1-ю танковую дивизию в Ленинградской области, а следом, вернувшись в город Революции, издал приказ об изготовлении на заводах десятков тысяч наконечников для пик, чтоб «нанизывать» на них немцев, которые вот-вот должны ворваться в северную столицу[1177].

Небезынтересно, что Верховный главнокомандующий считал «безнадежным» положение Ленинграда. 23 октября 1941 г., в 3 часа 30 минут, он через А.М. Василевского передал следующее указание А.А. Жданову и Н.Г. Кузнецову: «…Имейте в виду, что Москва находится в критическом положении и не в состоянии помочь Вам необходимыми силами. Либо Вы в эти два-три дня прорвете фронт и дадите возможность всеми войсками отойти на восток в случае невозможности удержать Ленинград, либо вы все попадете в плен. Мы требуем от Вас решительных действий. Сосредоточьте дивизий восемь или девять и прорвитесь на восток. Это необходимо и на тот случай, если Ленинград будет удержан, и на случай сдачи Ленинграда. Для нас армия важней (выделено нами. – Авт). Требуем от Вас решительных действий…».

9 ноября 1941 г. нач. 3 Управления НКВД СССР Кобулов обязал нач. 2-го, 3-го, Экономического и Транспортного управлений ОО 1-го отдела и 3-й части Спецотдела НКВД СССР максимально нагрузить находившихся в Москве оперативных работников работой с агентурой. 17 марта 1942 года НКВД СССР потребовал усилить борьбу с вражескими диверсантами, которые различными путями стремятся проникнуть в тыл с разведывательными и диверсионными целями. Вся оперативно-розыскная деятельность по выявлению разведывательных и диверсионных групп должна быть сосредоточена в НКВД СССР и УНКВД[1178].

Эта работа могла быть успешной лишь при всемерной помощи населения столицы сотрудникам ОО и территориальных органов. Только в районах оперативной деятельности партизанских отрядов Московской области и в первую очередь в 17 северо-западных, западных и юго-западных ее районах оперативными работниками НКВД и НКГБ на добровольной основе было завербовано агентуры всех категорий 450 человек, в том числе 72 агента – держателя явочных квартир (пунктов). При помощи москвичей чекистами была арестована бывшая рабочая Московского троллейбусного парка Михеева, в вещах которой обнаружена немецкая портативная радиостанция. Следствие установило, что Михеева во время нахождения по семейным делам в г. Богородицке, была задержана и доставлена немцами в г. Орел, там завербована и затем переброшена через линию фронта вместе с радистом Ивановым с задачей пробраться в Москву и установить у себя на квартире радиостанцию. По показаниям Михеевой, 15 января 1942 в г. Тамбове был арестован немецкий разведчик-радист из пленных красноармейцев Волков, который, в свою очередь, назвал 26 человек, завербованных немцами из военнопленных командиров и красноармейцев, обучавшихся вместе с ним в Орловской немецкой разведывательной школе. В период битвы за Москву органами военной контрразведки был разоблачен ряд немецких агентов, прошедших специальную подготовку в городах Борисове и Смоленске и переброшенных в советский тыл на тульском участке фронта с задачей внедриться в штабы и воинские части. Арестованные агенты назвали еще 65 завербованных немецкой разведкой и частью уже заброшенных в советский тыл. А в зоне боевых действий и в тылу войск Западного фронта органами ОО НКВД во взаимодействии с территориальными органами безопасности было обезврежено свыше 200 фашистских агентов и более 150 диверсионно-разведывательных групп противника[1179].

Важной задачей сотрудников НКВД г. Москвы, находившейся на военном положении, было принятие своевременных мер по изъятию антисоветских листовок, сбрасываемых с немецких самолетов и предотвращению их дальнейшего распространения среди населения. Эти меры были необходимы, потому что в ряде районов г. Москвы и области (Москворецком, Дзержинском, Сталинском, Коминтерновском, Ухтомском, Киевском, Звенигородском, Наро-Фоминском, Красногорском, Кунцевском и Рузском) были обнаружены разбросанные с вражеских самолетов антисоветские листовки. На территории этих районов было собрано и изъято около 600 листовок. Только за два дня в Лотошинском, Ново-Петровском, Угодско-Заводском и Красногорском районах Московской области собрано и уничтожено 1925 контрреволюционных листовок, сброшенных с вражеских самолетов[1180].

Важнейшим направлением в защите Москвы являлась заградительная служба ОО НКВД во взаимодействии с НКО. Помимо заградотрядов заградительную службу несли заградительные пункты. Так, 14 октября 1941 г. четыре пункта были организованы по шоссе Калинин – Москва: два из состава опергруппы УОО НКВД, один – за счет ОО 5 сд и один – за счет ОО 30-й армии. КПП были установлены в Рязани, Муроме, Александрове, Серпухове, Владимире, Кашире, Нахабино, Сходне, Одинцово и Апрелевке. Расчет КПП был следующим: оперативный состав – 126, рядовой – 126, всего – 252, рядовой и оперативный состав оперативных групп – 102 человека, всего – 354 человек[1181].

При проверке на КПП командировочных удостоверений и других документов на право въезда в город было выявлено, что такие документы выдавались зав. и руководителями государственных учреждений и предприятий, кооперативных и заготовительных организаций, по которым проверочные посты беспрепятственно пропускали всех лиц. Такая система давала возможность проникать в Москву враждебным элементам, тем более что противник на занятой оккупированной территории имел возможность пользоваться штампами и печатями советских органов и документами попавших в пленных и убитых красноармейцев и командиров. Поэтому по предложению нач. оперативной группы тыла УОО НКВД, капитана ГБ Виноградова с 14 октября 1941 г. на органы НКВД были возложены «разбор режима и контроля въезда в Москву»[1182]. О работе КПП и оперативных групп в Центр поступала специальная информация. Так, судя по сводке генерал-майора К.Р. Синилова Л.П. Берии, «с 20 часов 19 октября 1941 г. до 20 часов 20 октября 1941 г. было задержано 1530 человек, из них провокаторов – 14 человек, нарушителей порядка – 15 человек, прочих нарушителей – 59 человек, отставших от своих частей – 1442 человека. Осуждено к тюремному заключению на разные сроки – 7 человек, к высшей мере наказания – расстрелу – 12 человек»[1183].

Следует иметь в виду, что наряду с борьбой с агентурой противника и антисоветскими элементами преимущественно Особой группой НКВД и ОО НКВД было подготовлено и направлено в оккупированные районы Московской области для выполнения специальных заданий 5429 чекистов, бойцов, подрывников и других[1184]. К тому же, с 15 сентября по 31 декабря 1941 г. разведотдел Западного фронта забросил в тыл противника 71 разведывательную и РДГ. В районах Смоленска, Вязьмы, Ржева, Зубцова, Лепеля, Борисова, Березино и других населенных пунктов действовали разведывательные группы, которые непрерывно контролировали переброски немецких войск[1185]. А в Московском управлении было подготовлено 377 РДГ общей численностью 7 947 человек. В задачу этих групп входили не только сбор разведывательных данных, но и нанесение ударов по коммуникациям, линиям связи и другим объектам противника. Как правило, они находились в тылу врага 15–30 суток, и их боевые операции проходили в местах, где не было партизанских отрядов.

17 ноября 1941 г. был издан приказ Ставки ВГК «О создании специальных команд по разрушению и сжиганию населенных пунктов в тылу немецких войск». К выполнению этой задачи начали активно привлекаться не только мужчины, но и женщины, в основном молодые москвички. Они проходили специальную подготовку и направлялись в тыл противника. Разведчицы составляли до 30 % личного состава всех подразделений. В одной из этих групп войсковой части № 9903 были З. Космодемьянская и В. Волошина, которые героически погибли при выполнении задания в тылу врага. Во время Московской битвы в тылу противника успешно действовали разведывательные отряды и группы «Огонь», «Ястреб», «Абрам», «Игорь», «Профессор», «Бравый», «Рябчик» и многие другие[1186]. Только за один рейд по немецким тылам отряд будущего Героя Советского Союза и командира РДР «Олимп» ст. лейтенанта В. Карасева нанес немцам урон, сопоставимый с действиями целой бригады. В ночь на 24 ноября 1941 г. в результате молниеносно проведенной операции отряд захватил штаб 12-го армейского корпуса фашистов, расположенный в Угодском Заводе в Калужской области. Три сотни бойцов атаковали четырехтысячный гарнизон с танками и победили. Предварительно разведав расположение служб штаба корпуса, детально изучив систему обороны и расположение постов, разведчики, выведя из строя линии связи и бесшумно сняв часовых, семью маневренным группами внезапно атаковали противника. Бой длился 1 час 10 минут. В ходе его немцы потеряли ранеными и убитыми более 600 человек, 4 танка, 80 грузовиков и 23 легковых машин. В руках разведчиков оказались важные штабные документы. Общие потери отряда составили 18 человек убитыми и 8 ранеными. Маршал Жуков высоко оценил этот бой и назвал В. Карасева «мужественным борцом и умным организатором»[1187].

Несмотря на успехи в борьбе с агентурой противника в городе и успешные действия РДГ, все же исход битвы под Москвой решали части и соединения Красной армии.

В кровопролитном сражении Красная армия несла больше потери. Именно такой ценой и жесткими приказами еще удавалось сдерживать рвущегося к столице врага. Так, 22 октября 1941 г., в 4.45, командующий Западным фронтом, генерал армии Жуков приказал командующему 43-й армией Голубеву:

«…1. Отходить с занимаемого рубежа до 23.10 еще раз категорически запрещаю.

2. На 17 сд немедленно послать Селезнева. Командира 17 сд немедленно арестовать и перед строем расстрелять. 17 дивизию, 53 дивизию заставить вернуть утром 22.10 Тарутино во что бы то ни стало, включительно до самопожертвования…»[1188].

В трудные дни обороны Москвы, когда враг рвался к столице, чекисты были на передовых рубежах, участвуя непосредственно в боях с немцами не только в составе частей и соединений Красной армии и ВМФ, но и создавали свои воинские формирования. Так, при Московском УНКВД был образован истребительный мотострелковый полк, численностью 1914 человек, укомплектованный из числа бойцов истребительных батальонов и сотрудников органов госбезопасности. Подразделения полка в боях уничтожили 4390 немецких солдат и офицеров, захватили большое количество вражеского вооружения и боевой техники, провели значительную работу по сбору разведывательных данных, переданных командованию Красной армии. Полком осуществлена переброска в тыл врага свыше 100 боевых групп[1189].

Несмотря на сложную обстановку, 2 ноября 1941 г. Политбюро ЦК ВКП (б) приняло специальное постановление «О праздновании ХХIV годовщины Великой Октябрьской социалистической революции». Было решено провести повсюду – на предприятиях, в учреждениях, в колхозах и совхозах, в учебных заведениях – собрания и митинги, посвященные этой дате, в тех городах и других населенных пунктах, где имеются необходимые условия, 7 ноября провести демонстрации трудящихся[1190].

Вечером 6 ноября на платформе станции метро «Маяковская» состоялось торжественное заседание Моссовета, посвященное 24-й годовщине Октябрьский революции. Ровно в 19.00 с правой стороны от Белорусского вокзала подъехал поезд с членами Политбюро и правительства во главе с И.В. Сталиным. Заседание открыл председатель Моссовета В.П. Пронин и предоставил слово И.В. Сталину, после выступления которого было объявлено, что традиционная демонстрация будет проведена в г. Куйбышеве, куда выехали некоторые члены Политбюро ЦК ВКП (б) во главе с К.Е. Ворошиловым, но ничего не было сказано о параде на следующий день. Однако традиционный парад войск московского гарнизона состоялся, но не как обычно, в 10 часов утра, а в целях безопасности в 8 часов.

В ночь перед парадом были расчехлены и зажжены кремлевские звезды и убрана маскировка с мавзолея Ленина. К трибунам к 7 часам начали собираться приглашенные. В целях конспирации после окончания торжественного заседания всю ночь работали райкомы партии: составлялись списки, печатались пригласительные и вручались кому надо с нарочными. И делалось это в величайшей секретности. Контрразведчики позаботилась о том, чтобы среди участников парада не было тех, кто мог каким-либо образом спровоцировать нежелательные инциденты, а в задачу службы охраны входило обеспечение режима на Красной площади, безопасность руководителей государства и гостей, приглашенных на трибуну[1191].

К восьми часам на трибуне Мавзолея появились члены Политбюро, ЦК ВКП (б) во главе со И.В. Сталиным, а ровно в 8.00 из ворот Спасской башни выехал маршал С.М. Буденный верхом на коне. Прозвучал рапорт командующего парадом генерал-лейтенанта П.А. Артемьева, и прокатилось над площадью по рядам войск знакомое и радостное «Ура!». Затем была произнесена знаменитая речь И.В. Сталина, в которой прозвучали проникновенные слова: «Война, которую вы ведете, есть война освободительная, война справедливая. Пусть вдохновляет вас в этой войне мужественный образ наших великих предков: Александра Невского, Дмитрия Донского, Кузьмы Минина, Дмитрия Пожарского, Александра Суворова, Михаила Кутузова. Пусть осенит вас победное знамя великого Ленина!»[1192]

С развернутыми красными знаменами под боевые революционные марши, исполняемые оркестром штаба МВО под управлением В.И. Агапкина – автора мелодии русского патриотического марша «Прощание славянки» части Красной армии прошли по главной площади страны. Весь мир узнал, что на Красной площади состоялся военный парад, но не частей вермахта. Во время парада по линии военной контрразведки и других служб были приняты беспрецедентные меры безопасности: у всех солдат, участников парада, даже тех, кто сразу же после парада отправлялся на фронт, были изъяты патроны, из танков и артиллерийских орудий – снаряды[1193].

Военный парад в Москве вселил в советских людей уверенность: все поняли, что, если в такой тяжелой обстановке, когда враг у стен Москвы, в столице традиционно отмечают годовщину Октябрьской революции, значит, врагу не взять город.

После парада продолжались тяжелые бои на подступах к столице. 9 ноября 1941 г. советские войска нанесли сильные контрудары по частям вермахта, а 3–5 декабря в районе Яхромы, Красной Поляны и Крюкова, отбросили их у р. Нары и отбили атаки у Тулы. Но противник возобновил наступление. 15–18 ноября 1941 г. и ценой больших потерь в конце ноября – начале декабря ему удалось выйти к каналу Москва – Волга, форсировать р. Нару и подойти к Кашире.

Еще осенью 1941 г. был образован Калининский фронт. Директивой Ставки Верховного Главного Командования от 17 октября 1941 г. из части войск Западного фронта (22-я, 29-я, 30-я и 31-я армии), защищавших Москву с северо-запада. В дальнейшем в состав Калининского фронта входили 20-я, 39-я, 41-я, 43-я и 58-я армии, 3-я и 4-я Ударные армии, 3-я воздушная армия. Войска фронта осенью 1941 г. провели Калининскую оборонительную операцию, в ходе которой были скованы крупные силы противника, не допустив их переброску под Москву[1194].

Своими изнурительными боями Красная армия изматывала противника на подступах к Москве: в Калининской оборонительной операция войск правого крыла Западного фронта с 10 октября по 4 декабря 1941 г., с середины октября и до начала ноября на Можайском рубеже, в районе г. Калинина, под Тулой. В ходе Калининской, Клинско-Солнечногорской, Тульской, Калужской и Елецкой операции советские войска вырвали у врага инициативу, и 8 декабря Гитлер подписал директиву о переходе к обороне на всем советско-германском фронте. В результате последнего, ноябрьского наступления на Москву немецко-фашистской армии удалось за 20 дней ожесточенных боев продвинуться вперед: северо-западнее Москвы на 80-120 км, юго-западнее Москвы на 40–90 км. Однако врагу ни с запада, ни с юга не удалось ворваться в город.

Героическое сопротивление Красной армии на других участках фронта также срывало планы противника по захвату столицы. На донбасско-ростовском направлении советские войска не допустили прорыва врага к нижнему течению Дона, сорвали его план выйти к Кавказу. Одновременно с боями по захвату Донбасса противник проводил операции в Крыму. Несмотря на то, что 14 ноября 1941 г. Ставка потребовала удержать район Керчи, сделать это не удалось. Тяжелые изнурительные бои в городе Керчь и на его окраинах продолжались до 16 ноября 1941 г. Но своими боями Красная армия измотала противника на подступах к Москве. На 5 декабря 1941 г. общие потери немцев на Восточном фронте достигли 750 тыс. человек, или 23 % от общей численности войск. Почти каждый четвертый был убит, ранен или пропал без вести[1195]. Под Москвой с 16 ноября до начала декабря противник потерял 300 орудий, около 800 танков и до 1500 самолетов. Моральный дух немецких войск был подорван. 5 декабря командующий группой армий «Центр», генерал-фельдмаршал Ф. фон Бок пришел к выводу, что у его войск «иссякли силы». В непрерывных боях сгинули ХII и ХIII армейские корпуса вермахта, по сути дела, целая армия[1196]. Ни в Польше, ни во Франции и Бельгии, ни в Греции и Югославии ничего подобного не происходило.

Абвер и вермахт явно недооценили нараставшую силу ударов Красной армии. 18 ноября 1941 г., незадолго до контрнаступления Красной армии, это испытала на себе немецкая 112-я пехотная дивизия. Очевидцы вспоминали, что когда устремились в атаку красноармейцы, вооруженные автоматами и ручными гранатами и сидевшие на мчавшихся с пятидесятикилометровой скоростью страшных «тридцатьчетверках», нервы дрожащих от холода и практически беззащитных немецких солдат не выдержали. Дивизия дрогнула и побежала. «Паника, – мрачно отмечалось в боевом журнале армии, – охватила немецкие войска вплоть до Богородицка. Это первый случай за русскую кампанию, когда произошло нечто подобное, и это служит предостережением, что боеспособность нашей пехоты находится на грани истощения и что от нее нельзя более ожидать выполнения трудных задач»[1197].

В ноябрьские дни продолжилось оборонное строительство, и органы безопасности контролировали их ход. Так, 8 декабря 1941 г. Берия направил письмо в Пензенский обком ВКП (б) Кабанову и облисполком Дажину о неудовлетворительной мобилизации населения на строительство укрепленного рубежа и необходимости организовать ее в полном объеме в пятидневный срок И в этот же день в Куйбышевский обком ВКП (б) Канунникову, в облисполком Журавлеву о неудовлетворительной мобилизации населения на строительство укрепленного рубежа и необходимости организовать ее в полном объеме в пятидневный срок[1198].

Командование вермахта и руководство абвера допустили грубые ошибки в ходе военных операций. После окружения советских войск и начала их преследования они считали, что битва за Москву уже выиграна и нужно решать новые стратегические задачи. В этой связи левое крыло группы армий «Центр» командование вермахта повернуло на север, правое – на юго-восток. Из группировки, нацеленной на Москву, были выделены две полевые армии и одна танковая группа. В результате оперативная плотность немецких войск снизилась. Требуемого превосходства над советскими войсками они создать уже не могли. Кроме того, осенняя распутица лишила немцев превосходства в подвижности. Эти просчеты противника помогли советскому командованию остановить его наступление[1199]. Немецкие генералы объясняли замедлившееся наступление на Москву различными причинами: осенней распутицей и суровой зимой. Вспоминая те дни, они писали: «Около 20 ноября погода внезапно испортилась, и уже через ночь мы испытали все ужасы русской зимы. Термометр внезапно упал до -30°. Резкое похолодание сопровождалось сильным снегопадом. Через несколько дней мы с горечью убедились, что началась русская зима… В районе Малоярославца у нас был аэродром, куда изредка прибывало транспортными самолетами из Смоленска, Орши и Варшавы. Они доставляли пополнение, но совершенно недостаточные для того, чтобы компенсировать наши ежедневные потери. Прибывавшие на самолетах солдаты были одеты в длинные брюки и ботинки со шнурками. Часто у них не было шинелей и одеял. Транспортные колонны дивизий ожидали пополнения на аэродромах и сразу же перебрасывали их на фронт, где в них чувствовалась острейшая необходимость. Нередко они оказывались на фронте в ту же ночь. Таким образом, люди, всего два дня назад жившие в уютных казармах Варшавы, через 48 часов попадали на Московский фронт, который уже начал распадаться. В то же время, чтобы подбодрить солдат и офицеров, из Франции и Германии доставлялись на Восточный фронт целые поезда с красным вином. Вы, конечно, представляете себе, какое отвратительное чувство возникало у солдат и офицеров, когда они вместо снарядов, без которых войска буквально задыхались, им привозили вино. Впрочем, и вино нередко попадало на фронт в непригодном виде: при перевозке оно замерзало, бутылки лопались, и от него оставались только куски красного льда»[1200].

В защиту Москвы значительный вклад внесли военные контрразведчики, которые осуществляли оперативно-служебную деятельность в частях и соединениях Красной армии, в составе фронтов сдерживавших наступление противника в направлении Москвы. В оборонительных боях под Москвой и при подготовке города к защите столицы, как и в предшествующий период, они обеспечивали руководство страны и командование фронтов и армий информацией, охраняли тыл действующей армии, ликвидировали агентуру противника, антисоветские организации и группы, боролись с диверсантами и парашютными десантами.

Неукоснительно выполняя решения высшего политического руководства страны и тесно взаимодействуя с другими государственными структурами, прежде всего, с командованием фронтов, соединений и частей Красной армии, при поддержке населения они решали свои специфические задачи. Мероприятия органов военной контрразведки способствовали укреплению политико-морального состояния личного состава действующей армии, повышению боевой готовности частей и соединений советских войск. Только военные контрразведчики в зоне боевых действий и в тылу войск Западного фронта обезвредили свыше 200 агентов и более 50 диверсионно-разведывательных групп противника, чем способствовали разгрому захватчиков, провалу немецкой операции «Тайфун»[1201]. Всего же на Западном фронте в 1941 г. армейские чекисты и войска НКВД по охране тыла задержали и разоблачили более 1000 фашистских агентов, на Ленинградском и Южном фронтах – около 650, на Северо-Западном фронте – свыше 300 шпионов и диверсантов[1202].

Героическая оборона столицы была лишь прелюдией к контрнаступлению частей и соединений Красной армии под Москвой. Оно оказалось полной неожиданностью для немецкого военного командования. Органы военной контрразведки совместно с командованием Красной армии смогли сохранить в тайне проведение мобилизационных мероприятий по сосредоточению резервных армии для будущего контрнаступления, регулярно информируя командование фронта о предпосылках к разглашению военной тайны военнослужащими Красной армии и принимая меры по предупреждению утечки информации, маскировке и зашифровке передислокации войск.

Битва за Москву стала поворотным пунктом первого года Отечественной войны. Захват Москвы был делом большой моральной, политической и стратегической важности для немецкого руководства, поскольку оно надеялось, что это разом решит судьбу кампании.

Среди красноармейцев и командиров Красной армии распространилось убеждение в том, что немцев вполне можно бить. Люди вкусили сладость победы. Победив немцев в обороне, они ощущали, что победят их и в наступлении. Но впереди предстояли еще долгие месяцы жестокой борьбы с заклятым врагом.

Глава VIII. Особые отделы НКВД во время контрнаступления под МОСКВОЙ в 1941–1942 гг.

5 декабря 1941 г. мощными ударами войска левого крыла Калининского фронта под Калининым, Яхромой и Западного фронта под Наро-Фоминском и южнее Каширы началась Московская стратегическая наступательная операция войск Западного (генерал армии Г.К. Жуков), Калининского (генерал-полковник И.С. Конев), Брянского (генерал-полковник Я.Т. Черевиченко) и правого крыла Юго-Западного (маршал Советского Союза С.К. Тимошенко, с 24 декабря генерал-лейтенант Ф.Я. Костенко) фронтов совместно с авиацией Московской зоны обороны, двух резервных авиационных групп ВГК и дальней бомбардировочной авиации с целью разгромить ударные группировки противника севернее и южнее Москвы, а затем нанести поражение всей группе армий «Центр». Она продолжалась до 7 января 1942 г.

При подготовке контрнаступления советское командование учитывало наличие существенного резерва – часть лучших кадровых войск во всей Красной армии (6 армий Дальневосточного фронта генерала Апанасенко, более 20 процентов личного состава советских сухопутных войск, шестая часть орудий и минометов и почти третья часть всех танков). В дальнейшем, в январе 1943 г., Геббельс заявил: «Кажется каким-то чудом, что из обширных степей России появлялись все новые массы людей и техники, как будто какой-то великий волшебник лепил из уральской глины большевистских людей и технику в любом количестве»[1203].

Войска Дальневосточного фронта находились в состоянии боевой готовности с 22 июня 1941 г., ожидая нападения японцев. Командиры постоянно информировали центр о готовности к военным действиям, как это сделал в докладной записке от 26 августа 1941 г. нач. ОО НКВД Забайкальского Военного округа, бригадный комиссар Клименко[1204]. Но дни шли, перерастали в недели и месяцы, благоприятный сезон для ведения боевых действий сократился, и Ставка Верховного Главнокомандования начала рассматривать возможность использования этих хорошо обученных и закаленных в суровом климате войск в критический момент на Западном фронте[1205].

Учитывая донесения Р. Зорге, Ш. Радо, Л. Сергеева, Н. Никитушева и других военных разведчиков, Ставка ВГК приняла решение о переброске на Западный фронт части войск с Дальнего Востока, Сибири и Среднеазиатского военного округа, укомплектованных в основном сибиряками, уральцами и жителями Казахстана. В числе других 14 октября 1941 г. 78-я сд А.П. Белобородова, находившаяся в 9600 км от линии фронта, получила приказ: немедленно грузиться в поезд и направляться к Москве. Дальневосточные дивизии были переброшены на Запад в течение… трех недель! Поезда шли при полной светомаскировке, без световых сигналов, со скоростью курьерских – 800 км в сутки. Данная оперативно проведенная передислокация войск позволила значительно укрепить оборону Москвы. Вновь создаваемые общевойсковые армии развертывались на случай прорыва обороны восточнее Москвы на рубеже Вытегра – Рыбинск – Горький – Саратов – Сталинград – Астрахань[1206]. А некоторые дивизии сразу же были направлены на фронт и оказались в гуще сражений.

В условиях суровой зимы наступавшие советские войска были хорошо экипированы и вооружены. Это признали даже генералы вермахта: «личный состав большинства русских частей был обеспечен меховыми полушубками, телогрейками, валенками и меховыми шапками-ушанками. У русских были перчатки, рукавицы и теплое нижнее белье». И все же на ряде участков фронта дивизии Красной армии наступали на одном энтузиазме без артиллерии. Так писал в своих воспоминаниях командующий Западным фронтом Г.К. Жуков «нам приходилось устанавливать норму расхода боеприпасов 1–2 выстрела в сутки на орудие. И это, заметьте, в период наступления»[1207].

В критическом положении оказались части вермахта. Хорст Гроссман писал 8 января 1942 г. о том, что немецкие солдаты замерзали, русским же такие холода были нипочем. Их численно превосходящие войска были по-зимнему одеты, имели в своем составе лыжные, хорошо обученные батальоны. Но особая сила противника – большое число танков Т-34, которые, имея высокий клиренс и широкие гусеницы, легко преодолевали снежные сугробы[1208]. Немецкий солдат А. Фортгеймер писал домой: «Дорогая жена! Здесь ад, русские не хотят уходить из Москвы. Они начали наступать, каждый час приносит страшные для нас вести. Холодно так, что стынет душа. Вечером нельзя выйти на улицу – убьют. Умоляю тебя, перестань мне писать о шелке и резиновых ботинках, которые я должен был привезти тебе из Москвы. Пойми, я погибаю, я умру, я это чувствую»[1209]. Отчаяние охватило даже Гудериана, который в письме жене в Германию отмечал: «Ледяной холод, отсутствие крова, нехватка теплой одежды, тяжелые потери в живой силе и технике, неблагоприятное положение с горючим – все это превращает службу командира в несчастье, и, чем дольше все это длится, тем тяжелее давит на меня огромная ответственность, которую мне приходится нести…»[1210].

Уже к середине декабря 1941 г. Красная армии освободила от немецких захватчиков часть районов Тульской, Рязанской, Ростовской, Калининской, Ленинградской, Смоленской, Орловской, Курской и других областей. 13 декабря Совинформбюро сообщило о провале немецкого плана окружения Москвы и первые результаты контрнаступления под Москвой[1211].

Успешное контрнаступление способствовало укреплению духа красноармейцев и командиров. Они почувствовали то главное, что произошло – немцы отступали. Это значило, что, независимо от будущих событий, уже сейчас, вот сегодня, их дух, если не сломлен, то надломлен, и все жертвы, которые они понесли в течение боев, оказались напрасными. Контрнаступление частей и соединений Красной армии оказалось полной неожиданностью для немецкого военного командования. Это было серьезной заслугой военной контрразведки, которая, осуществляя оперативно-служебную деятельность в частях и соединениях Красной армии во взаимодействии с военным командованием, сумели сохранить в тайне проведение мобилизационных мероприятий по сосредоточению резервных армий, принимали меры по предупреждению утечки информации, маскировке и зашифровке передислокации войск. Оценивая деятельность военных разведчиков в период Московской битвы, генерал армии С.М. Штеменко уже после окончания войны писал: «В период битвы за Москву мы знали, например, о противнике достаточно много, чтобы точно определить замысел, характер и направление его действий. Нам была известна степень напряжения сил немецко-фашистских войск на всем фронте его наступления. Поэтому советское Верховное главнокомандование приняло решение на переход в контрнаступление под Москвой в наиболее подходящий момент»[1212]. Ко времени контрнаступления, с 22 июня по 1 декабря 1941 г., ОО арестовали 35 795 человек, в том числе 2343 шпионов, 669 диверсантов, 4674 изменника, 3325 трусов и паникеров, 13 887 дезертиров, 4295 распространителей провокационных слухов, 2358 самострельщиков, 4214 бандитов и мародеров. Из них по приговорам военных трибуналов было расстреляно 14 437, в том числе перед строем 4115 человек[1213]. Это способствовало повышению боеспособности армии.

Несмотря на провал планов не только вермахта, но и абвера по взятию Москвой, немецкие спецслужбы сосредоточили свое внимание на добывании сведений об основных группировках советских войск, на нарушении работы прифронтовых и тыловых коммуникаций, подрыве морально-политического потенциала СССР. Отступая под ударами Красной армии, противник оставлял на нашей территории шпионские, диверсионные и бандитско-террористические группы для проведения так называемой малой войны: диверсий, терактов в отношении командиров и политработников, сбора шпионской информации, дезорганизации работы советских учреждений и решения других задач.

Изменение оперативной обстановки в начале 1942 г. потребовало уточнения и постановки новых задач в работе ОО НКВД фронтов, армий и дивизий прежде всего в освобожденных от вермахта районах. Следует иметь в виду, что в отличие от первых месяцев войны ушли на второй план задачи оказания помощи партийным и советским органам в проведении эвакуации, поддержании общественного порядка и др.

В директиве ОО НКВД Западного фронта № 6/4136 от 2 марта 1942 г. об усилении борьбы с агентурой противника было отмечено, что отступление немецких войск «выдвигает новые моменты в работе ОО НКВД армий и дивизий в оставленных немцами районах»:

1. Ликвидация кадров, наиболее преданных германскому фашизму, в лице администрации оккупированных населенных пунктов (полицейских, служащих административных учреждений).

2. Выявление и обезвреживание немецких разведывательных групп, оставленных немецкой разведкой в освобожденных Красной армией городах и наиболее важных в стратегическом отношении населенных пунктах.

В директиве отмечалось, что ОО НКВД армий и дивизий за последнее время дают большое количество разоблаченных немецких агентов, но большинство из них идет за счет разоблачения «массовой агентуры» противника в основном в результате следствия, а выявление наиболее квалифицированной агентуры методами проникновения в замыслы абвера организовано неудовлетворительно, также плохо проводится переброска нашей агентуры в тыл вермахта во всех ОО армий, «несмотря на большие количественные показатели». Поэтому Л. Цанава в числе предложенных ОО НКВД армий и дивизий мер были: «принятие немедленно мер по обеспечению, задержанию и фильтрации всех без исключения лиц, независимо от пола и возраста, которые следуют через линию фронта с территории, занятой противником; организация учета сомнительных элементов по штабам; вести подготовку для переброски в тыл противника проверенной агентуры, способной решать следующие задачи:

а) проникать в разведывательные органы немцев с целью выявления дислокации и личного состава этих учреждений и лиц, подготавливаемых противником к переброске на нашу территорию;

б) легализоваться на территории, занятой противником, организовать конспиративные квартиры, вербовать связистов для регулярной связи с нами и передачи нам материалов».

По существу, чего-либо принципиально нового в ведении контрразведывательной работы ОО не было, кроме уточнения в оперативном учете понятия «сомнительные лица». К ним Цанава отнес пять категорий: бывшие в окружении противника, находившихся в плену, проживавшие на оккупированной территории или имевших родственников, проживавших, либо проживающих там; бывших в плену в Германии во время империалистической войны 1914–1918 гг.; бывших в командировках, учившихся в какой-либо из стран «оси», имеющих там родственников; имевших какое-либо отношение лично или через родных к германским торговым или иным фирмам». Их необходимо было обеспечивать обслуживанием «серьезной, проверенной агентурой и активно их разрабатывать»[1214]. Данная директива была одним из документов, акцентировавших внимание на основные направления в агентурной работе. Она была дополнена новыми приказами и распоряжениями по перестройке работы в условиях контрнаступления. При этом приоритетным направлениями деятельности контрразведчиков на освобожденной от оккупации территории становятся выявление, розыск и обезвреживание сотрудников немецких разведывательных и контрразведывательных органов, розыск оперативных документов, выявление и изъятие огнестрельного оружия населения, выяснение политических настроений всех слоев населения в связи с восстановлением советской власти, документирование (опрос очевидцев и пострадавших, фотографирование, составление актов и т. п.) всех наиболее характерных фактов зверств, разбоя, грабежа, имевших место со стороны оккупантов. Но основные направления противостояния нацистским спецслужбам оставались неизменными: борьба с разведывательно-диверсионными органами противника в частях Красной армии и войск НКВД; принятие мер по ограждению штабов и других армейских учреждений от проникновения в них агентуры противника; пресечение терактов, диверсий; ликвидация бандитских формирований; оказание помощи командованию в повышении боевой готовности войск; осуществление «проверки военнослужащих и других лиц, бывших в плену или окружении противника» (по мнению Берии, эту категорию лиц необходимо было тщательно поверять и выявлять среди них «изменников родины, шпионов и дезертиров»)[1215].

По-прежнему, как и в предшествующий период, ОО НКВД должны были своевременно предоставлять информацию командованию Красной армии о положении на различных участках фронтов, о политико-моральном и боевом состоянии войск, настроении населения прифронтовых и освобожденных от оккупантов районов. По всем указанным вопросам «особисты» информировали руководство НКВД и военное командование, а по результатам этой работы принимали меры по устранению выявленных недостатков.

Информирование руководства НКВД осуществлялось по следующим направлениям: количество арестованных и разоблаченных агентов абвера, лиц, подозреваемых в шпионаже, работников полиции, служащих административных учреждений (старост, бургомистров, членов управ) и других предателей, изменников Родины, членов их семей, другого антисоветского элемента, дезертиров, мародеров; число арестованных членов и кандидатов ВКП (б), комсомольцев; кулаков, помещиков, царских чиновников, дворян, торговцев, служителей религиозного культа, бывших белогвардейцев, репрессированных и их родственников, лиц без определенных занятий и уголовного элемента, единоличников; количество учтенных пособников и ставленников немцев, бежавших вместе с немцами; кандидатов и членов ВКП (б) и комсомольцев, прошедших регистрацию у немцев). Помимо этого, краткое содержание наиболее важных показаний арестованных предателей, изменников Родины, характер совершенных преступлений, мотивы и причины, толкнувшие их на предательство и измену, сведения о наиболее важных вскрытых дел о формированиях и агентуре противника, оставленных немецкими спецслужбами для шпионажа и диверсионной работы в городах и районах.

Информация ОО НКВД, РДГ и партизанских отрядов помогла выявить значительную часть агентуры противника задолго, в процессе подготовки к наступлению, чем облегчило работу по своевременной ее ликвидации в дальнейшем. Однако подавляющее большинство так называемой массовой агентуры противника: «вышедших из окружения», «бежавших из плена» и других лиц, прибывавших из районов, временно занятых вермахтом, – все же предстояло выявить за счет ее разоблачения в основном в ходе следственной работы с лицами, в отношении которых имелись данные, вызывавшие подозрения в связях с немецкой разведкой. Поэтому решить данную задачу предстояло специально подготовленными сотрудниками особых отделов.

Значительные силы были направлены на оперативно-чекистское обслуживание местностей, освобожденных от войск противника, по существу впервые принявшее значительные масштабы. Для достижения этих целей Л. Берия предложил восстановить связи с агентами и осведомителями, оставленными в тылу противника, а также приступить к насаждению новой агентурно-осведомительной сети; установить связи с действовавшими в тылу противника партизанскими отрядами-группами там, где они имелись; через агентов, осведомителей, партизан, а также советских граждан установить и арестовать предателей, изменников и провокаторов, как состоявших на службе у немецких оккупационных властей, так и способствовавших им в проведении антисоветских мероприятий и преследовании советско-партийного актива и советских граждан. Уже 12 декабря 1941 г. Л. Берия подписал приказ НКВД СССР № 001683 об оперативном обслуживании местностей, освобожденных от войск противника: «Для восстановления революционного порядка и организации оперативно-чекистской работы в местностях, освобожденных Красной армией от войск противника, приказываю:

1. Начальникам прифронтовых УНКВД при освобождении Красной армией от войск противника населенных пунктов немедленно комплектовать соответствующие городские, районные отделы (отделения) НКВД. В помощь создаваемым в освобождаемых районах от противника выделять соответствующее количество войск НКВД.

2. По вступлении на территорию, освобожденную от противника, органам НКВД организовать выявление и изъятие агентуры немецких разведывательных органов, которая будет оставлена противником для подрывной работы в нашем тылу. Учесть при этом возможность организации со стороны вражеских элементов актов диверсий, террора, повстанчества и контрреволюционного саботажа.

В этих целях:

а) восстановить связи с агентами и осведомителями, оставленными в тылу противника, а также приступить к насаждению новой агентурно-осведомительной сети;

б) установить связи с действовавшими в тылу противника партизанскими отрядами-группами (там, где таковые имелись);

в) через агентов, осведомителей, партизан, а также честных советских граждан установить и арестовать предателей, изменников и провокаторов, как состоявших на службе у немецких оккупационных властей, так и способствовавших им в проведении антисоветских мероприятий и преследовании советско-партийного актива и честных советских граждан…»[1216].

В числе неотложных контрразведывательных мер на освобожденной территории было создание специальных оперативно-чекистских групп, основными задачами которых являлись захват сотрудников разведывательных и карательных органов противника, а также архивов этих органов; розыск и задержание вражеских агентов; выявление участников различных антисоветских организаций и националистических банд, оставленных для подрывной работы в тылу советских войск. Чекистские группы вступали в освобождаемые районы вместе с передовыми частями армии, чтобы не дать возможности шпионам и другим враждебным элементам уйти в подполье или скрыться. Кроме того, оперативные группы изучали методы деятельности германской разведки и подготовки агентов для переброски через линию фронта. В каждый освобожденный район немедленно командировался сотрудник контрразведывательного отдела. Заметим, что опыта подобной работы еще не было.

Для оказания помощи чекистским группам выделялись части и подразделения войск НКВД. Так, 18 декабря 1941 г. Аполлонов приказал нач. войск НКВД полковнику Головко: «Для выполнения специальных заданий по очищению от враждебных элементов и предателей районов освобожденных от войск противника 3-й полк НКВД из районов боевых действий вывести и в полном составе сосредоточить Бологое»[1217].

Вся работа по разоблачению агентуры абвера, предателей и пособников оккупантов велась в контакте с территориальными органами госбезопасности, которые воссоздавались в освобожденных районах. Приказом НКВД СССР № 0031 от 9 января 1942 г. в составе 1-го отделения 2-го Управления НКВД СССР было организовано отделение по борьбе с немецкой агентурой, предателями и немецкими пособниками на освобожденной территории[1218]. С изгнанием гитлеровских захватчиков (конец января 1942 г.) перед местными органами внутренних дел также встали новые задачи: восстановление в освобожденных районах общественного порядка, выявление и изолирование лиц, запятнавших себя сотрудничеством с врагом. Оперативный состав отделов подбирался и инструктировался заблаговременно и затем следовал к месту работы вплотную за передовыми армейскими частями. В Московской области кроме сотрудников, предназначенных для постоянной работы, в освобожденные районы были командированы бригады квалифицированных специалистов во главе с нач. отделов и их зам. УНКВД по Московской области. Всего по линии НКВД было командировано 29 бригад в составе 161 человека, по линии милиции – 44 бригады с 119 человеками. Московские чекисты арестовали ряд агентов немецких разведывательных органов и подозреваемых в шпионаже, провокаторов и предателей, работников полиции и жандармерии. Кроме того, установили и арестовали изменников Родины, перешедших на сторону немцев, активно помогавших им и предававших партийный и советский актив[1219].

Очистительная работа в Солнечногорске, Волоколамске и Можайске велась там, где особенно активно действовали абвер и СД. За относительно короткое время в общей сложности удалось выявить более 30 агентов немецкой разведки, около 50 предателей, работавших в карательных органах врага, 400 других изменников Родины, 78 преступников, мародеров[1220]. Так, оперативная группа во время работы в Можайском районе изымала явных и скрытых пособников нацистов и изменников Родины; вела агентурно-следственную работу по вскрытию кадров немецкой разведки, оставленной в районе; создавала квалифицированную агентурно-осведомительную сеть, способную выявлять немецких шпионов и контрреволюционные формирования, насаждаемые немцами при отступлении. Только с 20 января по 20 февраля 1942 г. оперативной группой были арестованы 21 агент немецкой разведки; 17 провокаторов и предателей; 11 работников полиции, 91 сотрудник административных органов (члены городской управы, старосты и т. п.); 8 дезертиров, 13 лиц, проводивших антисоветскую агитацию, 97 – прочего антисоветского и уголовного элемента. По докладу нач. Звенигородского райотдела УНКВД в УНКВД по г. Москве и Московской области на 14 декабря 1941 г. из 22 освобожденных селений от немецких оккупантов было оперативно обследовано выездом на места сотрудников 11 селений[1221]. К 25 февраля 1942 г. после освобождения Красной армией г. Калуги ОО НКВД 50 армии арестовал более 300 человек, из них: 174 немецких шпиона, 44 участника антисоветских диверсионных организаций, 10 дезертиров, 26 прочих антисоветских элементов, 88 бывших военнослужащих, изменников Родины и перешедших на службу к врагу[1222].

При проведении агентурно-оперативных мероприятий в г. Калинине после освобождения его от немецко-фашистских оккупантов были разоблачены бывшие военнослужащие – агенты гестапо, осевшие в городе при немцах. Среди них:

1. Бывший красноармеец 1886-го полка народного ополчения 2-й дивизии Кузнецов, который, попав в окружение под Вязьмой в октябре, направился в Калинин, в то время оккупирован немцами. 5 декабря тайной полицией Кузнецов был завербован для провокаторской деятельности и получил задание выявлять коммунистов, комсомольцев и советский актив.

2. Бывший командир 343-го автобата 20-й армии Федоров, будучи в окружении, поселившись в городе, устроился на работу инженером эксплуатации автотранспорта городской управы и впоследствии был завербован гестапо для выявления коммунистов. Федоров выдал немцам коммуниста Аваева.

3. Бывший красноармеец 1-го полка народного ополчения 17-й сд Маслов, член ВЛКСМ, дезертировал из части, прибыл на жительство в г. Калинин и был завербован гестапо для выявления коммунистов, комсомольцев и советских активистов[1223].

Вся работа в освобожденных районах велась с учетом данных агентуры, побывавшей на оккупированной территории. При ее помощи были выявлены изменники и предатели, содействовавшие немцам, а именно: в г. Лоховица на должность нач. полиции назначен бухгалтер горсовета Шпак, а комендантом города стал бывший врач Геталло; в с. Верхнее Будаково Полтавской области на должность старосты назначен бывший председатель сельсовета Корниенко; в с. Василец – бывший председатель колхоза Никитенко, член ВКП (б); в Путивле Сумской области преподаватель немецкого языка Белоусов предал противнику известных ему советских патриотов и был назначен пом. коменданта города; в Гомеле пом. коменданта вокзала работал некий Розвонович, с приходом немцев назначен нач. железной дороги Гомель – Кричево; в Конотопе старостой являлся Рагинский, бывший сотрудник городской милиции, нач. полиции работал бывший сотрудник райотдела НКВД Шамрот; в Курске И.Е. Просолупова с приходом немцев установила связь со штабом и офицерами и выдала коммунистов В. Иванова и В. Рачко, которые 4 ноября были расстреляны.

При ведении оперативной работы контрразведчики должны были также четко определить вину всех, кто по каким-то причинам оказался в рядах добровольных помощников в частях вермахта – «хиви». В марте 1942 г. в немецких частях числилось 200 тыс., а к июлю 1943 г. их число достигло 600 тыс. Особенно много их было в тех частях, которые прошли по Украине и казачьим областям. Зачисленные в состав немецких формирований военнопленные вносились в списки, содержавшие фамилии, дату рождения, последнее место жительства и личные приметы. Каждый из них получал полный пакет немецкого солдата, а после двухмесячного испытания и официального зачисления в качестве «добровольца вспомогательной службы» – денежное содержание и дополнительное довольствие. Если в отношении полицейских, карателей и настоящих добровольных служителей нового порядка было ясно, что они враги, то эти люди служили на обывательском уровне, и, безусловно, по мнению советской власти, были причастны к сотрудничеству с новым режимом: кто-то из них пилил дрова, мыл полы, стирал белье, готовил еду, ухаживал за лошадьми, печатал на машинке и делал обыкновенную работу для того, чтобы не умереть с голоду, получая крохи за свой труд. Они тоже были объявлены потенциальными преступниками, и неважно, в какой форме это пособничество проявилось – теперь уже сам факт нахождения на оккупированной территории понимался как прелюдия к преступлению или в лучшем случае как неблаговидный факт в биографии.

Среди подвергнутых аресту оказались лица, которые, согласившись по принуждению сотрудничать с оккупационными властями, в то же время, как выяснилось в ходе дальнейшего расследования, скрытно оказывали помощь партизанам: обеспечивали их продуктами питания, снабжали сведениями о дислокации войск противника и готовящихся карательных операциях. Некоторым из них вменялись в вину действия, которые в силу своей незначительности не могли служить основанием для привлечения к уголовной ответственности. Иногда не принималось во внимание и то, что близкие родственники арестованных находились в действующей армии[1224].

С началом контрнаступления в декабре 1941 г. значительно возрос объем дополнительной работы, который ложился на плечи сотрудников ОО и других органов НКВД по ведению оперативного розыска и учета. В практической работе многие чекисты обращались к руководству с различными предложениями по улучшению работы аппарата военной контрразведки. Так, 12 апреля 1942 г. на имя нач. ОО НКВД Калининского фронта, старшего майора ГБ Н.Г. Ханникова поступил рапорт от нач. 6-го отделения ОО НКВД фронта, капитана ГБ А.М. Ратнера об организации активного розыска агентуры противника. В рапорте Ратнер писал: «Сейчас, как никогда, исключительное значение приобретает вопрос об организации активного розыска агентуры противника, переброшенной в расположение наших войск и тылы. Имеющиеся данные свидетельствуют, что в наши тылы просочились активные разведчики (часть из них, несомненно, парашютисты с рациями). Выявление этой агентуры противника должно идти не только по агентурной линии, но и в значительной мере путем организации активного розыска. Мероприятия по линии 7-го отделения и даже погранвойск не всегда могут быть эффективными, так как глубокой целеустремленности, именно искать диверсантов, шпионов, у них не может быть. Они занимаются облавами, прочесыванием, не имеют достаточной подготовки в деле распознания интересующих нас лиц. Считал бы крайне важным создание 1–2 поисковых оперативных групп, которые работали бы под руководством 6-го отделения».

Суть предложения Ратнера заключалась в том, чтобы создать группы из 2–3 человек во главе с оперативным работником, в них вошли бы специально подобранные, подходившие для этой цели младшие командиры из роты НКВД, с которыми предварительно нужно было провести занятия в течение 3–4 дней по вопросам розыска, умения определять подлинность документов, умения себя держать среди населения и т. д. Поисковым группам одеваться в гражданскую или красноармейскую одежду, вооружаться револьверами и снабжаться документами от особого отдела. По намеченному маршруту группа оседает на 1–2 дня в деревне, знакомится с обстановкой, а в последний день ухода, с ночи, проводит сплошную проверку домов, документов у всех лиц. Помимо этого, группы проводят проверку и железнодорожных станций, отдельных жилых домов, стоящих в стороне от населенных пунктов. Находящиеся в группах работники 6-го отделения проводят одновременно в этих пунктах агентурную работу. Данное предложение Ратнера было поддержано Н.Г. Ханниковым[1225].

Наряду с контрразведывательным обеспечением наступательной операции Красной армии руководство ОО НКВД обращало внимание на продолжение заброски своей агентуры в тыл противника, на борьбу с националистическими элементами и бандитизмом в прифронтовой полосе. Зам. нач. 3 отдела 3-го Управления НКВД капитан ГБ Жуков в январе 1942 г. предложил нач. 3-го Управления майору ГБ Горлинскому провести следующие мероприятия: отбор и подготовка агентуры по различным линиям для заброски, оседания там, проникновение в националистические организации, выявление деятельности этих организаций, руководящего актива, а также кадров, которые будут оставлены при отступлении немцев; направление связников для поселения на территории, занимаемой немцами, к агентуре, оставленной по своей инициативе без наших заданий или специально оставленных нами; вербовка авторитетов из националистов для заброски в тыл к немцам с задачей проникнуть в националистические организации и в случае отступления немцев уехать с ними с тем, чтобы впоследствии занять соответствующее положение в этих организациях. Предложения другого рода были и у некоторых горячих голов среди членов Военного совета Карельского фронта, в частности, генерала Т.Ф. Штыкова. Он, чтобы выслужиться перед Сталиным, начал собирать компромат на карелов, финнов и вепсов, что они, якобы, находясь под оккупацией, сотрудничали с финнами. И еще не доказав серьезного обвинения в их адрес, заявил, что во время освобождения Карелии нашими войсками финно-угорские народы не угощали советских воинов молоком, поэтому угро-финское население надо выселить в Сибирь или в Казахстан, а Карело-Финскую ССР ликвидировать[1226].

Во время контрнаступления Красной армии нисколько не приуменьшилась роль заградительной службы. Так, в Москве и Московской области были дополнительно выставлены заставы на шоссейных дорогах для проверки документов у лиц, едущих в Москву: на Рязанском шоссе – 33, на Горьковском шоссе – 24, на Ярославском шоссе – 33, на Серпуховском шоссе – 15, на Каширском шоссе – 12, на Минском шоссе – 6, на Дмитровском шоссе – 6, на Ленинградском шоссе – 6. Это было необходимо, потому что именно на данном направлении немецкие спецслужбы проявляли наибольшую активность в ведении разведывательной работы. Данная мера помогла задержать и разоблачить десятки агентов абвера и поставить надежный заслон другим преступным элементам[1227].

Успешно начатое в декабре 1941 г. наступление советских войск под Москвой к апрелю 1942 г. по объективным причинам приостановилось. Противник потянул резервы, создал сильную оборону и успешно отражал атаки частей Красной арии. Между тем советское командование требовало на различных фронтах продолжения наступления. Войска несли серьезные и неоправданные потери, достигая при этом минимальных результатов.

Попытку ликвидировать немецкую группировку войск на центральном стратегическом направлении советское командование предприняло сразу, как только вермахт был отброшен от Москвы. Было решено провести Ржевско-Вяземскую наступательную операцию в начале 1942 г. Расположенный в 15–20 км к юго-западу от г. Белого Ржевско-Вяземский плацдарм образовался в обороне немецких войск в ходе наступления зимой 1941–1942 гг. на западном направлении и имел размеры до 160 км в глубину и до 200 км по фронту у основания. Цель операции сводилась к тому, чтобы завершить разгром главных сил группы армий «Центр», овладеть Ржевом. В директиве СВГК от 7 января планировалось «окружить, а затем пленить или уничтожить всю можайско-гжатско-вяземскую группу противника»[1228].

Эта задача не была решена. Каждый месяц наступившего 1942 г., как правило, был неудачным для Красной армии. Не удалось ликвидировать Демьянскую группировку вермахта на Северо-Западном фронте. Немцы, благодаря удару со стороны Ржева и у Оленина, окружили соединения 39-й и 29-й армий. Атакуя немецкие позиции, советские военачальники 22-й,31-й,30-й и 1-й ударной армии[1229] не затрудняли себя тактическим изысками, а просто изнуряли и себя, и противника широкомасштабными лобовыми атаками, волна за волной в жуткие морозы.

Южнее Вязьмы попала в окружение и 33-я армия. На 11 марта 1942 г. в окруженных частях и соединениях армии Ефремова насчитывалось 12 789 человек. В группе Белова к концу марта было около 17 тыс. человек. О сложившейся ситуации органы ОО постоянно информировали руководство страны и СВГК. Так, 29 марта 1942 г. сообщение по вопросу неудачного проведения операции войсками Юго-Западного фронта с аналитическими выкладками представил в НКВД СССР нач. ОО НКВД фронта ст. майор ГБ Н.Н. Селивановский. 12 апреля 1942 г. оно было доложено Л.П. Берией И.В. Сталину[1230].

На Западном фронте даже в тяжелой ситуации командующий 33-й армией генерал Ефремов не падал духом и настраивал своих командиров и личный состав на прорыв. 3 апреля самолеты Люфтваффе разбросали над котлом листовки с ультиматумом, в котором, в том числе, говорилось: «Германский солдат и германское руководство питают уважение к мужеству окруженной 33-й Красной армии и подчиненным ей 113-й,160-й и 338-й стрелковым дивизиям. Эта армия храбро сражается…»[1231]. 7 апреля в район окружения приземлился советский самолет, чтобы забрать Ефремова, но генерал отказался лететь, приказав погрузить знамена частей и сказал летчику, когда тот еще раз напомнил Ефремову приказ Сталина: «С солдатами сюда пришел, с солдатами и выходить буду». Предпринятая в середине апреля последняя попытка остатков 33-й армии выйти из котла, успеха не имела. В эти же дни был рассеян и частично уничтожен 4-й воздушно-десантный корпус, его остатки с трудом вышли в расположение наших войск в апреле 1942 г.[1232].

Представление о подготовке командования Северо-Западного фронта к ликвидации крупной демянской группировки немцев, как стало впоследствии известно, гитлеровское командование получило от своей агентуры, которая проникла в советский тыл в Новгородской области. Туда, кроме того, было заброшено около 200 диверсантов: им предстояло вывести из строя железнодорожные линии на участках Бологое – Старая Русса и Бологое – Торопец. Лазутчикам удалось совершить здесь ряд диверсионных актов с тяжелейшими для наших войск последствиями. Правда, большинство участников этих групп удалось обезвредить[1233].

В спецсообщении нач. ОО НКВД Западного фронта от 8 апреля 1942 г. говорилось о тяжелом положении со снабжением боеприпасами и продовольствием в 33-й армии: значительная часть артиллерии законсервирована из-за отсутствия горючего и боеприпасов. Потери с 1 февраля по 1 марта 1942 г. составили убитыми 1290 человек, ранеными – 2531 человек. Пополнение личным составом не производилось. Питание состоит из небольшого количества разваренной ржи и конины. Соли, жиров и сахара совершенно нет. На почве недоедания участились случаи заболевания бойцов. В ночь на 15 марта умерли от истощения два бойца[1234].

В информации от 17 апреля 1942 г. Л.П. Берия доложил в ГКО СССР И.В. Сталину и В.М. Молотову, а также начальнику Генштаба А.М. Василевскому о том, что, по сообщению ОО НКВД Калининского фронта, войска несут большие потери в личном составе, во многих случаях вина за эти потери ложится на командование фронтом и армиями, которые разрабатывали операции без учета действительной обстановки и временных критериев. Отдельные части вводились в бой с марша, без разведки, вскрытия системы обороны противника путем лобовых атак. В этом же сообщении ОО привел яркий пример нерационального использования в ходе боев в качестве пехоты военнослужащих редких воинских специальностей: сформированная Московским военным округом 3-я гвардейская морская бригада в результате боевых действий в начале 1942 г. потеряла 3176 командиров, специалистов торпедных катеров, подводников, связистов и электриков[1235].

Ржевско-вяземская операция 1942 г. считается одной из самых кровопролитных операций Великой Отечественной войны. Официально Западный и Калининский фронты потеряли 776 889 человек[1236]. Конечно, в ходе Ржевско-Вяземской операции советскими войсками были полностью освобождены Московская, Тульская, часть Калининской области, но ее главная цель – уничтожение армий «Центр» не была достигнута. В течение всего 1942 г. вермахт удерживал Ржевский выступ. По оценкам маршала В.Г. Куликова, общие потери Красной армии в 1942–1943 гг. составили около 2,5 млн человек[1237].

Не сумев ликвидировать Ржевско-Вяземский выступ, Красная армия 20 апреля 1942 г. перешла к обороне. К этому времени на Ленинградском фронте был освобожден Тихвин и предотвращена возможность соединения немцев с финнами, на Южном фронте освобожден Ростов-на-Дону, в Крыму был высажен десант и занят Керченский полуостров. Оборонительные сражения Красной армии дались дорогой ценой. Только безвозвратные людские потери в Московской стратегической оборонительной операции составили более 514 тыс. человек, санитарные – 143 941 человек. «Было бы глупо, не по-большевистски, – говорил А.С. Щербаков еще 29 сентября 1941 г. в докладе на собрании актива Московской организации ВКП (б) «О состоянии партийно-политической работы в Московской организации ВКП (б)», – закрывать на это глаза и отмахиваться, что-де мол, что все пустяки. Эти потери не имеют решающего значения для дальнейшей борьбы с противником до полного его разгрома, но эти потери и не пустяки, а очень серьезные потери»[1238]. Хотя эти потери «не имели решающего значения», но показали не только героизм солдат и командиров, а и бездарность военного руководства, которое не жалело своих солдат. Об этом свидетельствует и судьба наших земляков-сибиряков 226 сд, погибших на полях сражений под Ржевом в 1941–1942 гг.

История дивизии началась с того, что решением СНК СССР на НКВД СССР было возложено формирование 15 сд. В приказе наркома Л.П. Берии от 29 июня 1941 г. предписывалось в том числе развернуть 243, 244, 246, 247, 249, 250, 251, 252, 254, 256, 257, 265 и 268-ю сд.

К концу формирования 226 дивизия насчитывала личного состава: начсоства – 937, мл. начсостава – 1443, рядовых – 8660, в том числе мужчины призывного возраста – колхозники Абатского, Велижанского, Голышмановского, Казанского, Нижне-Тавдинского, Ново-Заимского, Ялуторовского и др. районов Омской области. Их оперативно собрали и отправили в г. Рыбинск Ярославской области в Московский военный округ.

Нужно ли говорить, что привлекаемые к наступлению 246-я и др. дивизии, сформированные за две недели из необученных военному делу сельских жителей, были не подготовлены к боевым действиям, не обстреляны и недополучили значительное количества вооружения. Поэтому поспешные контрудары силами таких дивизий ни к каким успехам привести не могли, кроме гибели тысяч бойцов, сдачи их в плен, потери техники, оружия и территории.

20 июля 1941 г. 246-я сд перебрасывается из Рыбинска в район Ржева, где занимает оборону по восточному берегу р. Волги. 21 августа, выгрузившись на станции Западная Двина, полки 246-й дивизии вступили в бой, атаковав в 8.00 24 августа опорные пункты противника у западной окраины деревни Трубинки. В итоге боя части дивизии продвинулись на 0,5 км. За пять дней штурма т. н. Андреевских высот потери дивизии составили более 3,5 тыс убитыми и ранеными. Очевидцы тех событий рассказывали: «Выбритые, напомаженные, не запыленные немцы примчались сюда на машинах. Расположились удобно: заняли Андреевскую высотку, что неподалеку от деревни Брод. И строчили из своих пулеметов, и словно косой косили наших солдат. А наши солдаты – бойцы 246-й сд, едва приодетые, кое-как вооруженные, на пять-семь человек приходилась одна винтовка… пытались взять Андреевскую высотку: «Мы идем, \ Мы бежим, \ Мы ползем… \ А верста – словно срок верст. \ Чернозем уже – краснозем, \ И горит перед нами мост, \ А команда одна: \ «Вперед!» \ И огонь нас в клещи берет, \ И дивизия – вплавь и вброд \ И двинская вода как лед…» – так описал эти события поэт М. Лисянский, воевавший в тех местах. Всего одна верста до деревни Ильино была вымощена трупами красноармейцев. «И вода в Двине была красной от крови, сама река была запружена плотами из человеческих тел. А с Андреевской высотки все строчили и строчили пулеметы»[1239]. 10 сентября пришел приказ «перейти к обороне на занимаемых рубежах». Здесь и полегло более половины бойцов 246-й дивизии. Когда фронт откатился к Москве и Калинину, местные жители по команде немцев стащили полуистлевшие трупы в воронки от разрывов мин и снарядов и присыпали их землей[1240].

В ходе контрнаступления Красной армии огромными потерями все же удалось впервые во Второй мировой войне сначала остановить считавшую себя непобедимой германскую армию, а затем нанести ей чувствительное поражение. Враг был отброшен на 120–400 км от Москвы, и ликвидирована угроза советской столице. Было освобождено 11 тыс. населенных пунктов, в том числе 60 городов[1241]. Противник утратил стратегическую инициативу, а замысел молниеносного разгрома СССР потерпел окончательный крах. Одержав победу в ходе контрнаступления над ударными соединениями группы армий «Центр», советские войска вышли на рубеж: Селижарово – Ржев – Волоколамск – Наро-Фоминск – Мосальск – Белев – Мценск, разбив 38 дивизий, в том числе 11 танковых и 4 моторизованных[1242].

Главная причина успехов Красной армии, которую не замечали немецкие генералы, заключалась в том, в новых условиях частям вермахта следовало приспосабливаться к затяжной войне, где вступили в действие новые факторы. Как-то стараясь оправдаться за неудачи под Москвой, германское информационное бюро, ссылаясь на осведомленность военных кругов, передавало, что, если «кроме местных боев не отмечается никаких особых событий на Восточном фронте, то этим характеризует новый способ ведения войны, обусловленной наступающей зимой, так как условия погоды не допускают больше наступательных операций, германское командование отказывается от таковых»[1243].

Генералы вермахта признавали, что в противоположность русским, имели очень слабое представление о том, что происходит в Москве. Грубые и ставшие болезненно очевидными просчеты в оценке советской мощи вынудили ОКХ воздерживаться от оценок и предположений, за исключением тех, которые основывались на сведениях фронтовой разведки. Пока немцы сохраняли инициативу и обладали значительным военным превосходством на полях сражений, этот недостаток не имел большого значения. Но когда наступление приостановилось и перевес не стал столь ощутимым, отсутствие сведений о реальной силе противника и его намерениях поставило немецкое командование в трудное положение. Не оправдались надежды немецкого политического руководства, возлагаемые на абвер. В результате принятых оперативных мер попытки немцев провести широкую разведывательно-диверсионную и другую подрывную деятельность в Москве и на подступах к ней не имели успеха. На московском направлении противнику не удалось совершить ни одной диверсии в тылу советских войск, на промышленных и транспортных предприятиях. Кейтель признавал: «В развитии кампании 1941 года стало ясно, что возникает момент известного равновесия сил между немецкими и советскими войсками. Русское контрнаступление, бывшее для Верховного командования полностью неожиданным, показало, что мы грубо просчитались в оценке резервов Красной армии. Тем более было ясно, что Красная армия максимально использует зимнюю стабилизацию фронта для дальнейшего усилия, пополнения и подготовки новых резервов. Молниеносно выиграть войну не удалось»[1244]. Далее он писал: «До войны мы имели очень скудные сведения о Советском Союзе и Красной армии, получаемые от нашего военного атташе. В ходе войны данные нашей агентуры касались только тактической зоны. Мы ни разу не получили данные, которые оказали бы серьезное воздействие на развитие военных действий. Например, нам так и не удалось составить картину, насколько повлияла потеря Донбасса на общий баланс военного хозяйства СССР»[1245]. Это свидетельствует о значительном вкладе в победу Красной армии в сражениях конца 1941 – начала 1942 г. сотрудников ОО НКВД, которые осуществляли оперативно-служебную деятельность в частях и соединениях Красной армии.

Многие немецкие генералы понимали бесперспективность похода на Восток и трезво оценивали сложившуюся обстановку уже к лету 1941 г. Ф. Гальдер записал в военном дневнике 11 августа: «Начиная войну, мы рассчитывали иметь против себя примерно 200 вражеских дивизий. Но теперь мы насчитываем их уже 360. Эти дивизии, конечно, не вооружены и не оснащены в нашем понимании этого слова, и командование ими в тактическом отношении во многом неудовлетворительно. Но они есть. И если дюжина их разбита, русский выставляет новую дюжину. Он выигрывает время благодаря тому, что находится поблизости от своих источников силы, а мы все больше от них удаляемся». На одну из серьезных причин поражения немецких войск указал генерал Гюнтер Блюментрит: «Многие наши руководители сильно недооценили нового противника, что отчасти потому, что они не знали ни русского народа, ни тем более русского солдата. Некоторые наши военачальники в течение всей Первой мировой войны находились на Западном фронте и никогда не воевали на Востоке, поэтому они не имели ни малейшего представления о географических условиях России и стойкости русского солдата, но в то же время игнорировали неоднократные предостережения видных военных специалистов по России»[1246].

Безусловно, безответственным было решение политического руководства Германии начать войну с Советским Союзом, а военным следовало основательно изучить предстоящий театр военных действий. «Разбить Советскую Россию в ходе кратковременной кампании», как самонадеянно предполагалось планом «Барбаросса», не удалось. Начальнику штаба верховного главнокомандования вооруженных сил Германии Кейтелю на Нюрнбергском процессе был задан вопрос: когда он начал понимать, что план «Барбаросса» терпит крах? «Москва», – нехотя ответил Кейтель[1247].

Анализируя итоги Московского сражения в целом, И.В. Сталин посчитал, что гитлеровская армия в 1942 г., как и наполеоновская в 1812 г., уже обречена и надо форсировать события. В начале марте 1942 г. он рассмотрел перспективу развития военных операций на летнюю кампанию: «…Наша задача состоит в том, чтобы не дать немцам этой передышки, гнать их на запад без остановки, заставить их израсходовать свои резервы еще до весны, когда у нас будут новые большие резервы, а у немцев не будет больше резервов, и обеспечить таким образом полный разгром гитлеровских войск в 1942 году»[1248].

Сталин отдал приказ наступать по широкому фронту, на что у армии уже не было сил.

Послесловие

Вера в могущество нашего Отечества, мощь Красной армии сопровождала нас с детства. А как же иначе. С молоком матери в сознании каждого из нас утвердилось убеждение в том, что в жестокой войне 1941–1945 гг. мы победили. И за ценой не постояли.

Время, говорят, лечит. Да, и от многого. В том числе и от поверхностных взглядов на нашу историю, в частности, на цену Победы. Война явилась суровым испытанием для большого, многонационального государства, которому был нанесен колоссальный материальный и моральный ущерб. В ходе боевых действий, а также на временно оккупированной территории и в концлагерях погибли миллионы людей, преимущественно в возрасте 18–40 лет. Советские Вооруженные силы потеряли в боях 8 млн 600 тыс. человек, а немцы – примерно 7 млн человек да еще 960 тысяч потеряли их союзники. А это значит, что боевые потери СССР и Германии вполне сопоставимы и почти равны. Да наших воинов погибло в боях больше, чем вражеских, и это объясняется, главным образом, более высоким уровнем выучки, дисциплины и технической оснащенности, которую обеспечивала промышленность всей Европы армии врага[1249]. Мы плохо воевали на начальном этапе войны, но на завершающем этапе потери только вермахта были в полтора раза больше, чем у Красной армии[1250]. И когда речь идет о цене победы, то нельзя все сводить только к боевым потерям. Надо говорить и о миллионах обездоленных детей, жен и других родственников, инвалидов, ушедших из жизни после войны, последствия которой наше общество испытывает до сих пор. Проходят десятилетия, и после празднования 70-й годовщины Великой Победы мы по-прежнему не получили ответов на многие вопросы. И они будут продолжать будоражить сознание тех, кому не безразлична наша военная история. К тому же, война продолжается. Наивно думать, что она закончилась с подписанием нацистами акта о капитуляции. Ее продолжение в борьбе за правду.

Войну против нашего народа развязали нацистские агрессоры. В Обвинительном заключении Нюрнбергского процесса дана точная оценка поведению Германии, войска которой вторглись в пределы нашего Отечества: с первого же дня нацистские захватчики, в соответствии с детально разработанным планом, начали осуществлять разрушение городов и сел, уничтожение фабрик и заводов, колхозов и совхозов, электростанций и железных дорог, грабеж и варварское разрушение национальных культурных учреждений народов СССР, музеев, школ, больниц, церквей, исторических памятников, массовый угон советских граждан на подневольную работу в Германию, а также физическое истребление населения, женщин, стариков и детей, особенно русских и белорусов и повсеместно – евреев и цыган.

Знакомясь с публикациями многих историков, часто встречаешься с негативной оценкой деятельности органов госбезопасности. На наш взгляд, это является автоматическим перенесением точки зрения на события 1930-х гг. на 1940-е. Было бы глупо отрицать, что многие негативные стороны деятельности органов НКВД, «нажитки» сказывались и в работе военных контрразведчиков. Многие сотрудники НКВД 1940-х годов не могли в корне изменить свое поведение, свои взгляды на борьбу с «врагами народа» в 1941–1942 гг. И тем не менее вклад чекистов-сотрудников ОО НКВД в победу был существенным.

Неукоснительно выполняя решения высшего политического руководства страны и тесно взаимодействуя с другими государственными структурами, с командованием фронтов, соединений и частей Красной армии, при поддержке населения, они решали свои специфические задачи. Мероприятия органов военной контрразведки по борьбе с дезертирами, изменниками Родины, с антисоветскими элементами, распространителями провокационных и панических слухов способствовали укреплению политико-морального состояния личного состава действующей армии, повышению боевой готовности частей и соединений советских войск. Попавший в советский плен бывший нач. отдела «Абвер-3», генерал-лейтенант Бентивеньи на допросе 28 мая 1945 г. положительно отозвался о деятельности ОО НКВД: «По нашей оценке, исходя из опыта войны, мы считали советскую контрразведку чрезвычайно сильным и опасным врагом. По данным, которыми располагал абвер, почти ни один заброшенный в тыл Красной армии немецкий агент не избежал контроля со стороны советских органов, и в основной своей массе немецкая агентура была русскими арестована, а если возвращалась обратно, то зачастую была снабжена дезинформационными материалами».

В начале войны как Красная армия, так и органы госбезопасности были ориентированы на деятельность в краткосрочном вооруженном конфликте. Но уже первые месяцы войны потребовали серьезной корректировки основных направлений деятельности контрразведки. И в центре внимания НКО, НКГБ и НКВД стали проблемы, вышедшие по своей значимости на первый план: борьба с паникой, дезертирством и изменой Родине, информирование политического руководства страны и военного командования, охраны тыла действующей армии о распространителях враждебных слухов и листовок, сохранение военной и государственной тайны и поддержание режима секретности, ликвидация антисоветских организаций и др. Борьба со шпионажем в первые месяцы войны отошла на второй план.

Анализ архивных документов и воспоминаний ветеранов военной контрразведки дает возможность ответить на вопрос, что же мешало более успешному выполнению ими служебных задач.

− ОО приходилось трудиться в чрезвычайных условиях, когда страна и органы безопасности не были готовы к широкомасштабной войне. Боевые действия на собственной территории для отражения агрессии не были интересны советскому руководству даже как тема для оперативной игры. Красноармейцам и командирам, как и сотрудникам военной контрразведки, воспитанным в духе непоколебимой веры в «мудрость вождя», непросто было разобраться в создавшейся обстановке, причинах жестоких неудач. Они не знали о вопиющей некомпетентности многих высших военачальников, пришедших на смену репрессированным военным профессионалам. Ничего им не было известно о крупных просчетах и грубых ошибках, допущенных военным руководством при подготовке армии к войне, а также при планировании, обеспечении и ведении операций по отражению возможной агрессии[1251]. Мы считаем, что летом 1941 г. поражение было закономерным, неизбежным.

−Неподготовленность личного состава ОО НКВД к ведению работы в военных условиях в связи со значительным возрастанием и сложностью новых задач: стали другими масштабы дезертирства и измены Родине, никто не предполагал, что более миллиона советских граждан окажется в рядах вермахта или в формированиях, созданных немцами, 600 тысяч «хиви» станут помощниками в немецких частях и подразделениях, появятся пособники нацистов на оккупированной территории.

Большие потери личного состава на начальном этапе войны, дезорганизация оперативной работы на фронте и в прифронтовой полосе.

Отрицательные последствия влияния некачественной работы СМИ. В начале войны они информировали население о героизме советских воинов и тружеников тыла, но сообщения о ходе сражений на фронтах носили «приглаженный характер». Недостоверная информация порождала слухи и неверие официальным сообщениям, антисоветские высказывания, а отсюда – ненужные дополнительные оперативные разработки и оперативный учет.

Помимо выполнения своих непосредственных обязанностей, предусмотренных положениями о каждом управлении и отделе, они решали и другие задачи, поставленные высшими органами власти и управления, вплоть до возвращения руководителей советского аппарата и партийных органов в селе и города, откуда те сбежали, бросив население на произвол судьбы.

Недооценка важности работы среди местного населения, тогда как его помощь была существенной, о чем свидетельствовали успехи истребительных батальонов и групп содействия в борьбе с парашютными десантами и диверсантами противника, поддержанию общественного порядка в прифронтовой полосе.

Органы военной контрразведки как составная часть советской политической системы подверглись коренному реформированию в первые месяцы войны. Этот процесс продолжался и в дальнейшем, но особенно он был болезненным в ее начале. Отступление армий, утрата военным командованием управления войсками, непредсказуемость развития событий, окружения, дезорганизация оперативной работы, а нередко и неразбериха не давали возможности чекистам сосредоточиться на решении главных задач. Трудности в их работе были вызванными и проведением мероприятий по мобилизационному развертыванию войск, эвакуацией населения, промышленных предприятий и учреждений.

В начале войны абвер по многим позициям переиграл особые отделы. В результате длительной и упорной борьбы отечественная контрразведка сумела перехватить инициативу у противника, создав надежную систему обеспечения безопасности частей и соединений Красной армии и войск НКВД, проникнуть в разведывательные службы и школы абвера. В сравнительно короткие сроки чекисты перестроили свою работу применительно к условиям военного времени и выработали новые формы и методы борьбы с подрывной деятельностью разведки нацистской Германии, разработали единую систему мер по выявлению и разоблачению агентов противника на стадии проникновения их как непосредственно в войска, так и в зону боевых действий. И вполне оправдали себя меры, основанные на умелом сочетании гласных и негласных методов борьбы с агентурой нацистских спецслужб и противниками советской власти. Установленные тесные связи между ОО и территориальными органами НКВД дали возможность повысить эффективность контрразведывательных мероприятий и направлять основные удары на наиболее уязвимые места вражеских спецслужб. Это способствовало укреплению политико-морального состояния личного состава действующей армии, повышению боевой готовности частей и соединений советских войск.

Органы военной контрразведки серьезно анализировали деятельность нацистских спецслужб и с учетом этого вносили коррективы в свою работу. В УОО НКВД уже в первые месяцы войны появилось много нового в оперативной работе отделов и служб. Поэтому на основе опыта 1941 – начала 1942 г. современным российским спецслужбам следует учиться умению своих предшественников в кратчайшие сроки перестраивать работу в соответствии с меняющимся политическим положением страны и оперативной обстановкой. В практической деятельности ОО НКВД произошли значительные изменения: если перед войной большая часть их усилий была сосредоточена на борьбе с внутренними врагами, то с конца июня 1941 г. на первый план вышла внешняя угроза. И проведенная реформа способствовала активизации борьбы с вражескими спецслужбами их пособниками. Решающее значение при этом имели кадровая политика и определение правового положения органов военной контрразведки.

При подготовке кадров ОО НКВД особое внимание обращалось не только на повышение требовательности в процессе подбора и расстановки, но и на обучение и воспитание чекистов. Упор на идейно-воспитательной работе дал возможность подготовить сотрудников, беспрекословно исполняющих любые указания сверху, невзирая даже на нарушения законности. Деформированное политическое сознание и низкая правовая культура сочетались с высокой работоспособностью, исполнительностью, чувством гордости и ответственности за порученное дело. Органы военной контрразведки, как и при Ф.Э. Дзержинским, в годы Великой Отечественной войны оставались «вооруженным отрядом партии». Хотя основные задачи воспитания чекистов решалась партийно-политическим аппаратом, командирами и комиссарами, партийными и комсомольскими организациями, в стороне не оставались и сотрудники ОО НКВД.

Оперативная работа проводилась во всех подразделениях, частях и учреждениях вплоть до Генштаба Красной армии и Военно-Морского флота. Руководители ОО НКВД стремились создать агентурно-осведомительную сеть в таком количестве, которое бы обеспечило выполнению задач, стоявших перед контрразведкой. Нельзя было не учитывать наличие серьезной социальной базы у противника, а отсюда и возможного предательства, перевербовки наших агентов. Это было следствием некачественной подготовки в начальный период войны резидентов, агентов и осведомителей. Но, несмотря на эти трудности, значительными усилиями и большими жертвами удалось создать работоспособный оперативный аппарат. И в процессе борьбы с абвером военная контрразведка совершенствовала силы и средства, форм и методы противостояния спецслужбам Германии. Ей пришлось фактически с нуля налаживать фильтрационную работу, заградительную службу, в других масштабах бороться с дезертирством и изменой Родине.

В целом органы военной контрразведки в годы войны выявили и обезвредили значительное количество агентов вражеских разведывательных органов, достаточно надежно обеспечивали охрану военных секретов советского командования, сыграли важную роль в укреплении порядка и дисциплины в войсках. Своей работой они, безусловно, внесли существенный вклад в достижении победы над таким грозным врагом, каким являлись нацистская Германия, ее вооруженные силы и спецслужбы.

Высшие органы власти и управления с начала войны начали создавать нормативную базу деятельности органов госбезопасности, судебной и внесудебной политики, которая позволила на правовой основе вести борьбу со спецслужбами Германии, ее союзников и разного рода уголовными элементами. Особенностью начала войны было значительное расширение оперативного учета и оперативного розыска. Правовой статус органов и войск госбезопасности четко определил кодификацию воинских преступлений, порядок выполнения обязанностей всеми управлениями и службами, войсковыми формированиями НКВД, взаимодействие следственных органов с военными трибуналами. Репрессивная политика советского государства по существу была обусловлена не только военным временем, возрастанием преступности, активизацией противников советской власти, но и сложившимися правилами и традициями 1930-х гг. Нельзя даже предположить, что она внесла какие-либо коренные изменения. Широкие права, данные ОО в начале войны, нередко приводили к скорому, неправедному суду не только над противниками, но и над своими военнослужащими, подмене карательной политикой воспитательной работы в частях и соединениях Красной армии.

Можно с полной уверенностью утверждать, что некоторые политические руководители, «отцы-командиры» и нач. не жалели своих солдат, вводя в бой части, подразделения и народное ополчение необученными и недовооруженными, заранее обрекая их на смерть. Несложно доказать правоту данного утверждения. Достаточно обратиться к приказам того времени. Речь не идет о приказе № 270 1941 г. Он был необходим по отношению к военнослужащим, совершившим преступления, но даже во время войны, неоправдан по отношению к близким родственникам. Фактически это означало введение круговой поруки, имевшей негативные последствия. «Война все спишет!» были не только словами, а служили прикрытием для незаконных действий некоторых командиров и оперативных работников.

Следует иметь в виду, что вопрос о соотношении исторической необходимости и нравственной ответственности в деятельности политических и военных руководителей принадлежит к числу важнейших этических проблем истории и отнюдь не утратил актуальности и сегодня[1252]. Ограничение претерпел ряд правовых норм. Закон нередко подменялся понятием политической целесообразности, проявлением субъективизма в нормотворчестве, что выражалось в законодательном оформлении ГКО СССР, других высших органов власти, личных установок Сталина. И ведомственные подзаконные акты НКВД нередко вступали в противоречие с конституционными нормами. Недостатки в законоприменительной практике, произвольное толкование норм права негативно отражались на оперативно-следственной работе, вели к деформированному восприятию оперативной обстановки руководящим и оперативным составом, что создавало почву для различных фальсификаций.

Спецификой репрессивной политики в годы войны было то, что наказаниям подвергались не только военные преступники, но и их ближайшие родственники. Эта означало наказание сотен тысяч людей, не совершивших преступлений, что имело негативные последствия.

В данной книге рассмотрена деятельность сотрудников военной контрразведки НКВД в начале Великой Отечественной войны, первые десять судьбоносных месяцев. Именно в это время Красная армия остановила наступление вермахта и пресекла поход армии нацистов на Восток.

Сегодня весьма актуально правдивое освещение событий Великой Отечественной войны. Оно предполагает прежде всего показ причин победы нашего народа в гигантской битве. И крайне важно не допустить фальсификации, принижения роли Советского Союза, помня, что «Mala herba cito crescit» («Сорная трава быстро растет»)[1253].

У нас свободная страна, но в ней свобода без ответственности. В сложнейших условиях после уничтожения Советского Союза многие представители неолибералов изображают историю войны как сплошную цепь безобразий и преступлений, даже заявляют, что никакой Великой Отечественной войны не было, а была позорная война, в которой мы, оказывается, потерпели поражение. При этом предпринимаются попытки пересмотреть всю отечественную историю. Одни заявляют, что «русский фашизм страшнее немецкого»[1254], другие – сравнивают сотрудников военной контрразведки с эсесовцами. Эти люди открыто стремятся присвоить себе монопольное право на трактовку событий нашего прошлого. Хотя большинство из них скомпрометировали себя тем, что в 1960–1990 гг. сознательно преподносили обществу грубо сфальсифицированные объяснения мотивов и механизма крупных событий в нашей внутренней и внешней политике. А слово историков и участников войны, пытавшихся рассматривать события с объективных позиций и руководствующихся здравым смыслом, и сегодня подвергается нападками. Все же надо помнить, с кем мы воевали, с какой армией и спецслубами Германии. И совершенно прав историк Карем Раш, который пишет, что советские военные историки, по сути, отняли победу у советского народа, показывая гитлеровцев идиотами и безмозглыми кретинами…Немецкая армия была великой армией, которая покоряла за считанные дни европейские страны (и не просто покоряла, а заставляла работать в поте лица на себя, а то и сражаться на своей стороне). Она была потрясающе организована[1255].

Успех в борьбе с разного рода фальсификаторами во многом зависит от исторической науки, выполняющей две основные функции: познание прошлого и воспитание историей. Но как воспитывать молодое поколение, по выражению Леонида Решетникова, если «история Российской империи – самая оболганная история в мире. Пока не восстановим правду, мы не сформируем наш патриотизм»[1256].

Развенчание же подлинно народных героев является одной из главных задач нынешней необуржуазной идеологии. Но попытки оправдать все, что было во время войны, или опорочить все и вся могут привести только к тому, что новое поколение никому не будет верить. Нельзя не согласиться с С. Очковским, который писал: «Искажение истории с последующей деградацией культуры по степени воздействия являются аналогом, по своей неотвратимости и эффективности, оружия массового поражения. Причем оружия, имеющего перед обычным ОМП преимущества в виде скрытности в применении и последствий для противника»[1257].

Время показало, что историческое невежество ведет к банкротству государства.

В настоящее время мы встречаемся с двумя видами подходов в освещении событий недавнего прошлого: с восхвалением того, чего не было, и очернением того, что было. Самым распространенным приемом фальсификаторов является использование прошлого в неблаговидных целях, представление событий прошлого в искаженном виде. Одними из основных фетишей – Гражданская война, ГУЛАГ, органы госбезопасности. Хорошо известно, что в драме революции и гражданской войны праведников не бывает, ибо это – духовный срыв всего общества в целом. «Нечего выяснять степень праведности и грешности людей, находившихся в состоянии гражданской войны, – пишет П. Ткаченко, – что по сути немыслимо по самой природе гражданской войны. И потом, если боролся с советской властью, теперь, когда этой власти уже столько лет нет, казалось бы эти историки должны хоть как-то пересмотреть однажды принятую догматику. Если власти, с которой он боролся, больше нет, значит, он прав… Обращаться к тому времени столь тенденциозно, да еще и не подготовленным, можно разве что с целью дальнейшего поддержания в обществе состояния гражданской войны. Других целей, тем более научных, здесь не просматривается… По сути, бороться со своей историей, тем самым вовсе не устанавливая справедливость, а разрушая свою нынешнюю жизнь»[1258]. Конечно, эти измышления являются обманом и находят отклик в определенной части народа лишь потому, что честной истории советского периода так и не было создано. Еще недавно тысячи и тысячи специальных людей в институтах, академиях, управлениях, издательствах воспроизводили специальное Военное Вранье. В нашей официальной истории несколько десятилетий назад были заложены мины государственной исторической неправды. Истина, как говорили древние римляне, – дочь времени, а не «авторитета»[1259]. Если великое видится на расстоянии, а под расстоянием подразумевается время, то его после войны прошло уже достаточно, а в живых участников событий огромной исторической важности осталось мало. И с каждым годом их будет все меньше и меньше.

Русский историк Е.Е. Голубинский писал: «История бывает трех родов: тупая, принимающая все, что оставило нам прошлое время с именем исторического материала, за чистую монету и поэтому рассказывающая бабьи басни; лгущая, которая не обманывается сама, но обманывает других, которая из разных практических побуждений представляет белое – черным, черное – белым, хулит достойное похвалы и хвалят достойное порицания, и настоящая, которая стремится к тому, чтобы по возможности верно и по возможности обстоятельно узнать прошлое и потом стараться так же верно и обстоятельного воспроизводить его»[1260]. «Верно и обстоятельно производить» – вот задача. И прежде всего героику 1941 г., отвагу и непреклонность защитников Отечества, встретивших врага первыми, требуют неустанного изучения. Юлиус Фучик, обращаясь к новому поколению исследователей – патриотов нашего Отечества, писал: «Терпеливо собирайте свидетельства о тех, кто пал за себя и за вас. Придет день, когда настоящее станет прошедшим, когда будут говорить о великом времени и безымянных героях, творивших историю. Я хотел бы, чтобы все знали, что не было безымянных героев, что были люди, которые имели свое имя, свой облик, свои чаяния и надежды, и поэтому муки самого незаметного из них были не меньше, чем муки того, чье имя войдет в историю»[1261].

И все же основная задача должна быть завершена старшим поколением, не взваливая исторический поиск на плечи внуков и правнуков.

Трудности работы историков усугубляются тем, что за последние десятилетия так поработали в СМИ лжеисторики и представители «желтой прессы», что необходим длительный срок вдумчивой государственной политики по просвещению народа.

Мы стали невольными свидетелями смены в нашей стране общественного строя. На смену столь привычному для нас социализму пришел капитализм с его звериным лицом, обычаями и традициями, основанными на исключительной жажде денег, роскоши и богатства, добываемого в основном путем обмана, воровства, грабежа и насилия. Причем смену произвел не наш народ, которого даже не спросили, а представители государственной власти. Давно очевидно, что произошло не «освобождение от коммунизма» (оно шло иным путем на протяжении почти всего миновавшего века), а очередное революционное разорение России. Но никакие факты не могут пока поколебать такую логику. Ни то, что вот уже десятки лет как в стране по сути остановлена культурная, научная и экономическая жизнь, ни то, что за все это время не только ничего не создано, но общество и страна продолжают жить теми ресурсами, которые были созданы в советский период истории, стремительно приходящими в упадок. Формальная сторона жизни все еще оказывается дороже сущностной. Официальная печать утверждает о возрождении России. На самом же деле никакого «возрождения» не произошло. Более того, нравственное, культурное и интеллектуальное падение общества только усугубилось. Произошло совсем иное, прямо противоположное: весь период «реформ» прошел под знаком тотального уничтожения русского цивилизационного ядра и вытравливания традиционных кодов. «Это процесс по своим масштабам не идет ни в какое сравнение с советской эпохой, со всем ее богоборчеством и прививками интернационализма»[1262]. Большая ложь о недавнем прошлом, о Советской власти внедряется в сознание людей. Но ни один непредвзятый историк, каково бы ни было его личное отношение к ней, не может отрицать, что сам идеал Советов, быть может, наиболее приемлемый для России формы правления, был не отрицанием национальной традиции, но и родиться-то мог только в ее недрах. Был продолжением ее поиска[1263]. Именно в Советском Союзе были построены наш спорт, наше искусство и наша промышленность.

Мы – самая богатая страна по природным ресурсам и бедный народ. Почему в социальном государстве люди становятся все беднее? И не кризис в этом виноват, не санкции наших противников. Президент Франции Жак Ширак еще в 2005 г. в беседе с одним из руководителей нашей страны заметил: «Я все время читаю, что у вас идут дискуссии о том, с кем должна быть Россия – с Западом или с Востоком. А что, у вас не понимают, что вы – отдельная цивилизация? У вас же есть все – природные ресурсы, земля, вода, трудолюбивый умный народ, героическая история…»[1264]. Но, «Как с государственных усилий \ Страдает нищий инвалид, \ А бессловесная Россия \ Как будто в обмороке спит. \ Один – воруя, деньги множит, \ Другой – в правительстве ловчит, \ Но если совесть −– Голос Божий, \ То почему она молчит?»[1265].

Поэтому главные трудности в изучении истории проистекают от положения в стране, непродуманных решений тех, кто отвечает за воспитание народа. Нам, например, непонятно, почему уничтожают кафедры истории, сокращают количество часов на этот предмет, почему не хочет власть остановить наступление телевидения на правду. В свое время академик С. Капица назвал его преступной организацией. Где продуманная политика государства в этой области знаний?

Сегодня, как и в прошлые времена, историческая наука выполняет две основные функции: познание прошлого и «воспитание историей». Анализируя многочисленные исторические источники, авторы пришли к ряду выводов. Некоторые из них свидетельствуют о согласии с изложенной точкой зрения другими авторами, вторые – вызывают отторжение, а третьи – нуждаются в дальнейшем исследовании.

Нельзя согласиться с утверждением ряда историков о том, что Великая Отечественная война была продолжением войны Гражданской. Все свидетельствует о том, что в Гражданской войне виноваты все ее участники, все общество в полном его составе, и судить революционное беззаконие, выискивая какое-то право, во всяком случае, наивно. Все эти несчастные участники Гражданской войны: белые, красные, зеленые, – должны быть реабилитированы, а внесудебные приговоры, вынесенные политтройками, все без исключения, а не по лукавому выбору, должны быть пересмотрены.

До сегодняшнего дня на обелисках значатся только «победители», только красные, словно они были более правыми. А это значит, что состояние Гражданской войны как бы еще сохраняется. Но в такого рода войнах победителей не бывает. Все побежденные и все жертвы. В наше перевернутое время мы пережили восславление красных и проклятие белых, а потом восславление белых и проклятие красных. И пора бы нам поставить общий памятник: и красным, и белым, отдавшим свои жизни, защищая каждый свою Россию.

Последствия Гражданской войны оказали существенное влияние на ход противоборства со спецслужбами Германии и ее союзников.

Изучение и анализ документов позволяют сделать вывод о том, что в начале войны не было морально-политического единства советского народа. Тех, кто возражает против данного утверждения, просим ответить на следующие вопросы: почему к январю 1942 г. в немецком плену оказалось 2,5 млн красноармейцев и командиров и сколько из них сложили оружие перед врагом? Почему около миллиона советских людей сражалось против нас? Почему 600 тысяч бывших военнослужащих Красной армии стали «хиви» – добровольными помощниками в частях вермахта? А в Первую мировую у немцев оказалось в плену более 1,5 млн наших солдат и офицеров, но не нашлось ни одного из них, кто бы взял добровольно оружие и стал воевать против своего же народа[1266]. Почему с июня 1941 г. определенная часть населения Советского Союза связывала свое будущее с успехами Германии, с надеждой на то, что с падением сталинской диктатуры можно будет создать новую, демократическую Россию? Почему были выселены сотни тысяч жителей Прибалтики, Молдавии, Западной Украины и Западной Белоруссии, поволжские немцы?

Методы насаждения «передового» мировоззрения, теперь оказались «тупиковой ветвью» истории, действительно немыслимы ни в одной стране. Почитайте письма тех лет из казачьих областей России своим родственникам. Ужасы уничтожения собственного народа на Дону, Кубани, Урале, в Сибири методами, более жестокими и коварными, чем можно было ожидать от иноземных захватчиков, предстают в этих письмах. Жестокая сталинская административная система, чудовищные перегибы периода коллективизации, безжалостно суровые приговоры судов даже по такому поводу, как пресловутый колосок, унесенный полуголодным человеком с поля (печально знаменитый Закон от 7 августа), или 20-минутное опоздание на работу (был и такой указ в предвоенные годы), не говоря уже о массовых репрессиях, объективно стали питательной средой, порождавшей будущих пособников любого противника советского строя.

Морально-политическое единство нашего народа окончательно сложилось именно тогда, когда он познал на себе все тяготы оккупации и истинные цели нацистской Германии, «новый порядок». И даже та часть населения, которая неодобрительно относилась к политике советского государства, забыв прошлые обиды, сражалась с врагом.

Дальнейший ход Великой Отечественной войны полностью подтвердил положение Ф. Энгельса о том, что моральный фактор в борьбе превращается в материальную силу. А как дело обстоит с морально-политическим единством в современной России? Любопытны итоги интернет-опроса, опубликованные в «Аргументах и фактах» в № 44 за 2014 г. На вопрос «Есть ли сегодня народное единство?» ответили так: «Скорее нет, чем да» – 27 %; «Нет и никогда не было» – 17 %. Итого – 44 %, т. е. почти половина наших граждан.

Партизанское движение, которому оказывали существенную помощь ОО, стало массовым только в 1943 г. В 1941 г. в тылу противника действовали в основном партизанские РДГ НКВД, П. Судоплатова, на основе которых формировались отряды народных мстителей. После создания в 1942 г. Центрального штаба партизанского движения военная контрразведка не могла оставаться в стороне.

Несмотря на героизм и самопожертвование тысяч людей, не оправдало себя создание подполья партийными органами без тесного взаимодействия с сотрудниками органов НКВД: оно вело работу непрофессионально, порой не имея представления о специфике противостояния оккупационной власти и агентуре спецслужб Германии. Отсюда – большие потери, дублирование работы чекистов. Всякие самостоятельные действия партийного подполья без координации своих действий с чекистами, как правило, приводили к провалам. Следовало отказаться от создания структур, которые бы подменяли работу оперативных подразделений.

Нельзя недооценивать значительную роль в оказании помощи специальных формирований населения. Например, истребительные батальоны и группы при участии военных контрразведчиков обезопасили ближайший тыл действующей армии, обеспечили надежную охрану важнейших объектов народного хозяйства, поддерживали в стране, особенно в прифронтовой зоне, общественный порядок.

В ходе дальнейшего исследования данной проблемы следует дать расширенное толкование понятия «противник»: с кем боролись ОО НКВД. И это не только абвер, СС и другие спецслужбы Германии. А разве все оккупационные органы, картельные отряды, националистические формирования не уничтожали наших разведчиков и агентов, не пытали их в застенках? А какова роль предателей и пособников?

Уточнить: уничтожать своих, сдавшихся в плен, «всеми средствами, как наземными, так и воздушными»? Верно ли утверждение И. Гофмана о том, что осенью 1941 г. советская авиация бомбила лагеря военнопленных в районе Орла и Новгород-Северского?[1267]

До сих пор остается неизвестной судьба десятков пограничных застав. Хорошо известно, что первыми основной удар нацистского нашествия приняли 485 пограничных застав преимущественно Западного округа. Но трудно согласиться с утверждением, что на всех заставах бои шли до последнего пограничника[1268]. Очень хочется верить в это.

Насколько правомерна с точки зрения нравственности такая мера борьбы с неустойчивыми и сомнительными элементами, как передача в тыловые части Красной армии и пограничных войск. И как поступать с ними в будущей войне? Фактически они удалялись с переднего края, и это было гарантией сохранения жизни, в то время как их однополчане сражались с врагом.

При воспитании сотрудников следует внушать каждому гордость своей профессией и «всемерно и всячески вытравить из его головы представление о позоре его будущей деятельности, ибо это представление глубоко проникло в сознание не только обыкновенного обывателя любой страны, но и лиц, выдающихся по своим способностям». Власть же должна прежде всего «сформировать у сотрудников российских спецслужб уверенность в том, что они делают нужное для государства и общества дело, что их деятельность признается государством законной, и что ни при каких изменениях политической конъюнктуры, ни при каких персональных изменениях в руководстве страны их принадлежность к спецслужбам и выполнение соответствующих обязанностей не подвергнутся преследованиям, либо каким-то ограничениям гражданских прав»[1269].

В связи с этим, вносим предложение: власть должна на все последующее времена оградить сотрудников спецслужб от негативного к ним отношения. Понимая, что общество для этого не готово, тем не менее, необходимо начать разработку международной конвенции о защите их прав при условии, что они не нарушали законов государства, а честно исполняли служебный долг, посвятив свою жизнь обеспечению безопасности того Отечества, которому верно служат.

И еще авторское предложение: если мы желаем иметь объективную историю ведомства безопасности, то важно приучить чиновников соблюдать законы и другие правовые документы, регулирующие работу в архивах. А при том уровне доступности (точнее говоря, тотальной засекреченности) документов НКВД-НКГБ, которые существуют по сей день, ничего другого, кроме «верю не верю», добросовестный исследователь предложить не может. Как руководство к действию авторы восприняли слова директора ФСБ России, сказанные 28 ноября 2012 г. на церемонии вручения им премии ФСБ России за лучшее произведение литературы и искусства о деятельности органов Федеральной службы безопасности за 2012 г. о том, что «нам нужны произведения, в которых раскрывается суть и показывается та работа, которую делают наши сотрудники».

Работа с документами архивов России регламентируется законами «О государственной тайне», «О Федеральной службе безопасности», «Об архивном деле в Российской Федерации» и Трудовым кодексом России. Первые серьезные шаги по рассекречиванию документов 1941–1945 гг. уже сделаны. Приказом министра обороны России от 8 мая 2007 г. № 181 были рассекречены архивные документы Красной армии и Военно-Морского флота за период Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. (с изменениями от 30 мая 2009 г.). Еще 2 октября 2006 г. руководитель Федерального архивного агентства В. Козлов заявил, что до 2010 г. рассекретят документы советского периода. В 2015 г. председатель Совета при Президенте по содействию развития институтов гражданского общества и прав человека М. Федоров утверждал, что достаточно соблюдения законов, чтобы иметь доступ к документам КГБ уже сегодня. Для доступа к этим документам даже не нужно менять закон, а нужно его только выполнять. Но на деле не так все просто. Рассекречивание идет очень медленно.

Основанием для рассекречивания сведений является «изменение объективной обстановки, вследствие которой данная защита сведений, составляющих государственную тайну, является нецелесообразной». Статья 13 ТК России четко устанавливает, что срок не может превышать 30 лет. Он подлежит применению в отношении сведений, отнесенных к государственной тайне, как до, так и после вступления в силу закона о государственной тайне 1993 г. – единственному закону, регулирующему правоотношения, возникающие в сфере защиты информации, т. е. ведомственное толкование этого определения отвергнуто. Все, что старше 30 лет, либо подлежит рассекречиванию, либо продолжению сроков секретности. Архивные участники дел с момента вынесения приговора, по которым прошло более 75 лет, предоставляются гражданам, вне зависимости, являются ли они родственниками или нет. Это оговорено п. 3. ст. 25 Федерального закона «Об архивном деле в РФ» от 22 октября 2004 г. № 125-ФЗ. Все документы, созданные до февраля 1993 г., давно должны были пройти процедуру рассекречивания. Другие документы по этому вопросу являются подзаконными актами.

Реально же ведомства и архивы этот закон просто саботируют. А Федеральное архивное агентство и прокуратура не надзирает над исполнением его. Статьи 7–9 Закона «О государственной тайне» от 21 июля 1993 г. указывает, что государственная тайна – защищаемые государством сведения, раскрытие которых может нанести ущерб безопасности Российской Федерации. Степень секретности сведений, составляющих государственную тайну, должна соответствовать степени тяжести ущерба, который может быть нанесен безопасности России вследствие раскрытия указанных сведений (ст. 8 ТК). А должностные лица, уполномоченные по отношению сведений к государственной тайне, несут персональную ответственность за принятые ими решения о целесообразности отнесения конкретных сведений к государственной тайне. Но в государственных ведомствах царит полный произвол. Правовая неграмотность чиновников ужасная, на наш взгляд, они не понимают, с какими материалами имеют дело. Культом тайны для ряда руководителей стала шпиономания. При рассмотрении вопроса о рассекречивании эти службы действуют не просто вопреки здравому смыслу, но и нормам закона. Карьеристы и чиновники сверхбдительны, когда речь идет об агентурном аппарате и силах и средствах органов безопасности. В общем, как правило, засекречивают то, что секретным быть не должно и не является. Но это равносильно преступлению. Так, межведомственная комиссия по засекречиванию государственной тайны 12 марта 2014 г., не являясь юридическим лицом, выдала заключение № 2-с, продлившее на 30 лет сроки засекречивания сведений относительно органов госбезопасности за период с 1917 по 1991 г., как бы составляющих государственную тайну. Был оставлен на секретном хранении ряд приказов ВЧК 1919 г., даже тех, которые не имеют грифа «секретно». Это яркий пример не только абсурдного, наплевательского отношения к закону. Как можно считать секретными сведения, которые давно рассекречены в открытых публикациях? Так, в Интернете вы найдете: совершенно секретный учебник «История советских органов государственной безопасности» – М., 1977 г. (602 стр.), совершенно секретный «Контрразведывательный словарь», изданный НИО Высшей школы КГБ при СМ СССР им. Ф.Э. Дзержинского (371 стр.), документы КГБ СССР, рассекреченные на Украине. К тому же, приказ с перечнем сведений, подлежащих засекречиванию, касается только органов ФСБ России, и в нем четко не прописаны временные рамки.

«Никто не забыт и ничто на забыто!», – часто провозглашают наши политики. Но эти слова остаются в значительной мере лишь призывом, а не реальностью. А как быть со словами генералиссимуса А.В. Суворова: «Война закончена лишь тогда, когда похоронен последний солдат»? На дворе ХХI век. Сколько сотен тысяч их лежат на полях бывших сражений. Уже пожелтели извещения о гибели сыновей и дочерей, письма командиров и коллективные солдатские послания, не осталось тех частей и подразделений, расформированных и забытых. Остались номера полевых почт как неведомые шифры когда-то шумевшей жизни, теперь ни о чем никому не говорящие. Уже начали стираться в памяти вернувшихся домой солдат имена боевых товарищей, уже начала тускнеть эмаль орденов. А гибель каждого остается непоправимой метой в народе, зияющей брешью на его теле навсегда, ибо даже без одной до времени сорванной жизни, народ становится неполным[1270].

Хорошо известно, что военная история пишется на достаточно специфическом языке: живые люди называются «личным составом», убитые – «потерями в живой силе», братские могилы – «санитарным захоронением»[1271]. Часто в донесениях военной контрразведки времен войны приходится читать слова: «незначительные» потери. С нормальной, человеческой точки зрения, «незначительных» потерь не бывает. Даже гибель одного человека – трагедия, и для семей красноармейцев и командиров, в дом которых пришли первые «похоронки» войны, эти жертвы стали величайшим в их жизни горем. Выросли дети и смотрят на выцветшую фотографию молодого парня: это их отец. Люди поют новые песни, трудятся, спешат на свидание. Все идет своим чередом. Где-то уже холмик могильный сравнялся с землей. Где-то и кладбище перенесли на другое место. Новых людей награждают орденами. Вечерами загораются огни, сияют витрины, на улицах весела толчея. А тех нет. Забыты они? Нет…[1272]. Следует вспомнить «всех поименно, \ Горем вспомним своим… \ Это нужно – не мертвым! \ Это надо – живым!»[1273]. Вот почему следует найти и назвать военных контрразведчиков, погибших на фронтах Великой Отечественной войны, продумать дополнительные меры по утверждению в памяти народной их подвигов, более внимательному, уважительному отношению к родным и близким каждого, погибшего в борьбе со спецслужбами нацистской Германии.

…Пусть война станет мирным потомкам

Из легенд лишь известна, из книг,

Пусть из песен узнают о том, как

В бой вступали граната и штык,

Но должны стать навеки живыми

Наши братья из братских могил,

Чтоб фамилию, отчество, имя

Начертать мы на плитах могли[1274].

Напомним, что в императорской России, когда отмечалось 100-летие Отечественной войны 1812 г., в 1913 г. родственники участников сражений с армией Наполеона получили дополнительные льготы от государства.

Наше социальное государство мало уделяет внимания этому делу. Заложенное в те годы неуважение к мертвым продолжается и сегодня. Военные захоронения в послевоенные годы никто особо и не искал, так же, как военное ведомство никогда не пыталось целенаправленно разыскивать и вручить оставшимся в живых ветеранам, а также семьям драгоценные награды, миллионами хранящимися в Министерстве обороны России. Но десятки лет сотни поисковых отрядов по своей инициативе, прикрывая государственный позор, ведут раскопки в места боевых сражений, в тех районах, где лежат не захороненные по христианскому обычаю погибшие воины.

От имени фронтовиков поэт Александр Твардовский писал:

…Я вам жить завещаю —

Что я больше могу?

Завещаю в той жизни

Вам счастливыми быть

И родимой отчизне

С честью дальше служить.

Горевать – горделиво,

Не клонясь головой.

Ликовать – не хвастливо

В час победы самой.

И беречь ее свято,

Братья, – счастье свое, —

В память воина-брата,

Что погиб за нее[1275].

Но было бы несправедливо говорить только негативно о сохранении памяти павших смертью храбрых на войне. Конечно, многое зависит от местных органов власти. 8–9 мая 2015 г. авторы побывали в рабочем поселке Голышманово Тюменской (в 1941 г. Омской) области. Из него на войну ушли 7333 человека, не вернулись в родные края 4808, погибли 3161, пропали без вести 1647 человек. В поселке под руководством главы администрации А.В. Желтоухова, при содействии руководителей ветеранских организаций, прежде всего Шорохова Валерия Андреевича и Гренца Владимира Робертовича, 9 мая 2015 г. открыт Парк Победы, в котором высажены молодые сосенки по числу не вернувшихся с войны. Несколько ранее, в 1967 г., создан мемориал: на граните золотом высечены фамилии земляков, с оружием в руках защищавших Родину. В день Победы в поселке состоялось шествие «Бессмертного полка». В его рядах были сотни односельчан с фотографиями своих отцов и дедов, состоялся митинг. Чувство благодарности мы испытали на встрече с ветеранами, посвященной памяти деда и отца – Плеханова Михаила Яковлевича, трагически погибшего в 1949 г. Имя его на стеле при входе в здание полиции в числе восьми человек, отдавших свою жизнь при выполнении служебного долга. Оно также значится на памятнике у Управления МВД по Тюменской области.

Старший из авторов принадлежит к уходящему поколению, и многие рассуждения ветерана следует рассматривать как пожелание идущим по его стопам в исторической науке. Мы гордимся тем, что не отрекались от военной присяги, не продавали и не предавали Родину, не вступали в партию ради карьеры. Вскормленные не на кремлевских пайках, мировоззрения своего не меняли ради политической конъюнктуры. И это свидетельство не догматического мышления, а реальных раздумий о своей судьбе, судьбе дела, которому посвятили всю жизнь.

Данная книга – небольшое дополнение к истории ОО НКВД, лишь несколько страниц будущей многотомной истории. Хочется назвать поименно всех, кто внес достойный вклад в Победу нашего народа. И сколько еще предстоит сделать для правдивого освещения событий недавнего прошлого.

При обобщении исторического опыта надо учитывать точку зрения народного артиста СССР А.П. Довженко, который 14 августа 1942 г. писал: «Мир будет удивлен нашей силой и мощью. И героизмом. И сами мы забудем свой страшный, бесстыдный и отвратительный беспорядок и неумение, и совсем лишние бездарные потери из-за дурости, темноты, сатрапии и подхалимства лукавого и, выпятив грудь, на костях миллионов, погубленных нами наших людей будем верить и хвастаться и подводить под все выгодную диалектическую причинную базу, и будет все у нас по-старому, потому что мы сами давно уже не новые. Инерция висит на нас, как хвост у крокодила, и двоедушие, и огромное отсутствие вкуса, и брехолюбие, и подхалимство отвратительное»[1276].

Не хотелось бы, чтобы в нашей истории повторились негативные события начала войны. Но это будет возможно только при усвоении уроков прошлого.

День 22 июня – всенародный День памяти и скорби, день, когда масштаб национальной трагедии не затмевает величия нашей Родины. День 9 мая – День нашей Великой Победы в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг., День безмерной радости и гордости за весь советский народ, его сыновей и дочерей, которые в смертельной схватке с нацизмом отстояли свое будущее и будущее всего человечества.

Список сокращений

адм. – административный

адмссылка – административная ссылка

АССР – автономная Советская Социалистическая республика

АУФСБ – Архив управления ФСБ России.

б., быв., бывш. – бывший, – ая,– ое

Балтфлот – Балтийский флот

бат. – батальон

БВО – Белорусский военный округ

б. п., б-п – беспартийный

быв. – бывший

в. – век

ВВ – внутренние войска, взрывчатые вещества

ВВС – Военно-воздушные силы

ВГК – Верховное Главное командование

Верхсуд – Верховный суд

Верхтриб – Верховный трибунал

ВКП (б) – Всесоюзная коммунистическая партия (большевиков)

ВЛКСМ – Всесоюзный Ленинский Коммунистический Союз Молодежи

ВМН – высшая мера наказания

ВО – военный округ

вол. – волость

врид – временно исполняющий должность

вуз – высшее учебное заведение

ВЦ – военная цензура

ВЦСПС – Всесоюзный Центральный совет профессиональных союзов

г. – год, город

гор. – город

ГА РФ – Государственный архив Российской Федерации

ГБ – государственная безопасность

ГВФ – Гражданский воздушный флот

Генштаб – Генеральный штаб

гг. – годы, города

ГКО – Государственный Комитет обороны

ГОХРАН – Государственное хранилище ценностей

гр. – гражданин, гражданка

ГРУ – Главное Разведывательное управление

ГРЭС – гидроэлектростанция

ГСМ – горюче-смазочные вещества

ГУВВ – Главное управление внутренних войск

ГУЛАГ – Главное управление исправительно-трудовых лагерей

ГУМ – главный универмаг Москвы

ГУПВ – Главное управление пограничных войск

ГУРКМ – Главное управление рабоче-крестьянской милиции

д. – дело, дом

дер. – деревня

дот – долговременная огневая точка

др. – другие

ж. д., жел. дор. – железная дорога, железнодорожный, – ая,-ое

ЖЭК – жилищно-эксплуатационная контора

зав., завед. – заведующий

зам. – заместитель

ЗапОВО – Западный особый военный округ

ИБ – истребительный батальон

ИККИ – Исполнительный Комитет Коммунистического Интернационала

им. – имени

ИМЛ – Институт марксизма-ленинизма

ИТЛ – исправительно-трудовой лагерь

КБФ – Краснознаменный Балтийский флот

КГБ – Комитет Государственной безопасности СССР

КК – контрольная комиссия

КОВО – Киевский особый военный округ

Коминтерн – Коммунистический Интернационал

КП(б) Б – Коммунистическая партия (большевиков) Белоруссии

КПК – Комиссия партийного контроля

КП(б) У – Коммунистическая партия (большевиков) Украины

КПСС – Коммунистическая партия Советского Союза

к.-р., к.р. – контрреволюционный

крайисполком – краевой исполнительный комитет

КРО – контрразведывательный отдел

КФССР – Карело-Финская ССР

л. – лист

ЛВО – Ленинградский военный округ

МВО – Московский военный округ

мес., м-ц. – месяц

МИД – Министерство иностранных дел

МК – Московский комитет

млн – миллион

Моссовет – Московский совет

мсп – мотострелковый полк

МТС – машино-тракторная станция

нарком – народный комиссар

нач. – начальник, начальствующий

НКЗдрав, Наркомздрав – Народный комиссариат здравоохранения

НКВД, Наркомвнудел – Народный комиссариат внутренних дел

НКВМФ – Народный комиссариат Военно-морского флота

НКГБ – Народный комиссариат безопасности

НКИД, Наркоминдел – Народный комиссариат иностранных дел

НКО – Народный комиссариат обороны

НКПС – Народный комиссариат путей сообщения

НКФ, Наркомфин – Народный комиссариат финансов

НКЮ, Наркомюст – Народный комиссариат юстиции

о. – остров

ОББ – отдел борьбы с бандитизмом

об-во – общество

обком – областной комитет

обл. – область, областной

ОГПУ – Объединенное Государственное политическое управление

окр. – округ, окружной

ОКР – отдел контрразведки

ОМСБОН – Отдельный мотострелковый батальон особого назначения

ОО, Ос. отд. – особый отдел

оп. – опись

оперуполномоченный – оперативный уполномоченный

Оргбюро ЦК РКП (б) – Организационное бюро ЦК РКП(б)

отд. – отдел, отделение

ОУН – Организация украинских активистов

п. – пункт

партбюро – партийное бюро

партком – партийный комитет

парткомиссия – партийная комиссия

ПВО – противовоздушная оборона

ПВЦ – пункт военной цензуры

ПК – политический контроль

погран. – пограничный

Политбюро – Политическое бюро ЦК ВКП (б)

пом. – помощник

ППД – пистолет-пулемет Дегтярева

ППШ – пистолет-пулемет Шпагина

пос. – поселок

предс. – председатель

проч. – прочие

ПТО – противотанковая оборона

р. – река

Разведупр – Разведывательное управление

РГАСПИ – Российской государственный архив социально-политической истории

РДГ – разведывательно-диверсионная группа

РК – районный комитет

РККА – Рабоче-Крестьянская Красная армия

РККФ – Рабоче-Крестьянский Красный флот

р.-н. – район

РО – районный отдел

РСФСР – Российская Советская Федеративная Социалистическая республика

руб. – рубль

с. – село, страница

с. г. – сего года

СВГК – Ставка Верховного Главного командования

сд – стрелковая дивизия

СЗФ – Северо-Западный фронт

ск – стрелковый корпус

см. – смотри

«Смерш» – военная контрразведка НКО, НКМФ, НКВД СССР

СМИ – средства массовой информации

СНК – Совет Народных Комиссаров

сп – стрелковый полк

Спецотдел – специальный отдел

СПО – секретно-политический отдел

СПП – сборный пересыльный пункт

ССР – Советская Социалистическая республика

СССР – Союз Советских Социалистических республик

ст. – станция, старший, статья

стан. – станица

США – Соединенные Штаты Америки

т. – том, товарищ

ТАСС – Телеграфное агентство Советского Союза

т. д. – так далее

т. е. – то есть

ТК – Трудовой кодекс России

т. к. – так как

т. н. – так называемый

ТО – Транспортный отдел НКВД

тыс. – тысяча

угрозыск – уголовный розыск

уезд. – уездный

УК – уголовный кодекс РСФСР

УНКВД – Управление НКВД

УНКГБ – Управление НКГБ

УОО НКВД – Управление особых отделов НКВД

УПК – уголовно-процессуальный кодекс РСФСР

упр. – управление

УР – укрепленный район

УРАФ – Управление регистрации и архивных фондов

УССР – Украинская Советская Социалистическая Республика

ф. – фонд

ФЗО – фабрично-заводское обучение

ФПФП – фронтовой проверочный фильтрационный пункт

ФСБ – Федеральная служба безопасности России.

ХВО – Харьковский военный округ

ЦА ФСБ – Центральный архив Федеральной Службы безопасности РФ

ЦК – Центральный Комитет

чел., ч. – человек

ЭКО – Экономический отдел

ЭКУ – Экономическое управление

Иллюстрации

Резолюция И.В. Сталина на докладной записке НКГБ СССР о дате нападения на СССР

Начало вторжения в СССР. Колонна немецких танков

Постановление ГКО от 17 июля 1941 г. о преобразовании органов 3-го Управления в особые отделы

Л.П. Берия

В.С. Абакумов

В.Н. Меркулов

А.А. Вадис

А.М. Михеев

Оперуполномоченный ОО 16-й армии старший лейтенант И.Л. Устинов в боях за Москву. 1941 г.

А.С. Быстров

Н.И. Железников

Н.Г. Ханников

П.В. Зеленин

Донесение ОО НКВД о потерях в 11-й смешанной авиационной дивизии в первые дни войны

Разведчик-диверсант

Специальная диверсионная группа

Постановка боевой задачи перед десантной группой

Захват немецкого парашютного десанта

Радисты выходят на связь

Разведчики докладывают о выполнении задания

Подростки – курсанты разведывательно-диверсионной школы абвера

Разбор захваченных немецких документов

Страница альбома с установочными данными на немецких агентов, курсантов Борисовской разведшколы абвера

Советский плакат. Неизвестный художник. 1941 г.

Проверка документов

Допрос пленного

Советский плакат. Б. Мухин. 1941 г.

Разведчики уходят на задание

Патруль войск НКВД в Москве

Пехота атакует. Декабрь 1941 г.

Диверсанты на задании

Примечания

1

На защите революции. Киев, 1971. С. 165–166.

2

Михеенков С. Серпухов. Последний рубеж. 49-я армия в битве за Москву. 1941.− М., 2011. С. 166.

3

Хаффнер Себастиан. Самоубийство Германской империи.− М., 1972. С. 5.

4

Останемся верными их памяти (Книга памяти). Составитель Леган И.И.−М., 2006. С. 15.

5

См.: Внешняя политика Советского Союза в период Отечественной войны. Т. 1. М., 1946. С. 127.

6

Сталинград: Уроки истории. Воспоминания участников битвы. М., 1976. С. 7–8.

7

Сидоренко А.Г., Тихомиров Ю.В. Терроризм и антитеррористическая безопасность в контексте истории и современной геополитики. М., 2011. С. 82.

8

Великая Отечественная катастрофа II. 1941 год. Причины трагедии. Сборник. С. 105–106.

9

Аргументы и факты. № 41, 2015 г. С. 7.

10

Кручинкин С. Воспоминания бывшего солдата-пограничника. Подъем и падение Российской империи в ХХ веке. Автобиографическая повесть. Книга первая. Петрозаводск, 2014. С. 182.

11

Мы были первыми. М., 2013. С. 5.

12

Соленая подкова. Авторский литературно-публицистический альманах Петра Ткаченко. Выпуск пятый.− М., 2008. С. 251.

13

Плеханов А.М. Дзержинский – первый чекист России. М., 2007. С. 8.

14

Василий Живов. Победа и мифы / Спецназ России. № 05 (116) май 2006 г. С. 6.

15

Терещенко А. Женское лицо Смерша. М., 2013. С. 226

16

Единство фронта и тыла в Великой Отечественной войне (1941–1945). М., 2007. С. 56.

17

Московский комсомолец, 25 ноября 2013 г.

18

Соленая подкова. Авторский литературно-публицистический альманах Петра Ткаченко. Выпуск седьмой. М., 2010. С. 111, 309.

19

Там же. С. 401.

20

Самсонов А.М. Память минувшего. События, люди, история. М., 1988. С. 260.

21

Соленая подкова. Авторский литературно-публицистический альманах Петра Ткаченко. Выпуск пятый. М., 2008. С. 289.

22

Соленая подкова. Авторский литературно-публицистический альманах Петра Ткаченко. Выпуск седьмой. С. 183; Там же. Выпуск четвертый. М., 2007. С. 39.

23

Там же. Выпуск пятый. С. 240.

24

Кожинов В. Россия. Век ХХ (1939–1964). М., 2002. С. 38

25

Разведывательные сводки по Западу № 8. Статья «Изменения в стратегическом развертывании Германской армии». Ноябрь 1940. С. 3.

26

Жуков Г.К. Воспоминания и размышления. М., 1974. Т. 1. С. 351.

27

См.: Секреты польской политики 1935–1945 гг. Рассекреченные документы Службы внешней разведки Российской Федерации / Сост. Л.Ф. Соцков. М., 2010. С. 269.

28

Солонин М. Мозгоимение. Фальшивая история Великой войны. М., 2011. С. 28.

29

Иринархов Р.С. Красная Армия в 1941 году. М., 2009. С. 403.

30

Мюллер В. Я нашел подлинную Родину. М., 1974. С. 279, 281.

31

Нюрнбергский процесс над главными военными преступниками. Сб. материалов в 7 томах. Т. 2. М., 1958. С. 454.

32

Агрессия. Рассекреченные документы Службы внешней разведки Российской Федерации. С. 219–221.

33

Мировые войны ХХ века. В 4 кн. Кн. 3. Вторая мировая война. Исторический очерк. М., 2002. С. 132.

34

Нюрнбергский процесс над главными немецкими военными преступниками. Сб. материалов в 7 томах. Т. 2. М., 1958. С. 674.

35

Великая Отечественная война 1941–1945 годов. Том шестой. Тайная война. Разведка и контрразведка в годы Великой Отечественной войны. М., 2013. С. 798.

36

Fall Barbarossa. Berlin, 1970. S. 151–155.

37

Сергеев Ф. Тайные операции нацистской разведки 1933–1945 гг. М., 1991. С. 225.

38

Новости разведки и контрразведки. № 11–12 (204). 2005.

39

Василевский А.М. Дело всей жизни. Мн., 1988. С. 98, 99.

40

Дъяков Д.Л., Бушуева Т.С. Фашистский меч ковался в СССР. М., 1992. С. 272.

41

Панкратов Н. Война всенародная – победа Великая. М., 1966. С. 45.

42

См.: Великая Отечественная война 1941–1945 гг. Военно-исторические очерки. В четырех книгах. Книга первая. Суровые испытания. С. 88.

43

См.: Пограничные войска СССР. 1939–1941 гг. С. 390.

44

Солонин М. 22 июня. Анатомия катастрофы. М., 2011. С. 413.

45

Иванов Ю.В. Очерки истории российско (советско) – польских отношений в документах 1941–1945 годов. М., 2014. С. 206.

46

Никольский В. Аквариум-2. М., 1999. С. 24.

47

Известия ЦК КПСС. 1990. № 6. С. 215.

48

Бюллетень Музея истории МВД по Республике Карелия. № 3 (50). Петрозаводск, 2015 г. С. 17.

49

Козяев Р.А. К вопросу о правовом регулировании партизанского движения в начальный период Великой Отечественной войны / Исторические чтения на Лубянке. 2003. М., 2004. С. 155.

50

Солонин М. 23 июня «день М». М., 2014. С. 116.

51

Симонов К.М. Глазами человека моего поколения / Знамя. 1988. № 5. С. 81.

52

Страницы истории советского общества: Факты, проблемы, люди. М., 1982. С. 301.

53

Дайнес В.О. 1941. Год Победы. М., 2009. С. 32.

54

Иринархов Р.С. Красная армия в 1941 году. С. 392–394.

55

Беларусь в годы Великой Отечественной войны. 1941–1945. Мн., 2005. С. 57.

56

Великая Отечественная война 1941–1945 гг. Военно-исторические очерки. В четырех книгах. Книга первая. Суровые испытания. М., 1991. С. 94.

57

Стародубцев А. Дважды невидимый фронт. Ленинградские чекисты в тылу врага. М., 2010. С. 13–15.

58

Там же. С. 11–13.

59

Солонин М. 23 июня «день М.». С. 281.

60

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. 1. Кн. 2. С. 145–146.

61

Военно-исторический журнал. 1987. № 12. С. 54.

62

Там же. 1994. № 6. С. 23.

63

Иринархов Р.С. Красная Армия в 1941 году. С. 400.

64

Новости разведки и контрразведки. № 11–12 (204). 2005.

65

Боярский В., Цветков А. Хронотоп генерала Масленникова. Забытый полководец. М., 2010. С. 75.

66

Солонин М. 23 июня «день М». С. 292–293.

67

Дайнес В.О. Жуков. Рожденные побеждать. М., 2008. С. 81.

68

Яровой А. От Рядового до Генерала армии. М., 2010. С. 244.

69

Черчилль У. Вторая мировая война. Поворот судьбы / Пер. с англ. М., 2010. Т. 4. С. 567.

70

Российский государственный архив социально-политической истории (далее – РГАСПИ). Ф. 588. Оп. 11. Д. 1414а. Л. 16, 27, 32.

71

Правда, 1969, 21 декабря.

72

Великая Отечественная война 1941–1945 годов. Том шестой. Тайная война. Разведка и контрразведка в годы Великой Отечественной войны. М., 2013. С. 135.

73

Колычев В.Г. Накануне войны (партия в предвоенные годы). М., 1991. С. 51.

74

Анфилов В. Начало… / Красная звезда. 1988, 22 июня.

75

Долматовский Е. Зеленая брама. Документальная легенда об одном из первых сражений Великой Отечественной войны. М., 1985. С. 41.

76

Федюнинский И.И. Поднятые по тревоге. М., 1961. С. 9.

77

Казаков В.И. На переломе. М., 1962. С. 6.

78

Баграмян И.Х. Так начиналась война. Изд. 2-е, испр. М., 1977. С. 84.

79

См.: Пограничные войска СССР. 1939–1941 гг. С. 404.

80

Чугунов А.И. Граница накануне войны. М., 1985. С. 97.

81

Анфилов В.А. Грозное лето 41-го года. М., 1995. С. 115.

82

Данилов В.Д. Ставка ВГК, 1941–1945. М., 1991. С. 14.

83

История Коммунистической партии Советского Союза. Т. 5. Коммунистическая партия накануне и в годы Великой Отечественной войны, в период упрочения и развития социалистического общества. 1938–1958 гг. Книга первая (1938–1945 гг.). С. 145.

84

Иринархов Р.С. Красная Армия в 1941 году. С. 432.

85

Болдин И.В. Страницы жизни. М., 1961. С. 81.

86

Великая Отечественная катастрофа II. 1941 год. Причины трагедии. Сборник. С. 162.

87

Военно-исторический журнал. 1989. № 5. С. 24.; Великая Отечественная война 1941 год. С. 266.

88

Теремов П.А. Пылающие берега. М., 1965. С. 164.

89

Иринархов Р.С. Указ. соч. С. 420.

90

Там же. С. 448.

91

Севастьянов П.В. Неман – Волга – Дунай. М., 1961. С. 8.

92

См.: «Красная звезда», 5 июля 1991 г.

93

Сечкин Г. Граница и война. Пограничные войска в Великой Отечественной войне советского народа 1941–1945. М., 1993. С. 93.

94

Там же. С. 99.

95

Лебедев В.А. Борьба советской внешней разведки со спецслужбами фашистской Германии накануне Великой Отечественной войны / Политическая история России. Прошлое и современность. Исторические чтения. Выпуск VIII. «Гороховая, 2». СПб., 2010. С. 8.

96

Великая Отечественная война 1941–1945 годов. Том шестой. Тайная война. Разведка и контрразведка в годы Великой Отечественной войны. С. 331.

97

Служба безопасности. 1995. № 3–4. С. 6.

98

Уильмясон Г. СС – инструмент террора. Смоленск, 1999. С. 165.

99

Некрич А.М. 1941, 22 июня. М., 1965. С. 40.

100

Уильямсон Г. Указ. соч. С. 157.

101

Великая Отечественная война 1941–1945 годов. Том шестой. Тайная война. Разведка и контрразведка в годы Великой Отечественной войны. С. 161.

102

Документы и материалы кануна Второй мировой войны, 1937–1939. В 2-х т. / МИД СССР. Т. 2. М., 1981. С. 97.

103

Петров Б.Н. 1941: работа над ошибками. От летней катастрофы до «чуда под Москвой». М., 2012. С. 133.

104

Пограничные войска СССР в Великой Отечественной войне. 1941. Сборник документов и материалов. М., 1976. С. 395.

105

См.: История Великой Отечественной войны Советского Союза 1941–1945 гг. Т. VI. С. 136.

106

http://militera.lib.ru/docs/da/gbvov/index.html

107

Канариса как причастного к заговору против Гитлера заковали в тяжелые кандалы в концлагере Флоссенбюрг, избивали, перебили ему нос, гнали на плаху голого и повесили 8 апреля 1945 г.

108

Мельников Д., Черная Л. Империя смерти. Аппарат насилия в нацистской Германии. 1933–1945. М., 1987. С. 367.

109

Лузан Н.Н. (Н. Абин). Лубянка: подвиги и трагедии. С. 209.

110

Гелен Р. Война разведок. Тайные операции спецслужб Германии. 1942–1971. М., 2004. С. 42–43.

111

Чекисты на защите столицы. Документы и материалы об участии сотрудников Московского управления госбезопасности в разгроме немецко-фашистских войск под Москвой. М., 1982. С. 3.

112

Документы свидетельствуют. Армейская контрразведка в годы войны. 1941–1945 гг. СПб., 1994. С. 8.

113

http://militera.lib.ru/docs/da/gbvov/index.html

114

Национальный архив США. Сводки о положении в СССР начальника полиции безопасности и СД. № 170. Микрофильм. Т-175/233. С. 1–14. Н.А. Ломагин. Неизвестная блокада Ленинграда. Приложение № 4. Документы 37, 38, 39.

115

Сергеев Ф. Указ соч. С. 234.

116

Там же. С. 217.

117

Служба безопасности. 1995. № 3–4. С. 28.

118

Там же. С. 23.

119

Сергеев Ф. Указ соч. С. 227.

120

http: //militera.lib.ru/docs/da/gbvov/index.html

121

http: //militera.lib.ru/docs/da/gbvov/index.html

122

Свердлов Ф.Д. Советские генералы в плену. М., 1999.

123

Schellenberg W. The Labyrinth. Memoirs. P. 139.

124

Великая Отечественная война 1941–1945 годов. Том шестой. Тайная война. Разведка и контрразведка в годы Великой Отечественной войны С. 333.

125

Полторак А.И. Нюрнбергский эпилог. М., 1969. С. 280.

126

Война Германии против Советского Союза 1941–1945. Документальная экспозиция. Берлин, 1994. С. 83.

127

Бюллетень Музея истории МВД по Республике Карелия. № 3 (50). Петрозаводск, 2015 г. С. 42.

128

Документы свидетельствуют. Армейская контрразведка в годы войны. 1941–1945 гг. СПб., 1994. С. 8; Сергеев Ф. Тайные операции нацистской разведки. 1933–1945 гг. М., 1991. С. 254.

129

Сергеев Ф. Указ. соч. С. 258.

130

Коровин В.В. Разведка и контрразведка в годы Великой Отечественной войны. М., 2003. С. 11.

131

Мельничук Е.Б. Подготовка партизанского движения в Крыму. Севастополь, 2006. С. 36–37.

132

Но фактически военные действия началась несколько раньше. Как только была установлена дата нападения на СССР, 22 июня, Редер отдал приказ по ВМФ: с 15 июня открыть боевые действия против советских подлодок. За шесть дней до официального начала войны! В приказе подчеркивалось: «Следует стремиться к безжалостному уничтожению». А если возникнет скандал, Редер рекомендует свести все к досадному недоразумению, морские силы полагали, мол, «что они имели дело с проникшими в этот район английскими подводными лодками».

133

Полторак А.И. Нюрнбергский эпилог. М., 1969. С. 359.

134

Морской сборник. 2004. № 7. С. 50–52.

135

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. 2. Кн. 1. М., 2000. С. 163.

136

Там же. С. 98–104.

137

Беларусь в годы Великой Отечественной войны. 1941–1945. С. 62.

138

Федорченко С. Народ на войне. М., 1990. С. 172.

139

Военная публицистика и фронтовые очерки. М., 1966. С. 122.

140

Советская Россия. Отечественные записки. № 7 (205), 8 мая 2010 г. С. 6.

141

Военная публицистика и фронтовые очерки. С. 491.

142

Кочетков Д. С закрытыми люками. С. 12.

143

Великая Отечественная война 1941–1945 годов. Том шестой. Тайная война. Разведка и контрразведка в годы Великой Отечественной войны. С. 159.

144

Там же С. 343.

145

От «Барбароссы» до «Терминала». Взгляд с Запада. М., 1988. С. 62.

146

Петров Б.Н. 1941: работа над ошибками. От летней катастрофы до «чуда под Москвой». М., 2012. С. 75.

147

Мельников Д., Черная Л. Империя смерти. Аппарат насилия в нацистской Германии. 1933–1945. М., 1987. С. 331.

148

Потомкам в пример. Сборник воспоминаний ветеранов. М., 2015. С. 12–13.

149

Болдин И.В. Страницы жизни. М., 1961. С. 85.

150

Солонин М. 23 июня «день М». С. 268.

151

Военно-исторический журнал. 1992. № 8. С. 20.

152

Цит. по: Известия ЦК КПСС. 1990. № 6. С. 204–205.

153

Некрич А.М. 1941, 22 июня. М., 1965. С. 156.

154

Роковые решения… М., 1958. С. 82–83.

155

Иринархов Р. С. Указ соч. С. 523.

156

Кручинкин С. Указ. соч. С. 162.

157

Мединский В. Война. Мифы СССР. 1939–1945. Второе издание. С. 152–153.

158

Кручинкин С. Указ. соч. С. 330.

159

Мединский В. Указ соч. С. 152–153.

160

См.: Гриф секретности снят. М., 1993. С. 131.

161

Роковые решения… С. 83.

162

Сечкин Г. Граница и война. С. 129–132.

163

Кариус О. Тигры в грязи. М., 2005. С. 395.

164

Долматовский Е. Указ. соч. С. 42.

165

Испытанные войной. Пограничные войска (1939–1945 гг.). М.: Граница, 2008. С. 213.

166

Иринархов Р.С. Указ. соч. С. 480–481.

167

От «Барбароссы» до «Терминала». Взгляд с Запада. С. 66.

168

Жуков Г.К. Воспоминания и размышления. Новое, доп. изд. В трех томах. Т. 2. М., 1990. С. 154.

169

Гальдер Ф. Военный дневник. Т. 3. Кн. 1. С. 60.

170

Плеханов А.М. Дзержинский – первый чекист России. М., 2007. С. 562.

171

Стародубцев А.Ф. Указ. соч. С. 29–30.

172

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. 2. Кн. 1. С. 37–38.

173

Там же. С. 35.

174

Пограничные войска СССР в Великой Отечественной войне. 1941. Сборник документов и материалов. С. 425.

175

Там же. С. 425. Л. 324.

176

Дайнес В.О. 1941. Год Победы. М., 2009. С. 122.

177

Пограничные войска СССР в Великой Отечественной войне. 1941. Сборник документов и материалов. С. 366.

178

Там же. С. 425.

179

Сечкин Г. Граница и война. С. 151.

180

Кисловский Ю.Г. От первого дня до последнего. За строкой боевого донесения и сообщения Совинфрмбюро. М., 1988. С. 199.

181

Там же. С. 201.

182

Личный архив А.М. Плеханова.

183

Роковые решения… М., 1958. С. 83.

184

Дайнес В.О. 1941. Год Победы. С. 101.

185

Известия ЦК КПСС. 1990. № 6. С. 215.

186

Борьба за советскую Прибалтику в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг. Кн. 1. Рига, 1966. С. 113.

187

Цит. по: Гот Г. Танковые операции. М., 1961. С. 64.

188

Музыкантик И., Рейта Д. Имант Судмалис / Пер. с латыш. М., 1981. С. 51.

189

Терещенко А.С. Абакумов. Жизнь, Смерш и смерть. М., 2012. С. 104.

190

Центральный архив Федеральной службы безопасности (далее – ЦА ФСБ) России. Ф. 3. Оп. 8. Д. 195. Л. 16–20.

191

Крысин М.Ю. Прибалтика между Сталиным и Гитлером. М., 2004. С. 130–132.

192

Петров Б.Н. 1941: работа над ошибками. От летней катастрофы до «чуда под Москвой». С. 144.

193

Великая Отечественная война 1941 год. Исследования, документы, комментарии. М., 2011. С. 557.

194

Деятельность чекистов Эстонии в годы Великой Отечественной войны. М., 1971. С. 98–100.

195

Великая Отечественная война. 1941 год. Исследования, документы, комментарии. С. 404.

196

ЦА ФСБ России. Ф. 3. Оп. 8. Д. 428. Л. 4,18.

197

Великая Отечественная война. В четырех книгах. Книга первая. Суровые испытания. 1941 г. С. 390–391.

198

Долматовский Е.А. Указ. соч. С. 55.

199

Кручинкин С. Указ. соч. С. 252.

200

Музыкантик И., Рейта Д. Указ. соч. С. 51, 108.

201

Сергеев Ф. Указ. соч. С. 241.

202

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Том 2. Кн. 1. С. 65.

203

Там же. С. 90–93.

204

Там же. С. 113.

205

Там же. С. 122–123.

206

Там же. С. 136–138.

207

Военная контрразведка. История, события, люди. Книга вторая. М., 2008. С. 74–75.

208

Потомкам в пример. Сборник воспоминаний ветеранов. М., 2015. С. 49.

209

Лелюшенко Д.Д. Москва – Сталинград – Берлин – Прага. Изд. 3-е, испр. и доп. М., 1975. С. 44.

210

Солонин М. 23 июня «день М». С. 429.

211

Данилов В.Д. Ставка ВГК, 1941–1945. М.: Знание, 1991. С. 16.

212

Интервью бывшего адьютанта Строкача А. Русанова газете «Доброволец», перепечатанное в газете «Голос Крыма» от 7 ноября 1943 г.

213

Солонин М. Мозгоимение. Фальшивая история Великой войны. С. 98.

214

ЦА ФСБ России. Ф. 3. Оп. 8. Д. 343. Л. 150–160.

215

Великая Отечественная катастрофа II. 1941 год. Причины трагедии. Сборник. С. 191.

216

Личный архив А.М. Плеханова.

217

Великая Отечественная война 1941–1945. Военно-исторические очерки. Кн. 1. С. 136.

218

87. «Гриф секретности снят». Статистическое исследование под ред. Г.Ф. Кривошеева. М., 1993. С. 402–403.

219

См.: Гальдер Ф. Военный дневник. 22.06.1941 – 24.09.1942. Пер. с нем. С. 135, 157.

220

Альберт Аксел. Герои России. 1941–1945. М., 2002. С. 29.

221

Данилов В.Д. Ставка ВГК, 1941–1945. М., 1991. С. 15.

222

Солонин М. Мозгоимение. Фальшивая история Великой войны. С. 10.

223

92. «Гриф секретности снят». Статистическое исследование под ред. Г.Ф. Кривошеева. М., 1993. С. 402.

224

Солонин М. 23 июня «день М». С. 434.

225

Вечерняя Москва. 1941, 8 сентября.

226

Конкуренция и рынок. Июнь 2014 г. С. 85.

227

Cianos Diplomatic Papers. London. 1948. P. 16.

228

Данилов В.Д. Ставка ВГК, 1941–1945. М., 1991. С. 20.

229

КПСС о Вооруженных Силах Советского Союза. Документы. 1917–1953. М., 1958. С. 299.

230

Страницы истории советского общества. Факты, проблемы, люди. М., 1989. С. 271–275.

231

Данилов В.Д. Ставка ВГК, 1941–1945. М., 1991. С. 39, 43.

232

Советские люди.

233

Вострышев М.И. Москва военная день за днем. Дневники жизни и смерти. 22 июня 1941 – 9 мая 1945. М., 2015. С. 56.

234

Данилов В.Д. Указ. соч. С. 40.

235

Штеменко С.М. Генеральный штаб в годы войны. М., 1985. С. 36.

236

Мы были первыми. М., 2013. С. 145.

237

Соленая подкова. Авторский литературно-публицистический альманах Петра Ткаченко. Выпуск четвертый. С. 240–241.

238

Там же. Выпуск пятый. С. 300.

239

КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК… Том седьмой. 1938–1945. М., 1985. С. 228.

240

Там же. С. 211.

241

Блинова В.В. Хисамутдинова Р.Р. Великая Отечественная война и органы НКВД Южного Урала. Оренбург, 2007. С. 25.

242

Бюллетень Музея истории МВД по Республике Карелия. № 3 (50). Петрозаводск, 2015 г. С. 26.

243

См.: Партия во главе народной борьбы в тылу врага (1941–1945 гг.). М., 1976. С. 59.

244

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. 2. Кн. 1. С. 187.

245

Однако созданную группу «забыли» включить в штатную структуру НКВД в качестве самостоятельного отдела. Особая группа заняла свое «официальное» место в структуре центрального аппарата НКВД только 3 октября 1941 г.

246

В дальнейшем, в соответствии с постановлениями ГКО от 10 января 1942 г., 3-е Управление Народного комиссариата Военно-Морского флота было преобразовано в особый отдел с подчинением его НКВД СССР, а третьи отделы и отделения флотов и флотилий переименованы в особые отделы. В состав УОО НКВД СССР вошел и отдел по обслуживанию Военно-Морского Флота.

247

Там же. С. 337–338.

248

Великая Отечественная война 1941–1945 годов. Том шестой. Тайная война. Разведка и контрразведка в годы Великой Отечественной войны. С. 358.

249

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. 2. Кн. 1. С. 346–347.

250

Архив УФСБ России по Саратовской области. Ф. 14. Оп. 4. Д. 33. Л. 1-10.

251

Боярский В.И., Цветков А.И. Хронотоп генерала Масленникова. Забытый полководец. М., 2009. С. 62.

252

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. 2. Кн. 1. С. 366–367.

253

Христофоров В. Сталинград. Органы НКВД накануне и в дни сражений. М., 2008. С. 69.

254

Часовые советских границ. Краткий очерк истории пограничных войск СССР. М., 1979. С. 123.

255

Великая Отечественная война 1941–1945 годов. Том шестой. Тайная война. Разведка и контрразведка в годы Великой Отечественной войны. С. 358.

256

Сборник законов СССР и Указов Президиума Верховного Совета СССР (1938–1944 гг.). М. С. 499.

257

ЦА ФСБ России. Ф. 3. Оп. 8. Д. 5. Л. 6.

258

Бюллетень Музея истории МВД по Республике Карелия. № 3 (50). С. 22–23.

259

ЦА ФСБ России. Ф. 66. Оп. 1. Д. 580. Л. 390.

260

Там же. Л. 13.

261

Бюллетень Музея истории МВД по Республике Карелия. № 3 (50). С. 25.

262

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. 2. Кн. 2. М., 2000. С. 195

263

Военные контрразведчики. М., 1978. С. 214.

264

Максимов А.Б. Разведка Великой Отечественной. Нетрадиционный взгляд на мастерство разведки советской госбезопасности. М., 2010. С. 287.

265

Судоплатов П. Особая группа / Независимое военное обозрение. 2001, 10 августа.

266

См.: Деятельность органов государственной безопасности в годы Великой Отечественной войны (1941–1945 гг.). Сборник документов и материалов. М., 1964. С. 309–310.

267

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. 2. Кн. 2. С. 163.

268

Там же.

269

Воронов В.В. ОСНАЗ – войска особого назначения. М., 2004. С. 43.

270

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. 3 Кн. 1. М., 2003. С. 44–45.

271

Чекисты Карелии. Статьи, очерки, рассказы. Петрозаводск, 1982. С. 128.

272

Там же. С. 172–173.

273

РГАСПИ. Ф. 644. Оп. 2. Д. 2. Л. 83.

274

Там же. Д. 10. Л. 96

275

Дубовицкая Н.В. Внутренние войска в системе НКВД СССР в годы Великой Отечественной войны / Политическая история России. Прошлое и современность. Исторические чтения. Выпуск VIII. «Гороховая, 2». СПб., 2010. С. 17.

276

Боярский В., Цветков А. Указ. соч. С. 63.

277

ЦА ФСБ России. Ф. 3. Оп. 8. Д. 1559. Л. 426–429.

278

Боярский В., Цветков А. Указ. соч. С. 39.

279

ЦА ФСБ России. Ф. 3. Оп. 8. Д. 428. Л. 6.

280

Там же. Д. 140. Л. 64.

281

Сулейманов С.И. Из истории чекистских органов Дагестана. Документальные очерки истории 1920–1945 гг. Махачкала, 2000. С. 110.

282

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. 2. Кн. 1. С. 77–79.

283

История Коммунистической партии Советского Союза. Т. 5. Книга первая (1938–1945 гг.). М., 1970. С. 179.

284

См.: Во главе защиты Советской Родины. М., 1975. С. 70.

285

Управление ФСБ России по Саратовской области. 1918–2008. Историко-публицистическое издание. Саратов, 2008. С. 53.

286

Чекисты на защите столицы. С. 28–29.

287

ЦА ФСБ России. Ф. 66. Оп. 1. Д. 602. Л. 233–234.

288

Министерство внутренних дел. 1902–2002 гг. Исторический очерк. 2004. С.363.

289

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. 2. Кн. 2. С. 87.

290

Данилов В.Д. Указ. соч. С. 7.

291

Гераскин Б.В. Военная контрразведка и армия. Записки ветерана органов военной контрразведки. С. 53.

292

Коровин В.В. История отечественных органов безопасности. М., 1998. С. 55.

293

Рыбас С.Ю., Рыбас Е.С. Сталин. Судьба и стратегия. М., 2007. С. 50.

294

Воспоминание о Бабеле. М., 1989. С. 327.

295

Чекисты Карелии. Статьи, очерки, рассказы. Петрозаводск, 1982. С. 117.

296

Неизвестные страницы Великой Отечественной войны. Автор-составитель А.С. Гаспарян. М., 2012. С. 207.

297

Терещенко А. Женское лицо Смерша. М., 2013. С. 32.

298

Лубянка, 2. Из истории отечественной контрразведки. С. 234…

299

Лузан Н.Н. (Н. Абин). Лубянка: подвиги и трагедии. С. 214.

300

Звенья. Исторический альманах. Выпуск 1. М., 1991. С. 518.

301

Воспоминания ветеранов Карельского и других фронтов, тружеников тыла и их родственников. М., 2014. С. 104–105.

302

Сергеев Ф. Указ. соч. С. 219.

303

Знамя труда, 20 апреля 2010 г. № 28 (9018).

304

Порк А.П. Деятельность чекистов Эстонии в годы Великой Отечественной войны. М., 1971. С. 98–100.

305

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. 2. Кн. 2. С. 161–162.

306

Там же.

307

ЦА ФСБ России. Ф. 3. Оп. 8. Д. 1765. Л. 38.

308

Там же. Д. 1559. Л. 290.

309

Там же. Д. 1561. Л. 463.

310

Исторические чтения на Лубянке. М.-Великий Новгород, 2000. С. 42.

311

Великая Отечественная война 1941–1945 годов. Том шестой. Тайная война. Разведка и контрразведка в годы Великой Отечественной войны. С. 366.

312

Плеханов А.М., Плеханов А.А. Солдаты незримых сражений. Военная контрразведка НКВД СССР в начале Великой Отечественной войны. 22 июня 1941 – 20 апреля 1942 гг. Исторический очерк. М., 2015. С. 89–90.

313

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. 2. Кн. 2. С. 415–416.

314

Чекисты на защите столицы… С. 11.

315

Плеханов А.М., Плеханов А.А. Указ. соч. С. 90.

316

ЦА ФСБ России. Ф. 3. Оп. 8. Д. 1537. Л. 333.

317

Великая Отечественная война 1941–1945 годов. Том шестой. Тайная война. Разведка и контрразведка в годы Великой Отечественной войны. С. 368.

318

Плеханов А.М., Плеханов А.А. Указ. соч. С. 92–93.

319

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. 2. Кн. 2. С. 126.

320

Воронцов С.А. Спецслужбы России. Ростов-на-Дону, 2012. С. 326.

321

ЦА ФСБ России. Ф. 3. Оп. 8. Д. 815. Л. 14–14 об.

322

АУФСБ России по Саратовской области. Ф. 14. Оп. 4. Д. 20. Л.23.

323

Великая Отечественная война 1941–1945 годов. Том шестой. Тайная война. Разведка и контрразведка в годы Великой Отечественной войны. С. 567.

324

Военно-исторический журнал. 1991. № 1. С. 20.

325

Служба безопасности. 1993. № 5–6. С. 29.

326

Лубянка. Сталин и НКВД-НКГБ-ГУКР «Смерш». 1939 – март 1946 / Архив Сталина. Документы высших органов партийной и государственной власти. М., 2006. С. 563.

327

В. Воронов. Спецштрафотряд. Чекисты-уголовники в тылу врага / Совершенно секретно. 13–20.10.2015. № 38 (367). С. 318.

328

Тепляков А.Г. Амнистированные чекисты 1930-х гг. в период Великой Отечественной войны / Клио. Журнал для ученых. 2012. № 7 (67). С. 69–76.

329

Там же.

330

Великая Отечественная война 1941–1945 годов. Том шестой. Тайная война. Разведка и контрразведка в годы Великой Отечественной войны. С. 575.

331

Петров Н.В. Кто руководил органами госбезопасности. 1941–1945. Справочник. М., 2010. С. 21, 23.

332

Чекисты Карелии. Статьи, очерки, рассказы. Петрозаводск, 1982. С. 178.

333

Симонов К. Дни и ночи. М., 1956. С. 272.

334

Толстой А. Голубые города. Повести, рассказы, роман. М., 1976. С. 201.

335

Военная публицистика и фронтовые очерки. М., 1966. С. 36.

336

Симонов К. Дни и ночи. С. 10.

337

Военные контрразведчики. С. 178.

338

Потомкам в пример. Сборник воспоминаний ветеранов. М., 2015. С. 111.

339

Генатулин А. Вот кончится война. Повести и рассказы. М., 1988. С. 147.

340

Абрамов В. Смерш. Советская военная контрразведка против разведки Третьего Рейха. М., 2005. С. 535.

341

Долматовский Е.А. Указ. соч. С. 101.

342

Великая Отечественная война 1941–1945 годов. Том шестой. Тайная война. Разведка и контрразведка в годы Великой Отечественной войны. С. 366.

343

Сечкин Г. Граница и война. С. 35–36.

344

Останемся верными их памяти (Книга памяти). С. 142.

345

Там же С. 261–262.

346

Плеханов А.М., Плеханов А.А. Указ. соч. С. 98.

347

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. 2. Кн. 1. С. 399.

348

Плеханов А.М., Плеханов А.А. Указ. соч. С. 99.

349

Исторические чтения на Лубянке. 2000. С. 69.

350

См.: Деятельность органов государственной безопасности в годы Великой Отечественной войны (1941–1945 гг.). Сборник документов и материалов. С. 53.

351

Чекисты на защите столицы. С. 47, 153, 240, 241, 245, 248.

352

Чекисты Карелии. Статьи, очерки, рассказы. Петрозаводск, 1982. С. 181–182.

353

Федосеев С. Генерал, слывший «либералом» / Служба безопасности. 1996. № 5–6. С. 27.

354

Чекисты на защите столицы… С. 240, 241, 245, 248.

355

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. 2. Кн. 1. С. 491–492.

356

ЦА ФСБ России. Ф. 3. Оп. 8. Д. 11. Л. 124,126–129.

357

Плеханов А.М., Плеханов А.А. Указ. соч. С. 102.

358

Север А. Спецназ КГБ. Гриф секретности снят!. М., 2008. С. 146–147.

359

История второй мировой войны. 1939–1945. М., 1975. Т. 4. С. 34.

360

Гераскин Б.В. Военная контрразведки и армия. Записки ветерана органов военной контрразведки. С. 50.

361

Плеханов А.М., Плеханов А.А. Указ. соч. С. 101.

362

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. 2. Кн. 1. С. 476.

363

Материалы научно-практической конфренции. 18–19 сентября 2007 года. Петрозаводск, 2014. С. 67.

364

ЦА ФСБ России. Ф. 3. Оп. 8. Д. 813. Л. 1–2.

365

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. 3. Кн. 1. С. 78.

366

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. 2. Кн. 2. С. 415–417.

367

Там же. С. 424.

368

Там же. С. 426.

369

Плеханов А.М., Плеханов А.А. Указ. соч. С. 103.

370

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. 3. Кн. 1. С. 211–212.

371

Великая Отечественная война 1941–1945 годов. Том шестой. Тайная война. Разведка и контрразведка в годы Великой Отечественной войны. С. 369.

372

Стародубцев А.Ф. Указ. соч. С. 125–127.

373

Терещенко А. Женское лицо Смерша. С. 15, 81.

374

Колычев В.Г. Накануне войны (партия в предвоенные годы). М., 1991. С. 36.

375

Соленая подкова. Авторский литературно-публицистический альманах Петра Ткаченко. Выпуск второй. М., 2007. С. 45, 73.

376

Хаффнер Себастиан. Самоубийство Германской империи. М., 1972. С. 59.

377

Слово о партийном билете. Исторический очерк о главном документе коммуниста. М., 1980. С. 127.

378

КПСС о Вооруженных Силах Советского Союза. Сборник документов. 1917–1958. М., 1958. С. 364.

379

Михеенков С.Е. Серпухов. С. 202.

380

Максимов А.Б. Разведка Великой Отечественной. Нетрадиционный взгляд на мастерство разведки советской госбезопасности. М., 2010. С. 543.

381

Слово о партийном билете. Исторический очерк о главном документе коммуниста. С. 273–274.

382

ЦА ФСБ России. Ф. 14. Д. 9. Л. 78–80.

383

Плеханов А.М., Плеханов А.А. Указ. соч. С. 108.

384

История Коммунистической партии Советского Союза. Т. 5. Коммунистическая партии накануне и в годы Великой Отечественной войны, в период упрочения и развития социалистического общества. 1938–1958 гг. Книга первая (1938–1945 гг.). С. 147.

385

Чекисты на защите столицы… С. 171–172.

386

Там же. С. 131–136.

387

АУФСБ России по Омской области. Ф. 40. Оп. 10. Д. 185. Л. 98.

388

Лузан Н.Н. (Н. Абин). Лубянка: подвиги и трагедии. С. 364.

389

Тайгачев Г.Н. Имена чекистов на карте Родины. М., 1989. С. 24–52.

390

ЦА ФСБ России. Ф. 3. Оп. 8. Д. 248. Л. 172.

391

Демидов А.М. Деятельность территориальных органов госбезопасности в сфере военной экономики. 1941–1945 гг. (на архивных материалах). С. 107.

392

Лузан Н.Н. (Н. Абин). Лубянка: подвиги и трагедии. С. 224.

393

Петров М.Н. Тайная война на новгородской земле. С. 470.

394

Клуб ветеранов госбезопасности. М., 2001. С. 43–48.

395

Бандурин С.Г. Борьба со злоупотреблениями в войсках НКВД СССР в годы Великой Отечественной войны. Исторические чтения на Лубянке. 2003. М., 2004. С. 144.

396

ЦА ФСБ России. Ф. 3. Оп. 8. Д. 20. Л. 89.

397

Терещенко А.С. Абакумов. Жизнь, СМЕРШ и смерть. С. 381, 382, 384.

398

Архив УФСБ России по Саратовской области. Ф. 14. Оп. 4. Д. 1. Л. 84–88.

399

Великая Отечественная война 1941–1945 гг. В четырех книгах. Книга первая. Суровые испытания. С. 421.

400

Бандурин С.Г. Указ. соч. С. 133.

401

АУФСБ России по Саратовской области. Ф. 14. Оп. 4. Д. 20. Л. 59–60.

402

Там же. Д. 19. Л. 120–123…

403

Там же. Л. 91-100.

404

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. 2. Кн. 2. С. 164–165.

405

Скрытая правда войны / Сборник документов под ред П.Н. Книшевского. М., 1992. С. 12.

406

Останемся верными их памяти (Книга памяти). С. 17.

407

Сталин И.В. О Великой Отечественной войне. М., 1949. С. 59.

408

РГАСПИ. Ф. 88. Оп. 1. Д. 850. Л. 3.

409

Геббельс Й. Дневники 1945 года. Последние записи / Пер. с нем. Смоленск, 1998. С. 116.

410

Там же. С. 57.

411

Военная публицистика и фронтовые очерки. С. 213.

412

Там же. С. 151.

413

Симонов К. Потомкам в пример. Сборник воспоминаний ветеранов. М., 2015. С. 43.

414

Великая Отечественная война 1941–1945 годов. Том шестой. Тайная война. Разведка и контрразведка в годы Великой Отечественной войны. С. 567.

415

Разин А.В. ГУКР «Смерш» НКО СССР против Абвера / Лубянка. Вып. 3. С. 95–97.

416

2. «Смерш». Исторические очерки и архивные документы. М., 2003. С. 297.

417

Турло С.С.,Залдат И.П. Шпионаж. М., 2002. С. 344.

418

Columbia Unicersity. ВАК. Box 20. Karov D. Nemetskaia kontrrazvedka v okkupirovannyk oblastiakh SSSR v voinu 1941-45 gg. P. 6.

419

Христофоров В. Органы госбезопасности СССР в 1941–1945 гг. М., 2011. С. 232.

420

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. 2. Кн. 1. С. 90.

421

Там же. С. 136–138.

422

ЦА ФСБ России. Ф. 3. Оп. 8. Д. 117. Л. 130–133.

423

Попенко В.Н. Секретные инструкции ЦРУ и КГБ по сбору фактов, конспирации и дезинформации. М., 2015. С. 79–80.

424

Артемьев В.А. Деятельность органов государственой безопасности в Советском Союзе. Очерк в двух частях. Бавария, 1950. С. 30.

425

Под «бывшими людьми» подразумевались представители бывшей титулованной аристократии (князья, графы, бароны, бывшие сановники и др.).

426

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. 2. Кн. 2. С. 321–323.

427

Генатулин А. Вот кончится война. Повести и рассказы. М.: «Правда», 1988. С. 232.

428

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. 3. Кн. 1. С. 130–136.

429

Плеханов А.М., Плеханов А.А. Указ. соч. С. 119.

430

Стародубцев А. Указ. соч. С. 25.

431

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. 2. Кн. 1. С. 136–137.

432

Ленинград в осаде. С. 46–51.

433

Великая Отечественная война 1941–1945 годов. Том шестой. Тайная война. Разведка и контрразведка в годы Великой Отечественной войны. С. 388.

434

Ленинград в осаде. С. 113–126.

435

З архівів ВУЧК-ГПУ-НКВД-КГБ. 1995. № 1/2 (2/3). С. 15–28.

436

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. 3. Кн. 1. С. 239.

437

Политбюро и дело Берия. Сборник документов. Под общей редакцией О.Б. Мозохина. М., 2012. С. 330.

438

Попенко В.Н. Секретные инструкции ЦРУ и КГБ по сбору фактов, конспирации и дезинформации. М., 2015. С. 40.

439

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. 2. Кн. 1. С. 196.

440

Там же. С. 190–191.

441

Великая Отечественная война 1941–1945 годов. Том шестой. Тайная война. Разведка и контрразведка в годы Великой Отечественной войны. С. 388.

442

Лузан Н.Н. (Н. Абин). Лубянка: подвиги и трагедии. М., 2010. С. 238.

443

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. 2. Кн. 1. С. 189.

444

Там же. С. 136.

445

Лубянка в дни битвы за Москву. Материалы органов госбезопасности СССР из Центрального архива ФСБ России. М., 2002. С. 7.

446

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. 2. Кн. 1. С. 344.

447

Там же. Т. 3. Кн. 1. С. 145.

448

Там же. С. 52–55.

449

Там же. С. 90–94.

450

Там же. Т. 2. Кн. 1. С. 189–193.

451

Там же. Т. 3. Кн. 1. С. 128–136.

452

РГАСПИ. Ф. 644. Оп. 2. Д. 1. Л. 193–195.

453

ЦА ФСБ России. Ф. 3. Оп. 9. Д. 142. Л. 18.

454

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. 2. Кн. 1. С. 308–309.

455

Великая Отечественная война 1941–1945 годов. Том шестой. Тайная война. Разведка и контрразведка в годы Великой Отечественной войны. С. 384.

456

Бюллетень Музея истории МВД по Республике Карелия. № 3 (50). Петрозаводск, 2015. С. 24.

457

Горяева Т.М. Политическая цензура в СССР 1917–1991 гг. С. 276.

458

Чекисты на защите столицы… С. 106.

459

Почтовая военная цензура в годы Великой Отечественной войны (1941–1945).

460

Плеханов А.М., Плеханов А.А. Указ. соч. С. 126.

461

КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. Том седьмой. 1938–1945. С. 243–244.

462

Плеханов А.М., Плеханов А.А. Указ. соч. С. 128.

463

Там же. С. 127.

464

Терещенко А. Женское лицо Смерша. С. 74.

465

Кстати, оперативные работники контрразведки никогда не употребляли слово «письмо». Во всех официальных отчетах они проходят как «документы».

466

Там же. С. 78.

467

Там же. 76–77.

468

Плеханов А.М., Плеханов А.А. Указ. соч. С. 125.

469

Чекисты на защите столицы. С. 106.

470

Почтовая военная цензура в годы Великой Отечественной войны (1941–1945).

471

Христофоров В. Сталинград. Органы НКВД накануне и в дни сражений. М., 2008. С. 139.

472

Почтовая военная цензура в годы Великой Отечественной войны (1941–1945).

473

Симонов К. Дни и ночи. М., 1956. С. 102.

474

Христофоров В. Сталинград. Органы НКВД накануне и в дни сражений. М., 2008. С. 138.

475

Плеханов А.М., Плеханов А.А. Указ. соч. С. 126.

476

Терещенко А. Женское лицо Смерша. С. 114–115.

477

Почтовая военная цензура в годы Великой Отечественной войны (1941–1945).

478

Плеханов А.М., Плеханов А.А. Указ. соч. С. 124.

479

Там же. С. 130–131.

480

Воронцов С.А. Спецслужбы России. С. 335.

481

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. 3. Кн. 1. С. 141–146.

482

Плеханов А.М., Плеханов А.А. Указ. соч. С. 132.

483

Сборник законодательных и нормативных актов о репрессиях и реабилитации жертв политических репрессий. М., 1993. С. 96.

484

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. 2. Кн. 1. С. 525–526.

485

Плеханов А.М., Плеханов А.А. Указ. соч. С. 134.

486

Там же. С. 134.

487

Кручинкин С. Указ. соч. С. 192.

488

«Н» – микрофонное прослушивание; «М» – телефонное прослушивание и «ПК» – почтовый контроль.

489

72. «Совершенно секретно». № 3 (332), 27 января – 3 февраля 2013 г. С. 4.

490

73 ЦА ФСБ России. Ф. 4. Оп. 3. Д. 171. Л. 221–222.

491

В Конституции РСФСР 1924 г. были установлены правовые ограничения для эксплуататорских групп населения. Ограничения коснулись 2–3 % взрослого населения. Эта категория лиц в разговорной речи называлась «лишенцами».

492

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. 3. Кн. 1. С. 280.

493

ЦА ФСБ России. Ф. 3. Оп. 8. Д. 1561. Л. 288.

494

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. 3. Кн. 1. С. 130–136.

495

Плеханов А.М., Плеханов А.А. Указ. соч. С. 137–138.

496

Великая Отечественная война 1941–1945 годов. Том шестой. Тайная война. Разведка и контрразведка в годы Великой Отечественной войны. С. 37.

497

79 ЦА ФСБ России. Ф. 3. Оп. 8. Д. 1146. Л. 5,7.

498

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. 3. Кн. 1. С. 298–299.

499

Там же. Т. 2. Кн. 1. С. 480–481.

500

Разин А.В. ГУКР «Смерш» НКО СССР против Абвера / Лубянка. Вып. 3. С. 95–97.

501

ЦА ФСБ России. Ф. 14 ос. Оп. 1. Д. 14. Л. 385.

502

Коровин В.В. Советская разведка и контрразведка в годы Великой Отечественной войны. М., 1998. С. 296.

503

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. 3. Кн. 1. С. 376–377.

504

Там же. С. 245.

505

Лубянка. Отечественные спецслужбы вчера сегодня, завтра. 3 выпуск. С. 97.

506

Там же. С. 101.

507

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. 2. Кн. 1. С. 511.

508

Плеханов А.М., Плеханов А.А. Указ. соч. С. 156.

509

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. 3. Кн. 1. С. 471–472.

510

Греков Н.В. Деятельность контрразведки «Смерш» по пресечению измены и дезертирства в войсках во время Великой Отечественной войны / ВИЖ.2006.№ 2.

511

93. «Совершенно секретно». № 3 (332), 27 января – 3 февраля 2013 г. С. 21.

512

Чекисты Карелии. Статьи, очерки, рассказы. Петрозаводск, 1982. С. 269.

513

См.: Россия и СССР в войнах века. Статистическое исследование. М., 2001. С. 246.

514

Мединский В. Война. Мифы СССР. 1939–1945. Второе издание. С. 315–316.

515

Там же. С. 675.

516

Христофоров В. Сталинград. Органы НКВД накануне и в дни сражений. М., 2008. С. 142.

517

Великая Отечественная война 1941–1945 годов. Том шестой. Тайная война. Разведка и контрразведка в годы Великой Отечественной войны. С. 374.

518

Псковский край в истории России. Псков, 1996. С. 255.

519

ЦА ФСБ России. Ф. 3. Оп. 8. Д. 1. Л. 387–390.

520

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. 2. Кн. 1. С. 411–412.

521

Там же. Т. 3. Кн. 1. С. 141–146.

522

ЦА ФСБ России. Ф. 14. Оп. 4. Д. 12. Л. 29–31.

523

Великая Отечественная война. 1941 год: Исследования, документы, комментарии. С. 260.

524

Великая Отечественная война 1941–1945 годов. Том шестой. Тайная война. Разведка и контрразведка в годы Великой Отечественной войны. С. 377.

525

Великая Отечественная война. 1941 год. Исследования, документы, комментарии. С. 260–261.

526

ЦА ФСБ России. Ф. 3. Оп. 8. Д. 144. Л. 148.

527

Там же. Ф. 3 ос. Оп. 9. Д. 6. Л. 94–96.

528

Иванов В.А. Миссия ордена. СПб., 1997. С. 295–296.

529

ЦА ФСБ России. Ф. 66. Оп. 1. Д. 679. Л. 89–90.

530

Там же. Ф. 3. Оп. 9. Д. 28. Л. 7.

531

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. 3. Кн. 1. С. 183.

532

Петров Б.Н. 1941: работа над ошибками. От летней катастрофы до «чуда под Москвой». С. 355.

533

Дюков А. Растоптанная победа. Против лжи и ревизионизма. М., 2011. С. 195.

534

См.: Лубянка. Органы ВЧК-ОГПУ-НКВД-НКГБ-МГБ-МВД-КГБ. 1917–1991. Справочник. М., 2003. С. 49.

535

Долматовский Е.А. Указ. соч. С. 252–253.

536

Там же. С. 259.

537

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. 2. Кн. 2. С. 271–274.

538

ЦА ФСБ России. Ф. 14 ос. Оп. 1. Д. 13. Л. 167–168.

539

Испытанные войной. Пограничные войска (1939–1945 гг.). М., 2008. С. 268.

540

Пыхалов И. Великая Оболганная война. М., 2005.

541

Мединский В. Указ. соч. С. 315–316.

542

Неизвестные страницы Великой Отечественной войны. Автор-составитель А.С. Гаспарян. М., 2012. С. 194.

543

См.: Всеволодов В.А. Документы архивных организаций о судьбах угнанных в Германию советских граждан // Отечественные архивы. 2005. № 3. С. 50.

544

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. 2. К. 1. С. 346.

545

Сборник Законов СССР и Указов Президиума Верховного Совета СССР. 1938–1944. М., 1945. С. 129–131.

546

Там же. С. 129, 132.

547

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. 2. Кн. 1. С. 64–65.

548

Там же. С. 121–123.

549

Там же. С. 90–93.

550

Охраняя тыл действующей армии. Документы и материалы об участии внутренних войск в охране тыла действующей армии в годы Великой Отечественной войны. М., 1985. С. 27–30.

551

Пограничные войска СССР в Великой Отечественной войне. 1942–1945. Сб. документов. С. 75–76.

552

Внутренние войска в Великой Отечественной войне. 1941–1945 гг. Документы и материалы. М., 1975. С. 361–362.

553

Хрестоматия по истории Отечественного государства и права 1917–1991 / Под ред. О.И. Чистякова. М., 1997. С. 275.

554

Ленинград в осаде. Сб. документов. 1941–1944 гг. / Под ред. Дзенискевича А.Р. СПб., 1995. С. 61.

555

Советское государство и право. 1975. № 5. С. 40–41.

556

Хрестоматия по истории Отечественного государства и права 1917–1991. М., 1997. С. 275–276.

557

Военные трибуналы – органы правосудия в Вооруженных Силах СССР. М., 1988. С. 131.

558

Петухов Н., Серов М. Военная коллегия Верховного суда СССР во время войны // Законность. 1995. № 2. С. 24–25.

559

Вострышев М.И. Москва военная день за днем. Дневники жизни и смерти. 22 июня 1941 – 9 мая 1945. С. 78.

560

Ленинград в осаде. Сб. документов. 1941–1944 гг. СПб., 1995. С. 421–422.

561

Там же. С. 438.

562

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. 2. Кн. 1. С. 90–93.

563

Там же. С. 337–338.

564

Там же. Т. 2. Кн. 2. С. 35–36.

565

ЦА ФСБ России. Ф. 3. Оп. 8. Д. 718. Л. 93–99.

566

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. 3. Кн. 1. С. 42–44.

567

Там же. Т. 2. Кн. 2. С. 391–392.

568

Плеханов А.М., Плеханов А.А. Указ. соч. С. 178.

569

Яковлев А. Сумерки. М., 2003. С. 198–199.

570

Военно-исторический журнал. 1988. № 9. С. 27.

571

Петров Б.Н. 1941: работа над ошибками. От летней катастрофы до «чуда под Москвой». С. 245–246.

572

Яковлев А. Указ. соч. С. 199.

573

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. 2. Кн. 2. С. 316–318.

574

Плеханов А.М., Плеханов А.А. Указ. соч. С. 176–177.

575

32 Там же. С. 190–191.

576

Мозохин О.Б. Право на репрессии: внесудебные полномочия органов государственной безопасности (1918–1953). М.; Кучково поле, 2006. С. 350.

577

Там же. С. 225.

578

Блинова В.В., Хисамутдинова Р.Р. Великая Отечественная война и органы НКВД Южного Урала. С. 76.

579

Русский архив: Великая Отечественная: Ставка ВГК. Документы и материалы. 1941 год. Т. 16. С. 338.

580

Плеханов А.М., Плеханов А.А. Указ. соч. С. 170.

581

Там же.

582

Соколов Б.В. Георгий Жуков. Триумф и падение. М., 2003. С. 578.

583

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. 2. Кн. 1. С. 482–486.

584

Рубцов Ю.В. Штрафники не кричали «За Сталина!». М., 2012. С. 34.

585

Сборник законодательных и нормативных актов о репрессиях и реабилитации жертв политических репрессий. М., 1993. С. 41–42.

586

РГАНИ. Ф. 89. Оп. 18. Д. 8. Л. 1–3.

587

ЦА ФСБ России. Ф. 14. Оп. 4. Д. 1. Л. 87–88.

588

Сборник законодательных и нормативных актов о репрессиях и реабилитации жертв политических репрессий. М., 1993. С. 40–41.

589

Военно-исторический журнал. 1991, № 8. С. 34.

590

Хрестоматия по истории Отечественного государства и права 1917–1991. С. 281.

591

Сборник законодательных и нормативных актов о репрессиях и реабилитации жертв политических репрессий. С. 39.

592

ГУВД СПб. и ЛО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 89. Л. 9. 2011. С. 83.

593

Бандурин С.Г. Указ. соч. С. 133.

594

Великая Отечественная война 1941–1945 годов. Том шестой. Тайная война. Разведка и контрразведка в годы Великой Отечественной войны. С. 773.

595

Мозохин О.Б. Указ. соч. С. 228.

596

ЦА ФСБ России. Ф. 3. Оп. 8. Д. 1512. Л. 315.

597

Мы были первыми. М., 2013. С. 51–52.

598

Солонин М. 22 июня. Анатомия катастрофы. М., 2011. С. 397.

599

Свердлов Ф.Д. Ошибки Г.К. Жукова (год 1942). М.: «Монолит», 2002.

600

Скрытая правда войны / Сборник документов под ред П.Н. Книшевского. М., 1992. С. 162.

601

58. «Совершенно секретно». № 12/271 декабрь 2011 г. С. 28–29.

602

Жуков Г.К. Воспоминания и размышления. Новое, доп. изд. В трех томах. Т. 2. М., 1990. С. 108.

603

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 482. Л. 128.

604

Историки спорят. Тринадцать бесед. М., 1988. С. 314.

605

Сталин И.В. Сочинения. Т. 14–18. М., Тверь, 1997–2006. Т. 17. С. 263.

606

См.: Русский архив: Великая Отечественная. Т. 15 (4–1). С. 147–148.

607

Василий Живов. Победа и мифы / Спецназ России. № 05 (116) май 2006 г. С. 8.

608

См.: Г.К. Жуков в битве под Москвой. Сборник документов. С. 59–60.

609

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 484. Л. 3.

610

Солонин М. Мозгоимение. Фальшивая история Великой войны. С. 307.

611

Мединский В. Война. Мифы СССР. 1939–1945. Второе издание. С. 424.

612

Гареев М.А. Полководцы Победы и их военное наследие. М., 2004. С. 422.

613

Соколов Б.В. Тайны Второй мировой. М., С. 238.

614

Магерамов А. Чистилище. М., 2009. С. 142–143.

615

Органы государственной безопасности в Великой Отечественной войне. Т. 2. Кн. 1. С. 63.

616

Москва военная. 1941–1945. Мемуары и архивные документы. М., 1995. С. 49.

617

Органы государственной безопасности в Великой Отечественной войне. Т. 2. Кн. 1. С. 75–76.

618

Военная публицистика и фронтовые очерки. С. 59.

619

Записки диверсанта. М., 1997. С. 168.

620

Сечкин Г. Граница и война. М., 1993. С. 114.

621

История Коммунистической партии Советского Союза. Том 5. Коммунистическая партия накануне и в годы Великой Отечественной войны, в период упрочения и развития социалистического общества. 1938–1958 гг. Книга первая (1938–1945 гг.). С. 151.

622

РГАСПИ. Ф. 88. Оп. 1. Д. 850. Л. 3,7.

623

Вострышев М.И. Москва военная день за днем. Дневники жизни и смерти. 22 июня 1941 – 9 мая 1945. С. 100.

624

Плеханов А.М., Плеханов А.А. Указ. соч. С. 196.

625

Огонек. 1989. № 19.

626

«Совершенно секретно». № 3 (332), 27 января – 3 февраля 2013 г. С. 4.

627

Данилов В.Д. Указ. соч. С. 17.

628

Там же. С. 11.

629

Известия ЦК КПСС. 1990, № 6. С. 215.

630

Жуков Г.К. Воспоминания и размышления. Новое, доп. изд. В трех томах. Т. 2. М., 1990. С. 42.

631

Жуков Г.К. Там же. С. 335.

632

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 221. Л. 12.

633

Жуков Г.К. Воспоминания и размышления. Т. 1. С. 268.

634

Микоян А. Так было. М., 1999. С. 390.

635

Плеханов А.М., Плеханов А.А. Указ. соч. С. 209.

636

Максимов А.Б. Разведка Великой Отечественной. Нетрадиционный взгляд на мастерство разведки советской госбезопасности. М., 2010. С. 250.

637

«Табель оперативной отчетности и направления данных в 3-е Управление НКО на военное время» конкретизировал содержание информации: кто передает, в какие сроки и кому. В донесениях необходимо было сообщать о чрезвычайных происшествиях и особо важных вопросах, требовавших немедленного оперативного решения (невыполнение приказов, измена и побеги, массовое дезертирство, диверсии и шпионаж, теракты по отношению к командованию, откровенные контрреволюционные высказывания, преступная деятельность и бездеятельность, влекущие за собой тяжелые последствия при боевых операциях). Сроки – «немедленно телеграфно или всеми доступными средствами»; передают – «все органы фронта»; кому – «вышестоящим органам по подчиненности».

638

АУФСБ России по Омской области. Ф. 40. Оп. 5. Д. 2. Л. 12.

639

Там же. Оп. 10. Д. 208. Л. 42–43.

640

Данилов В.Д. Ставка ВГК, 1941–1945. С. 25.

641

АУФСБ России по Омской области. Ф. 40. Оп. 12. Д. 5. Л. 168–170.

642

Там же. Ф. 52. Д. 4999. Л. 97.

643

Великая Отечественная война 1941–1945 годов. Том шестой. Тайная война. Разведка и контрразведка в годы Великой Отечественной войны. С. 409.

644

ЦА ФСБ России. Ф. 3. Оп. 8. Д. 119. Л. 174–177; АУФСБ России по Саратовской области. Ф. 14. Оп. 4. Д. 19. Л. 16–18, 40–48, 60–66, 110–114; Д. 126. Л. 84–87.

645

Киреев Ю.К. Спецслужбы мира в афоризмах, высказываниях, изречениях. М., 2011. С. 111.

646

Данилов В.Д. Ставка ВГК. 1941–1945. М., 1991. С. 32.

647

АУФСБ России по Омской области. Ф. 40. Оп. 20. Д. 3. Л. 2.

648

Там же. Ф. 40. Оп. 5. Д. 176. Л. 78.

649

Христофоров В. Сталинград. Органы НКВД накануне и в дни сражений. М., 2008. С. 133.

650

Жуков Г.К. Воспоминания размышления. М., 1992. Т. 1. С. 82.

651

ЦА ФСБ России. Ф. 3. Оп. 8. Д. 188. Л. 108–109; АУФСБ России по Саратовской области. Ф. 14. Оп. 4. Д. 22. Л. 78–79.

652

Великая Отечественная катастрофа 1941 год. Причины трагедии. Сборник. С. 220.

653

АУФСБ России по Омской области. Ф. 52. Д. 1154. Л. 12–14.

654

Плеханов А.М., Плеханов А.А. Указ. соч. С. 201–203.

655

Дайнес В.О. 1941. Год Победы. С. 60.

656

Там же. С. 116.

657

АУФСБ России по Омской области. Ф. 40. Оп. 10. Д. 77. Л. 23–29.

658

Там же. Ф. 52. Оп. 13. Д. 1. Л. 213.

659

Воспоминания П.И. Приходько.

660

АУФСБ по Омской области. Ф. 40. Оп. 5. Д. 3. Л. 13.

661

Там же. Оп. 20. Д. 5. Л. 184–187.

662

Там же. Оп. 12. Д. 5. Л. 114–117.

663

Там же. Оп. 5. Д. 111. Л. 1.

664

Там же. Ф. 52. Д. 3244. Л. 12–14.

665

Там же. Ф. 40. Оп. 5. Д. 92. Л. 71–72.

666

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 487. Л. 28.

667

Там же. Л. 29.

668

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 483. Л. 54–54 об.

669

Там же. Д. 484. Л. 41.

670

ЦА ФСБ России. Ф. 3. Оп. 8. Д. 20. Л. 112а.

671

Там же. Ф. 3. Оп. 8. Д. 20. Л. 114–115.

672

Там же. Д. 1561. Л. 281.

673

АУФСБ России по Омской области. Ф. 40. Оп. 5. Д. 114. Л. 51–58.

674

Там же. Оп. 31. Д. 33. Л. 2.

675

Там же. Оп. 5. Д. 114. Л. 24–27.

676

Пихоя Р.Г. Москва. Кремль. Власть. 40 лет после войны: 1941–1985. М., 2007. С. 59, 60.

677

АУФСБ России по Омской области. Ф. 40. Оп. 20. Д. 4. Л. 186.

678

Там же. Ф. 52. Личное дело по отделу кадров Западного фронта № 3374. Л. 31–39.

679

Там же. Ф. 40. Оп. 20. Д. 40. Л. 208–214.

680

Великая Отечественная война 1941 год. Л. 239.

681

АУФСБ России по Омской области. Ф. 40. Оп. 20. Д. 445. Л. 19.

682

Там же. Оп. 5. Д. 124. Л. 66.

683

Там же. Ф. 52. Д. 6486. Л. 138–138 об.

684

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Сборник документов. Т. 2. Кн. 1. С. 121–122.

685

Гофман И. Сталинская война на уничтожение: планирование, осуществление, документы. М.: 2006. С. 111.

686

Красная звезда, 6 сентября 1941 г.

687

Симонов К.М. Глазами человека моего поколения. М., 1989. С. 339.

688

Чекисты Карелии. Статьи, очерки, рассказы. С. 144.

689

Плеханов А.М., Плеханов А.А. Указ. соч. С. 215–216.

690

Мединский В. Война. Мифы СССР. 1939–1945. Второе издание. С. 326.

691

Василий Живов. Победа и мифы / Спецназ России. № 05 (116) май 2006 г. С. 7.

692

Соленая подкова. Авторский литературно-публицистический альманах Петра Ткаченко. Выпуск седьмой. С. 298.

693

Там же. Выпуск четвертый. М., 2007. С. 49.

694

Рубцов Ю.В. Штрафники не кричали «За Сталина!». М., 2012. С. 110–111.

695

Соленая подкова. Авторский литературно-публицистический альманах Петра Ткаченко. Выпуск четвертый. С. 182–183.

696

Сушко Л.Г. Букварь для любимых и тропами разведчиков. Киев, 2007. С. 86.

697

Плеханов А.М., Плеханов А.А. Указ. соч. С. 217.

698

Солонин М. 23 июня «день М». С. 323.

699

Там же. С. 303.

700

Плеханов А.М., Плеханов А.А. Отдельный корпус пограничной стражи на границе России (1893–1919). М., 2012. С. 230.

701

«От войны к миру. СССР и Финляндия в 1939–1944 гг.». Сборник статей. СПб., 2006 г. С. 317.

702

Солонин М. 23 июня «день М». С. 423.

703

Рубцов Ю.В. Штрафники не кричали «За Сталина!». М., 2012. С. 190.

704

Военно-исторический журнал. 1989. № 6. С. 52.

705

Греков Н.В. Деятельность контрразведки «Смерш» по пресечению измены и дезертирства в войсках во время Великой Отечественной войны / ВИЖ. 2006. № 2.

706

Блинова В.В., Хисамутдинова Р.Р. Великая Отечественная война и органы НКВД Южного Урала. Оренбург, 2007. С. 30.

707

Великая Отечественная катастрофа II. 1941 год. Причины трагедии. Сборник. С. 213.

708

Альберт Аксел. Герои России. 1941–1945. М., 2002. С. 90.

709

Плеханов А.М., Плеханов А.А. Указ. соч. С. 218

710

Долматовский Е.А. Зеленая брама. Документальная легенда об одном из первых сражений Великой Отечественной войны. 2-е изд. доп. М., 1985. С. 107.

711

Разведчики и шпионы. М.: ХХI век. Согласие, 2000. С. 109.

712

Ярослав Голан. С крестом или с ножом. Памфлеты. Пер. с украинского. М., 1962. С. 54.

713

Греков Н.В. Указ. cоч. / Военно-историческийжурнал. 2006. № 2.

714

Магерамов А. Чистилище. М., 2009. С. 19.

715

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Сборник документов. Т. 2. Кн. 1. С. 37–38.

716

Там же. С. 90–93.

717

Бюллетень Музея истории МВД по Республике Карелия. № 3 (50). С. 31–32.

718

Солонин М. 23 июня «день М». М., 2014. С. 318.

719

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. 2. Кн. 1. С. 366, 371–372.

720

Великая Отечественная война 1941–1945 гг. В четырех книгах. Книга первая. Суровые испытания. С. 421.

721

Гофман И. Сталинская война на уничтожение. Планирование, осуществление, документы. М., 2006. С. 103.

722

Рокоссовский К.К. Солдатский долг. М., 1968. С. 73–74.

723

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Сборник документов. Т. 2. Кн. 1. С. 555.

724

Архив управления ФСБ по Омской области. Ф. 40. Оп. 10. Д. 323. Л. 93.

725

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Сборник документов. Т. 2. Кн. 2. С. 391–392.

726

Блинова В.В., Хисамутдинова Р.Р. Указ. соч. С. 24.

727

Стародубцев А.Ф. Дважды невидимый фронт. Ленинградские чекисты в тылу врага. М., 2010. С. 57–60.

728

Плеханов А.М., Плеханов А.А. Указ. соч. С. 227–228.

729

46. «Смерш». Исторические очерки и архивные документы. М., 2003. С. 259, 280.

730

РГАСПИ. Ф. 644. Оп. 2. Д. 5. Л. 142.

731

Ленинград в осаде. Сб. документов. 1941–1945 гг. СПб. 1995. С. 57–58.

732

Всего же за годы войны только военными трибуналами осуждены более 994 тыс. советских военнослужащих, из них 158 593 человека расстреляны. Остальные были арестованы и осуждены за контрреволюционную пропаганду и пораженческие настроения. После войны они были реабилитированы как пострадавшие по политическим мотивам.

733

Плеханов А.М., Плеханов А.А. Указ. соч. С. 230.

734

Там же. С. 229–230.

735

Великая Отечественная война. Том шестой. Тайная война. Разведка и контрразведка в годы Великой Отечественной войны. С. 395

736

Греков Н.В. Указ. соч.

737

Блинова В.В., Хисамутдинова Р.Р. Указ. соч. С. 52.

738

Там же. С. 52.

739

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. 2. Кн. 2. С. 396.

740

Там же. Т. 2. Кн. 1. С. 92–93.

741

ЦАФСБ России. Ф. 14. Оп. 4. Д. 22. Л. 3.

742

Великая Отечественная война. 1941 год. Исследования, документы, комментарии. М., 2011. С. 262.

743

Салмина С.Ю. Прокуратура Челябинский области: очерки истории. Челябинск, 2001. С. 216.

744

КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. Том седьмой. 1938–1945. М., 1985. С. 212.

745

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. 2. Кн. 1. С. 331–332.

746

Плеханов А.М., Плеханов А.А. Указ. соч. С. 264.

747

История Коммунистической партии Советского Союза. Том 5. Коммунистическая партия накануне и в годы Великой Отечественной войны, в период упрочения и развития социалистического общества. 1938–1958 гг. Книга первая (1938–1945 гг.). С. 289.

748

Плеханов А.М., Плеханов А.А. Указ. соч. С. 266.

749

ЦА ФСБ России. Ф. 3. Оп. 8. Д. 943. Л. 97,144.

750

Там же. Д. 61. Л. 105–108.

751

Там же. Д. 119. Л. 136.

752

Солонин М. 23 июня «день М». С. 317.

753

См.: Известия ЦК КПСС. 1990. № 7. С. 206–208.

754

Демидов А.М. Деятельность территориальных органов госбезопасности в сфере военной экономики. 1941–1945 гг. (на архивных материалах). Бишкек, 2007. С. 142.

755

www.soldat.ru

756

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 483. Л. 71.

757

Известия ЦК КПСС. 1990, № 6. С. 208.

758

ЦА ФСБ России. Ф. 3. Оп. 8. Д. 1537. Л. 65.

759

Известия ЦК КПСС. 1990, № 6. С. 212.

760

См.: Русский архив: Великая Отечественная: Ставка ВГК. Документы и материалы. 1941 год. Т. 16 (5–1). С. 181.

761

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. 2. Кн. 1. С. 179.

762

Плеханов А.М., Плеханов А.А. Указ. соч. С. 268.

763

Там же. С. 266.

764

Петров Б.Н. 1941: работа над ошибками. От летней катастрофы до «чуда под Москвой». С. 95.

765

Великая Отечественная катастрофа II. 1941 год. Причины трагедии. Сборник. С. 189.

766

Плеханов А.М., Плеханов А.А. Указ. соч. С. 267.

767

См.: Булюлина Е.В. Сталинградские архивы в 1941–1945 гг. // Отечественные архивы. 2006. № 3. С. 28.

768

См.: Известия ЦК КПСС. 1990. № 7. С. 197–198.

769

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. 2. Кн. 1. С. 183.

770

Христофоров В.С. Органы госбезопасности СССР в 1941–1945 гг. М., 2011. С. 34.

771

Единство фронта и тыла в Великой Отечественной войне (1941–1945). Материалы Всероссийской научно-практической конференции 21–22 апреля 2005 г. М., 2007. С. 128.

772

Там же. С. 129.

773

Солонин М. 23 июня «день М». С. 317.

774

ЦА ФСБ России. Ф. 3. Оп. 8. Д. 1509. Л. 170.

775

Плеханов А.М., Плеханов А.А. Указ. соч. С. 283.

776

История Великой Отечественной войны Советского Союза. М., 1963. Т. 2. С. 546–547.

777

Долматовский Е.А. Указ. соч. С. 45.

778

Лелюшенко Д.Д. Москва – Сталинград – Берлин – Прага. М., 1975. С. 45.

779

Карасев А.В. Ленинградцы в годы блокады. 1941–1943 гг. М., 1959. С. 19, 94; Павлов Д.В. Ленинград в блокаде. М., 1963. С. 84.

780

Плеханов А.М., Плеханов А.А. Указ. соч. С. 279–280.

781

Демидов А.М. Деятельность территориальных органов госбезопасности в сфере военной экономики. 1941–1945 гг. (на архивных материалах). С. 125.

782

Плеханов А.М., Плеханов А.А. Указ. соч. С. 270.

783

Вострышев М.И. Москва военная день за днем. Дневники жизни и смерти. 22 июня 1941 – 9 мая 1945. М., 2015. С. 52–53.

784

ЦА ФСБ России. Ф. 3. Оп. 8. Д. 837. Л. 4–5.

785

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. 2. Кн.1. С. 178–179.

786

Там же. С. 374.

787

Там же. С. 194–195.

788

ЦА ФСБ России. Ф. 66. Оп. 1. Д. 683. Л. 7-8об.

789

Рыбас С.Ю., Рыбас Е.С. Сталин. Судьба и стратегия. С. 323.

790

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. 2. Кн. 1. С. 67–68.

791

Там же. С. 136–138.

792

Архив УФСБ России по Саратовской области. Ф. 14. Оп. 4. Д. 22. Л. 29.

793

Плеханов А.М., Плеханов А.А. Указ. соч. С. 273.

794

ЦА ФСБ России. Ф. 3. Оп. 8. Д. 248. Л. 264–265.

795

Там же. Л. 172.

796

Там же. Д. 247. Л. 504.

797

Солонин М. 23 июня «день М». С. 316–317.

798

ЦА ФСБ России. Ф. 3. Оп. 8. Д. 202. Л. 36–40.

799

Там же. Д. 247. Л. 446.

800

Там же. Д. 343. Л. 146–148.

801

Плеханов А.М., Плеханов А.А. Указ. соч. С. 267–268.

802

ЦА ФСБ России. Ф. 3. Оп. 8. Д. 117. Л. 79.

803

Там же. Д. 20. Л. 159–167.

804

Там же. Д. 141. Л. 105.

805

Солонин М. 22 июня. Анатомия катастрофы. С. 417–418.

806

Драбкин А., Исаев А. 22 июня черный день календаря. М., 2011. С. 71.

807

Бюллетень Музея истории МВД по Республике Карелия. № 3 (50). Петрозаводск, 2015. С. 22.

808

Плеханов А.М., Плеханов АА. Указ. соч. С. 276.

809

Сталинские депортации. 1928–1953 / Сост. Н.Л. Соболь, П.М. Полян. М., 2005. С. 5.

810

Великая Отечественная война. 1941 год. Исследования, документы, комментарии. М., 2011. С. 233.

811

ГАРФ. Ф. 9526. Оп. 4а. Д. 1. Л. 31–32.

812

Тепляков А.Г. Процедура: исполнение смертных приговоров в 1920-1930-х гг. М., 2007. С. 94–95.

813

Великая Отечественная война. 1941 год. Исследования, документы, комментарии. М., 2011. С. 233.

814

ГАРФ. Ф. 9526. Оп. 4а. Д. 1. Л. 31–32.

815

Тепляков А.Г. Процедура: исполнение смертных приговоров в 1920-1930-х гг. М., 2007. С. 94–95.

816

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. 2. Кн. 1. С. 67.

817

«Совершенно секретно». № 12/271 декабрь 2011 г. С. 230–231.

818

Вопросы истории. 1994, № 2. С. 55.

819

Дайнес В. 1941. Год Победы. С. 288.

820

Народное хозяйство СССР за 70 лет. М., 1987. С. 43.

821

http://militera.lib.ru/docs/da/gbvov/index.html

822

Там же.

823

Плеханов А.М., Плеханов А.А. Указ. соч. С. 290.

824

Там же. С. 286.

825

Там же. С. 287.

826

Там же.

827

ЦА ФСБ России. Ф. 3. Оп. 9. Д. 16. Л. 7-16.

828

Стародубцев А.Ф. Указ. соч. С. 60.

829

ЦА ФСБ России. Ф. 3. Оп. 8. Д. 1512. Л. 377.

830

Морозов К.А. Карелия в годы Великой Отечественной войны. Петрозаводск, 1983. С. 1501.

831

Чекисты Карелии. Статьи, очерки, рассказы. С. 118.

832

Дитмар К. Финская кампания. В кн.: Мировая война. 1939–1945 годы. Сб. статей. М., 1957. С. 141.

833

Пограничные войска СССР в Великой Отечественной войне. 1942–1945. Сб. документов и материалов. С. 95.

834

Там же. С. 85–86.

835

По обе стороны Карельского фронта. 1941–1944. Документы и материалы. Петрозаводск, 1995. С. 302.

836

Лубянка. Сталин и НКВД-НКГБ-ГУКР «Смерш». 1939 – март 1946. С. 343.

837

Плеханов А.М., Плеханов А.А. Указ. соч. С. 298–299.

838

ЦА ФСБ России. Ф. 14 ос. Оп. 1. Д. 1. Л. 233–236.

839

АУФСБ России по Омской области России. Ф. 40. Оп. 5. Д. 92. Л. 3–4.

840

Там же. Л..

841

Петров Б.Н. 1941: работа над ошибками. От летней катастрофы до «чуда под Москвой». М., 2012. С. 337.

842

АУФСБ России по Омской области. Ф. 42. Оп. 13. Д. 9. Л. 4–4 об.

843

Там же. Д. 114. Л. 35.

844

АУФСБ России по Саратовской области. Ф. 14. Оп. 4. Д. 33. Л. 160–163.

845

Плеханов А.М., Плеханов А.А. Указ. соч. С. 296.

846

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. 3. Кн. 1. С. 59.

847

Там же. С. 299.

848

ЦА ФСБ России. Ф. 14. Оп. 4. Д. 330. Л. 264–213, 269, 270, 273.

849

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. 3. Кн. 1. С. 10–18.

850

Великая Отечественная война. 1941 год. С. 525–526.

851

Там же. С. 409–410.

852

htitp://militera. lib. ru/ doc /da/ gbvov/ index. html

853

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. 2. Кн. 1. С. 226–227.

854

Никитинский И. Гитлеровский шпионаж. М., 1943. С. 37.

855

ЦА ФСБ России. Ф. 14 ос. Оп. 1. Д. 1. Л. 278.

856

РГАСПИ. Ф. 644. Оп. 2. Д. 26. Л. 117.

857

ЦА ФСБ России. Ф. 14 ос. Оп. 1. Д. 1. Л. 231.

858

Терещенко А. Женское лицо СМЕРШа. С. 20–21.

859

Там же. С. 21.

860

Ершов В. Работа НКВД в госпиталях во время войны. Новый журнал. Кн. 37 (1954). С. 284–289.

861

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. 3. Кн. 1. С. 11–13.

862

Архив УФСБ России по Омской области. Ф. 40. Оп. 2. Д. 368. Ч. 1. Л. 4.

863

Испытанные войной. Пограничные войска (1939–1945 гг.). М., 2008. С. 269.

864

ЦА ФСБ России. Ф. 14. Оп. 4. Д. 33. Л. 9.

865

Там же. Ф. 3. Оп. 8. Л. 12.

866

Петров М.Н. Тайная война на новгородской земле. Великий Новгород, 2005. С. 42.

867

Пограничник. 1989. № 12. С. 26.

868

Лубянка. Сталин и НКВД-НКГБ-ГУКР «Смерш». 1939 – март 1946. С. 343.

869

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. 3. Кн. 1. С. 17–18.

870

Там же. С. 17–18.

871

51. «Знамя труда», № 28 (9018), 20 апреля 2010 г.

872

Там же.

873

Великая Отечественная война 1941–1945 годов. Том шестой. Тайная война. Разведка и контрразведка в годы Великой Отечественной войны. С. 759.

874

Чекисты Карелии. Статьи, очерки, рассказы. С. 119–120.

875

Вольхин А.И. О проблеме эффективности деятельности территориальных органов госбезопасности СССР в годы Великой Отечественной войны / Политическая история России. Прошлое и современность. Исторические чтения. Выпуск VIII. «Гороховая, 2». СПб., 2010. С. 33.

876

Государственная безопасность России. История и современность. М., 2004. С. 565.

877

Лубянка. Сталин и НКВД-НКГБ-ГУКР «Смерш». 1939 – март 1946. С. 343.

878

Демидов А.М. Деятельность территориальных органов госбезопасности в сфере военной экономики. 1941–1945 гг. (на архивных материалах). С. 102.

879

Сергеев Ф. Указ. соч. С. 246.

880

ЦА ФСБ России. Ф. 14. Оп. 4. Д. 499. Л. 5.

881

Русский архив: Великая отечественная: Ставка ВГК. Документы и материалы. 1941 год. Т. 16. М., 1996. С. 361.

882

Сушко Л.Г. Букварь для любимых и тропами разведчиков. Киев, 2007. С. 110.

883

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. 2. Кн. 2. С. 480.

884

Государственная безопасность России. История и современность. С. 558.

885

http: //militera.lib.ru/docs/da/gbvov/index.html

886

Органы государственной безопасности в Великой Отечественной войне. Том 2. Кн. 1. С. 86.

887

Магерамов А. Чистилище. С. 119.

888

Колычев В.Г. Накануне войны (партия в предвоенные годы). М.: «Знание», 1991. С. 51.

889

Рар А.Ф. Как это виделось снизу (очень личные впечатления) // 1939–1945. 1 сентября – 9 мая. Новосибирск, 1995. С. 64.

890

Хусаинов, Юлдашев и др. ЦА ФСБ России. Ф. 4. Оп. 3. Д. 171. Л. 350.

891

ЦА ФСБ России. Ф. 3. Оп. 8. Д. 718. Л. 47–48; Д. 835. Л. 499–501.

892

Плеханов А.М., Плеханов А.А. Указ. соч. С. 325–326.

893

ЦА ФСБ России. Ф. 3. Оп. 8. Д. 202. Л. 109–111.

894

Страницы истории советского общества. Факты, проблемы, люди. М., 1989. С. 279.

895

Яковлев А. Указ. соч. С. 199.

896

Рубцов Ю.В. Штрафники не кричали «За Сталина!». М., 2012. С. 34.

897

РГАСПИ. Ф. 88. Оп. 1. Д. 850. Л. 3, 11.

898

Великая Отечественная война. 1941 г. С. 469.

899

Плеханов А.М., Плеханов А.А. Указ. соч. С. 326.

900

Блинова В.В., Хисамутдинова Р.Р. Указ. соч. С. 75–76.

901

Кочетков Д. С закрытыми люками. С. 48–49.

902

Великая Отечественная война. 1941 г. С. 242.

903

Греков Н.В. Деятельность контрразведки «Смерш» по пресечению измены и дезертирства в войсках во время Великой Отечественной войны / ВИЖ. 2006, № 2.

904

Плеханов А.М., Плеханов А.А. Указ. соч. С. 327–328.

905

Бюллетень Музея истории МВД по Республике Карелия. № 3 (50). С. 27.

906

Архив УФСБ России по Саратовской области. Ф. 14. Оп. 4. Д. 33. Л. 75.

907

Плеханов А.М., Плеханов А.А. Указ. соч. С. 327.

908

ЦА ФСБ России. Ф. 4. Оп. 3. Д. 171. Л. 315.

909

Плеханов А.М., Плеханов А.А. Указ. соч. С. 330.

910

ЦА ФСБ России. Ф. 3. Оп. 8. Д. 202. Л. 104–106; Д. 202. Л. 85,92–93,94.

911

Там же. Д. 20. Л. 150–151. Д. 117. Л. 124–125.

912

Великая Отечественная война 1941–1945 годов. Том шестой. Тайная война. Разведка и контрразведка в годы Великой Отечественной войны. С. 397–398.

913

ЦА ФСБ России. Ф. 3. Оп. 8. Д. 718. Л. 93,109.

914

29 Плеханов А.М., Плеханов А.А. Указ. соч. С. 333.

915

Там же. С. 335.

916

Великая Отечественная катастрофа II. 1941 год. Причины трагедии. Сборник. М., 2007. С. 183.

917

Терещенко А. Женкое лицо СМЕРШа. С. 68.

918

Военная публицистика и фронтовые очерки. С. 58–59.

919

Терещенко А. Женское лицо СМЕРШа. С. 36.

920

Там же. С. 45.

921

Там же. С. 63.

922

Солонин М. Мозгоимение. Фальшивая история Великой войны. М., 2011. С. 74.

923

Долматовский Е.А. Указ. соч. С. 44.

924

Кручинкин С. Указ. соч. С. 192.

925

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. 3. Кн. 1. С. 301–302.

926

11 Плеханов А.М., Плеханов А.А. Указ. соч. С. 309.

927

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. 2. Кн. 2. С. 301.

928

Долматовский Е.А. Указ. соч. С. 213.

929

Плеханов А.М., Плеханов А.А. Указ. соч. С. 308.

930

АУФСБ России по Омской области. Ф. 40. Оп. 5. Д. 320. Л. 75.

931

Там же. Оп. 10. Д. 548. Л. 13.

932

ЦА ФСБ России. Ф. 14. Оп. 4. Д. 126. Л. 86.

933

Архив УФСБ России по Саратовской области. Ф. 14. Оп. 4. Д. 26. Л. 74.

934

ЦА ФСБ России. Ф. 3 ос. Оп. 8. Д. 5. Л. 29.

935

Плеханов А.М., Плеханов А.А. Указ. соч. С. 312.

936

Гроссман Хорст. Я бил маршала Жукова. Ржевский кошмар. М., 2013. С. 172.

937

Там же. С. 67–68.

938

Плеханов А.М., Плеханов А.А. Указ. соч. С. 313.

939

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 495. Л. 3–6.

940

Ионг Л. де. Немецкая пятая колонна во второй мировой войне. М., 1958. С. 424.

941

ЦА ФСБ России. Ф. 3. Оп. 8. Д. 20. Л. 52.

942

Правительственная электросвязь в истории России. Ч. 1. 1917–1945. Сборник документов. Том 1. М., 2001. С. 130.

943

Рыбас С.Ю., Рыбас Е.С. Сталин. Судьба и стратегия. В 2 кн. Кн 2. М., 2007. С. 260.

944

Рокоссовский К.К. Солдатский долг. С. 40.

945

Русский архив: Великая Отечественная война: Ставка ВГК. Документы и материалы. 1941 год. Т. 16. С. 98, 216.

946

ЦА ФСБ России. Ф. 3. Оп. 8. Д. 20. Л. 152–153.

947

Роковые решения… Пер. с англ. М., 1958. С. 93–94.

948

Долматовский Е.А. Указ. соч. С. 262.

949

КПСС в резолюциях и решениях. Том седьмой. 1938–1945. С. 232.

950

ЦА ФСБ России. Ф. 3. Оп. 9. Д. 142. Л. 378–385.

951

Плеханов А.М., Плеханов А.А. Указ. соч. С. 320.

952

ЦА ФСБ России. Ф. 3. Оп. 8. Д. 188. Л. 264–265.

953

Федор фон Бок. Дневники. 1939–1945 гг. Смоленск, 2006. С. 259.

954

ЦА ФСБ России. Ф. 3. Оп. 8. Д. 1512. Л. 70.

955

Там же. Д. 1537. Л. 178.

956

Там же. Л. 8.

957

Плеханов А.М., Плеханов А.А. Указ. соч. С. 310–311.

958

Архив УФСБ России по Саратовской области. Ф. 14. Оп. 4. Д. 126. Л. 115–115 об.

959

Там же. Л. 121.

960

Плеханов А.М., Плеханов А.А. Указ. соч. С. 324.

961

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. 2. Кн. 1. С. 411–413.

962

Там же. С. 371–372.

963

Христофоров В. Сталинград. Органы НКВД накануне и в дни сражений. М., 2008. С. 69.

964

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. 2. Кн. 1. С. 412.

965

Терещенко А.С. Абакумов. Жизнь, СМЕРШ и смерть. С. 119.

966

Отметим, что охраной тыла действующей армии кроме органов военной контрразведки и территориальных подразделений госбезопасности занимались разведывательные отделы войск по охране тыла, находившиеся в непосредственном подчинении у военного командования.

967

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. 2. Кн. 1. С. 74–75.

968

Там же. С. 74.

969

Там же. С. 84.

970

Испытанные войной. Пограничные войска (1939–1945 гг.). С. 270.

971

Красная звезда. 26 марта 1988 г. С. 2–3.

972

Алексеенков А.Е., Сидоренко В.П. Внутренние войска в годы суровых испытаний: домыслы и реальность. СПб., 2002. С. 54, 55.

973

Ленинград в осаде. Сб. документов. 1941–1945 гг. СПб., 1995. С. 57–58.

974

Пограничные войска СССР в Великой Отечественной войне. 1941 г. Сб. документов и материалов. С. 692.

975

Там же. С. 700–701.

976

Пальчиков П.А., Гончаров А.А. Что произошло с командующим Западным фронтом генералом армии Д.Г. Павловым в 1941 г. // Новая и новейшая история. 1992. № 5. С. 135.

977

Плеханов А.М., Плеханов А.А. Указ. соч. С. 247–248.

978

Пальчиков П.А., Гончаров А.А. Указ. соч.

979

Пограничные войска СССР в Великой Отечественной войне. 1941 г. Сб. документов и материалов. С. 608.

980

Лащенко П.Н. Продиктован суровой необходимостью / Военно-исторический журнал. 1988. № 8. С. 77.

981

Сталинградская эпопея. Материалы НКВД СССР и военной цензуры из Центрального архива ФСБ РФ. М., 2000. С. 231–232.

982

Плеханов А.М., Плеханов А.А. Указ. соч. С. 248.

983

Пограничные войска СССР в Великой Отечественной войне. 1942–1945. Сб. документов и материалов. С. 95.

984

ЦА ФСБ. Ф. 3. Оп. 8. Д. 1562. Л. 280.

985

В зарубежной и отечественной литературе служба войск охраны тыла иногда приравнивается к действиям заградительных отрядов. Один из немецких исследователей утверждает, что «…войска и органы НКВД предназначены для устройства заградительных отрядов, которые силой оружия поддерживают в частях Красной армии моральный дух и не дают отступать».

986

Там же. С. 95, 98.

987

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. 2. Кн. 1. С. 90–91.

988

Дайнес В.О. 1941. Год Победы. С. 151.

989

Русский архив: Великая Отечественная: Генеральный штаб в годы Великой Отечественной войны: документы и материалы. 1941 г. М., 1999. Т. 23. С. 101.

990

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. 2. Кн. 2. С. 20.

991

Великая Отечественная война. 1941 г.: исследования, документы, комментарии. С. 180.

992

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. 2. Кн. 1. С. 412–413.

993

Там же. С. 92–93.

994

Михеенков С.Е. Указ. соч. С. 67.

995

Кочетков Д. С закрытыми люками. С. 34–35.

996

Греков Н.В. Указ. соч.

997

Плеханов А.М., Плеханов А.А. Указ. соч. С. 255–256.

998

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. 3. Кн. 1. С. 256.

999

Там же. С. 301–302.

1000

Испытанные войной. Пограничные войска (1939–1945 гг.). М., 2008. С. 233.

1001

Пограничник. 1942. № 24. С. 47.

1002

Там же. С. 47.

1003

Блинова В.В., Хисамутдинова Р.Р. Указ. соч. С. 24.

1004

42. «Смерш»: исторические очерки и архивные документы. С. 21.

1005

Бюллетень Музея истории МВД по Республике Карелия. № 3 (50). С. 31–32.

1006

Великая Отечественная война 1941–1945 годов. Том шестой. Тайная война. Разведка и контрразведка в годы Великой Отечественной войны. С. 756.

1007

Колычев В.Г. Накануне войны (партия в предвоенные годы). М., 1991. С. 46.

1008

ЦА ФСБ России. Ф. 3. Оп. 8. Д. 13. Л. 7-10.

1009

Плеханов А.М., Плеханов А.А. Указ. соч. С. 261, 262.

1010

Алексеенков А.Е. Внутренние войска в годы Великой Отечественной войны (1941-945 гг.). СПб., 1995. С. 38.

1011

Вместе с флотом. Советская морская контрразведка в Великой Отечественной войне. М., 2010. С. 97.

1012

РГАНИ. Ф. 89. Оп. 18. Д. 8. Л. 1–3.

1013

Плеханов А.М., Плеханов А.А. Указ. соч. С. 263.

1014

Великая Отечественная война. 1941 год. М., 2011. С. 307.

1015

Совершенно секретно. 13–20.10.2015. № 38 (367). С. 21.

1016

Геббельс Й. Дневники 1945 года. Последние записи / Пер. с нем. Смоленск, 1998. С. 36.

1017

Всероссийская книга памяти. 1941–1945 гг. М., 1995. С. 406–407.

1018

Цурганов Ю.С. История антибольшевистской эмиграции в годы второй мировой войны в документах Государственного архива Российской Федерации. СПб., 2012. С. 291.

1019

Служба безопасности. 1995. № 3–4. С. 28.

1020

Чекисты Карелии. Статьи, очерки, рассказы. С. 122.

1021

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. 2. Кн. 1. С. 548.

1022

Незримого фронта солдаты. Тула, 1971. С. 147.

1023

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. 2. Кн. 1. С. 518.

1024

Ковальский П. В Брестских лесах. Минск, 1970. С. 64.

1025

Чекисты Карелии. Статьи, очерки, рассказы. С. 136–137.

1026

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. 2. Кн. 2. С. 136.

1027

Воронов В. «Взрывать, сжигать и расстреливать» // Совершенно секретно». № 40/369. 27 октября – 3 ноября 2015 г. С. 18.

1028

ЦА ФСБ России. Ф. 3. Оп. 8. Д. 141. Л. 64–67.

1029

Великая Отечественная война 1941–1945 годов. Том шестой. Тайная война. Разведка и контрразведка в годы Великой Отечественной войны. С. 584–585.

1030

ЦА ФСБ России. Ф. 3. Оп. 8. Д. 1. Л. 391–398.

1031

Там же. Л. 422–432.

1032

Солонин М. 23 июня «день М». С. 314.

1033

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. 2. Кн. 2. С. 271–272.

1034

Степанов О.Н. Ленинградские чекисты за линией фронта / В сб. ст. Вторая мировая война: взгляд через 50 лет. Ч. II. СПб., 1997. С. 14–15.

1035

Овчинников С.А. Истребительные батальоны в годы Великой Отечественной войны / Исторические чтения на Лубянке. 2003. Власть и органы государственной безопасности. М., 2004. С. 151.

1036

Музыкантик И., Рейта Д. Имант Судмалис. Пер с латыш. М., 1981. С. 51.

1037

Великая Отечественная война 1941–1945 годов. Том шестой. Тайная война. Разведка и контрразведка в годы Великой Отечественной войны. С. 766–767.

1038

Герои незримого фронта. Сборник. Ужгород, 1978. С. 137–145.

1039

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. 2. Кн. 1. С. 187–192.

1040

Великая Отечественная война 1941–1945 годов. Том шестой. Тайная война. Разведка и контрразведка в годы Великой Отечественной войны. С. 388.

1041

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. 3. Кн. 1. С. 195–197.

1042

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. 2. Кн. 2. С. 477.

1043

Боярский В.И. Партизаны и армия… С. 83.

1044

Испытанные войной. Пограничные войска (1939–1945 гг.). С. 421.

1045

См.: Великая Отечественная война в Советского Союза. 1941–1945. Краткая история. М., 1984. С. 100–101.

1046

Партизанское движение в годы Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. С. 101–102.

1047

Радиограмма командира партизанского соединения им. Боровика В. Ушакова начальнику УШПД Т. Строкачу о ситуации в ряде партизанских отрядов Киевской области, вх. № 5020, 28 июня 1943 г. ЦДАГО. Ф. 62. Оп. 1. Спр. 1330. Арк. 78–79.

1048

Военная публицистика и фронтовые очерки. С. 34–35.

1049

Армстронг Дж. Советские партизаны. С. 176,

1050

Великая Отечественная война 1941–1945 годов. Том шестой. Тайная война. Разведка и контрразведка в годы Великой Отечественной войны. С. 277–278.

1051

Диксон Ч.О., Гейльбрунн О. Коммунистические партизанские действия. М., 1957. С. 98.

1052

АУФСБ России по Тверской области. Ф. 1. Оп. 1. Д. 15. Л. 178, 180.

1053

См.: Партия во главе народной борьбы в тылу врага (1941–1945 гг.). М., 1976. С. 59.

1054

Никольский В. ГРУ в годы Великой Отечественной войны… С. 77.

1055

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. 2. Кн. 1. С. 452.

1056

Боярский В.И. Партизаны и армия. Минск, 2001. С. 71, 76, 82, 83.

1057

Солонин М. 22 июня 1941. С. 450.

1058

ФСБ за и против. 2013. № 2.

1059

Там же.

1060

Старинов И. Мины замедленного действия. С. 129–130, 140–141.

1061

Великая Отечественная война 1941–1945 годов. Том шестой. Тайная война. Разведка и контрразведка в годы Великой Отечественной войны. М., 2013. С. 575.

1062

Там же. С. 601–602.

1063

РГАСПИ. Ф. 69. Оп. 1. Д. 909. Л. 16.

1064

Великая Отечественна война. 1941 год. С. 531

1065

Боярский В.И. Указ. соч. С. 82, 158, 174.

1066

История Коммунистической партии Советского Союза. Том 5. Коммунистическая партия накануне и в годы Великой Отечественной войны, в период упрочения и развития социалистического общества. 1938–1958 гг. Книга первая (1938–1945 гг.). С. 258.

1067

Лубянка, 2. Из истории отечественной контрразведки. С. 234.

1068

Записки диверснта. М., 1997. С. 153.

1069

Это уже середина 1942 г.

1070

Воронов В. «Взрывать, сжигать и расстреливать» // Совершенно секретно», № 40/369. 27 октября – 3 ноября 2015 г. С. 18.

1071

Великая Отечественная война 1941–1945 годов. Том шестой. Тайная война. Разведка и контрразведка в годы Великой Отечественной войны. С. 276.

1072

Там же. С. 576.

1073

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. 2. Кн. 1. С. 409–410.

1074

См.: Великая Отечественная война в Советском Союзе. 1941–1945. Краткая история. М., 1984. С. 100–101.

1075

Соколов Б.В. Оккупация. Правда и мифы. М., 2002. URL: http://militera.lib.ru/ research/sokolov3/02. html

1076

Великая Отечественная война 1941–1945 годов. Том шестой. Тайная война. Разведка и контрразведка в годы Великой Отечественной войны. С. 588–589.

1077

Неизвестные страницы Великой Отечественной войны. Автор-составитель А.С. Гаспарян. С. 132.

1078

История Второй мировой войны 1939–1945 гг. Т. 4. С. 92.

1079

Плеханов А.М., Плеханов А.А. Указ. соч. С. 360.

1080

Новости разведки и контрразведки. № 11–12 (204). 2005.

1081

ЦА ФСБ России. Ф. 3. Оп. 8. Д. 391. Л. 23–26.

1082

Вострышев М.И. Москва военная день за днем. Дневники жизни и смерти. 22 июня 1941 – 9 мая 1945. С. 23.

1083

ЦА ФСБ России. Ф. 3. Оп. 8. Д. 415. Л. 119–122.

1084

Там же. Д. 1. Л. 302–309.

1085

Плеханов А.М., Плеханов А.А. Указ. соч. С. 362.

1086

Великая Отечественная война. 1941 год. С. 454.

1087

ЦА ФСБ России. Ф. 3. Оп. 8. Д. 718. Л. 162, 166.

1088

Вострышев М.И. Указ. соч. С. 27.

1089

ЦА ФСБ России. Ф. 3. Оп. 8. Д. 718. Л. 166–167.

1090

Вострышев М.И. Указ. соч. С. 27.

1091

Великая Отечественная война. 1941 год. М., 2001. С. 489.

1092

Плеханов А.М., Плеханов А.А. Указ. соч. С. 362.

1093

Вечерняя Москва, 1941 г., 8 сентября.

1094

Следствие продолжается… Книга четвертая. С. 47.

1095

Известия ЦК КПСС. 1990, № 9. С. 213.

1096

Блинова В.В., Хисамутдинова Р.Р. Указ. соч. С. 75.

1097

ЦА ФСБ России. Ф. 3. Оп. 8. Д. 20. Л. 10–11.

1098

Там же. Л. 12–21.

1099

Дашичев В.И. Банкротство стратегии германского фашизма. Исторические очерки, документы и материалы. В 3-х книгах. М., 1973. Кн 2. С. 241–242.

1100

От «Барбароссы» до «Терминала». Взгляд с Запада. С. 102.

1101

Знание – сила. 1988. № 11. С. 80–81.

1102

Известия ЦК КПСС. 1991. № 2. С. 210–211.

1103

Великая Отечественная война. 1941 год: исследования, документы, комментарии. С. 238.

1104

РГАСПИ. Ф. 644. Оп. 2. Д. 1. Л. 91.

1105

АУФСБ России по Саратовской области. Ф. 14. Оп. 4. Д. 44. Л. 1–6.

1106

РГАСПИ. Ф. 644. Оп. 2. Д. 10. Л. 191–192.

1107

Москва. Энциклопедия. М., 1980. С. 464.

1108

Симонов К. Дни и ночи. М., 1956. С. 59.

1109

Очерки истории Калужской организации КПСС. Калуга, 1967. С. 253.

1110

Часовые советских границ. Краткий очерк истории пограничных войск СССР. М., 1979. С. 126.

1111

Плеханов А.М., Плеханов А.А. Указ. соч. С. 366.

1112

Там же. С. 366.

1113

Военная публицистика и фронтовые очерки. С. 47.

1114

ЦА ФСБ России. Ф. 3. Оп. 8. Д. 144. Л. 51.

1115

Великая Отечественная война. 1941 год: исследования, документы, комментарии. С. 253.

1116

Там же. С. 187.

1117

Роковые решения… С. 90.

1118

ЦА ФСБ России. Ф. 3. Оп. 8. Д. 20. Л. 138–140.

1119

Там же. Д. 180. Л. 238.

1120

Там же. Ф. 14 ос. Оп. 1. Д. 1. Л. 191.

1121

См. Известия ЦК КПСС. 1990. № 12. С. 210–211.

1122

Служба безопасности. 1995. № 3–4. С. 27.

1123

Лубянка в дни битвы за Москву… С. 10.

1124

Великая Отечественная война. 1941 год: исследования, документы, комментарии. С. 254.

1125

Чекисты на защите столицы… М., 1982. С. 54.

1126

Лубянка в дни битвы за Москву… М., 2002. С. 15.

1127

Великая Отечественная война. 1941 год: Исследования, документы, комментарии. М., 2011. С. 254.

1128

Из истории Великой Отечественной войны / Известия ЦК КПСС. 1990. № 12. С. 217.

1129

Демидов А.М. Указ. соч. С. 159–160.

1130

Лубянка в дни битвы за Москву… С. 12.

1131

Служба безопасности. 1993. № 5–6. С. 29.

1132

Там же. С. 10–11.

1133

Великая Отечественная война. 1941 год: исследования, документы, комментарии. М., 2011. С. 257.

1134

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. 2. Кн. 2. С. 270–271.

1135

Политбюро и дело Берия. Сборник документов. С. 357–358.

1136

Судоплатов П. Указ. соч. С. 210, 211.

1137

Лубянка в дни битвы за Москву… С. 13.

1138

Великая Отечественная война. 1941 год: исследования, документы, комментарии. ВОВ. 1941 г. С. 452.

1139

Христофоров В. Сталинград. Органы НКВД накануне и в дни сражений. М., 2008.

1140

Плеханов А.М., Плеханов А.А. Указ. соч. С. 371–372.

1141

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. 2. Кн. 2. С. 206–207.

1142

Петров Н. Первый председатель КГБ Иван Серов. М., 2005. С. 41.

1143

Вострышев М.И. Указ. соч. С. 60.

1144

См.: Из истории Великой Отечественной войны / Известия ЦК КПСС. 1990. № 12. С. 217.

1145

Великая Отечественная война. 1941 год.: исследования, документы, комментарии. М., 2011. С. 450.

1146

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. 2. Кн. 2. С. 207–208.

1147

Великая Отечественная война. 1941 год: исследования, документы, комментарии. С. 255.

1148

Лубянка в дни битвы за Москву… С. 15.

1149

Максимов А.Б. Разведка Великой Отечественной. Нетрадиционный взгляд на мастерство разведки советской госбезопасности. М., 2010. С. 545–546.

1150

Историки спорят. Тринадцать бесед. М., 1988. С. 322.

1151

Неизвестная Россия. Вып. 3. С. 183.

1152

Вострышев М.И. Указ. соч. С. 62.

1153

Лубянка в дни битвы за Москву… С. 90–91.

1154

Плеханов А.М., Плеханов А.А. Указ. соч. С. 381.

1155

Демидов А.М. Деятельность территориальных органов госбезопасности в сфере военной экономики. 1941–1945 гг. (на архивных материалах). С. 135–137.

1156

Москва военная. 1941–1945… С. 92.

1157

Демидов А.М. Указ. соч. С. 158–159.

1158

Великая Отечественная катастрофа II. 1941 год. Причины трагедии. Сборник. С. 244–245.

1159

ЦА ФСБ России. Ф. 3. Оп. 8. Д. 144. Л. 88–91.

1160

Вострышев М.И. Указ. соч. С. 63.

1161

Рыбас С.Ю., Рыбас Е.С. Сталин. Судьба и стратегия. С. 324.

1162

Историки отвечают на вопросы. Вып 2. М. С. 326.

1163

Лубянка в дни битвы за Москву… С. 17.

1164

Кутузов М.И. Письма и записки. М., 1989. С. 448.

1165

Дайнес В. 1941. Год Победы. С. 287.

1166

Лубянка, 2. Из истории отечественной контрразведки. С. 238.

1167

Рейнгард К. Поворот под Москвой. Крах гитлеровской стратегии зимой 1941/42 г. Пер с нем. М.: «Воениздат». С. 98.

1168

Красная звезда. 2016, 14 марта. № 25.

1169

Генерал-лейтенант К.Р. Синилов был назначен комендантом г. Москвы решением И.В. Сталина 19 октября 1941 г.

1170

Правда, 20 октября 1941 г.

1171

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 460. Л. 13.

1172

Великая Отечественная война. 1941 год: исследования, документы, комментарии. С. 452.

1173

Служба безопасности. 1993. № 5–6. С. 31.

1174

Известия КПСС. 1991. № 4. С. 210.

1175

Великая Отечественная война 1941–1945 годов. Том шестой. Тайная война. Разведка и контрразведка в годы Великой Отечественной войны. С. 397.

1176

Бочкарев В. Указ. соч. С. 51–52.

1177

Магерамов А. Указ. соч. С. 122.

1178

Внутренние войска в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг. Документы и материалы. М., 1975. С. 559.

1179

Новая и новейшая история. 1968. № 5. С. 100.

1180

Чекисты на защите столицы… С. 39.

1181

Плеханов А.М., Плеханов А.А. Указ. соч. С. 384.

1182

Там же. С. 384.

1183

Вострышев М.И. Указ. соч. С. 73.

1184

Плеханов А.М., Плеханов А.А. Указ. соч. С. 384–385.

1185

Кондрашов В.В. Знать все о противнике. С. 139.

1186

Великая Отечественная война 1941–1945 годов. Том шестой. Тайная война. Разведка и контрразведка в годы Великой Отечественной войны. С. 242.

1187

Лузан Н.Н. (Н. Абин). Лубянка. Подвиги и трагедии. М., 2010. С. 253.

1188

Михеенков С.Е. Указ. соч. С. 63.

1189

Чекисты на защите столицы… С. 6.

1190

КПСС в резолюциях и решениях… Том седьмой. 1938–1945. С. 249–250.

1191

Лубянка в дни битвы за Москву… С. 18.

1192

К сожалению, тогда никто речи И.В. Сталина не услышал, хотя всем знакомый в то время голос Левитана объявил о параде на Красной площади. Почему? Что-то у радистов-акустиков не сработало. И для передачи речи И.В. Сталина пришлось его уговорить, чтобы он ту речь снова прочитал для записи. Согласие было получено, и на другой день в Большом Кремлевском дворце оборудовали комнату и завезли радиоаппаратуру.

1193

Терещенко А.С. Абакумов. Жизнь, СМЕРШ и смерть. С. 163–164.

1194

См.: Великая Отечественная война 1941–1945. Энциклопедия. М., 1985. С. 316–317.

1195

От «Барбароссы» до «Терминала». Взгляд с Запада. С. 120.

1196

Михеенков С. Указ. соч. С. 147, 166.

1197

От «Барбароссы» до «Терминала». Взгляд с Запада. С. 114.

1198

ЦА ФСБ России. Ф. 3. Оп. 8. Д. 180. Л. 265, 269.

1199

Петров Б.Н. 1941: работа над ошибками. От летней катастрофы до «чуда под Москвой». М., 2012. С. 413.

1200

Роковые решения… Пер с англ. С. 97–101.

1201

Единство фронта и тыла в Великой Отечественной войне (1941–1945). С. 38.

1202

См.: «Новая и новейшая история», 1968, № 5.

1203

Жуков Г.К. Воспоминания и размышления. Новое, доп. изд. В трех томах. Т. 2. М., 1990. С. 48.

1204

АУФСБ России по Саратовской области. Ф. 14. Оп. 5. Д. 945. Л. 17–18.

1205

См.: Великая Отечественная война 1941–1945 гг. Энциклопедия. М., 1985. С. 229.

1206

Петров Б.Н. 1941: работа над ошибками. От летней катастрофы до «чуда под Москвой». С. 418.

1207

Солонин М. Мозгоимение. Фальшивая история Великой войны. С. 270.

1208

Гроссман Хорст. Я бил маршала Жукова. Ржевский кошмар. С. 26.

1209

Вострышев М.И. Указ. соч. С. 96–97.

1210

От «Барбароссы» до «Терминала». Взгляд с Запада. С. 114.

1211

Великая Отечественная война. 1941 год: исследования, документы, комментарии. 1941 г. С. 259.

1212

Штеменко С.М. Генеральный штаб в годы войны. В 2-х кн. М., 1985. Кн. 2. С. 264.

1213

Плеханов А.М., Плеханов А.А. Указ. соч. С. 395.

1214

Органы государственной безопасности в Великой Отечественной войне. Т. 3. Кн. 1. С. 185–188.

1215

Великая Отечественная война. 1941 г. С. 260.

1216

Органы государственной безопасности в Великой Отечественной войне. Том 2. Кн. 2. С. 413–414.

1217

ЦА ФСБ России. Ф. 3. Оп. 8. Д. 1563. Л. 158.

1218

Органы государственной безопасности в Великой Отечественной войне. Т. 3. Кн. 1. С. 24–25.

1219

Чекисты на защите столицы. Документы материалы об участии сотрудников Московского управления госбезопасности в разгроме немецко-фашистских войск под Москвой. С. 148–149.

1220

Служба безопасности. 1996. № 5–6. С. 28.

1221

Чекисты на защите столицы. Документы материалы об участии сотрудников Московского управления госбезопасности в разгроме немецко-фашистских войск под Москвой. С. 107.

1222

АУФСБ России по Омской области. Ф. 40. Оп. 10. Д. 389. Л. 178.

1223

http: //militera.lib.ru/docs/da/gbvov/index.html

1224

Служба безопасности. 1996. № 5–6. С. 28.

1225

Органы государственной безопасности в Великой Отечественной войне. Т. 3. Кн. 1. С. 342–343.

1226

Кручинкин С. Воспоминания бывшего солдата-пограничника. Подъем и падение Российской империи в ХХ веке. Автобиографическая повесть. Книга первая. Петрозаводск, 2014. С. 263.

1227

ЦА ФСБ России. Ф. 66. Оп. 1. Д. 679. Л. 39.

1228

Совершенно секретно. 31 марта 2015 г. № 11 (340). С. 25.

1229

Основное отличие ударной армии от «обычной» заключалось в том, что ее личный состав получал повышенное денежное содержание, увеличенное в 1,5 раза у комначсостава и в два – у сержантов и рядовых.

1230

Великая Отечественная война 1941–1945 годов. Том шестой. Тайная война. Разведка и контрразведка в годы Великой Отечественной войны. С. 413.

1231

Совершенно секретно. 31 марта 2015 г. № 11 (340). С. 26.

1232

Цветков А. Два брата. Окопная повесть. М., 2011. С. 42.

1233

Сергеев Ф. Тайные операции нацистской разведки 1933–1945 гг. М., 1991. С. 228.

1234

Совершенно секретно. 31 марта 2015 г. № 11 (340). С. 26.

1235

Великая Отечественная война 1941–1945 годов. Том шестой. Тайная война. Разведка и контрразведка в годы Великой Отечественной войны. С. 413–414.

1236

Совершенно секретно. 31 марта 2015 г. № 11 (340). С. 26.

1237

Там же.

1238

РГАСПИ. Ф. 88. Оп. 1. Д. 850. Л. 3.

1239

Боярский В.И., Цветков А.И. Хронотоп генерала Масленникова. Забытый полководец. С. 110–113.

1240

Тюменский курьер. № 2, 3, 4, 11, 12 и 15 января 2008 г…

1241

Великая Отечественная война. 1941 год: исследования, документы, комментарии. С. 441.

1242

Петров Б.Н. 1941: работа над ошибками. От летней катастрофы до «чуда под Москвой». С. 545.

1243

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 208. Л. 69.

1244

Служба безопасности. 1994. № 3–4. С. 57.

1245

Там же. С. 60.

1246

Роковые решения… С. 64.

1247

История Коммунистической партии Советского Союза. Т. 5. Коммунистическая партия накануне и в годы Великой Отечественной войны, в период упрочения и развития социалистического общества. 1938–1958 гг. Книга первая (1938–1945 гг.). С. 243.

1248

Штеменко С.М. Генеральный штаб в годы войны. М., 1985. С. 51.

1249

Кожинов В. Россия. Век ХХ (1939–1964). М., 2002. С. 142.

1250

Куличкин С. Указ. соч. С. 283.

1251

Данилов В.Д. Ставка ВГК. 1941–1945. С. 16.

1252

Боярский В.И., Цветков А.И. Указ. соч. С. 28.

1253

Солонин М. 23 июня «день М». С. 89.

1254

Единство фронта и тыла в Великой Отечественной войне (1941–1945. С. 56.

1255

Михалков Н.С. Территория моей любви. М., 2015. С. 371.

1256

Конкуренция и рынок. Октябрь 2014. С. 69.

1257

Очкивский С. Корни для развития / Конкуренция и рынок. Июнь 2014. С. 89.

1258

Соленая подкова. Авторский литературно-публицистический альманах Петра Ткаченко. Выпуск седьмой. С. 111, 309, 401–402.

1259

Нарский И.С. Западноевропейская философия. ХIХ в. Уч. пособие. М., 1976. С. 33.

1260

Памятники Отечества. 1988. № 1. С. 150.

1261

Фучик Ю. Избранное. М., 1973. С. 322.

1262

Соленая подкова. Авторский литературно-публицистический альманах Петра Ткаченко. Выпуск седьмой. С. 311.

1263

Ксения Мяло. «Наш современник». № 2, 2008.

1264

Очкивский С. Указ. соч. С. 94.

1265

Соленая подкова. Авторский литературно-публицистический альманах Петра Ткаченко. Выпуск седьмой. С. 386.

1266

Баранов В. Смерш. Будни фронтового контрразведчика. М., 2008. С. 121.

1267

Гофман И. Сталинская война на уничтожение. Планирование, осуществление, документы. М., 2006. С. 103.

1268

Потомкам в пример. Сборник воспоминаний ветеранов. М., 2015. С. 5.

1269

Турло С.С., Залдат И.П. Шпионаж. М., 2002. С. 190, 376.

1270

Соленая подкова, авторский литературно-публицистический альманах Петра Ткаченко. Выпуск четвертый. С. 44, 60.

1271

Солонин М. 23 июня «день М». С. 245.

1272

Военная публицистика и фронтовые очерки. С. 68.

1273

Лубянка. Отечественные спецслужбы вчера, сегодня, завтра. М. Вып. 3. С. 81.

1274

Долматовский Е.А. Указ. соч. С. 3.

1275

Потомкам в пример. Сборник воспоминаний ветеранов. С. 230.

1276

Огонек. 1989. № 19.

Content

Александр Михайлович Плеханов, Андрей Александрович Плеханов
Военная контрразведка НКВД СССР. Тайный фронт войны 1941-1942

Слово к читателю

Предисловие

Глава I. Накануне

Глава II. Нацистские спецслужбы

Глава III. Начало. Приграничное сражение (22 июня – 9 июля 1941 г.)

Глава IV. Военная контрразведка НКВД в период мобилизации сил и средств на отпор врагу

IV.1. Реформа органов госбезопасности

IV.2. Подбор, обучение и воспитание кадров органов и войск госбезопасности

IV.3. Совершенствование оперативных средств в борьбе со спецслужбами противника

Глава V. Правовое положение контрразведки НКВД и карательная политика Советского государства

Глава VI. Основные направления деятельности военной контрразведки НКВД от приграничного сражения до битвы под Москвой

VI.1. Информирование политического руководства СССР и военного командования Красной армии

VI.2. Борьба с дезертирством и изменой Родине

VI.3. Участие военной контрразведки НКВД в проведении эвакуации

VI.4. Борьба со шпионажем

VI.5. Борьба с распространителями слухов и вражеских листовок, ликвидация антисоветских организаций

VI.6. Поддержание режима секретности и сохранение военной тайны

VI.7. Охрана тыла действующей армии

VI.8. Зафронтовая работа военной контрразведки НКВД

Глава VII. Военная контрразведка НКВД в сражении за Советскую столицу

Глава VIII. Особые отделы НКВД во время контрнаступления под МОСКВОЙ в 1941–1942 гг.

Послесловие

Список сокращений

Иллюстрации

Примечания