Наталия Николаевна Сотникова

Строптивые фавориты

Вместо предисловия

Когда занимаешься изучением материала о фаворитах, в первую очередь бросается в глаза присущая всем им ярко выраженная черта поведения: любимцы коронованных повелителей какими угодно средствами стремились сохранить свое привилегированное положение и, цепляясь за него из последних сил, были готовы на любые, самые отчаянные поступки. Вещь совершенно естественная, не правда ли? Иногда они в такие моменты пробуждали отвращение к себе — как, например, снедаемая чахоткой маркиза де Помпадур, собственноручно подсовывавшая в постель сладострастному Людовику XV юных девственниц, — или даже глубокое сострадание, как разлученная с детьми и со всем светом графиня фон Козель, тщетно пытавшаяся вырваться из полувекового заточения в крепости.

Но существовало небольшое число фаворитов, которые сочли неподобающим для себя находиться на вторых ролях и взбунтовались, стремясь сместить повелителя и обрести более достойное положение, соответствовавшее их незаурядным качествам. Пожалуй, самым ярким примером тому является история Анри д’Эффиа, маркиза де Сен-Мар (1611–1632). Будучи фаворитом французского короля Людовика XIII, этот гордый дворянин, сын маршала, красавец и франт, решился вступить в заговор с братом короля, герцогом Гастоном Орлеанским. Он ставил себе целью сместить первого министра, кардинала де Ришелье, и, поскольку жизнь хворого монарха явно клонилась к закату, после его смерти разделить с герцогом регентство при малолетнем Людовике XIV[1]. Для претворения своих планов в жизнь маркиз даже пошел на государственную измену, заключив тайный договор с испанским королем, предоставившим в его распоряжение значительные вооруженные силы. Благодаря бдительности кардинала де Ришелье этот замысел закончился для Сен-Мара самым печальным образом. Но в западноевропейской истории можно найти еще несколько личностей непокорных фаворитов, осмелившихся противоречить своим повелителям, что, конечно же, в свое время наделало немало шума.

Поздняя любовь королевы Бесс

Нелюбимое дитя

История английской Синей Бороды на троне, короля Генриха VIII, и его шести жен известна очень хорошо[2]. Он был неискоренимым женолюбом, но все его браки заключались с самой благородной целью: обеспечить королевство наследником мужского пола. Семь лет тщетных попыток избавиться от первой супруги, испанки Катарины Арагонской, привели к тому, что папа римский отлучил монарха от католической церкви. Но тот не впал в отчаяние, а учредил свою собственную, протестантскую англиканскую церковь. Во избежание раскола и появления чрезмерно рьяных церковников, чьи зажигательные речи могли бы угрожать стабильности его правления, он назначил главой этой церкви помазанника Божия на земле, т. е. самого себя. Естественно, что не всем в королевстве это понравилось, и оттого исторический ход событий в Англии еще долго нес на себе печать яростной борьбы между католиками и протестантами, тем более что пламя этой розни умело раздували исполненные самых благих намерений соседи, исповедавшие как католическую, так и протестантскую веру.

Когда Генрих VIII, наконец-то, смог законным образом обвенчаться с фрейлиной своей бывшей супруги Анной Болейн, уже пребывавшей в тягости, оба супруга были настолько твердо уверены в рождении сына, что декларация о его появлении на свет была заготовлена от имени спешно коронованной молодой королевы заранее. Когда же 7 сентября 1533 года на свет появилась девочка, то ли сам Генрих, то ли кто-то из придворных к слову «Prince» приписал букву «s», и оно превратилось в неграмотное «Princes», для второй буквы «s» просто не хватило места. Впрочем, невзирая на чрезвычайное огорчение монарших супругов, рождение отпраздновали при всеобщем ликовании, а крестины устроили с великолепием, достойным наследного принца. Девочку нарекли Елизаветой, по бабушкам: с отцовской стороны — Елизавете Йоркской, с материнской — леди Элизабет Болейн. Обе являлись совершенно бесцветными личностями, не оставившими сколько-нибудь заметного следа в истории.

Естественно, королева Анна не уделяла большого внимания обманувшей ее ожидания дочери, а сдала ее под надзор воспитательниц. Главной была дама Маргарет Брайан, которая семнадцать лет возглавляла детские покои старшей дочери короля от первого брака, принцессы Марии. Брайан приходилась сестрой матери Анны Болейн, но получила свое место при дворе не за родственные связи, а за хорошее знание своего дела. После казни Анны Болейн и сомнения, выраженного Генрихом в законности происхождения Елизаветы и подтвержденного соответствующим указом, девочка попала в опалу, но Маргарет Брайан, тем не менее, всегда с рвением отстаивала ее права.

Через одиннадцать дней после казни второй жены Генрих женился на ее фрейлине Джейн Сеймур, полном антиподе пикантной, остроумной и своевольной Анны. Джейн была идеалом жены того времени: знала свое место, не совала нос в государственные дела и не засматривалась на мужчин. Генрих был в восторге от нее, каковое состояние души стало еще более эйфоричным, когда молодая женщина в октябре 1537 года произвела на свет долгожданного сына. Счастье оказалось недолгим: Джейн скончалась от последствий родильной горячки, а вокруг безутешного вдовца, воспользовавшись его временной слабостью, сплотилась и обрела большую силу многочисленная семья Сеймуров. Память о безвременно усопшей молодой жене переросла у Генриха в крепкую привязанность к ее братьям.

Король часто высказывал презрительные замечания по адресу женщин, но это не касалось его дочерей. Он дал им то же самое образование, которое получил сам, — и это в те времена, когда оно считалось излишним даже для женщин-аристократок. Дочери начинали обучение в семь лет, их преподавателями были мужчины, которые спрашивали с них так же строго, как и с мальчиков. Кстати, они же обучали как старшую сводную сестру Елизаветы Марию, так и младшего брата Эдуарда. Главным наставником Елизаветы был мягкий и учтивый Роберт Эскем, также знакомивший ее с премудростями латыни, трудности же древнегреческого помогал преодолевать Джон Чик. С современными иностранными языками, итальянским и французским, королевских отпрысков знакомили изгнанный из Италии религиозный диссидент и беженец-кальвинист из Франции. Воспитание детей было строго протестантским. Впоследствии Елизавета любила прихвастнуть своими знаниями, и, когда разговаривала с иностранными послами на их языках, многие замечали, что королева умышленно повышала голос, дабы его слышали не только в помещениях дворца, но и в саду. Она сама составила свою книжку молитв на четырех языках и регулярно «забывала» ее повсюду для всеобщего обозрения. Изучение латыни и греческого оказало огромное влияние на стиль речи и письма Елизаветы, грешивший чрезмерной возвышенностью и витиеватостью.

Большой вклад в обучение принцессы внесла ее воспитательница Кейт Эшли, чрезвычайно образованная женщина, преподававшая ей практически все предметы и умение держаться по-королевски. Не было также упущено и физическое развитие: езда верхом, стрельба из лука и танцы. При этом Елизавета обожала музыку и ненавидела рукоделье. Не были забыты и совершенно практические вещи, с десятилетнего возраста принцессу обучали экономике ведения хозяйства ее небольшого двора. По-видимому, Генрих VIII сделал должные выводы из воспитания старшей дочери Марии. Король непомерно гордился ее умом и образованностью, но был неприятно поражен, когда, будучи вынужденной следить за своими расходами, она высокомерно заявила:

— Мне хотелось бы, чтобы мои отец и мать не вынуждали меня опускаться до хлебопечения и пивоварения.

Елизавета же без пререканий освоила это несложное занятие и в течение всей своей жизни проявляла крайне трезвый подход как к своим, так и к государственным расходам. Она знала истинную цену деньгам, была скуповата, хотя, подобно отцу, обожала пышность в одежде и при дворе. Королева очень не любила возвращать долги и никому их не прощала.

В 1543 году отец Елизаветы вступил в брак в шестой раз, остановив свой выбор на дважды овдовевшей бездетной Катарине Парр. Эта чрезвычайно миловидная, умная и элегантная женщина тепло заботилась как о детях своего второго мужа, так и об отпрысках Генриха. Она была истовой протестанткой (даже издала свои печатные работы по религиозным вопросам), и Елизавета теперь занималась переводом на три языка религиозных трудов, например, «Зеркала грешной души» Маргариты Наваррской. Вероятно, Катарина рано разглядела в десятилетней девочке зародыши качеств будущей правительницы, ибо она как-то провидчески высказалась:

— Я верю, что вам небесами предначертана судьба стать королевой Англии.

28 января 1547 года в возрасте всего-навсего пятидесяти пяти лет скончался король Генрих VIII. Наследником был провозглашен десятилетний принц Эдуард. По завещанию короля, ему надлежало взойти на трон в возрасте 18 лет, а до этого времени правление страной осуществлялось исполнительным советом в количестве 16 человек и рекомендательным из 12 особ, причем все они были поименно названы покойным. Естественно, такая замысловатая структура была подготовлена под влиянием и при непосредственном участии дяди юного принца, Эдуарда Сеймура. По смерти короля раболепный совет провозгласил его лордом-протектором[3] королевства, и он стал фактическим монархом. Сэр Эдуард Сеймур, обретший титул герцога Сомерсетского, правил железной рукой, а потому превратился в предмет смертельной ненависти решительно всего своего окружения, начиная с подопечного, юного принца Эдуарда, и своего младшего брата, Томаса Сеймура.

Неотразимый ловелас

Томас Сеймур оставил по себе память в истории прежде всего как исключительно красивый мужчина. Сэр Джон Хэрингтон[4] написал под его портретом «Лик редкой красоты, могучие члены и мужественная фигура». Томас особенно блистал на рыцарских турнирах, где его прекрасное телосложение и великолепное владение мастерством верховой езды заставляли померкнуть все достоинства соперников. Во времена короля Генриха братья Сеймур не знали поражений в этих рыцарских поединках. Монарх поручал Томасу весьма важные миссии. В 1538 году его причислили к посольству во Франции, а в следующем году он в качестве дипломата встречал четвертую жену короля, Анну Клевскую, в Кале перед ее отплытием в Англию. Далее Сеймур выезжал с дипломатическими поручениями в Венгрию и Австрию. Такое доверие льстило самолюбию молодого дворянина, но никак не помогало наполнению его тощего кошелька — как младший брат он был отрезан от семейного состояния. Спасением могла стать только женитьба на богатой невесте, но тут Томаса постигла неудача. В 1543 году его назначили послом при дворе Габсбургов в Брюсселе (тогда располагавшемся на территории Испанских Нидерландов). Это назначение преследовало единственную и неприкрытую цель удалить красавца от двора, ибо у него был в самом разгаре роман с очаровательной состоятельной вдовой Катариной Парр и дело шло к свадьбе.

Но тут на Катарину обратил свое монаршее внимание король. Родня, ослепленная столь блестящей перспективой, наперебой стала уламывать ее не пренебрегать возможностью озолотить все семейство. Зная мстительную натуру Генриха, вдова написала возлюбленному письмо о разрыве, ибо «ее собственная воля отступает под воздействием высших сил». Сеймур молча ушел в тень. Король оценил послушание Томаса и назначил его в 1544 году пожизненным главнокомандующим артиллерией, а в 1545 — лордом-смотрителем Пяти портов, что было двумя очень важными военными постами. Сэру Томасу военное дело было не внове, он уже закупал вооружение в Европе, в 1543 году принял участие в военных действиях на континенте во время войны Англии с Францией и счел себя вполне готовым для свершения более высоких дел.

Но после того, как ему даровали титул барона Сьюдли и назначили всего-навсего членом рекомендательного совета, он ощутил себя глубоко недооцененным. Дабы подсластить эту горькую пилюлю, ему пожаловали звание лорда верховного адмирала. Об ту пору главной задачей человека, облеченного таким ответственным доверием, была борьба с пиратами в Ла-Манше. Этот водораздел между континентом и Британскими островами буквально кишел как английскими, так и французскими джентльменами удачи, грабившими без разбора все суда подряд.

Весной 1547 года Томас Сеймур отправился в поход против осиного гнезда, в которое пираты превратили острова Силли неподалеку от побережья Корнуолла. Разбойниками заправлял некий Томассен, отъявленный бандит, обладавший, однако, всеми чертами сильной личности, позволявшей ему увлекать за собой людей на это беззаконное и доходное дело. Встреча между Сеймуром и атаманом состоялась в укреплении, которое предводитель пиратов воздвиг на одном из островов. Высокие договаривающиеся стороны оказались под стать друг другу, видимо, почувствовали нечто, роднящее их. Сеймур покинул лагерь пирата, пальцем никого там не тронув. Некоторые историки даже поговаривают о склонности Сеймура любить не только женщин, но и мужчин, что, впрочем, в те времена не было редкостью.

С тех пор между пиратами и лордом-адмиралом возникла весьма нездоровая связь. Он явно попустительствовал их разбою и в награду получал часть добычи. Это выглядело настолько неприглядно, что породило поток протестов со стороны Франции. Старший брат Сеймура, герцог Сомерсетский, вначале доброжелательно, а затем настоятельно стал требовать от младшего прекратить свои нечистоплотные делишки с пиратами, но тот и ухом не повел. Очевидно, он считал, что имеет полное право на подобный сбор навара, точно так же, как его брат, захватывавший один кусок конфискованного церковного имущества католиков за другим. Фактически лишь часть его использовалась для создания обещанных школ, все прочее шло на строительство роскошного герцогского дворца на Стрэнде. Томас же не оставлял мечты о неограниченной власти и каком-то своем огромном феодальном уделе. Он увеличивал число вассалов, превышая все законные ограничения, и, по некоторым данным, даже подумывал о чеканке собственной монеты. Поговаривали также, что Сеймур был не прочь создать новое королевство на землях в недавно открытом Новом Свете.

Ко всему прочему, он не гнушался пользоваться своей исключительной привлекательностью, дабы повести к алтарю богатую и знатную женщину. Сначала он принялся обхаживать Мэри Фицрой, герцогиню Ричмондскую и Сомерсетскую, вдовую единственную невестку Генриха VIII. Как уже было сказано, королю никак не удавалось обзавестись законным наследником мужского пола, зато у него были таковые побочные. Например, сына[5] Генри родила Мэри Болейн, состоявшая в любовницах монарха еще до того, как он увлекся ее младшей сестрой Анной. Но Мэри была замужней дамой, отсюда сомнения в отцовстве нельзя было назвать безосновательными. Единственный ребенок, которого король безоговорочно признал своим сыном, был Генри Фицрой[6], рожденный девицей, фрейлиной Катарины Арагонской, Элизабет Блаунт. Монарх очень любил своего бастарда и лично занимался его воспитанием.

Когда Генри исполнилось пятнадцать лет, король женил его на 14-летней Мэри Говард, отпрыске одной из знатнейших и могущественнейших семей Англии. Она, между прочим, приходилась двоюродной сестрой двум женам короля, Анне Болейн и Кэтрин Говард, и троюродной — Джейн Сеймур. Король считал, что начинать половую жизнь в столь юном возрасте новобрачным опасно для здоровья, и запретил фактическое осуществление брака. До этого так и не дошло: едва Фицрою стукнуло семнадцать, как юноша скончался от чахотки. Уловка короля помогла ему лишить невестку большей части земель, которые он перед свадьбой отписал во владение побочному сыну, законники исходили из того, что брак не может считаться фактически заключенным. Тем не менее Мэри оставалась при дворе на первых ролях. В 1538 и 1546 годах ее отец дважды просил у короля разрешение на брак дочери с Томасом Сеймуром, Генрих VIII давал свое высочайшее соизволение, и оба раза этот проект проваливался. Против выступал брат Мэри, опасавшийся, что та соблазнит дряхлеющего короля и заполучит в руки огромную власть, подобно «мадам д’Этамп[7] при французском короле».

Как известно, ничем закончился и роман с Катариной Парр. После повторного провала с затеей женитьбы на Мэри Фицрой Томас замыслил замахнуться повыше и претендовать на руку одной из принцесс, либо старшей, Марии, либо младшей, Елизаветы. Считается, что Елизавета должна была хорошо знать Томаса, ибо пребывала с его семьей в тесных отношениях с детства, проживая иногда вместе со своим сводным братом Эдуардом в поместье Сеймуров. И вот в феврале 1547 года он послал ей письмо с предложением вступить в брак с ним.

Елизавета была рано созревшей юницей, как с точки зрения умственного, так и физического развития. Судя по ее портрету в возрасте 13 лет, она вполне выглядела на 15—16-летнюю девушку, брачный возраст аристократки. Принцесса, равным образом, в письменной форме отказала Сеймуру, мудро заметив, что слишком молода для вступления в брак и собирается в течение двух лет соблюдать траур по отцу. Ее ответ завершался следующими словами:

«Когда дело дойдет до сего [замужества], я поступлю так, как Господь вразумит меня».

Тогда Томас, не теряя времени даром, сделал предложение Катарине Парр, оставшейся после смерти венценосного супруга одной из богатейших женщин Англии. Та сначала также потребовала выдержать двухлетний срок траура, но, похоже, не нашла в себе сил устоять перед страстными мольбами любимого человека. К тому же Катарину снедала обида, что ее не сделали регентом при малолетнем принце, и этот афронт, безусловно, также сыграл свою роль. Любовники обвенчались в конце мая 1547 года, а король Эдуард был вынужден дать свое официальное согласие уже вдогонку, 25 июня, будучи поставлен перед свершившимся фактом. Столь скороспелый брак вызвал неудовольствие многих, в частности, принцессы Марии и жены Эдуарда Сеймура, герцогини Анны. Та не скрывала своей ненависти к Катарине и демонстративно щеголяла в королевских драгоценностях, которые по праву должны были отойти вдове. Помимо этого, она в открытую начала настраивать придворных против Катарины. Заключив брак, супружеская чета поселилась в особняке вдовствующей королевы в Челси, прихватив с собой никому не нужную Елизавету.

В тенетах Сеймура

Об отношениях между Томасом Сеймуром и Елизаветой можно судить лишь по показаниям окружения принцессы в ходе следствия по делу Сеймура. Муж Катарины держался с подопечной жены весьма фамильярно, часто утром заявлялся в ее спальню, когда она еще не была должным образом одета, а иногда вообще еще лежала в постели. Тогда он раздвигал занавеси на окнах и желал ей доброго утра. Томас не упускал случая по-дружески похлопать ее по спине или по ягодицам, затем пройти в комнату фрейлин и позубоскальничать с ними. Пару раз вместе с ним в спальню Елизаветы заходила Катарина, и они оба развлекались, щекоча девочку, когда та еще не поднялась с постели. Со временем Сеймур завел обыкновение навещать девушку по утрам, будучи облаченным в короткую ночную рубашку и шлепанцы.

Время от времени он затевал с ней возню в саду, причем в присутствии Катарины, а иногда и при ее участии. Как-то раз девушка и Сеймур дорезвились до того, что он разрезал ее платье из черного сукна «на сотни кусков». Елизавета была лишена возможности сопротивляться, ибо мачеха крепко держала ее, пока Томас расправлялся с ненавистным ему траурным одеянием. Воспитательница принцессы не выдержала и сделала выговор Сеймуру, как самому старшему и наиболее виновному. В ответ на возмущенную нотацию нарушитель приличий со смехом посулил пожаловаться лорду-протектору, что его оклеветали, и вообще не считал себя совершившим нечто дурное.

Так прошла зима, но вскоре оказалось, что Катарина после трех бесплодных браков забеременела. Она тяжело переносила это состояние, ее раздражало все, включая присутствие подопечной, к которой муж стал проявлять все больше интереса. Будучи на шестом месяце беременности, Катарина как-то застала Елизавету в объятиях мужа. Заботясь о репутации принцессы, занимавшей второе место в порядке престолонаследия, мачеха отослала подопечную в Чешнт в Херфордшире к супружеской чете, сэру Энтони и Джоан[8] Денни. Странная троица, впрочем, рассталась полюбовно, и Елизавета, продолжая заниматься под руководством Эскема, мирно переписывалась с супругами. Все они с надеждой ожидали рождения ребенка в полной уверенности, что это будет сын.

— Если Господь дозволит прожить ему столько же, как и его отцу, — заявил как-то Сеймур жене, — он отомстит за все сии несправедливости так, как ни ты, ни я не можем сделать ныне. Таков уж этот мир, и только Господь исправит его.

К разочарованию всех троих, в конце августа 1548 года родилась девочка. После недели страданий, временами впадая в бред, утверждая, что ее отравили, Катарина скончалась, завещав свое огромное состояние мужу. Крестной матерью ребенка стала будущая «девятидневная королева» леди Джейн Грей. После смерти мачехи Елизавета тотчас же вернулась в дом своего детства в Хэтфилде.

Считается, что кончина Катарины Парр косвенным образом подписала смертный приговор Томасу Сеймуру. Если бы эта дальновидная, хладнокровная женщина осталась жива, она, несомненно, удержала бы мужа от вступления на путь легкомысленных авантюр. Тотчас же после похорон он послал своего племянника Джона Сеймура к Елизавете оказать помощь при ее переезде и обустройстве в Хэтфилде, но в шутку поручил Джону узнать, «не стали ли меньше ее большие ягодицы». Вновь пошли слухи, что Сеймур собирается жениться на Елизавете. Она же теперь стала относиться к Томасу с большей осторожностью, ибо ее счетовод Томас Парри, также навестивший Сеймура по делам, доложил ей, что тот интересовался финансовым положением и ежегодным доходом принцессы. Парри осмелился спросить у нее, не собирается ли ее высочество выйти замуж за Сеймура, на что Елизавета весьма расплывчато повторила уже известную нам фразу:

— Если дело дойдет до сего, я поступлю так, как Господь вразумит меня.

Томас принялся добиваться того, чтобы подчинить своему влиянию молодого короля Эдуарда. Он потихоньку стал снабжать его наличными деньгами, чего не делал лорд-протектор, зашедший в своих пуританских устремлениях настолько далеко, что даже запретил Эдуарду принимать полагающиеся новогодние подарки. Молодой принц, втайне начавший на эти подпольные средства играть в карты и держать пари, стал чем-то вроде яблока раздора между двумя братьями. Томас всячески старался склонить короля на свою сторону, но этот десятилетний мальчик не осмеливался проявить должную решительность. Тогда Сеймур стал подумывать о мятеже, известно об его обращениях о поддержке к флоту, находившемуся под его командованием. В конце концов, он пошел на совершенно авантюрный шаг, сделав попытку выкрасть короля, но потерпел неудачу, был арестован и заключен в Тауэр.

Ему предъявили тридцать три обвинения, которые, в сущности, сводились к трем: 1) заговор с целью получить власть над королем; 2) замысел жениться на принцессе Елизавете без согласия короля и Совета; 3) потакание пиратам и получение краденого добра от них. У него конфисковали все имущество, объявили виновным по всем трем пунктам и приговорили к смертной казни. Его брат недрогнувшей рукой подписал смертный приговор. Принцесса же Елизавета подпала под подозрение сговора с Сеймуром. Ее воспитательница Кейт Эшли и счетовод Томас Парри были арестованы, заключены в Тауэр и подвергнуты тщательному дознанию. Единственными ценными показаниями, полученными от них, были те, что при упоминании имени Сеймура лицо принцессы заливалось краской.

Елизавету допрашивали на месте ее проживания в Хэтфилде. Сэр Роберт Тирит, которому доверили это малоприятное задание, писал в отчете лорду-протектору: «Заверяю вас, ваша милость, что она обладает чрезвычайно проницательным разумом и только с великой хитростью удается что-то вытянуть из нее». Принцесса вновь проявила недетскую мудрость, не только убедив следствие поверить, что не участвовала в заговоре Сеймура, но и добившись декларации от двора, осуждавшей беспочвенные толки о ее заключении в Тауэр и беременности от мужа покойной мачехи. Узнав о казни Сеймура, она промолвила:

— Нынче умер человек большого ума и малого здравого смысла.

Однако, невзирая на кажущееся хладнокровие, Елизавета пережила сильнейшее потрясение. У нее развились мучительные мигрени, разлитие желчи, расстройство пищеварения и менструального цикла. Недомогания продолжались четыре года, но в самый первый были опасения, что ее жизнь находится под угрозой. Выздоровев, она вернулась к уединенной жизни в Хэтфилде, заполненной учебой. Как далеко зашли ее отношения с Сеймуром? В народе имели хождение слухи, что она была беременна, но это легко было опровергнуто историками. Всю свою последующую жизнь Елизавета с остервенением твердила о своей девственности. Историки же считают, что сексуальные домогательства Сеймура вызвали у нее отвращение как к половой жизни, так и к замужеству до самого скончания ее долгого века.

Смутные времена

Царствование Эдуарда VI (1547–1553) ознаменовалось укреплением англиканской церкви. К сожалению, этот одаренный и умный юноша был слаб здоровьем и скончался от чахотки в возрасте 16 лет. Его смерть ставила под угрозу будущее протестантской церкви в Англии, ибо по всем правилам на престол должна было взойти католичка Мария. Советники юного короля уговорили его воспользоваться старинным правом английских королей самим назначать себе наследника и принять решение в пользу своей родственницы, шестнадцатилетней леди Джейн Грей, ярой протестантки, невзирая на ее юный возраст. Она приходилась внучкой младшей сестре Генриха VIII, принцессе Мэри[9], получила прекрасное образование и весьма поднаторела в вопросах теологической казуистики.

Придворные даже не сочли нужным сообщить Елизавете в ее деревенскую глушь о смерти брата, с которым она часто обменивалась письмами на латинском языке. В иссохшей в ожидании своего часа Марии (ей исполнилось 37 лет) проснулся воинственный дух ее предка, королевы Изабеллы Католической, изгнавшей последних неверных из Испании. Принцесса сумела сплотить вокруг себя своих сторонников-католиков, подавить мятеж приспешников леди Джейн Грей, а ее вместе с мужем заточить в Тауэр[10]. Когда Елизавета появилась в Лондоне для участия в торжествах по случаю коронации сводной сестры, она выглядела прелестной английской розой[11] по сравнению с поблекшей Марией, которая с виду годилась ей в матери. Притом юная принцесса была, как говорится, своя, чистокровная англичанка, в отличие от старшей сестры, рожденной испанкой Катариной Арагонской. Сверх того, ее мать не была королевских кровей, опять же, эта девица с ее приветливой манерой поведения казалась простым людям более близкой, нежели ненавистная папистка. С этого дня популярность Елизаветы среди народа продолжала только расти.

Принцессе предстояло перенести в жизни еще много невзгод: ненависть Марии, заключение в Тауэре в 1554 году по обвинению в участии в восстании Томаса Уатта, когда ее жизнь буквально висела на волоске, побороть в себе не одно искушение вдохновить какой-нибудь заговор, суливший возвести ее на престол. Невзирая на молодость, она сумела устоять перед всеми испытаниями, выпавшими на ее долю. Любопытно, что Елизавета, тем не менее, никогда даже не помышляла о возможности бежать на континент для спасения собственной жизни. Исключение составлял один-единственный случай: сестра Мария и ее супруг, испанский король Филипп II, были буквально одержимы идеей выдать принцессу замуж за герцога Савойского[12]. Похоже, подобная угроза насильственного брака была для нее страшнее потери жизни.

Меж тем Мария усиленно возрождала католическую веру, стараясь изничтожить самый дух протестантизма. Во время ее правления были сожжены на кострах от 200 до 300 человек, отстаивавших протестантское вероучение. Мученическую смерть принял престарелый епископ Кентерберийский Томас Крэнмер (1489–1556). В свое время он содействовал разводу Генриха VIII с Катариной Арагонской, выходу страны из-под власти римского папы и созданию теологических основ англиканской церкви, совершал обряды венчания короля с Анной Болейн, крещения Елизаветы и был одним из ее крестных отцов. Множество протестантов целыми семьями бежали на континент, во Франкфурт, Страсбург или Антверпен. Оставшиеся либо со стиснутыми зубами приветствовали возрождение католической веры, либо затаились, в душе проклиная ненавистную королеву-папистку. Еще больше невзлюбили Марию тогда, когда она выбрала себе в супруги испанского короля Филиппа II. Подданные отнеслись бы терпимо к английскому католику, но испанский был явно чужеродным пришельцем. Попытка Марии обзавестись наследником также не удалась.

Первый фаворит

17 ноября 1558 года королева Мария I Тюдор с неприятным прозвищем «Кровавая», ранее срока постаревшая и обессиленная, скончалась в Сент-Джеймсском дворце. В возрасте 25 лет ссыльная принцесса была помазана на царство и стала законным монархом Елизаветой I. В первую очередь она занялась урегулированием религиозных противоречий. Поскольку ей, по воле судьбы, были хорошо знакомы догматы как католического, так и протестантского вероисповедания, то молодая королева мудро решила выбрать средний путь между жесткой протестантской реформой Эдуарда VI и католической реставрацией Марии I. Все-таки вряд ли ей удалось забыть, что именно католическая церковь поставила на ней клеймо незаконнорожденной и отправила на костер ее крестного отца. Здесь не стоит углубляться в подробности весьма умеренной реформаторской деятельности Елизаветы, отметим только, что она усложнила вступление в брак епископам и вообще недолюбливала женатых церковников высшего ранга, как, впрочем, и своих сановников. Вельможе, рискнувшему жениться без ее соизволения, грозила неминуемая опала. С первого дня своего правления молодая королева окружила себя фаворитами.

Коронация состоялась 15 января 1559 года. Елизавета превратилась в красивую молодую женщину с рыжими волосами и ослепительно белой кожей. Если во время жизни в изгнании она носила одеяние монашки, то теперь старалась наряжаться как можно роскошнее и ярче. Принцесса ехала на церемонию в платье из золотой парчи, в красных носилках, влекомых мулами в золототканых чепраках, а за каретой шталмейстер, Роберт Дадли, вел ее верховую лошадь в полном праздничном убранстве. Ему было двадцать семь лет, и он был необыкновенно красив, высокий, хорошо сложенный, герой турниров, отличный танцор и придворный с отточенными манерами. Правда, некоторые источники отмечают слишком смуглый цвет его кожи, даже называя его «цыганом», что обычно относят за счет недоброжелательства и зависти авторов. Но внешность беззаботного баловня судьбы была обманчивой. Невзирая на молодость, ему были ведомы жестокие удары судьбы.

Роберт Дадли (1532–1588) происходил из очень знатной семьи. Он был пятым сыном герцога Нортумберлендского, и это в те времена, когда герцогов, в буквальном смысле этого выражения, было раз-два и обчелся. Как только их становилось больше, ход истории поворачивался таким странным образом, что излишние отправлялись на эшафот. Предки Дадли как с отцовской, так и с материнской стороны во множестве полегли во время войны Алой и Белой роз, так что число отпрысков герцога-отца (общим счетом 13) отнюдь не казалось чрезмерным. Родители Роберта очень любили друг друга и провели отведенный им срок супружеской жизни в полном ладу. Дети получили отличное домашнее образование. Казалось, им было уготовано безоблачное будущее, но все рухнуло, когда глава семьи попытался изменить ход истории Англии в свою пользу.

После смерти Эдуарда VI в 1553 году он решил предотвратить восшествие на престол сводной сестры короля, Марии Тюдор, а сделать королевой 16-летнюю леди Джейн Грей. Герцог Нортумберлендский полагал, что имеет на то веские основания, ибо она была замужем за его вторым сыном, Гилдфордом Дадли. Как известно, из этого замысла ничего не вышло, смутьяна заключили в Тауэр вместе с пятью сыновьями, включая Роберта, и всех приговорили к смертной казни. Пребывание Роберта в Тауэре совпало с заключением там Елизаветы, с которой он с детства состоял в дружеских отношениях. Известно, что Роберт ссужал ее в заключении деньгами и даже продал кое-какое имущество, дабы раздобыть требуемые средства. Однако же осталось тайной за семью печатями, какую сумму принцесса получила от него и вернула ли заем. Учитывая обычай Елизаветы никогда не платить долги, вряд ли возврат имел место. По указанию мстительной Марии Тюдор голову на плаху положили герцог-отец и второй сын Гилдфорд; хлопотами вдовы остальные четыре отпрыска осенью 1554 года были освобождены.

Роберт женился рано, в восемнадцать лет, на своей ровеснице, Эми Робсарт (1532–1560), дочери состоятельного провинциального дворянина, активно занимавшегося земледелием и скотоводством. По свидетельствам современников, это был брак по любви, и нам остается лишь поверить им на слово. Согласно брачному контракту, Эми должна была унаследовать имущество отца и матери только после смерти обоих, поэтому молодая семья полностью зависела от средств, выделяемых им на прожитье родителями. Ни одного портрета Эми Робсарт не сохранилось, но остались свидетельства современников, в частности, посол Священной Римской империи германской нации Каспар Бреннер писал в своих донесениях, что «у фаворита королевы очень красивая жена». После казни герцога Нортумберлендского имущество семьи было конфисковано, так что уцелевшим сыновьям пришлось начинать жизнь с чистого листа. Из тринадцати детей герцогской четы к 1558 году в живых остались лишь Роберт с братом Эмброузом и две сестры. В результате тяжких невзгод, постигших семью Дадли, Роберт и его жена остались без крыши над головой. Им и ранее приходилось жить без постоянного угла, но Эми так и не было суждено обрести его. До самой смерти она была вынуждена постоянно искать приюта у друзей.

Со вступлением Елизаветы на престол карьера Роберта круто пошла вверх. Должность шталмейстера была чрезвычайно важной, ибо предполагала непосредственную близость к монарху. К тому же Роберт, прекрасный наездник, отлично разбиравшийся в лошадях и коневодстве, действительно с увлечением занимался порученным ему делом, наведя порядок в переездах королевы, обеспечении подведомственного гужевого хозяйства лошадьми и средствами передвижения на все случаи. Здесь следует сделать отступление, которое пояснило бы важность этой службы для королевы.

Во-первых, Елизавета любила отчаянную верховую езду и соколиную охоту. Во-вторых, большую часть года королева проводила в Лондоне, где каждый день являлась народу. Прочее же время она посвящала пребыванию в различных монарших резиденциях или навещала знатные семейства в их замках или поместьях. При этом у народа появлялась возможность либо поглазеть на свою королеву, либо обратиться к ней с прошением. Сделать это было не так уж сложно, ибо из-за нагруженного различными предметами обоза — Елизавета, например, везде возила за собой свое роскошное ложе — скорость передвижения свиты не превышала трех миль в час. Она не чуралась принимать участие в полуязыческих праздниках черни, терпеливо выслушивала нескладные речи простонародья, во все горло хохотала над неуклюжими шутками плебеев, участливо интересовалась нуждами и чаяниями самых жалких своих подданных. За это ее любили, годовщина восшествия Елизаветы на престол превратилась в ежегодное всенародное празднование с проповедями, молитвами, обильным колокольным звоном, всяческими увеселениями. Вся страна в один голос прославляла «славную королеву Бесс».

Помимо забот о дворцовых конюшнях и их обитателях, на Дадли была возложена обязанность организовывать различные праздники при дворе, причем ему вменялось выступать в роли постоянного партнера королевы в танцах. Он хорошо набил себе руку в сфере развлечений и со временем стал одним из основных покровителей деятелей искусства, литературы и театра в Англии. Дадли регулярно устраивал в пожалованных ему владениях роскошные празднества в честь королевы, занимая, за недостатком личных средств, деньги у купцов из Сити. Роберт был посвящен в рыцари ордена Бани и Св. Михаила, ему были пожалованы титулы графа Лестера и барона Дингби. Королева даровала бездомному Роберту замок Кенильворт с угодьями, обширные земли и экспортные лицензии, которые приносили немалый доход. Ему были выделены покои рядом с королевскими, и Елизавета имела обыкновение входить туда в любое время дня и ночи. Разумеется, она сразу дала понять фавориту, что присутствие его супруги при дворе в высшей степени нежелательно, и Эми Робсарт продолжала скитаться в провинции по домам друзей. Согласно одной из дворцовых хроник, невзирая на редкость встреч с женой, Дадли было приказано, чтобы он «ничего не делал с ней, когда навещал». Беспрецедентно двусмысленное положение Эми с лихвой компенсировалось финансовым благополучием. Она получала солидную долю от доходов с поместий, пожалованных сэру Роберту, баловала себя красивой одеждой и драгоценностями, муж не забывал ее, делая дорогие подарки.

Естественно, чрезмерная неприкрытая близость Елизаветы к фавориту породила в народе массу сплетен. Кумушки в открытую говорили, что сэр Роберт «уделал королеве Бесс красную нижнюю юбку», т. е. лишил девственности, и были совершенно уверены в том, что он сожительствует с ней. Также ходили слухи, что у Эми Робсарт была обнаружена раковая опухоль в одной из грудей и Роберт ждет только ее смерти, дабы жениться на королеве. На самом деле все обстояло несколько иначе.

Разборчивая невеста

Почти все свое правление Елизавета опиралась на верных помощников, таких как сэр Уильям Сесил, собственно говоря, ее премьер-министр, или Фрэнсис Уолсингем, государственный секретарь, наладивший первоклассную осведомительную систему, охватывавшую всю Европу. Они беспрекословно повиновались своей повелительнице, которая не особенно церемонилась с ними. Если на официальных приемах Елизавета являла собой образец величественной и мудрой государыни, каждое слово и жест которой являли собой верх совершенства, то на заседаниях Тайного совета она отбрасывала эти условности. Всесторонне образованная королева сквернословила как рыночная торговка, любила похабные шутки и сама была не прочь отпускать оные, разражалась хохотом во все горло, давала пощечины придворным обоего пола, а в приступе гнева могла запустить в объект недовольства своей туфлей. Это не мешало ей оставаться жестким, решительным повелителем, не делающим скидки на свою принадлежность к женскому полу. Вступив на престол, она четко обозначила свою позицию: «Я — не лев, но я — детеныш льва».

При всем том Елизавета совершенно не утратила чисто женских качеств, любила принарядиться, пококетничать, была тщеславна и обожала лесть. Эти черты ее характера особенно ярко проявились во время эпопеи выбора кандидата в мужья. Не успели опустить бренные останки Марии Кровавой в могилу в Вестминстерском аббатстве, как тут же встал вопрос о замужестве будущей королевы. Ничего удивительного, Елизавета была завидной невестой с роскошным приданым в виде целого царства. Первым заявил о своих притязаниях на руку королевы престарелый лорд Эрендл, на которого девушка произвела сильное впечатление во время заключения в Тауэре, где он подвергал ее допросам. Его так потрясла неустрашимость молодой принцессы и спокойствие, с которым Елизавета отвечала на все каверзные вопросы, что сановник в ту пору упал перед ней на колени и принес нижайшие извинения:

— Ваша милость речет истинную правду, и мы на самом деле чрезвычайно сожалеем о том, что побеспокоили вас по столь ничтожным делам.

Лорд Эрендл во время восшествия Елизаветы на престол находился на континенте, но оставил все дела и резво поспешил в отечество, хотя шансы его были ничтожны по сравнению с могущественными особами, претендовавшими на ее руку.

Овдовевший супруг Марии, Филипп II Испанский, хладнокровно принял немедленное решение жениться на сестре своей покойной супруги.

«Я вознамерился отбросить в сторону все соображения, которые могли бы быть выдвинуты против, и замыслил оказать сию услугу Господу, сделав брачное предложение королеве Англии».

Этот ревностный католик верил, что сможет склонить протестантку Елизавету на сторону папы римского, который изъявил готовность немедленно дать разрешение на бракосочетание. Надо сказать, что при английском дворе нашлось немало сторонников этого замысла.

Елизавета тянула с окончательным ответом, ссылаясь на многие дела, свалившиеся на нее с восшествием на престол, но тут в планы испанских сватов бесцеремонно вмешалась европейская политика. 3 апреля 1559 года были подписаны два договора Като-Камбрезийского мира, один — между Францией и Англией, другой — между Францией и Испанией. Для укрепления отношений между означенными последними королевствами Филипп II женился на дочери короля Франции Генриха II, 13-летней Елизавете Валуа. Вообще-то принцесса была давно помолвлена с сыном Филиппа от первого брака, принцем Карлосом Астурийским, своим ровесником, но интересы политики оказались выше этических соображений. Кстати, брак с Филиппом современники считали вполне удачным. Но сила искусства велика, и, презрев историческую правду, немецкий поэт Фридрих Шиллер и итальянский композитор Джузеппе Верди сумели в своих гениальных творениях под названием «Дон Карлос» превратить сложившийся семейный треугольник при дворе Филипппа II в душераздирающую драму. Что же касается английской королевы Елизаветы, она восприняла потерю испанского претендента на свою руку спокойно, для виду посетовав в беседе с послом де Фериа:

— По-видимому, его величество не был столь влюблен в меня, если не смог выждать какие-то жалкие четыре месяца, — с глубоким вздохом промолвила она, но на губах ее, по свидетельству посла, «играла улыбка».

Государственный секретарь Елизаветы, сэр Уильям Сесил, продвигал претендентов-протестантов. Он начал с шотландца Джеймса Хэмилтона, 3-го графа Эрена (1537–1609). Джеймс, как со стороны отца, так и матери, являлся потомком шотландских королей и одно время был даже вторым по праву наследовать престол Шотландии. После смерти короля Джеймса V Стюарта, оставившего после себя крошечную дочь Марию, отец графа Эрена был назначен регентом при несовершеннолетней наследнице. Все его помыслы и действия были устремлены на то, чтобы женить сына на этой крохе. В конце концов, победила профранцузская партия, Марию Стюарт отправили во Францию в качестве невесты дофина, наследника престола, и малолетний Джеймс последовал за ней.

Там он сделал карьеру в качестве офицера швейцарской гвардии короля, но, в конце концов, за свои протестантские убеждения был арестован. Лорд Уильям Сесил устроил его побег через Швейцарию и дал ему приют в Лондоне. Проект брака графа Эрена с Елизаветой, суливший укрепить союз между Шотландией и Англией, пользовался большой поддержкой в Шотландии, начиная с одного из ведущих священнослужителей этой горной страны, знаменитого протестантского проповедника Джона Нокса. В своих проповедях он провозглашал, что «противно природе, когда правит женщина и господствует над мужчиной». Однако Елизавета с самого начала отвергла кандидатуру Эрена, официально сообщив об этом послу Шотландии[13].

Но Сесил не отступил и, подобно опытному шулеру, извлек из рукава другой, утаенный про запас козырь — шведского принца Эрика[14] (1533–1577). Тот прямо-таки горел желанием заключить в свои объятия королеву Англии. Елизавета подобного рвения не проявила и вступила с ним в обстоятельную переписку, которая ни шатко ни валко тянулась некоторое время и потихоньку заглохла, когда в 1560 году принц после смерти отца стал королем Эриком XIV.

Филипп II был вынужден отказаться от идеи заключить брак с Елизаветой, но отнюдь не похоронил надежду навязать ей мужа-католика, благо в его династии Габсбургов многодетность считалась благословением Божьим. Как невест, так и холостяков там всегда было в изобилии, а потому он без труда нашел двух кандидатов, эрцгерцогов Фердинанда и Карла. Король настолько спешил, что даже не счел нужным остановить свой окончательный выбор на одном из них. Это дало Елизавете повод еще раз зло посмеяться над испанцами. Когда испанский посол де Квадра, сменивший на этом посту графа де Фериа, явился к ней с этим проектом, она насмешливо спросила его, какой же, все-таки, из эрцгерцогов предназначен ей в мужья. Тот быстро пораскинул мозгами и предложил более молодого Карла, сына императора Священной Римской империи Фердинанда I. Королева начала привередничать. Сначала ей не понравилась внешность претендента, мол, слишком у него большая голова и больно он уж, на ее вкус, полный. Поскольку эрцгерцог был одним из 15 отпрысков императора (причем все они ухитрились дожить до совершеннолетия, что по тем негигиеническим временам было поистине чудом), дела с финансами у него обстояли неважно. Королева долго капризничала, а потом заявила послу:

— Я не могу вступить в брак с человеком, коего должна кормить, и поведать всему свету, что взяла себе в мужья особу, каковая не в состоянии содержать себя.

Надо сказать, что Елизавета очень ловко умела перекладывать свои расходы на подданных. Она чрезвычайно любила гостить со своей свитой в знатных семьях, которые после такой великой милости, оказанной им, потом по десятку лет выплачивали долги. В копеечку влетали устраиваемые по этому случаю празднества, ибо в ходе развлечений свита поглощала неимоверное количество напитков и яств. Например, два с половиной дня приема королевы в поместье лорда Норта обошлись ему в 761 фунт. При этом было выпито 74 бочки пива, 6 бочек кларета, 20 галлонов шампанского, съедено 32 лебедя, 34 поросенка, 32 гуся и несчетное количество дичи, рыбы и устриц. Помимо этого лорд Дадли положил начало обычаю, согласно которому королеве вручался дорогой подарок при прибытии в поместье и другой — при отъезде. Поэтому большая часть огромного собрания серебра и украшений Елизаветы состояла именно из таких подношений.

Но этот абзац — всего лишь небольшое отступление от главной темы о монархах, сватавшихся к королеве. История с Карлом тянулась чуть ли не десять лет, пока у эрцгерцога не лопнуло терпение и он не женился на принцессе Марии-Анне Баварской, с которой прижил, по примеру родителей, равным образом 15 детей, в частности, будущего императора Фердинанда II. Но это совершенно не означало, что католики оставили надежду вернуть Англию в лоно истинной церкви. Была задумана более многоходовая комбинация, героем которой стал дон Хуан Австрийский (1547–1578), побочный сын императора Карла V Великого от некой немецкой дамы, т. е. он приходился сводным братом уже известному нам Филиппу II. Император Карл V официально признал его своим сыном. Красивый, бесстрашный и исключительно обаятельный, дон Хуан отверг пожелание отца посвятить свою жизнь религии и очень рано прославился как блестящий воитель. Подобно всем королевским бастардам, им владела навязчивая идея стать законным монархом. С этой целью он собрался предложить свою кандидатуру овдовевшей Марии Стюарт, королеве Шотландии, с расчетом, что после смерти Елизаветы она унаследует также и английскую корону. Только преждевременная смерть дона Хуана от тифа в военном лагере в Намюре во Фландрии помешала проведению этого замысла в жизнь — неравнодушная к мужской красоте Мария вряд ли бы устояла перед его чарами.

Елизавету уговаривали вступить в брак все, начиная с ее преподавателей и кончая парламентом. Уже известный нам ее наставник Эскем писал своему коллеге:

«Я желаю, мой Стурмиус, чтобы ты призвал всю ту силу, которую приобрел из наилучших источников мудрости и красноречия, будь то рассуждения Демосфена или речи Цицерона, дабы склонить ее на сей шаг».

Когда их совместные усилия — воззвания к разуму, политической целесообразности, мнению античных классиков — потерпели поражение, хорошо изучивший свою ученицу наставник пришел к обескураживающему выводу:

— Она по своей собственной воле, без чьего-либо совета, испытывает отвращение к замужеству и воздерживается от него.

Действительно, Елизавета постепенно создала вокруг себя двор по образцу рыцарских романов и легенд, где окружающие должны были поклоняться ей, изображая безнадежно влюбленных, обожающих свою королеву, пребывающую на недостижимой для простого смертного вершине. При этом жен у них как будто бы и не было — они невидимой тенью маячили где-то на заднем плане, погруженные в прозаическую трясину домашних хлопот.

Роберт Дадли, граф Лестер, не терявший надежды стать ее супругом, устраивал роскошные празднества, сопровождавшиеся представлениями аллегорического характера, например соревнованием Юноны и Дианы, причем чаша весов склонялась в пользу Юноны. Но такое сравнение Елизавете не нравилось. Вельможи продолжали осаждать ее с требованием выйти замуж, некоторые были даже склонны допустить ее брак с Дадли. В первые пять лет после восшествия на престол она могла бы вступить в брак с кем угодно, и англичане благосклонно приняли бы эту особу в качестве мужа королевы. Особенно донимал ее парламент, но Елизавета умышленно старалась созывать этот орган как можно реже, лишь в случаях чрезвычайной нужды. Она не хотела попадать в положение просительницы денег и занимала их где и у кого угодно, лишь бы не попасть в зависимость от членов этого крикливого и скупого сборища. Тем временем произошло событие, которое, казалось бы, поставило ребром вопрос о браке королевы.

Таинственная смерть

Эми Робсарт в конце 1559 года поселилась в особняке Камнор-холл, располагавшемся в местечке, ныне находящемся на окраине Оксфорда. Она сняла часть жилища, перестроенного из бывшего монастырского здания, у друзей четы Дадли, сэра Энтони Форстера и его родных. Эми занимала лучшее помещение на втором этаже с отдельным входом и лестницей, ведущей к нему. 8 сентября 1560 года было воскресеньем, неподалеку в местечке Эбингдон шумела праздничная ярмарка, и леди Дадли отправила туда всю свою прислугу развлечься. Она также потребовала от родни сэра Форстера поехать на ярмарку, и даже рассердилась, когда одна из женщин отказалась, поскольку, по ее мнению, благородной даме не подобало посещать столь простонародные развлечения в воскресный день.

Вернувшиеся с ярмарки слуги обнаружили Эми Робсарт лежавшей на полу около лестницы. По всей видимости, она упала с нее и сломала шею. Удивительным выглядело то, что, несмотря на две раны на голове, сложная прическа осталась совершенно в порядке. Было назначено следствие, допрошены слуги и соседи. Любопытные показания дала горничная Эми Робсарт, миссис Пикто. По ее мнению, это был несчастный случай, в котором «неповинен ни кто-либо еще, ни сама жертва. Она была хорошей добродетельной благородной женщиной, ежедневно молилась коленопреклоненной. Несколько раз миссис Пикто слышала, как хозяйка молила Господа избавить ее от отчаяния». Дознаватель Томас Блаунт при этих словах спросил, не было ли у леди Дадли мысли о самоубийстве, на что служанка попросила его не делать подобный вывод из ее слов, если он пришел к такой мысли, то она сожалеет, что сказала лишнего.

Коронер и 15 присяжных заседателей пришли к выводу, что причиной смерти стал несчастный случай. Вердикт был вынесен почти через год, 1 августа 1561 года. Дадли закатил жене роскошные похороны за 2 000 фунтов, колоссальная сумма по тем временам, но сам на них не присутствовал, что было вполне обычным делом. Он носил по супруге траур полгода, двор соблюдал траур один месяц. Последствия смерти Эми стали губительными для его репутации. Все обыватели были твердо убеждены в том, что Дадли отделался от жены, чтобы жениться на королеве. Кстати, распространению этих слухов весьма способствовали некоторые вельможи Елизаветы, включая ее государственного секретаря Уильяма Сесила, ибо не хотели возвышения Дадли. Послы, отстаивавшие интересы иностранных женихов, в негодовании извещали друг друга и своих монархов, что Елизавета дурачит их пустыми отговорками, выжидая, пока Дадли избавится от жены с помощью яда. Среди недовольных возвышением фаворита даже составлялись заговоры, имевшие своей целью убийство выскочки, некоторое время ему пришлось носить под одеждой тонкую кольчугу.

Споры об истинной причине смерти Эми Робсарт длятся по нынешний день. Один из видных английских онкологов уже в наше время выдвинул свою версию, заключавшуюся в следующем: если Эми действительно страдала раком груди, образовавшиеся метастазы сделали ее позвоночник более хрупким, и он вполне мог переломиться даже от незначительного удара. У этой гипотезы нашлось немало сторонников. Но в XVI веке люди подобных тонкостей не ведали, а потому версия преднамеренного убийства все-таки являлась преобладающей. Ее и поддержал знаменитый писатель Вальтер Скотт, который в своем романе «Кенильворт» объединил всех женщин графа Лестера в трогательный образ Эми Робсарт и поселил в этом замке, сделав из нее жертву заговора.

Несомненно, отношения графа Лестера с Елизаветой были чрезвычайно близкими, причем все это протекало на виду у двора. Как-то, когда королева еще лежала в постели, Роберт вошел в ее спальню и подал ей рубашку. Это вызвало целую бурю в Тайном совете, но Елизавета как будто ничего не замечала. Она продолжала навещать его в любое время дня и ночи. В Виндзорском замке Елизавета переодевалась горничной и тайком пробиралась в парк, чтобы понаблюдать, как Дадли стреляет по мишени. Возводя его в звание пэра, королева потрепала любимца по шее. Разгорячившись в середине партии в теннис, Дадли схватил носовой платок Елизаветы и вытер им свой вспотевший лоб. Фаворит целовал ее без приглашения, хотя самый высокопоставленный иностранец мог сделать это лишь с дозволения королевы.

Они были молоды, им еще не исполнилось тридцати, и вели себя соответственно своему возрасту. Тем не менее что-то останавливало их от того, чтобы переступить порог физической близости. Историки считают, что все истории о детях Елизаветы от Дадли не имеют под собой основания, ибо невозможно было бы при открытом образе жизни королевы скрыть этот факт при наличии штата обслуги числом более тысячи человек. Елизавета всегда отрицала интимные отношения между ними. В 1561 году она тяжело заболела, ее тело внезапно распухло, возникла опасность смертельного исхода. Посол де Квадра писал Филиппу: «Королева утверждала в то время, что, хотя она любит и всегда горячо любила лорда Дадли, между ними никогда не происходило ничего неподобающего».

После гибели Эми Робсарт Елизавета как-то заявила:

— Про меня говорили, что я не выхожу замуж, потому что влюблена в графа Лестера, и не выйду замуж, потому что у него есть жена. Хотя теперь у него нет жены, я все еще не замужем…

Второй фаворит

Действительно, примерно в эту пору у Дадли появился первый серьезный соперник, сэр Кристофер Хэттон (1540–1591). Он был сыном провинциального дворянина, обучался в Оксфорде, но оставил его, не получив степень, и поступил в «Иннэ Темпл» — самую старую и известную корпорацию барристеров[15], где ученики набирались ума-разума у опытных юристов. Хэттон был высок, красив, хорошо сложен, и судьба не стала медлить с его вступлением на стезю исключительных возможностей. В 1561 году он исполнял роль церемониймейстера на празднестве, устроенном в корпорации, и его танцевальное мастерство в исполнении гальярды[16] привлекло внимание Елизаветы. Виртуоз тут же был обласкан ее вниманием, и на молодого человека посыпались все знаки королевской милости.

Новый фаворит несколько отличался от первого. Если Дадли не смог изжить в себе черты отчаянного рубаки, привитые ему воспитанием, подобающим сыну крупного феодала, то Хэттон принадлежал к когорте первых серьезных адвокатов Англии. Несмотря на внешность утонченного щеголя, это был умный и образованный человек, исполнявший при королеве роль литературного секретаря. Кроме того, мужчина был убежденным холостяком и ярым приверженцем протестантской церкви. Уже говорилось, что Елизавете не нравились епископы, состоявшие в браке. Поэтому, когда Хэттон возжелал заполучить в собственность местечко Или с особняком, принадлежавшим женатому епископу, доктору Коксу, королева без малейшего промедления приняла решение передать его своему фавориту. Доктор Кокс, естественно, заупрямился, но королева безо всяких церемоний направила ему письмо следующего содержания:

«Гордый прелат, вы знаете, кем вы были до того, как я вас сделала тем, кем вы являетесь теперь. Если вы немедленно не выполните мое требование, клянусь Богом! — я лишу вас сана».

Епископ был человеком с развитой деловой жилкой, хорошо нагревшим руку на конфискации собственности католической церкви, что, несомненно, было известно королеве. Она имела обыкновение изрекать во всеуслышание:

— Мои епископы — шайка мошенников, — и беззастенчиво трясла с них деньги.

В 1572 году Хэттон стал капитаном лейб-гвардии, корпуса стражей королевской особы из 60 человек, известных под чисто английским названием йомены. В 1577 году его произвели в рыцари. Елизавета в исключительной мере доверяла Хэттону, называя его либо своей «овечкой», либо «бараном-вожаком». В 1587 году Хэттон стал лордом-канцлером и в качестве такового председательствовал в палате лордов и суде лорда-канцлера, об ту пору верховном суде Англии. Он входил в число комиссаров, признавших Марию Стюарт виновной в государственной измене, и приказал направить предписание по ее казни в замке Фотерингей. Современники свидетельствовали, что, хотя он не обладал глубокими познаниями в законах, но при слушании дел вел себя «разумно и справедливо».

Как это ни странно, но Дадли и Хэттон вполне мирно ладили друг с другом. Это являло собой некоторый образец рыцарского поведения, которому, к сожалению, не следовали будущие поколения фаворитов. Разумеется, оба прекрасно осознавали, что королева не потерпит борьбы между ними и попыток оспаривать ее волю. Любопытно, что Елизавета сама уравновешивала свою привязанность к фаворитам, именуя Дадли своими «глазами», а Хэттона — «веками».

Елизавета считала, что перед ней стоит неразрешимая дилемма: она могла выйти замуж только за особу королевских кровей, но все претенденты были иностранцами, навязать англичанам чужеземца было бы непростительно. Стать женой англичанина означало соединиться в браке со своим подданным, что было ниже достоинства королевы. Поэтому она все чаще заводила речь о том, что желает сохранить свою девственность и остаться матерью отечества.

В 1563 году Дадли был предложен в мужья Марии Стюарт, и та дала свое согласие при условии, что Елизавета назначит ее своей наследницей. Собственно, именно в 1564 году Дадли пожаловали титул графа Лестера, чтобы придать ему более высокий статус для женитьбы на королеве Шотландии. Однако Елизавета поставила условие, что после венчания Мария и Дадли должны проживать при английском дворе, ибо королева не могла отказаться от привычки неотступно держать фаворитов при своей особе. Это неприятно удивило Марию, но Дадли отказался от столь высокой чести и даже стал поддерживать кандидатуру лорда Дарнли, будущего супруга Марии. Затем Дадли пытались женить либо на немецкой, либо на французской принцессе, дабы он перестал противодействовать замужеству Елизаветы с иностранцем. В период с 1565 по 1578 год таких кандидатур было предложено четыре, но Дадли ловко избегал брачных цепей. Постепенно он начал понимать, что брак с Елизаветой невозможен. Рассказывают, что во время одной из ссор со своим фаворитом разгневанная Елизавета выкрикнула:

— Здесь должна быть только одна повелительница и никакого повелителя!

Роковая соперница

Раз уж здесь было упомянуто имя Марии Стюарт, то стоило бы немного рассказать об этой печальной странице в славном правлении Елизаветы. У ее отца, Генриха VIII, была старшая сестра Маргарет, которую выдали замуж за короля Шотландии Иакова IV Стюарта с целью укрепления союза между двумя королевствами. Исконно благие намерения кончились войной и гибелью супруга в битве при Флоддене; сын, король Иаков V, скончался не достигнув и 30 лет, оставив наследницей крошечную дочь Марию. Мать девочки, происходившая из могущественного рода французских герцогов Гизов, отправила малышку на воспитание ко французскому двору, где ее в 16 лет выдали замуж за наследника престола. С одной стороны, жизнь Марии складывалась сказочно удачно: шести дней от роду она унаследовала корону Шотландии, в 16 лет — коронована королевой Франции, правда, пробыла ею недолго, ибо болезненный Франциск II через год скончался. Ей, воспитанной в католической вере, пришлось возвратиться в Шотландию, которая к тому времени стала протестантской.

Мария не отличалась особой красотой, к тому же (в том вина изрядной примеси крови Тюдоров!) обладала рыжими волосами. На Британских островах это не считалось недостатком, но во Франции быть рыжей считалось постыдным, так что восхваления придворных поэтов следует воспринимать как типичные подношения, сдобренные порядочной долей лести. При французском дворе она вызывала неподдельное восхищение не столько красотой, сколько ученостью. Семь лет, прошедших с момента ее прибытия в Шотландию до заключения под стражу в Англии, она прожила, снедаемая бурными страстями: замужество со своим родственником лордом Дарнлеем[17], рождение сына, ужасная гибель мужа в результате заговора не без ведома Марии, вынужденное отречение от престола в пользу сына, пылкая любовь и опрометчивый брак с графом Босуэлом, полное поражение в попытках усмирить бунтующих предводителей шотландских кланов и бегство в Англию, где она стала пленницей Елизаветы.

Тут следует напомнить, что ввиду двусмысленного положения Елизаветы, которую отец объявил незаконнорожденной, а брак с ее матерью Анной — недействительным, было велико количество людей, считавших Марию законной претенденткой на трон Англии, тем более что ее бабка Маргарет была старшей сестрой Генриха VIII. Марии же была присуща совершенно гипертрофированная гордость, и она всегда демонстративно подчеркивала свое первостепенное право на корону Англии. Более того, находясь в заключении, пленница не переставала плести интриги и вдохновлять заговоры в свою пользу[18], причем активно просила о помощи для вторжения в страну глав иностранных государств, включая папу римского.

Естественно, Елизавета не собиралась уступать трон и всячески старалась подавить любые попытки Марии укрепить свое положение как претендента. Одно время на Марии собирался жениться трижды овдовевший герцог Норфолкский (1536–1572), самый богатый и родовитый вельможа королевства. Но шпионы Уолсингема быстро пронюхали об этом замысле, преследовавшем далеко идущие цели: Норфолк сам собирался сесть на трон Англии. У Елизаветы остались отвратительные воспоминания от пребывания в Тауэре, и она отправила туда герцога, которого по обвинению в государственной измене вскоре казнили.

Стремилась ли Елизавета действительно любой ценой избежать гражданской войны и сохранить покой в королевстве или ее неприязнь к Марии Стюарт была окрашена чисто женской завистью соперницы, не познавшей счастье супружества и материнства? Была ли лишенная прав шотландская королева действительно той безвинной жертвой, которой ее изображали поэты и писатели-романтики? Историки спорят об этом по сей день.

Когда в 1566 году Мария Стюарт произвела на свет сына, Елизавета, получив это известие во время танцевального вечера, прекратила исполнять фигуру и бессильно опустилась в кресло, с горечью промолвив:

— Королева Шотландии родила прекрасного сына, а я — бесплодная смоковница!

Но уже на следующий день, когда гонец, сэр Джеймс Мелвил, явился к ней с официальным сообщением, она весело приветствовала его непринужденным исполнением сложного танцевального коленца. Хитрый шотландец решил немного попугать ее и стал в мельчайших подробностях распространяться на тему тяжких родов Марии Стюарт.

— Ей так досталось, — разглагольствовал Мелвил, стараясь напустить страху на королеву-девственницу, — представьте, ее величество пожалела, что вообще вышла замуж. — Лукавый царедворец надеялся, что Елизавета раздумает вступать в брак и английская корона со временем отойдет к Шотландии.

Как известно, королева-девственница так и не решилась сковать себя цепями Гименея, но от мужского поклонения отказываться не собиралась. Помимо графа Лестера у королевы были еще фавориты заведомо платонические, к числу которых следует отнести отважных путешественников с пиратскими задатками — сэра Фрэнсиса Дрейка и сэра Уолтера Рэли. Последний вообще был весьма характерной личностью для елизаветинской эпохи: придворный, политик, моряк, воин, путешественник, исследователь и поэт, посвятивший королеве множество любовных стихов. В 1592 году он впал в немилость, когда на свет Божий выплыл его тайный брак с фрейлиной королевы Элизабет Трокмортон, родившей сына. Елизавета сочла этот союз по любви предательством и отправила супругов на пару месяцев одуматься в Тауэре.

В заключении Рэли написал поэму «Океан — Синтии[19]», сохранившуюся лишь в рукописи, из чего историки делают вывод, что она является искренним излиянием души человека, не предназначенным для посторонних глаз. Рэли представляет себя в поэме Океаном или водой. Тут надо пояснить, что королева, любившая давать прозвища своим придворным, называла его своей «Водой»[20]. Елизавета же выступает Синтией, богиней Луны, повелевающей приливами и отливами в зависимости от того, как прихотливо меняется ее настроение и, отсюда, милость к приближенным. В стихах Рэли чувствуется неприкрытая горечь, Луна становится олицетворением женского непостоянства. К тому же обычно поэты восславляли красоту и непреходящую молодость королевы-девственницы, Рэли же в этой поэме изображает ее как убывающую луну, т. е. стареющую женщину с увядающим телом и переменчивым умом, на который нельзя положиться. Автор явно и не помышлял о том, чтобы напечатать подобное крамольное творение.

Увлечения за кулисами

Фавориты были неотъемлемой составляющей пышного елизаветинского царствования, но полностью жертвовать своей частной жизнью для своевольной и капризной королевы было делом тяжким. Естественно, будучи нормальным, здоровым и красивым мужчиной, граф Лестер не мог совершенно игнорировать женщин, слетавшихся к нему, как мухи на мед. По большей части он пробавлялся кратковременными увлечениями, которые прошли незамеченными для дворцовых сплетников. Однако в конце 1568 года у Роберта завязался более или менее постоянный роман с вдовой Дуглас Шеффилд (1542–1608). Она происходила из могущественной семьи Говардов, служила фрейлиной при королевском дворе, где и подцепила себе мужа, очень богатого пэра, барона Шеффилда. В браке родились двое детей, но муж вскоре скончался, и Дуглас могла полностью наслаждаться законной свободой.

Однако роман с фаворитом развивался как-то рывками. Вдова жаждала выйти замуж за Роберта, но он в своих письмах совершенно откровенно заявлял ей, что не может жениться даже с целью обзавестись законным наследником, ибо потеряет милость королевы. Граф Лестер зашел настолько далеко, что предложил любовнице помощь в обретении достойного мужа, поскольку из соображений респектабельности ей было предпочтительно обзавестись таковым, пока Дуглас была молода и в состоянии обрести претендентов на свою руку. Тем не менее эта связь продолжалась, и в 1574 году вдова родила младенца, которого также назвали Робертом. Лорд Дадли признал мальчика своим сыном и очень любил его. С Дуглас Шеффилд он, в конце концов, расстался, но мирно договорился с ней о совместном воспитании ребенка. Мальчик проживал в основном в доме Дадли, где ему обеспечивалось хорошее образование, но мог в любое время посещать мать. Та деятельно занялась устройством своей личной жизни и в 1579 году вышла замуж за Эдварда Стаффорда, человека с большими связями при дворе. Знакомства с влиятельными сановниками позволили ему получить должность посла Англии во Франции, каковые обязанности он исполнял в период с 1583 по 1591 год. В Париже его жена пользовалась большим уважением и даже сумела завоевать дружбу королевы Катарины Медичи.

Параллельно у Дадли развивался роман с женой Уолтера Деверё, Леттис, урожденной Ноулз (1543–1634). Эта связь вовсе не походила на мимолетную интрижку и вызвала большое неудовольствие королевы, поэтому любовники были вынуждены скрывать свои отношения. Леттис, по мнению иностранных дипломатов, была одной из самых блестящих дам при дворе. Красоту она унаследовала от своей бабки Мэри Болейн, старшей сестры Анны Болейн, так что приходилась Елизавете дальней родственницей. Некоторые современники были склонны считать это родство более близким, ибо Мэри, наделенная броской внешностью, некоторое время состояла любовницей короля Генриха VIII. Предположительно, ее дети Кэтрин (мать Леттис) и Генри Кэри были детьми короля.

Во всяком случае, после воцарения Елизаветы на престоле, Генри Кэри сделал блестящую карьеру, выполняя многие ответственные поручения венценосной кузины, муж Кэтрин был назначен вице-гофмейстером, сама Кэтрин — старшей фрейлиной, а юная Леттис — фрейлиной. Неудивительно, что девушка вскоре нашла себе родовитого и состоятельного мужа, Уолтера Деверё, виконта Херефорда, и поселилась вместе с ним в родовом поместье Чартли. Один за другим пошли дети, в частности, в 1565 году родился сын Роберт, будущий фаворит королевы. Ходили слухи, что уже в пору беременности Робертом у Леттис начался роман с графом Лестером, что вызвало негодование королевы. Впрочем, гнев Елизаветы совершенно не распространялся на законного мужа ветреной красавицы, ибо тот оказал ценные услуги короне, за каковые в 1572 году ему был пожалован титул графа Эссекса.

Лорд Эссекс был преданным слугой королевы и предложил ей план заселения Ольстера англичанами при условии, что получит половину той земли, которую удастся урвать у ирландцев. Для претворения этого замысла в жизнь он был вынужден отправиться на два года в Ирландию, но, по-видимому, и туда до него дошли слухи о неверности супруги, ибо Эссекс стал проявлять большую враждебность в отношении Роберта Дадли. Стоустая молва гласила, что во время его отсутствия жена дважды забеременела от графа Лестера и была вынуждена избавляться от плодов преступной страсти. Неизвестно, чем закончилась бы эта двусмысленная ситуация, если бы 21 сентября 1576 года Эссекс не умер в Ирландии от дизентерии. Разумеется, тут же поползли слухи, что он был отравлен по приказу Дадли. Дабы отвести от себя все подозрения, граф Лестер учредил следствие, подтвердившее, что муж Леттис скончался «от естественных причин».

Видимо, именно по причине оскорбленных супружеских чувств, покойный муж завещал Леттис какие-то крохи, недостаточные для поддержания существования семьи. Она даже была лишена крупного родового поместья Чартли и вынуждена выехать из него вместе с детьми. Тогда вдова затеяла судебную тяжбу с наследниками согласно воле покойного, требуя увеличить свое содержание, в противном случае она-де востребует полагающуюся ей по закону вдовью долю, что составляло треть наследства Эссекса. После длительного сутяжничества Леттис смогла добиться более благоприятного удовлетворения своих требований. Но Елизавета все-таки отомстила сопернице, отказавшись простить долги покойника казне, весьма значительные. Это сильно осложнило положение сына покойного, молодого графа Эссекса.

Когда день в день истек положенный двухлетний срок траура по мужу, ранним утром 22 сентября 1578 года Леттис тайно обвенчалась с Робертом Дадли в его поместье в присутствии шести ближайших родственников. Священник отметил, что на невесте было широкое утреннее платье, из-за чего возникло предположение о ее беременности. Сохранились свидетельства, что свадьба планировалась за год до завершения траура. Роберт Дадли боялся гнева королевы и настаивал на том, чтобы бракосочетание держалось в секрете. Тем не менее уже пару месяцев спустя посол Франции Мишель де Кастельно сообщал об этом факте своему королю. Леттис перебралась в Лондон, поселилась в особняке мужа Лестер-хаус и всячески старалась стать на один уровень с королевой. Она обзавелась туалетами немыслимой роскоши и всегда выезжала в город в великолепной карете, за которой следовали экипажи ее фрейлин. Пышность выезда ослепляла горожан, которые по неведению принимали даму за королеву и приветствовали с подобающим ликованием. Когда вести об этом достигли ушей Елизаветы, она вышла из себя и не стала медлить с местью. В июле 1579 года повелительница приняла графиню Лестер во дворце, прилюдно отхлестала по щекам и навсегда отлучила от двора.

— Только одно солнце светит на небе, и королева Англии только одна! — торжествующе заявила Елизавета.

Гнев королевы вызвал также тот факт, что Леттис затеяла выдать свою старшую дочь Пенелопу от брака с Эссексом за шотландского короля, малолетнего Иакова. Пенелопа, блондинка с карими глазами, славилась своей красотой, вследствие чего стала музой одного из лучших поэтов елизаветинской эпохи, Филиппа Сидни (1554–1586), племянника Роберта Дадли, вдохновив его на сочинение цикла «Эстрофел и Стелла» из 108 сонетов. Елизавета усмотрела в потугах Леттис стать тещей монарха личное оскорбление и с тех пор называла ее не иначе как «волчицей», а Лестера — «рогоносцем». Она громогласно заявила, что скорее король Шотландии потеряет свою корону, нежели вступит в брак с дочерью «волчицы».

После такого афронта Леттис была вынуждена удалиться в провинцию. Даже когда она всего-навсего ненадолго приезжала в Лондон, это вызывало величайшее неудовольствие Елизаветы. Хотя Леттис теперь вела очень неприметный образ жизни и несколько лет подряд продолжала именовать себя графиней Эссекс, ее воздействие на мужа продолжало оставаться весьма значительным. Видно, графу Лестеру судьбой было предназначено всю свою жизнь оставаться подкаблучником. Тот же самый посол Франции Кастельно сообщал о своем посещении особняка Лестера в Лондоне: «Он специально пригласил меня отужинать с ним и его женой, каковая имеет большое влияние на него и с каковой он знакомит только тех, кому желает выказать знак особого расположения».

В 1581 году, к великой радости супругов, у них родился сын Роберт, лорд Денби. Через три года он умер, что погрузило родителей в глубочайшее горе. Пожилая Леттис уже была не в состоянии рожать, и мечту о продолжении рода Дадли пришлось оставить — брат Роберта, Эмброуз, тоже был бездетным. Граф Лестер всегда проявлял чрезвычайную щедрость в отношении своих приемных четырех детей от первого брака жены. Он не прекращал попыток добиться возвращения жены ко двору, но Елизавета оставалась непреклонна в своем решении.

Французский претендент

Похождения графа Лестера ничего не изменили в брачной политике Елизаветы. Иностранные послы продолжали наперебой предлагать ей в качестве женихов либо своих суверенов, либо их отпрысков. В 1579 году желание взять ее в жены изъявил датский король Фредерик II, но она быстро отделалась от него, в утешение произведя его в рыцари ордена Бани. Хотя королеве стукнуло сорок шесть, на горизонте возник совсем молодой претендент. Это был четвертый и младший сын Катарины Медичи, герцог Эркюль-Франсуа Алансонский (1555-84). Сыновья Катарины вообще не отличались крепким здоровьем, этот же, как будто в насмешку над своим именем[21], с виду вообще выглядел чрезвычайно хилым. Вдобавок к малому росту, искривленному сколиозом позвоночнику и небольшому горбу, лицо его было обезображено перенесенной в детстве оспой, а потому при конфирмации в возрасте 14 лет он взял себе имя Франсуа. Ко всему прочему, его сильно безобразил огромный нос, который Господь при сотворении явно предназначал для кого-то другого.

Идея женить сына на английской королеве завладела Катариной еще давно. Уже в апреле 1572 года в заключенный в Блуа договор между Англией и Францией был дальновидно включен пункт о взаимной помощи. Но печально знаменитая Варфоломеевская ночь 21 августа 1572 года, когда в Париже и по всей Франции были самым зверским образом умерщвлены около 50 тысяч гугенотов-протестантов, чуть было не свела к нулю это дипломатическое достижение. В Англию прибывали десятки судов, набитые религиозными беженцами, и в местном население вскипал праведный гнев против изуверов-папистов.

Посол Англии во Франции, сэр Томас Смит, которому было отлично ведомо, что королеве нравятся высокие и красивые мужчины, не стал обманывать свою повелительницу и привел в донесении вполне объективное описание принца, подкрепив его писаным маслом портретом. Пыл Елизаветы несколько угас, но умудренная опытом Катарина не дала промашки пустить свой замысел на самотек. Она известила потенциальную невестку, что нашла чудо-хирурга, который посулил без следа удалить оспенные метки с лица сына. Елизавета весьма ехидно поинтересовалась, почему королева, известная своей горячей любовью к детям, не сделала этого ранее. Катарина молча проглотила язвительный выпад — невеста с таким приданым могла позволить себе подобную колкость. По наущению маменьки и видавших виды советников герцог Франсуа принялся строчить Елизавете нежные любовные письма, которые, похоже, задели какую-то струну в сердце королевы-девственницы.

В 1574 году Франсуа унаследовал от умершего брата титул герцога Анжуйского и попытался возглавить во Фландрии борьбу против испанского владычества. На короткое время у Англии и Франции возник общий интерес. Обоим королевствам было выгодно изгнание испанцев, но они не горели желанием видеть независимые Нидерланды. Елизавету раздражало, что протестанты-голландцы стремились заполучить защитника в ее лице, она же смотрела на них как на бедных родственников. С 1578 года королева активизировала свои контакты с герцогом Алансонским, его пылкие письма настолько покорили ее, что она однажды написала ему:

«Со своей стороны я признаюсь, что не существует иного принца в мире, каковому я бы с большим расположением, нежели вам, отдалась, чтобы стать его, или каковому я чувствовала бы себя более благодарной, или же с каковым я бы провела годы моей жизни».

Катарина Медичи поняла, что надо ковать железо, пока горячо, и сделала очень ловкий шаг: она послала в Лондон доверенное лицо своего сына. Известно, что королева вовсю эксплуатировала мужскую слабость к женскому полу, содержа при себе целый «летучий отряд» красавиц, готовых по ее приказу обольстить любого. На сей раз надо было найти кавалера, способного покорить капризную и своевольную Елизавету. Катарина остановила свой выбор на друге и гардеробмейстере герцога Алансонского, Жане де Симье. Это был записной донжуан, по воспоминаниям историка Уильяма Кэмдена «опытнейший в любовных играх, приятной лести и придворном флирте». Вместе с тем де Симье отнюдь не был склонен ограничиваться безобидными шутками: за ним стояла кровавая история убийства его жены и брата, заподозренных в прелюбодейной связи. Впрочем, во Франции того времени подобный поступок вызывал всеобщее понимание и даже похвалу человеку, защитившему свою честь.

Симье прибыл в Лондон в начале 1579 года, поселился в резиденции французского посла и принялся за работу с полным осознанием значимости вверенного ему поручения. Ситуация со сватовством кардинальным образом изменилась: Елизавета привыкла к долгим переговорам через послов, которым она без стеснения дерзила, тут же у ее ног стоял на коленях живой воздыхатель, покоренный ее умом и красотой. Сорокашестилетняя Елизавета помолодела вдвое. Она стала вести себя совершенно безрассудно, французский посол сообщал, что королева приняла его в утреннем платье с декольте «до пупка». Де Симье, которого Елизавета ласково называла «Обезьянкой» (к сожалению, не сохранилось никаких сведений о его внешности), настолько заворожил ее, что двор не на шутку встревожился. Особенно переполошился граф Лестер, ибо королева поддалась чарам не самого принца, но всего-навсего его гардеробмейстера. Он спешно держал совет с Хэттоном относительно нейтрализации пронырливого француза, и вскоре на де Симье было совершено покушение. Это привело в ужас королеву, которая для обеспечения безопасности приказала поселить Обезьянку в Гринвичском дворце рядом с ее покоями.

Де Симье, который к тому времени прекрасно разбирался во всех тонкостях жизни английского двора, решил отомстить, поведав королеве о тайном браке графа Лестера. Об этом, стараниями Леттис, знали все, но ни у кого не хватало духу известить об этом королеву. Зато хватило у француза, прекрасно оценившего стратегическую важность момента. Елизавета вышла из себя и, как обычно, скрывать своих чувств не стала. Она на глазах у всего двора задала Дадли основательную головомойку и отправила в заключение в Гринвичском дворце. Похоже, гордый фаворит даже был рад убраться с глаз повелительницы. На этом королева не успокоилась и начала поговаривать о том, что недурно было бы отправить графа Лестера в Тауэр. На сей раз придворные, привыкшие получать регулярные взбучки от своей повелительницы, тихо возроптали. От Тауэра фаворита спас злейший враг Дадли, граф Сассекс, мужественно подавший голос в его защиту:

— Негоже подвергать человека гонениям за законное вступление в брак, каковое действие среди всех мужчин издавна почиталось и ценилось.

Однако же Елизавета для науки некоторое время продержала фаворита в заключении. Боль от его предательства была острой и долгой, но лишь подтолкнула ее к тому, чтобы согласиться на свидание с герцогом Алансонским.

Надо сказать, что не только советники и двор выступали против брака королевы. Самыми яростными недоброжелателями проявили себя наиболее ортодоксальные подданные-протестанты, известные как пуритане. Это были семьи, вернувшиеся из религиозной эмиграции в таких крупных городах, как Франкфурт, Страсбург и Антверпен, где они превратились в истинных религиозных фанатиков. Самым непримиримым выразителем этого протеста стал Джон Стаббс (1544–1589). Он окончил Кембриджский университет и некоторое время преподавал юриспруденцию в корпорации адвокатов «Линкольнз Инн». В 1579 году он разразился памфлетом «Разоблачение пучины, каковой, похоже, будет поглощена Англия через другой французский брак, если Господь не запретит оглашение о предстоящем бракосочетании, позволив ее величеству узреть сей грех и наказание за него». Помимо той избитой истины, что Елизавета в ее возрасте уже неспособна иметь детей и потому ей нет нужды выходить замуж, Стаббс также утверждал, что английский образ жизни, обычаи и даже язык пострадают от подобного союза с французским королевством. Самое главное, этот брак приведет к восстановлению католической религии. Автор весьма вульгарно сравнил это супружество с «безнравственным союзом, сведением в одну упряжку чистого быка с нечистым ослом», согласно изречению святого Павла, что навлечет на Англию гнев Господень. Естественно подобные вещи не могли пройти безнаказанно, хотя автор утверждал, что намеревался защитить свободу мысли и высказывания, присущие лишь протестантизму.

Распространение памфлета было запрещено, против Стаббса, его издателя и печатника возбудили дело. Вестминстерский суд нашел всех троих виновными в распространении «прелестных писем» и приговорил к отсечению правой кисти руки посредством мясницкого ножа, который забивался в запястье киянкой. Сама Елизавета склонялась в пользу смертного приговора, но советники уговорили ее смягчиться. Удалось также спасти от столь жестокого наказания издателя, а Стаббс и печатник в ноябре 1579 года были подвергнуты этому тяжкому увечью на рыночной площади при стечении объятой ужасом толпы. После истязания Стаббс взмахнул левой рукой своей шляпой в воздухе, воскликнул «Боже храни королеву!» и упал в обморок.

Естественно, принц должен был явиться к избраннице инкогнито, и визит надлежало держать в тайне, но все равно он мог приехать в Англию лишь с согласия королевы. Де Симье переселили в дом садовника резиденции в Гринвиче, и именно в этом дворце герцог должен был покорить ее сердце. Он тайно прибыл по Темзе в августе 1579 года и провел в Гринвиче два дня. Советникам королевы было приказано в эти воскресные дни посвятить себя отдохновению в семейном кругу, поэтому никто не знает, что происходило между ней и претендентом на ее руку. Похоже, визит протекал в обстановке удовольствия и развлечения, ибо Елизавета быстро дала искателю своей руки прозвище «Лягушонок» и заявила, что ее вполне устраивает сделанный ею выбор. По истечении срока «Лягушонок» удалился так же бесшумно, как и появился. В Париже принц выразил полное удовлетворение результатами своего посещения. Королева и герцог официально связали себя обетом верности. Однако у де Симье душа была неспокойна, и он откровенно заявил:

— Я не буду удовлетворен, пока полог над их ложем не будет задернут, свечи потушены и Месье[22] не уложен в постель.

Королева явно медлила с назначением даты бракосочетания, и де Симье довольно бесцеремонно пытался вырвать у нее решающее слово. Естественно, она убоялась принимать решение единолично и передала сей капитальный вопрос на рассмотрение Тайного совета. Члены Совета убили на изучение проблемы два месяца, но не смогли прийти ни к какому окончательному выводу. Они жевали одну и ту же жвачку:

— По годам королева годится ему в матери. Сомнительно, чтобы появилось потомство. Это удавалось лишь немногим старым девам.

Можно представить себе, сколь оскорбительно эти слова звучали для пожилой женщины, которую пылкое ухаживание молодого человека заставило почувствовать себя юной и желанной. Но миновали те времена, когда она могла ломаться и выбирать кандидата из всех коронованных голов Европы. Однако пламя, разожженное в ее сердце молодым поклонником, не угасало, а только разгоралось, и зимой 1581 года Елизавета пригласила герцога с официальным визитом.

На сей раз, предвкушая решительный момент, герцог Алансонский бросил все военные дела в Голландии, и, невзирая на запрет своей семьи, явился в сопровождении голландской свиты и официального посольства из Парижа. Поскольку он был твердо намерен добиться своего, мать и брат решили поддержать герцога, дабы злокозненные англичане не перехитрили принца из дома Валуа.

Одной из сильных позиций герцога в протестантской Голландии являлось то, что он был помолвлен с королевой Англии. Дабы улестить ее величество, голландцы предложили ему корону. Елизавете, которая упорно отказывалась от чести быть провозглашенной королевой Голландии, этот проект не понравился. У нее не было желания отпускать возлюбленного обратно во Францию с таким весомым трофеем, но и не хотелось самой управлять голландцами. Однако желание иметь дитя-наследника, продолжателя линии Генриха VIII, победило, и Елизавета призвала поклонника к себе. На сей раз принц сам начал усиленно осаждать эту крепость, не обращая внимания на сопротивление защитников. По-видимому, герцог Алансонский осознавал, что вся Европа смотрит на него, сильно сомневаясь в победе. Возможно, он с юных лет вбил себе в голову, что действительно влюблен в Елизавету, поскольку неизвестно, чтобы в его жизни присутствовало какое-либо другое увлечение. Безусловно, принц не мог опозорить признанной репутации французов как неотразимых сердцеедов. Причем Алансон теперь начал настаивать на переходе от духовной любви к плотской.

Французский двор оказывал герцогу всю мыслимую поддержку. В конце концов, припертая к стенке Елизавета потребовала возвращения города Кале, которое, как монарха, ее не особенно интересовало. Советники отговаривали повелительницу, уверяя, что французы только и ждут, чтобы герцог женился на этой старухе (по стандартам того времени Елизавета, которой было под пятьдесят, считалась именно таковой). До них дошли слухи, что у нее уже год как не заживает язва на ноге, так что под предлогом лекарства они могут всучить ей такое зелье, что через пяток месяцев герцог останется вдовцом, женится на королеве Шотландии и станет законным правителем двух объединенных королевств.

Невзирая на все эти предупреждения, 22 ноября 1581 года французский посол явился к Елизавете утром, когда она прохаживалась в галерее со своим женихом и вырвал у нее публичное заявление. Захваченная врасплох женщина потеряла самообладание и в присутствии Уолсингема, графа Лестера и еще ряда вельмож объявила, что станет женой герцога Алансонского. Они обменялись кольцами и поцелуями в губы, как только что обвенчанная пара. В Париже поспешно объявили о фактической свадьбе. Как сообщал один из авторов еженедельных писем банкирского дома Фуггеров[23], «наш король получил вчера известия из Англии, что его брат вступил в брак с королевой 22 числа сего месяца. Некоторые говорят, что они уже спали вместе».

Но тут начало нарастать возмущение подданных Елизаветы. Проповедники в один голос твердили, что Алансон есть не что иное как истинное воплощение в плоти библейского змия, стремящегося соблазнить «английскую Еву», дабы разрушить «английский же рай». Королева отдала вопрос о замужестве на рассмотрение Тайного совета. Семь членов высказались против, пятеро — за. Предстояло под вежливым предлогом выпроводить молодого человека обратно в Голландию. Были пущены в ход некоторые дипломатические усилия, дабы добиться провозглашения его правителем Брабанта. Герцога чуть ли не силком отправили обратно в Голландию в сопровождении нескольких вельмож во главе с графом Лестером. Елизавета лично сопровождала его до Кентербери, где она рассталась с ним подобно невесте, провожавшей жениха на войну.

Дальнейшая судьба герцога была незавидной. Он проявил в Голландии наихудшие черты своей натуры, двуличность и трусость. Хотя его и объявили сувереном этой страны, но он не пользовался популярностью среди населения из-за страха, что будет насаждать католическую религию. Ему пришлось, в конце концов, покинуть Голландию, вскоре герцог умер от чахотки в возрасте всего 29 лет. Оказалось, что Елизавета не забыла своего жениха и объявила придворный траур по нему. С тех пор она каждый год поминала его в день смерти. Королева, похоже, действительно испытывала к нему какие-то чувства, о глубине которых можно судить по стихотворению, сочиненному ею после отъезда герцога Алансонского:

Меня томит печаль, открыть ее не смею,

Его люблю, но хладость чувств должна казать,

Теряю разум я, в растеряньи немею,

Уста молчат, хоть рвусь в душе роптать.

Я здесь — и нет меня, горю и стыну,

Отныне сущности иной надену я личину.

Любовь моя как тень за мной скользит,

Но в руки не дается, прочь летит,

А ночью спать упорно не велит

И грустью тайною мне душу бередит.

Из сердца мне ее не исключить,

Как тяжкий крест судьбой дано носить.

Нежнее страсть, о, посети меня,

Забвеньем сладостным к себе мани!

Ласкай меня иль жги сильней огня,

На небо вознеси иль в бездну урони!

Иль дай мне жить, спокойствия вкусив,

Иль умереть, любовь свою забыв!

Так закончилась последняя надежда подданных увидеть свою королеву замужем.

Королева-солнце

Тем не менее Елизавета продолжала образ жизни полной сил, цветущей женщины, окружая себя молодыми придворными и до упаду танцуя на балах. Правда, ей теперь приходилось прибегать ко все большим ухищрениям, чтобы поддерживать образ вечно юной королевы-девственницы. Утренний туалет королевы перед явлением народу занимал не менее двух часов и выполнялся лишь строго доверенными лицами, служившими ей много лет. Слой белил[24] на ее лице становился все толще, она уже давно носила рыжие парики и ловко скрывала частичное отсутствие почерневших от сладостей зубов во рту. Ей было под семьдесят, когда она купила шесть больших париков, двенадцать еще большего размера и сотню прядей, служивших искусным дополнением к парикам. Дабы ввалившиеся щеки не свидетельствовали самым предательским образом об истинном возрасте королевы, под них подкладывались небольшие шарики из плотно свернутой ткани.

Елизавета справедливо считала, что никто не может быть одет роскошнее и элегантнее королевы, появляясь в платьях со все более замысловатой и дорогой отделкой и аксессуарами, хотя пуритане считали приверженность к подобным атрибутам тщеславия чуть ли не смертным грехом. Она долго сохраняла красивое декольте, в отличие от кожи лица, быстро одряхлевшей от опасных белил. Елизавета понимала необходимость поддержания образа могущественной королевы в глазах прочих монархов и дипломатов и не скупилась на роскошные, временами уникальные, платья. К сожалению, ткани быстро ветшают, из легендарных 3000 одеяний королевы почти ничего не сохранилось, но мы судим о них по множеству портретов. Зачастую это не просто женские туалеты, это — символ королевской власти или иных черт, присущих королеве. Язык этих символов известен ныне только специалистам. Например, существуют два портрета Елизаветы с золотым ситом. Вряд ли кто-нибудь воспринимает их как отсылку к легенде о римской весталке Тучче, которой девственность придала силу донести воду в сите с берега Тибра до храма этой богини огня в домашнем очаге.

Пожалуй, наиболее впечатляющим из всех портретов Елизаветы является ее изображение в «радужном платье», написанное примерно в 1600 году Маркусом Герертсом-младшим для первого министра королевы, сэра Роберта Сесила. Она облачена в наряд Астреи, богини Золотого века, символа вечной весны. То были легендарные времена правления Сатурна в мире и процветании, когда Астрея щедро раздавала милости своего супруга. На портрете королева держит в правой руке радугу, над которой парит девиз: «Нет радуги без Солнца». Елизавета, таким образом, уподобляется солнцу, которое создает радугу на небе и приносит мир людям, т. е. воплощает собой хорошее правление. Расшитое весенними цветами платье олицетворяет Астрею, накидка с вытканными глазами и ушами прославляет советников Елизаветы, бдительных и скрытных. Расположенная на левом рукаве змея — трудно сказать, вышивка это или ювелирное изделие — держит в пасти драгоценный камень в форме сердца, голова увенчана небесной сферой, символизирующей Благоразумие, повелителя страстей и вдохновителя мудрых решений. Что касается небольшой перчатки, закрепленной на кружевном воротнике, то этот предмет отсылает к церемонии награждения монархом победителя в турнирах по случаю годовщины ее восхождения на престол. Украшение в форме полумесяца, венчающее прическу, представляет собой ссылку на образ Синтии, богини луны и повелительницы морей, с которой сравнивал королеву сэр Уолтер Рэли в своих стихах в 1580-х годах.

Конечно, только обладающая непоколебимой мощью повелительница могла позволить себе щеголять в одеянии вроде «государственного платья Армада» с вытканными символами, прославляющими победу над Испанией. Изображение русалки, которая искушает и губит моряков, символизирует противодействие испанским мореходам. Голова Елизаветы расположена в центре кружевного воротника и уподоблена солнцу, от которого расходятся лучи. В платье преобладают черный и белый цвета, олицетворяющие чистоту и постоянство, вместе — вечную девственность. Рука королевы, как символ власти, покоится на глобусе на изображении двух Америк, пальцы указывают на область Виргинию, названную так в ее честь. На других платьях Елизаветы также присутствуют символы весьма глубокого значения. Например, пеликан, который в период голода выдирает с груди перья и кормит птенцов своей кровью — символ королевы-матери и вечной радетельницы интересов подданных. Есть платье, украшенное фениксом — райской птицей, всегда возрождающейся после смерти из огня.

И, конечно же, она украшала себя все более ослепительными и редкими драгоценностями невероятной стоимости. Елизавета унаследовала от отца великолепные рубины и превосходный крупный сапфир, который теперь красуется в короне Британской империи. Уже было сказано об обычае дарить королеве подарки при посещении ею поместий вельмож. В результате в 1587 году по инвентарной описи у нее числилось более 600 ювелирных украшений, из-за которых ей в открытую завидовал папа римский. Среди ее драгоценных камней есть несколько весьма специфических, так называемые безоаровы[25] камни. Это — твердые образования, которые находили в желудках жвачных животных, таких как антилопы, верблюды, козы, лани. Они имели репутацию предохранения от яда, заразных болезней или излечения меланхолии, а потому широко использовались в украшениях при европейских дворах. На Марии Стюарт в день ее смерти был «черный камень против яда, формой и размером как голубиное яйцо, оправленный в золото».

XVI век — расцвет использования жемчуга для украшений, ибо ювелиры тогда еще не научились огранять алмазы таким образом, чтобы продемонстрировать игру этого камня в наиболее выигрышном аспекте. Елизавета безумно любила жемчуг, которого у нее, судя по портретам, было совершенно немыслимое количество. Например, на портрете «Армада» насчитали 800 жемчужин, да не какой-то мелочи неправильной формы, продававшейся дюжинами, а скатных зерен. Надо полагать, особых проблем с его приобретением у нее не было. Во-первых, в ту пору в чистейших реках Англии, еще не изгаженных промышленной революцией, в изобилии водились раковины речной жемчужницы, порождавшие весьма высококачественные зерна. По одной из легенд, великий полководец Юлий Цезарь решился на вторжение в туманный Альбион именно по этой причине, ибо страстно любил жемчуг. Во-вторых, к стопам королевы в качестве добычи слагали ларцы с жемчугом английские мореходы, практически узаконенные пираты, грабившие испанские суда, шедшие из американских колоний с ценным грузом. Правда, историки не упускают случая вставить шпильку королеве, намекая на ее прижимистость и уверяя, что она не гнушалась нашиванием фальшивого жемчуга на свои платья. Сохранились счета, где цена за жемчужину составляет 1 пенни (между прочим, столько стоил хлебец в Лондоне). Но и первоклассные восточные жемчуга у нее тоже были. Любопытна судьба одного из таких гарнитуров королевы.

В 1533 году четырнадцатилетняя сиротка из дома герцогов тосканских Катарина Медичи вышла замуж за французского принца, будущего короля Генриха II. Устроивший с чисто политическими целями этот брак ее родственник, папа римский Клемент VII, подарил девице на свадьбу шесть ниток великолепного жемчуга и 25 грушевидных жемчужин «величиной с мускатный орех». Как утверждали современники, в день бракосочетания невеста блистала «самыми крупными и замечательными жемчугами, которые когда-либо видели». Тридцать лет Катарина щеголяла папскими жемчугами, пока ее сын не женился на шестнадцатилетней наследнице шотландского престола Марии Стюарт. Французская королева не любила Марию, но она была богатой невестой с приданым в виде королевства Шотландии и туманных надежд на трон Англии. Через год Мария овдовела и уехала на родину, увозя подарок свекрови с собой. После казни претендентки на ее престол Елизавета потребовала немедленно доставить жемчуга в Лондон, правда, уплатив за них сыну Марии, королю Иакову VI, крупную сумму. Королеву по приказу Катарины Медичи пытался опередить французский посол, но опоздал. После смерти Елизаветы Шотландия и Англия объединились в единое государство во главе с королем Иаковом. Его супруга Анна Датская очень любила драгоценности и сильно обескровила казну тратами на них. Тем не менее, выдавая свою дочь Елизавету за короля Фредерика V Богемского, царственные родители отдали жемчуга Катарины Медичи за ней в приданое.

Далее начались странствования жемчугов с континента в Англию и обратно. Одно время они даже стали предметом длительной семейной свары, тянувшейся чуть ли не два века между Виндзорской династией и их немецкими родственниками, герцогами Ганноверскими. Современные ювелиры полагают, что грушевидные и круглые жемчужины давно были использованы при изготовлении различных украшений английской королевы (три грушевидные подвески есть даже на короне Великобритании), несколько штук круглых зерен вошли в ожерелье из двух ниток, в котором часто появляется королева Елизавета II.

Кстати, именно ко времени правления Елизаветы I относится любопытное событие, несколько напоминающее историю египетской царицы Клеопатры. Та на спор поклялась устроить самый дорогой пир и с этой целью не пожалела растворить в кубке с вином драгоценную жемчужину. Спустя пятнадцать веков ее подвиг практически повторил финансист королевы Бесс, сэр Томас Гришем. Как и многие из птенцов елизаветинского гнезда, он был совершенно беспринципным деятелем, не брезгавшим любыми сомнительными приемами для пополнения как государственной казны, так и собственного кармана. Надо сказать, Елизавета высоко ценила его труды, произвела в рыцари и даже несколько раз почтила его дом своим посещением. Гришем, часто навещавший Антверпен по причине своих темных делишек, купил там необыкновенной красоты жемчужину, оцененную в 15 тысяч фунтов (для получения современного эквивалента надо умножить эту цифру на 70). В то время самым непримиримым врагом Англии была Испания. Как-то испанский посол закатил роскошный пир в честь короля Филиппа. Сэр Гришем поклялся посрамить надменного испанца. Он также устроил торжественный обед, на котором растер редкостную жемчужину в порошок, высыпал его в кубок и выпил вино за здоровье королевы. Победа осталась за ним.

Закат фаворита

Хотя отношения между Робертом Дадли и Елизаветой после отъезда герцога Алансонского вроде бы восстановились, его звезда явно миновала свой апогей. Видимо, ему сильно вредило наличие такой честолюбивой жены, как Леттис, никак не оставлявшей намерения стать на один уровень с королевой. Когда Дадли был отправлен с экспедиционными силами в Соединенные провинции Голландии, Елизавета всячески противодействовала желанию Леттис присоединиться к мужу. Возможно, ее раздражали курсировавшие в столице слухи, что Лестер, которому голландцы предложили пост штатгальтера, собирается создать в Голландии нечто вроде собственного двора, по пышности не уступающего королевскому. Будто бы Леттис вела к тому активные приготовления в Англии, заказывая кареты, утварь, подбирая придворных кавалеров и дам, подготавливая туалеты невообразимой роскоши и даже мантию, отороченную горностаем, чей мех являет собой, как известно, символ королевской власти. Историки считают это чистыми наветами, ибо, уезжая в Голландию, Дадли поручил жене решить ряд чисто хозяйственных проблем, связанных с управлением его землями, но, как известно, желающих поколебать положение фаворита было немало.

Дадли, которому Елизавета не разрешала отлучаться от себя, был так называемым паркетным полководцем, не обладавшим практическим опытом ведения военных действий. Он отправился в поход во всем блеске роскошного снаряжения, и суровые жители Нидерландов удивленно и неодобрительно таращились на его одежды из бархата и атласа, дорогие латы и оружие, роскошную упряжь породистых лошадей. Все это мало вязалось с его приверженностью идеалам протестантской религии. Действия графа Лестера в Голландии были сочтены неудачными, к тому же Елизавету вывело из себя то, что он согласился принять предложенный ему пост генерал-губернатора Соединенных провинций. В 1587 году граф Лестер подал в отставку с поста главнокомандующего. Этот поступок странным образом восстановил прежние отношения между фаворитом и королевой. Она как будто не замечала, что со временем Дадли располнел, волосы поседели, лицо покраснело как у типичного деревенского сквайра, стало пошаливать здоровье. За неделю до своей кончины он отправил письмо королеве следующего содержания:

«Я нижайше прошу ваше величество простить вашего бедного старого слугу за смелость в направлении послания, дабы узнать, каковы дела у моей милостивой госпожи и как облегчились ее последние боли, каковое есть главнейшая вещь на свете, за каковую я молюсь, да будет у нее хорошее здоровье и долгая жизнь. Касательно моего собственного неважного состояния, я продолжаю принимать ваше лекарство, и оно помогает намного больше, нежели любое другое, каковым меня пользовали. Итак, надеясь получить совершенное излечение на ваннах, я нижайше припадаю к вашим стопам, с продолжением моей обычной молитвы за наибольшее счастливое сохранение вашего величества. Из вашего старого пристанища в Райкотте, утром сей пятницы, готовый продолжить свое путешествие».

4 сентября 1588 года граф Лестер внезапно скончался при переезде со своей супругой из одного поместья в другое. Королева написала на оборотной стороне этого послания: «Его последнее письмо» и вместе с миниатюрным портретом Дадли положила в ящик. В день своего рождения (напомним, что 7 сентября ей исполнилось 55 лет), совпавший с похоронами фаворита, Елизавета заперлась в своих покоях и отказалась видеть кого бы то ни было.

После падения занавеса

Отношения Дадли с женой в последние годы оставляли желать лучшего. Надежды Леттис на свое возвышение не сбылись, Елизавета упорно не допускала ее ко двору, трехлетний сын-наследник графа Лестера умер. Все это давало повод для бесконечных ссор, поэтому, когда Дадли скончался, тут же пошли слухи, что его отравила жена. Леттис вроде бы осталась обеспеченной вдовой, но завещанное ей имущество, оцененное в 29 тысяч фунтов, было отягчено огромным долгом Дадли казне в размере 50 тысяч фунтов, так что сведущие люди посоветовали ей отказаться от наследства. Эти долги серьезно омрачили юность ее сына и наследника титула первого мужа, Роберта Деверё, графа Эссекса.

Ко всеобщему удивлению через полгода после смерти Роберта Леттис вышла замуж за сэра Кристофера Блаунта, на 12 лет моложе ее, бедного католика, военного, который служил шталмейстером графа Лестера и был его доверенным другом. Даже ее сын, граф Эссекс, счел этот брак «дурным выбором», но в действительности супружество оказалось очень удачным. Поспешное замужество вдовы лишь укрепило общество во мнении, что Леттис отравила заболевшего мужа, ибо давно состояла в тайной связи с Блаунтом и безумно боялась разоблачения.

Как мы помним, у Роберта Дадли был побочный сын от Дуглас Шеффилд, которого он признавал и хотел бы, чтобы после смерти его бездетного брата Эмброуза молодой человек унаследовал замок Кенильворт. После смерти Эмброуза, графа Уорвика, в 1590 году началась длительная судебная тяжба. Дело в том, что некоторые строения из вдовьей доли Леттис находились поблизости от замка Кенильворт, тогда как душеприказчики графа Лестера относили их к части, наследуемой молодым Робертом Дадли. После кончины королевы Елизаветы в 1603 году молодой Дадли решил заявить свои претензии на титулы графов Лестера и Уорвика, ставшие выморочными. Роберт утверждал, что граф Лестер был тайно обвенчан с Дуглас Шеффилд, следовательно, он является законным сыном. Отсюда вытекало, что брак с Леттис был двоеженством, т. е. незаконным, и Леттис теряла права на наследство. Сынок привлек к делу свою сильно пожилую мать, которая безбожно сбивалась в показаниях, путая места тайного венчания, имя священника и прочие мелкие, но существенные подробности. Леттис, в конце концов, подала на побочного сына покойного супруга жалобу за клевету в Звездную палату, высший судебный орган для аристократов.

После длительного разбирательства с привлечением нескольких десятков свидетелей, подтвердивших положение Роберта как незаконного сына своего отца, решение было вынесено в пользу Леттис. Дуглас Шеффилд оставалось только публично каяться, уверяя всех, что согласилась на этот спектакль лишь под сильным давлением сына. Леттис восторжествовала и удалилась в свое поместье, где жила еще долго в окружении многочисленного потомства.

Последний фаворит

Елизавета старела, но международное и экономическое положение Англии укреплялись, рос и авторитет ее монарха. Сама она попала в тяжелое положение, ибо после казни Марии Стюарт в 1587 году на нее ополчился весь католический мир. Мария Стюарт завещала свои права на английский трон испанскому королю Филиппу II и призвала его к священному крестовому походу против королевы-еретички. Ватикан сулил заранее отпустить смертный грех любому, кто лишит жизни виновную в казни Марии венценосную англичанку. На это Елизавета мужественно заявила:

— Я испытываю больший страх перед ошибкой в латинском языке, нежели перед Испанией, Францией и Шотландией или домом герцогов Гизов и всеми их союзами. У меня сердце мужчины, а не женщины, и я не оробею ни перед кем.

Теперь до конца правления Елизаветы Англия не прекращала военных действий.

Филипп II осмелел настолько, что затеял грандиозное предприятие по завоеванию Англии. Поход «Великой армады» кончился полным фиаско: лишь одной трети из 30 тысяч военнослужащих и 37 из 132 кораблей удалось вернуться на родину. Берега Англии были буквально усыпаны трупами испанцев, с которых местное нищее население снимало все, что могло. Англичане усмотрели в поражении испанцев промысел Божий и победу над католической церковью. Даже папа Сикст V не смог не выразить восхищение Елизаветой:

— Что за храбрая женщина! Она противостоит двум великим королям на суше и на море… Прискорбно, что Елизавета и я не можем вступить в брак; наши дети господствовали бы надо всем миром.

Теперь уже ни о каких детях и речи быть не могло, ибо Елизавете перевалило за 60. Тем не менее ее настигла поздняя любовь, которая обернулась весьма трагичной стороной как для нее, так и для последнего фаворита. Им стал приемный сын Роберта Дадли, Роберт Деверё[26], граф Эссекс. Он родился в 1565 году, т. е. был на 32 года моложе Елизаветы. Напоминаем, что его матерью была Леттис Ноулз, в первом браке графиня Эссекс, родственница королевы и одновременно ее злейший враг. Одной из отличительных черт Роберта была его гордость своим древним аристократическим происхождением. Он почему-то считал, что кровь его была более голубой, нежели у королевы, хотя род его по отцу восходил к норманским баронам, у Елизаветы же — к норманским королям. Любопытно, что о Дадли всегда говорили как о лорде Роберте, о молодом Деверё — исключительно как о лорде Эссексе. Его манеры были учтивыми, но весьма холодными. Фрэнсис Бэкон, его друг и наставник, имел обыкновение говорить:

— Человек может уловить в вашем лике лишь дань вежливости, тогда как лесть следует источать по-дружески и с выражением заинтересованности.

Граф Эссекс не блистал особой красотой и изяществом движений, но выглядел весьма привлекательно со своими темными глазами и каштановыми волосами с золотистым отливом. Он был высокого роста, хорошо сложен, но из-за длительного времяпрепровождения за чтением несколько сутулился. В его поведении периоды бурной активности сменялись длительными периодами вялости и меланхолии. Роберт был чувствительным романтическим юнцом, на чьи плечи слишком рано упала ноша его высокого положения. В одиннадцать лет подросток потерял отца и унаследовал его громкий титул, но без средств для поддержания оного. Помимо утраты отца он тут же испытал еще один удар: злые языки донесли до него, что лорд Эссекс был отравлен любовником матери, графом Лестером. Через два года мать вышла замуж за «отравителя», что опять-таки нанесло ему болезненную травму. Еще больше оскорбило его появление на свет маленького брата в новой семье матери. Он возненавидел отчима и почти не скрывал этого, граф Лестер платил ему тем же. Подросток был бессилен и мечтал об одном: как можно скорее вырасти и приобрести невиданную славу, которая своим блеском заставит померкнуть все его жизненные неурядицы.

До совершеннолетия ему был назначен опекун в лице всесильного лорда Сесила, который был очень строг с подростком. В 12 лет Роберт поступил в Кембриджский университет, а в шестнадцать закончил его со степенью бакалавра гуманитарных наук. Слишком юный возраст выпускника может показаться странным, но тогда система университетского образования была именно такой. Он приступил к занятиям в Тринити-колледже в изношенной и рваной одежде, о чем его университетский наставник с возмущением написал опекуну.

С первых дней в университете и до самого конца жизни его окружали приживалы и подхалимы, которые желали урвать свое от его аристократических связей и были чрезвычайно недовольны тем, когда он оказывал помощь членам своей семьи. Для поддержания репутации юноша влез в огромные долги, продолжавшие неуклонно расти; когда ему исполнилось тридцать, их сумма достигла двадцати трех тысяч фунтов. После окончания университета он поселился в своем поместье и занялся литературой, сочинял стихи, прозу и делал переводы. Такая жизнь, похоже, вполне устраивала его и обеспечила возможность завоевать репутацию одного из самых ученых аристократов своего времени. Это размеренное существование было нарушено участием в экспедиционном походе в Нидерланды под командованием отчима в 1585 году. Там в 1586 году он отличился в битве при Зютфене, в которой погиб знаменитый поэт Филипп Сидней. На его вдове, дочери Френсиса Уолсингема, Роберт женился в 1590 году.

По возвращении на родину его мать, тщеславная Леттис, сочла, что приспело время пристроить сына ко двору. Повиновавшийся ей во всем граф Лестер покорно выполнил пожелание супруги. Вместе с внезапной кончиной трехлетнего сына Леттис от Лестера приказало долго жить и семейное счастье этой супружеской четы. Ни для кого не были секретом постоянные пререкания между ними. В 1591 году на военной службе во Франции погиб второй сын Леттис от Эссекса, Уолтер, и она, по ее собственному выражению, «сделала главным утешением своей жизни» старшего отпрыска, которого называла не иначе как «милый Робин». Возможно, графиня чувствовала, что карьера мужа как фаворита Елизаветы пришла к закату; возможно, считала, что сын сможет занять место отчима и добьется ее возвращения ко двору.

Итак, от идиллических занятий литературой на лоне сельской природы и простой солдатской жизни с ясным осознанием того, кто есть друг, а кто — враг, молодой Эссекс был ввергнут в мир смертельно опасных интриг и махрового фаворитизма. Надо сказать, что история с герцогом Алансонским глубоко запала в душу Елизаветы. Его страстные признания в любви и красивое поклонение вызывали желание вечно оставаться юной и возбуждающей желание молодых мужчин. Елизавета вообще любила лесть, была неисправимой кокеткой и хотела бы вечно упражняться во флирте с молодыми красавцами. Она возродила при дворе рыцарский культ прекрасной дамы и упивалась восхвалением своей личности, которую в стихах сравнивали с такими богинями, как Артемида, Диана и Минерва. Действовал ли Лестер, пристраивая пасынка ко двору, лишь по наущению жены, или у него самого возникли какие-то тайные мысли обеспечить себе замену из числа людей своего круга?

Естественно, занять место графа Лестера хотелось многим, и молодые дворяне из лучших семей вступили в жестокое состязание за обладание молодым сердцем престарелой королевы. Они совершенно бесстыдным образом льстили ей; упражнялся в сложном искусстве курить фимиам коронованному божеству и граф Эссекс. Вот что писал он в одном из своих посланий Елизавете:

«Два окна в покоях вашего величества станут полюсами моего полушария, в котором, пока ваше величество не решит, что я недостоин сего рая, я не упаду подобно звезде, но буду поглощен подобно пару, солнцем, каковое возносит меня к зениту. Пока ваше величество дозволяет мне говорить „я люблю вас“, как мое счастье, так и моя любовь ни с чем не сравнимы. Ежели когда-нибудь вы лишите меня сего права, вы можете отнять мою жизнь, но не поколебать мое постоянство, ибо, даже если вся доброта вашего характера внезапно обернется озлобленной ожесточенностью, каковое может случиться не по вашей воле, хотя вы являете собой великую королеву, сие не умалит мою любовь к вам».

Но соперники также не менее умело изощрялись в излиянии своих чувств, и как-то Роберту показалось, что его обходит сэр Чарльз Блаунт, барон Монтджой (1563–1606), которому Елизавета в знак отличия прислала фигурку королевы из своего золотого набора шахмат. Чарльз не преминул похвастаться этим отличием и прикрепил фигурку на золотую тесьму, которой был расшит его рукав. Эссекса вывело из себя бахвальство столь дурного тона, и он во всеуслышание воскликнул:

— Дуракам везет!

Блаунт тотчас же вызвал его на дуэль, в которой Эссекс был ранен в ляжку. Услышав об этом, королева призвала дуэлянтов к себе, выбранила их, подобно доброй бабушке, пытающейся усовестить неразумных внуков, и тем положила начало крепкой дружбе между молодыми людьми. Но возникающая временами жгучая боль в ноге не позволяла молодому человеку забыть о том, что его положение фаворита постоянно пребывает под угрозой.

Уже в 1587 году королева передала молодому Эссексу пост шталмейстера, который в течение трех десятков лет занимал его отчим. Должность шталмейстера была чрезвычайно важной, ибо это лицо было единственным человеком в Англии, которому дозволялось официально прикасаться к королеве, помогая ей сесть в седло и спуститься с лошади. Елизавета настаивала, чтобы Эссекс сопровождал ее на обожаемую ею соколиную охоту. После смерти Лестера в 1588 году молодому человеку была передана королевская монополия на сладкие вина, обеспечивавшая его доходом от налогов на эти напитки. В 1593 году он стал членом Тайного совета, рыцарем ордена Подвязки.

Служба при дворе

Впоследствии Эссекс не проявил себя ни выдающимся государственным деятелем, ни сколько-нибудь способным военным. Он был, так сказать, интеллектуальным фаворитом. Между Эссексом и королевой существовала общность духа, на уровне умственного развития они были равными. Оба с упоением вступали в интеллектуальное состязание, где каждый стремился обогнать соперника, и наслаждались этой игрой разума. Вечернее времяпрепровождение Елизаветы было довольно однообразным: сначала танцы — королева танцевала только с Эссексом — или посещение театра, а затем игра в карты до утра, в течение которой они непрерывно беседовали, пользовались игрой слов, выискивали редкостные сравнения, сочиняли эпиграммы и загадки, соревновались в красноречии. Здесь собеседники становились равными по возрасту. Подобные изнурительные посиделки выматывали придворных, но молодой фаворит поначалу безропотно переносил эту повинность.

Леттис попыталась использовать фавор сына, чтобы занять место при дворе, достойное матери любимца. Елизавета долго уклонялась от аудиенции с ней, назначая встречи, но не являясь на них. Наконец она милостиво дозволила ей вернуться в королевский дворец, но Леттис несколько поспешила отпраздновать свою победу. Как только Елизавета заметила, что та носит более роскошные платья, чем ее повелительница, она вновь отлучила ее от двора, приказав никогда не возвращаться туда вновь. Изгнанница теперь прочно обосновалась в своем поместье и, похоже, смирилась с этим, ибо в одном из писем философски заметила:

«…жизнь в деревне является наиболее подходящей для опальных особ».

Не иначе как попытки Леттис перещеголять королеву по части великолепия туалетов стали той последней каплей, которая подвигла Елизавету на издание указа по ограничению чрезмерной роскоши в одежде. Как следствие оживления в экономической деятельности Англии и развития торговли, в страну стало поступать неимоверное количество тканей самого разного качества и на любой вкус, так что люди с тугим кошельком могли позволить себе очень дорогие одеяния, невзирая на свое скромное происхождение. Несоответствие одежды социальному статусу больше всего волновало королеву, и был издан указ об ограничениях. В частности, ткани красного и пурпурного цвета могли использовать лишь особы королевской крови; расшитые золотом и серебром — только придворные высшего ранга; шелк и бархат — исключительно дворяне. Даже шелковые чулки разрешалось носить единственно придворным не ниже рыцарского звания. Сильно ограничивалось ношение меха. Если Елизавета и ее фавориты щеголяли в соболях, то для всех прочих разрешались лишь более скромные меха. Соболя, кстати, были подарком царя Ивана Грозного, точно так же как и две шубы из горностая. По-видимому, царь серьезно рассчитывал попасть в вереницу претендентов на руку королевы-девственницы.

Граф Эссекс, всегда окруженный свитой лизоблюдов, не имел опыта придворной жизни, где каждый боролся только за свое личное благосостояние, и слишком близко принимал к сердцу проблемы этих прихлебателей, стараясь замолвить словечко за так называемых друзей. В конце концов, по мнению историков, именно эта толпа приживалов, которых он считал своими единомышленниками, и содействовала его гибели. Приятели способствовали укреплению его уверенности в себе, росту убежденности в том, что возможности его безграничны и Роберт способен на большее. Он потихоньку стал делать попытки устраниться от повинности постоянного пребывания при королеве. Эссекс часто сказывался больным, впрочем, вполне вероятно, что на него действительно находили свойственные ему приступы меланхолии. Деятельная сторона его натуры требовала выхода скопившихся в нем сил, влекла его к обретению славы. В 1589 году он, практически против воли королевы, принял участие в так называемой Английской армаде, имевшей своей целью окончательно разгромить испанский флот. Предприятием командовали сэр Фрэнсис Дрейк и Джон Норрис. Однако эта попытка провалилась, поскольку испанский флот сумел отбить атаку, а на обратном пути шторм погубил большое количество английских кораблей.

Невзирая на полученный горький урок, молодой человек жаждал большего, нежели место любимого собеседника королевы. Казалось, события благоприятствовали тому, ибо из жизни начали уходить люди, много лет верой и правдой служившие королеве. В 1590 году скончался один из самых преданных слуг Елизаветы, государственный секретарь, сэр Фрэнсис Уолсингем, непревзойденный мастер шпионажа. Фаворит пожелал занять эту должность, но она досталась горбатому Роберту Сесилу, сыну Уильяма Сесила, лорда Бёргли, опекуна Эссекса. Ему же отошли и другие должности, на которые целился любимчик королевы. Тогда Эссекс вновь решил отличиться на полях сражений. Он получил весьма заманчивые предложения от короля-протестанта Франции Генриха IV, который попросил у Елизаветы оказать ему помощь в борьбе с Католической лигой и предложил Эссекса как идеального командующего для воинского соединения. Королева согласилась и послала своих воинов во Францию под командованием графа. Экспедиция провалилась, но, невзирая на требование королевы вернуться, фаворит не спешил покидать полюбившуюся ему Францию.

Елизавета во гневе разбушевалась и заявила французскому послу:

— Граф Эссекс вообразил, что он управляет моим королевством, но нет ничего более ложного. Я сделаю его самым презренным созданием в моем королевстве. — Конечно, она и не собиралась следовать этой угрозе, ибо любила молодого фаворита и тайно гордилась его неукротимым нравом.

Участие Эссекса в разгроме Великой армады прошло незамеченным, поражение же Английской армады лишь распалило в нем жажду славы сокрушителя испанцев. В 1596 году, через девять лет после блестящей операции Дрейка[27], Елизавета уступила настояниям фаворита и позволила ему принять участие в экспедиции в Кадис. Флотом командовал адмирал Чарльз Говард, сухопутными силами — граф Эссекс. Говарду удалось сжечь часть испанских кораблей, но остальные сумели спастись бегством; Эссекс захватил Кадис и сжег город дотла. Однако вместо того, чтобы сохранить богатую добычу для королевы, фаворит раздал ее своим дружкам, и в Англию были привезены всего лишь колокол и ценная епископская библиотека.

На родине Эссекса прославили как героя, но королева, привыкшая к возврату своих затрат сторицей, была вне себя от ярости, ибо это предприятие обошлось ей очень дорого. Поэтому Елизавета воздержалась от того, чтобы осыпать своего любимчика похвалами. К тому же фаворит рассорился с адмиралом Говардом, но королева не сочла нужным поддержать его. Так между ними произошла первая размолвка. Эссекс в расстройстве уехал в поместье и отдался сочинению стихов, выражавших его меланхолию и утрату иллюзий. Это особенно заметно в стихотворении «Бедная трудовая пчелка». Там идет речь о несчастной глупой пчелке, которая работала до разрыва сердца, но одна изо всего роя не получала вознаграждения, хотя несла в улей и воск, и мед, тогда как праздные шмели, осы, комары и бабочки жили в свое удовольствие.

Период меланхолии миновал, и поэт решил принять участие в пиратском походе на Азорские острова. Целью нападения были суда, груженные сокровищами из Южной Америки. Но пока Эссекс ссорился с адмиралом, суда проплыли мимо, и фаворит вновь вернулся с пустыми руками. Елизавета начала ощущать, что деяния молодого честолюбца не делают ей чести, и даровала лорду Говарду титул графа Ноттингемского, Эссекс же не получил ничего. По-видимому, он все-таки требовал вознаграждения, ибо, в конце концов, Елизавета сдалась и пожаловала ему титул маршала Англии, совершенно пустой, хотя и с очень внушительным звучанием. Его нельзя было приложить ни к какому виду службы, его просто возобновили именно для графа Эссекса.

Историкам не удалось отыскать никаких достоверных свидетельств о личной жизни Эссекса. Да, в 1590 году он тайно женился на Фрэнсис, дочери Уолсингема и вдове поэта Филиппа Сидни, племянника графа Лестера. Брак был заключен с соблюдением такой секретности, что год венчания впоследствии установили лишь приблизительно по дате рождения первенца; всего детей у супругов было шестеро. Когда о бракосочетании донесли Елизавете, ту постиг привычный приступ негодования, ибо к ней не обратились за разрешением. После этого Фрэнсис, как сообщает один из современников, «жила очень уединенно в доме своей матери», и в дальнейшем ее имя вообще перестает упоминаться.

Граф Эссекс не обходил своим вниманием и других женщин. Уже после его женитьбы Элизабет Саутвелл, фрейлина королевы, в октябре 1591 года родила сына Уолтера, которого Роберт признал своим и отдал на воспитание Леттис в ее поместье. Впоследствии мальчик весьма сдружился с законным сыном отца и вместе с ним делил все невзгоды после казни графа Эссекса. Помимо этой интрижки сохранились упоминания о его шашнях с некой миссис Бриджиз и фрейлиной королевы Мэри Говард. Елизавета надавала миссис Бриджиз пощечин, а леди Мэри пригрозила всеми возможными карами.

Тем не менее женщины не были его страстью. Он больше внимания уделял друзьям, и вокруг него постепенно начала образовываться партия преданных ему молодых аристократов. Старая гвардия Елизаветы, верой и правдой служившая ей и готовая всегда поддержать ее, постепенно покидала земную юдоль. Королеве были незнакомы и чужды новые поколения молодых людей, желавших побыстрее получить свое и убрать с пути особ, служивших им преградой в достижении высоких целей.

Ирландский поход

Летом 1598 года остро стал вопрос подавления восстания в Ирландии. Так называемая Девятилетняя война (1595–1603) то затихала, то вновь разгоралась. Населенная католиками и науськиваемая королем Филиппом II Ирландия вновь проявила непокорность. Восстание возглавил Хью О’Нил, эрл Тайрон, а Испания и Шотландия обеспечили поставку аркебуз и пороха. Усмирение бунтовщиков обходилось королеве примерно в тысячу фунтов в сутки, но денег взять было неоткуда. Времена богатой добычи с ограбленных испанских судов миновали, выпрашивать же средства у парламента было не самым приятным занятием.

Заседания Тайного совета теперь более походили на стычки двух враждующих группировок. Образовались две партии, во главе одной стоял лорд Уильям Сесил со своим сыном Робертом, второй — граф Эссекс. Уильям и Роберт считали, что фаворит вместе с группой своих приспешников начинает приобретать слишком большое влияние и становится опасным. Ирландский кризис лишь обострил противоречия в Тайном совете. По двум кардинальным проблемам — что делать с восставшими и кого послать туда — единого мнения достичь не удавалось. В конце концов, все было сведено к назначению лорда-наместника. Граф Эссекс, с характерной для него нерешительностью, не спешил с выдвижением своих кандидатур, но яростно оспаривал предложения противной стороны. Престарелый Сесил, трясясь от негодования, сослался на изречение в пятьдесят пятом псалме: «Кровожадные и лживые люди не проживут и половины своих дней». Выведенная из себя Елизавета вгорячах накричала на Эссекса. Оскорбленный фаворит пожал плечами и — неслыханный доселе по дерзости поступок! — повернулся спиной к королеве Англии. Та отреагировала моментально: подняла руку и надрала ему ухо.

— Идите к черту! — вырвалось у нее.

Рука Эссекса непроизвольно ухватилась за эфес шпаги — такой жест приравнивался к покушению на жизнь монарха, преступлению, каравшемуся смертной казнью. К нему подошел адмирал Говард, сделал внушение, и Эссекс убрал руку. Елизавета хранила молчание. Вместо того чтобы нижайше просить прощения за свой неразумный поступок, провинившийся вскипел и заявил, что не стерпел бы такого оскорбления даже от покойного короля Генриха VIII. Произнеся эти слова, он покинул помещение и уехал в свое поместье. Лорд Сесил и его сын вновь завели речь о том, что Эссекс становится опасен и нельзя облекать его большой властью.

Со временем фаворит осознал, что успешные действия в Ирландии помогли бы ему помириться с королевой, и предложил себя в качестве лорда-наместника. Эссексу дали в подчинение самые крупные экспедиционные силы, которые доселе снаряжались в Англии — 16 тысяч человек и 1500 лошадей. Они выдвинулись в поход в конце марта 1599 года. Когда Эссекс ехал во главе своего войска по улицам Лондона, толпа приветствовала командующего как героя, но враги при дворе скептически оценивали его шансы на успех — Ирландия была крепким орешком, на котором обломали себе зубы некоторые слишком самонадеянные вояки.

Граф Эссекс обещал Тайному совету уже в Ольстере вступить в бой с лордом Тайроном и пленить его, что явно подорвало бы дух бунтовщиков. Но в действительности он под каким-то предлогом повернул на юг и в течение весны провел ряд незначительных схваток, растратив свои боеприпасы и рассеяв силы по гарнизонам. Тем не менее командующий счел нужным возвести некоторых отличившихся офицеров в рыцари — исключительная прерогатива монарха. Он прибегал к этому для обеспечения верности своих офицеров столь часто, что к концу его пребывания в Ирландии более половины английских рыцарей принадлежали к числу участников ирландского похода. Узнав об этой вольности фаворита, Елизавета вскипела от негодования. Ирландские мятежники ядовито шутили, что главнокомандующий обнажает меч только для того, чтобы произвести офицера в рыцари.

Королева не могла не осознавать, что надежды на успех Эссекса были невелики. Лорд Тайрон был прекрасно известен ей как совершенно неисправимый и коварный противник. Он являл собой образец истинного племенного вождя, опиравшегося, в отличие от своих предшественников, не на шотландских наемников, а на людей своего клана. В апреле 1598 года Тайрон получил обещание помощи от испанского короля и с тех пор успешно использовал политику лавирования, заверяя власти в своей преданности короне, когда того требовали обстоятельства. Таким образом ему удавалось отклонять притязания англичан на свою территорию в течение почти двух лет. Ни Елизавета, ни ее Совет так и не смогли взять верх над ним. Положение графа Эссекса сильно осложнялось тем, что он действовал на территории врага. Королева направила ему возмущенное письмо:

«Вы не извещаете нас, когда вы намерены приступить к действиям на севере. Много времени и чрезмерные расходы были потрачены впустую. Ваши двухмесячные действия не доставили нам главного мятежника, для поимки коего было бы достаточно тысячи человек… С такими силами как у вас и при помощи пушек давно можно было бы отбить ирландский оплот у шайки бандитов… Тайрону доставило удовольствие видеть использование нашей армии против сих ничтожных негодяев… Для создания гарнизонов на севере и нападения на зарвавшихся мятежников приказываем вам отправиться туда со всей возможной быстротой…»

К тому времени Эссекс потерял три четверти своего воинства из-за болезней, дезертирства и казни сотен солдат по обвинению в трусости, тогда как ирландцы одержали две важные победы в других частях страны. Он выступил на север, но затем в Лондон пришла ошеломляющая новость: 7 сентября 1599 года главнокомандующий вступил в переговоры с Тайроном и заключил перемирие. Переговоры велись на броде реки Лаган, оба командующих восседали верхом на своих скакунах: Тайрон был с непокрытой головой и принес клятву верности. Именно на эти два обстоятельства упирал Эссекс в своем докладе королеве. В ответ он получил от нее обескураживающую оценку того, что считал своим достижением.

«Доверять клятве сего предателя — равно что доверять дьяволу в его религии. Если бы я пожелала оставить Ирландию, вряд ли было бы необходимо посылать вас туда».

Елизавета сочла заключенное перемирие унизительным, приказала Эссексу возобновить переговоры и ни в коем случае не обещать Тайрону прощения. Но граф уже дал такое обещание, подкрепив его своим словом, и не мог пойти на попятную. Он попал в затруднительное положение между негодующей королевой и коварным ирландцем. Ему оставалось только писать оправдательные письма, но Эссекс знал, что его враги при дворе будут истолковывать их в превратном смысле.

Однако ему было известно, насколько переменчив нрав королевы, как часто рассвирепевшая Елизавета выговаривала своим придворным и уже на другой день восхваляла их. Он знал, что граф Лестер примчался из Фландрии, не испросив разрешения, но был прощен. Эссекс решил, что, если упадет к ногам королевы и будет молить о прощении, то получит его.

Непростительный проступок

Уже 24 сентября он отплыл из Ирландии и через четыре дня прибыл в Лондон. Королева, запретившая ему возвращаться, была чрезвычайно удивлена, когда фаворит ворвался в ее опочивальню в 10 часов утра, — она любила поспать после ночи за картами. Елизавета сидела за туалетом, ненакрашенная, без парика, с клочками остатков жидких седых волос, топорщившимися за ушами. Тем не менее королева не отослала его тотчас же, ибо была слишком рада видеть любимца, но затем приказала ему удалиться в свои покои, промолвив, что «непокорный зверь должен быть лишен своего корма».

В тот день Тайный совет заседал три раза, и против графа Эссекса выдвигалось все больше и больше обвинений. Некогда придворные уже пытались добиться наказания графа Лестера за сходное, хотя и менее бесцеремонное, вторжение в королевскую опочивальню, но Елизавета не допустила этого. Теперь же она с горечью ощутила, что фаворит унизил ее. По мере того, как накапливались свидетельства об его ирландских подвигах, Елизавета все больше усматривала в этом неистовом вторжении личное оскорбление. Эссекс, подобно королю, возводил армейских офицеров в рыцари; командующий не повиновался приказам своего монарха; он братался с ирландским мятежником, который обвел его вокруг пальца. Королева назвала поведение фаворита «опасным и достойным презрения». 29 сентября Эссекса вызвали в Тайный совет (в числе его членов был дядя фаворита, Уильям Ноулз), где ему пришлось стоя вытерпеть пятичасовой допрос. В завершение были сделаны неутешительные для графа выводы: мир, заключенный с лордом Тайроном, сочли непростительным, а отъезд из Ирландии приравняли к дезертирству. Ему было приказано не покидать свой лондонский особняк, что было натуральным домашним арестом.

Эссекс видел в своих невзгодах происки Сесила и сэра Уолтера Рэли, капитана королевской стражи йоменов. В ту пору весьма туманные перспективы Англии на будущее были связаны с тем, что Елизавета упорно отказывалась назначить наследника трона. Хотя наиболее законными правами обладал король Шотландии Иаков VI, но был целый ряд и других претендентов, начиная с Арабеллы Стюарт, правнучки сестры Генриха VIII, Маргарет Тюдор, и кончая Изабеллой Испанской, сестрой короля Филиппа III. Предполагается, что во время этого домашнего ареста граф Эссекс пытался вступить в контакт с королем Шотландии Иаковом VI. Его попытки побудить шотландца на захват трона Англии были с самого начала обречены на провал, ибо Иаков безумно боялся любых действий, связанных с насилием.

Тем временем дела в Ирландии при новом наместнике, лорде Монтджое, будто бы пошли на лад, и королева несколько смягчилась. Она даже как-то сказала, что «мир с О’Нейлом был заключен весьма своевременно, поскольку сие принесло большую пользу». Некоторые члены Совета также были склонны оправдывать приезд Эссекса из Ирландии необходимостью срочно доложить о реально сложившейся ситуации. Тем не менее Сесил не был намерен допускать Эссекса к обретению прежней власти, и 5 июня 1600 года граф был вызван на комиссию из 18 человек. Его вынудили, стоя на коленях, выслушать обвинения и свидетельства, выдвинутые против него. Он был лишен своих официальных должностей и вынужден вернуться под домашний арест.

Основной опорой Эссекса стали сестра Пенелопа, в замужестве леди Рич, мать и преданный секретарь. Леди Пенелопа направила королеве письмо, составленное в весьма смелых выражениях, в котором она защищала брата, проклинала его врагов и роптала, что ему не было предоставлено достаточно времени ответить на обвинения. Послание вывело из себя Елизавету, которая пожаловалась Роберту Сесилу на «высокомерие и самонадеянность» дамы и приказала ей не покидать свой особняк. Пенелопа тогда устроила так, что копии этого письма стали продаваться на улицах Лондона.

Мать, извещенная об домашнем аресте сына, приехала в Лондон и пыталась пробиться к королеве, послав ей в подарок роскошное платье. Королева никак не отреагировала на этот поступок Леттис, но, когда та подала прошение о смягчении наказания Роберту, немедленно отказала ей. Матери не оставалось ничего другого, как вернуться в провинцию. Упрямый и отчаявшийся сын продолжал писать униженные письма королеве. Родственники во всем поддерживали его, что порой толкало графа на опрометчивые высказывания. Как-то он имел неосторожность на людях заявить, что Елизавета — «старуха, кривая и телом, и умом». Естественно, об этом тотчас же донесли королеве. Это звучало несколько странно, ибо она до самой смерти держалась прямо, как стрела.

Ко всем невзгодам Эссекса добавились финансовые неурядицы. В 1600 году подлежала возобновлению его монополия на сладкие вина, приносившая недурной доход. Еще до того, как подать прошение на продление этой привилегии, Эссекс написал королеве несколько верноподданических писем. Но, когда он направил свое ходатайство, Елизавета внезапно ожесточилась, усомнившись в искренности его посланий.

— Я приняла их за излияние полноты его сердца, но теперь нахожу сие всего лишь подготовкой для возобновления его монополии на сладкие вина, — заявила она и отклонила прошение.

Эссекс заметался, причем действовал как безумный, ему во всем виделись происки Сесила (которого граф без малейшего стеснения называл «верблюдом» по причине горба) с его сторонниками. Он вступил в сношения с королем Шотландии Иаковом VI и полуподпольной пуританской партией, враждебно настроенной в отношении королевской власти, считая ее попустительствовавшей католикам. В начале 1601 года Эссекс начал укреплять свой особняк на Стрэнде и сколачивать из сторонников заговор, имевший целью насильственно заставить королеву изменить состав правительства, в особенности удалить Роберта Сесила, и облегчить приход к власти короля-протестанта Иакова VI. С этой целью планировалось захватить королевский двор, Тауэр и лондонский Сити.

3 февраля 1601 года состоялось совещание пяти главных вдохновителей заговора в особняке графа Саутгемптона. Эссекс отсутствовал из соображений конспирации. 7 февраля несколько участников комплота отправились в театр «Глобус». Там обосновалась труппа «Слуги лорда-камергера», в состав которой входил Уильям Шекспир. Заговорщики попросили актеров дать специальное представление драмы «Ричард II», в которую входила сцена низложения короля, во всем полагавшегося на дурных советников, и захвата власти его двоюродным братом Генри Болингброком. Такая странная просьба озадачила членов труппы, и они не высказали особого желания исполнить ее. Актеров уломали, предложив им плату в 40 шиллингов (в пересчете на нынешний курс около 450 фунтов стерлингов), что превышало обычный сбор. Осведомители королевы не дремали и доложили о подозрительно большом количестве людей, собиравшихся в доме графа, об их странном поведении, и было принято решение действовать на опережение. В тот же самый день граф Эссекс был вызван в Тайный совет, но отказался явиться туда. Он понял, что потерял возможность внезапной атаки на королевский двор и решил поднять на бунт жителей Лондона, используя свою былую популярность. Граф задумал подать клич к восстанию, пустив слух, что правительство Елизаветы замышляло убить его и запродать Англию Испании.

Утром 8 февраля примерно в 10 утра в его особняк по приказу королевы явился лорд-хранитель печати Томас Эджертон в сопровождении трех членов Тайного совета. Они предъявили хозяину обвинения в проведении незаконных собраний и укреплении своего особняка. Эссекс попросил их подняться в библиотеку, где захватил посланцев заложниками. Затем во главе примерно двухсот человек преданных ему дворян и солдат он направился в лондонский Сити, чтобы силой прорваться к королеве. Мятежники приурочили свое прибытие к концу проповеди у Креста Святого Павла[28], поскольку рассчитывали на присутствие там мэра Лондона. Однако Роберт Сесил успел предупредить мэра и разослал по городу глашатаев, объявивших Эссекса предателем. Сторонники графа призывали людей на улицах присоединиться к ним, но те не откликнулись на зов предателя, число сторонников также стало быстро таять.

Солдаты под командованием сэра Ливезона перегородили улицу у холма Ладгейт, были заперты все семь ворот Лондона. Когда бунтовщики попытались прорваться через ограду, произошла схватка, в которой муж Леттис, Кристофер Блаунт, был ранен. Положение графа стало безвыходным, и его сторонники отступили к особняку Эссекса. Когда бунтовщики вернулись туда, оказалось, что заложники уже были освобождены. Далее королевские силы под командованием лорда-адмирала Чарльза Говарда, графа Ноттингемского, обложили особняк со всех сторон и взяли его под пушечный прицел. Пока Эссекс поспешно предавал огню компрометирующие его документы, сестра Пенелопа пыталась выиграть время, ведя переговоры об условиях сдачи. Покончив с бумагами, граф выбрался на крышу и, размахивая шпагой, закричал:

— Я скорее взлечу на небо!

На это Говард ответил, что готов взорвать особняк. Эссекс осознал свое поражение, около десяти вечера сдался и был заключен в Тауэр. В течение последующих дней арестовали еще восемьдесят пять человек, включая отчима графа, сэра Кристофера Блаунта.

19 февраля 1601 года графы Эссекс и Саутгемптон предстали перед судом пэров по обвинению в государственной измене, составлении заговора с целью низложения и убийства королевы, свержении правительства, а также в подстрекании лондонцев к мятежу. Эссекса также обвинили в удержании заложниками лорда-хранителя печати и трех членов Тайного совета. Государственным обвинителем выступил его бывший друг Фрэнсис Бэкон. Эссекс попытался выдвинуть обвинение против Сесила, якобы тот говорил об испанской инфанте как единственной законной наследнице английской короны. Сесил следил за показаниями, стоя в дверном проеме, занавешенном гобеленом. Когда он услышал эти слова, то выступил вперед и поклялся, что никогда не говорил ничего подобного. Эту клятву подтвердил дядя фаворита, Уильям Ноулз. Сесил вознес хвалу Господу за то, что Эссекс был изобличен как предатель, тогда как сам он проявил себя честным человеком. Эссекс протестовал, что «никогда не желал причинить вред монарху», но всего-навсего делал попытки получить доступ к королеве. Его признали виновным в государственной измене и приговорили к смертной казни через повешение и вырывание внутренностей с последующим четвертованием. Из уважения к его рангу это средневековое истязание было заменено отсечением головы. Королева, находившаяся в Уайтхолле, немедленно подписала смертный приговор.

Как упоминалось выше, Эссекс до ареста сжег все документы, компрометировавшие его самого и соратников, но достопочтенный священник Эбди Эштон — Эссекс был истовым протестантом — убедил приговоренного снять грех с души чистосердечной исповедью. Эссекс выдал всех участников заговора, включая свою сестру Пенелопу, леди Рич, причем возложил на нее большую часть вины. Это признание вызвало настоящее потрясение среди придворных. Уже упомянутый выше друг графа Чарльз Блаунт, барон Монтджой, избравший карьеру военного, был настолько близок его семье, что состоял в многолетней любовной связи с замужней красавицей Пенелопой[29], весьма несчастной в браке с лордом Ричем. Отсюда возникал вопрос о его причастности к мятежу Эссекса, но, поскольку он с 1600 года весьма успешно исполнял обязанности королевского наместника в Ирландии, Елизавета просто не дала делу ход.

Три дня королева провела одна в своих покоях, и можно только предположить, какие чувства она испытала и какие видения прошлого посещали ее. Затем в Тауэр ушло секретное распоряжение о приостановке приготовлений к казни Эссекса. Но от заключенного не пришло никакой весточки. Тогда в Тауэр было отправлено второе распоряжение, и 25 февраля фаворит был казнен.

По просьбе графа приговор был приведен в исполнение не на холме при стечении народа, а во дворе крепости. Он явился на казнь в черной одежде и шляпе, но, когда после длительной молитвы разделся перед тем, как положить голову на плаху, на нем оказался надет ярко-алый камзол. Его последние слова, полные смирения, были таковы:

— Я был величайшим, самым отвратительным и неблагодарным предателем, когда-либо жившим в сей стране. Число моих грехов более многочисленно, чем волос на голове. Я справедливо извергнут из сего королевства.

Сама казнь была ужасной. Вот что сообщал о ней корреспондент Фуггеров:

«Палач[30], который исполнял приговор, был перепуган до такой степени, что сперва разрубил графу плечо, затем голову и лишь с третьего раза — шею, причем самым зверским образом. Большое горе охватило простых людей не только в Англии, но и в Голландии и Зеландии[31], ибо указанный граф был сильно предан и привержен своей религии». Граф Эссекс стал последним человеком, казненном в Тауэре.

Когда гонец с известием о совершившийся казни прибыл во дворец, королева играла на вирджинале[32]. Она прервала игру и выслушала сообщение. Воцарилась гробовая тишина. Через минуту пальцы Елизаветы, как ни в чем не бывало, вновь запорхали по клавишам.

За несколько дней до казни Эссекса капитана Томаса Ли застали за тем, что он наблюдал за дверью в покои королевы. Оказалось, что Ли намеревался взять ее в заложницы и удерживать, пока она не подпишет приказ об освобождении графа Эссекса. Капитан Ли ранее служил в Ирландии под его командованием и был посредником в переговорах с ольстерскими мятежниками. Злоумышленника немедленно схватили, судили и на следующий день казнили. Были также отправлены на эшафот еще четыре человека, включая отчима графа, сэра Кристофера Блаунта, так что Леттис вновь овдовела. Далее Елизавета сочла нужным проявить неслыханную милость: большей части мятежников заключение было заменено штрафом, правда весьма крупным. Саутгемптон просидел в заключении до воцарения на престоле Иакова VI и только тогда был освобожден. Все прочие сторонники Эссекса также вышли на свободу. Совершенно никаких действий не было предпринято в отношении сестры графа Пенелопы. Восстание графа Эссекса стало последним бунтом феодала, наглядно показавшим, что одиночке уже было не под силу одолеть окрепшее правительство при короле. Отныне все недовольства подобного рода выносились на обсуждение в парламент.

Леттис снова оказалась втянута в сутяжничество по поводу ее имущества. Была не только конфискована собственность ее сына и третьего мужа, но на ней еще висел не погашенный до конца долг казне второго мужа, графа Лестера, размером почти в 4000 фунтов. Она пыталась бороться, утверждая, что сэр Кристофер Блаунт при выплате долгов Лестера промотал ее драгоценности и кое-какое земельное имущество. Облегчение пришло лишь с восшествием на престол Иакова VI, который вернул сыну Эссекса титул, поместье отца и простил остаток долга казне. Леттис, в итоге, осталась выигравшей стороной в этой партии жизни, прожив более 90 лет при 6 королях и будучи в состоянии до последних дней проходить по миле в день. Вызовом памяти Елизаветы прозвучало ее пожелание быть похороненной рядом со вторым мужем, графом Лестером, и их общим сыном.

Легенда о перстне

Несмотря на отсутствие видимых признаков какого-то переживания, казнь графа Эссекса не прошла бесследно для Елизаветы. При нем она чувствовала себя молодой и полной сил женщиной, теперь же ощутила себя безмерно одинокой старухой. Королева пережила всех своих соратников и дорогих ей современников, восприняв их потерю как нечто неизбежное, но не могла пережить утрату Эссекса. Она то бранила фаворита, то оплакивала его память.

— Я предупреждала его еще за два года до казни, что ему не стоит прикасаться к моему скипетру, — заявила она французскому послу. Впрочем, король Генрих IV заверил Елизавету, что ее поступок не подлежит никакому оспариванию, и восхитился тем, как она решительно подавила бунт и даже пожертвовала фаворитом.

— Она одна суть истинный король! Она одна умеет править!

Иногда Елизавета разражалась обвинительными речами против Эссекса, иногда прощала ему многое. Приказав повесить в Виндзорском замке его знамя, она промолвила:

— Знаю, Эссекс совершил тяжкое преступление, но ради его сына я не могу забыть услуги, оказанные им короне.

Естественно, ей было скучно без привычного окружения молодых мужчин, куривших ей фимиам. Елизавета пережила всех своих современников, но, пока был жив Эссекс, она не считала себя старой женщиной, фаворит был теми узами, которые связывали ее с молодым поколением. Чарльз Блаунт, барон Монтджой, некогда соперник казненного фаворита, вел кампанию в Ирландии (намного успешнее, нежели Эссекс) и писал ей оттуда вымученные любовные письма, от которых за версту несло фальшью. Партия пуритан попыталась подсунуть своего кандидата в фавориты, молодого графа Ричарда Клэнрикада (1572–1635). Но он был настолько похож на покойного Эссекса, что при виде молодого человека королева разрыдалась и отослала его прочь[33]. Постепенно она впадала в состояние все более глубокого уныния, которое особенно обострилось в январе 1603 года.

Обострение последовало немедленно за визитом, который она нанесла одной из своих фрейлин, пребывавшей на смертном одре, Кэтрин Говард, графине Ноттингем (1547–1603). Ей было суждено умереть в конце февраля. Трудно сказать, послала ли Кэтрин за королевой, или Елизавета, всегда проявлявшая искреннюю заботу о людях, долгое время состоявших в ее штате, сама пожелала навестить ее. Заодно следует напомнить, что дама состояла в родстве с королевой, ибо была дочерью Генри Кэри (см. главу «Развлечения за кулисами»). Елизавета обласкала не только своего предполагаемого кузена, но и большую часть его выводка (у него было 16 отпрысков). Дочери Кэтрин и Филадельфия стали фрейлинами и всю жизнь провели при дворе, заполучив знатных мужей, невзирая на полное отсутствие приданого. Неизвестно, что именно произошло между двумя женщинами, но, судя по поведению Елизаветы, оно имело трагический оттенок. Иначе невозможно объяснить постигшее королеву чрезмерное горе, ибо графиня Ноттингем не принадлежала к числу ее близких друзей.

Все это дало повод для рождения легенды, которая упорно продержалась до наших дней, регулярно обыгрываясь в художественной литературе и даже будучи упомянутой в таком солидном труде, как «История Англии» Дэвида Хьюма. Согласно ей, Елизавета подарила Эссексу зеленый перстень с камеей, который он должен был послать ей в случае крайней нужды. Якобы в ожидании казни узник попытался передать его Филадельфии Кэри, в замужестве леди Скроуп, преданной стороннице и защитнице Эссекса. Но то ли по ошибке, то ли умышленно, перстень попал в руки ее сестры, графини Ноттингем. Неизвестно, из каких соображений графиня отдала кольцо мужу, лорду Чарльзу Говарду. Считается, что Говард был великодушным человеком и не мог не передать перстень королеве. Если он не сделал этого, то исключительно по решению Тайного совета, в котором всем заправлял сэр Роберт Сесил. Фантазии сочинителей легенды о перстне зашли настолько далеко, что они описывали, как королева во гневе схватила обессиленную хворями графиню за плечи и стала трясти ее. Больная из последних сил молила о прощении.

— Господь может простить вас, но я никогда не смогу! — с негодованием воскликнула королева.

После этого посещения Елизавета заболела, а ее отношения с Сесилом испортились. Она скончалась 24 марта 1603 года, процарствовав 45 лет блестящей эпохи, названной ее именем. Елизавета запретила производить вскрытие и бальзамирование своего тела, хотя для монархов этот обычай строго соблюдался. Она предпочла остаться загадкой истории.

Не прошло и четверти века, как начали появляться пьесы и романы, посвященные истории графа Эссекса. Не буду упоминать совершенно неизвестных авторов, не оставивших следа в мировой драматургии, но довольно долго на европейских сценах шла трагедия француза Тома Корнеля «Граф Эссекс». В отличие от знаменитого брата Пьера, основоположника классицистской трагедии, он был плодовитым автором пьес, отличавшихся занимательным сюжетом, остротой интриги и напыщенностью страстей. Одно время на сцене «Комеди франсез» в пьесе блистала знаменитая актриса Адриенна Лекуврёр (1692–1730)[34], решившаяся на смелый шаг заменить канонические греко-римские сценические одежды на исторический придворный костюм елизаветинской эпохи.

Но этого оказалось мало. В XIX веке вся Европа зачитывалась историческими романами Вальтера Скотта, и итальянские композиторы нашли в них сюжеты, достойные переложения на музыку, хотя, как известно, англичане есть народ, которому на ухо явно, еще на заре создания нации, пребольно наступил медведь. Великий Дж. Россини сочинил на заре своей карьеры оперу «Елизавета, королева английская», далее С. Меркаданте положил на музыку историю Эссекса, а затем за историю семейства Тюдоров взялся Гаэтано Доницетти. «Анна Болейн», «Мария Стюарт», «Елизавета в замке Кенильворт», «Роберто Деверё» — вот его вклад в прославление искусства итальянской оперы. Из этой королевской темы несколько выбивается бытовая драма «Лючия ди Ламмермур», несомненный шедевр бельканто. И уже в 1953 году выдающийся английский композитор Б. Бриттен также сочинил оперу «Глориана[35]», в основу либретто которой положена история графа Эссекса.

Была также создана масса теле— и кинофильмов, из которых классикой считается американский фильм 1939 года «Частная жизнь Елизаветы и Эссекса» с Бетт Девис и Эрролом Флинном в главных ролях. В 1998 году была снята весьма качественная кинокартина «Елизавета» о раннем периоде ее царствования, где в главной роли блеснула Кейт Бланшетт, в роли графа Лестера — Джозеф Файнс. Так что тайна королевы-девственницы до сих пор не перестает занимать умы не только историков, но и простых людей, тем более что она вряд ли будет когда-нибудь разгадана.

Мать виконта де Бражелона

Лишь только в зрелом возрасте и после ознакомления с рядом работ французских историков я пришла к обескураживающему выводу, что мы читаем роман Александра Дюма «Три мушкетера», совершенно не понимая, о чем же, в сущности, идет речь. Динамика развития сюжета захватывает, но насколько правдоподобна его связь с истинными историческими событиями, с деяниями реально существовавших людей? Это остается для нас покрытым завесой тайны. Мы также будем озадачены, если у нас спросят, кто же все-таки является истинной героиней этого романа, кто держит в руках многочисленные нити исторической интриги и весьма ловко манипулирует ими?

Тем не менее именно она, тайная возлюбленная Арамиса, постоянно незримо присутствует за кулисами повествования. У Арамиса из кармана случайно выпадает ее батистовый носовой платок с вышитыми гербом и герцогской короной; эта женщина, невидимая прохожему, разговаривает ночью с Констанцией Бонасье из окна квартиры Арамиса; переодетый нищим испанский гранд доставляет от нее мушкетеру крупную сумму денег на экипировку. Наконец, кто-то из действующих лиц произносит ее титул и фамилию: «герцогиня де Шеврёз», но эти слова совершенно ничего не говорят российскому читателю, ровно так же, как упоминание о скромной белошвейке Мари Мишон из Тура. Лишь в продолжении романа о неразлучных друзьях «Двадцать лет спустя» мы видим воочию ее, мать побочного сына Атоса, Рауля, виконта де Бражелона, зачатого при весьма необычных обстоятельствах, но каковые вполне могли иметь место в жизни этой поразительной женщины. Еще бы, даже ее враги не могли скрыть своего восхищения ею.

«Этот ум столь опасен, что, если дать ему волю, он может привести события к новым потрясениям, которые невозможно предусмотреть». Так писал о ней великий французский государственный деятель кардинал де Ришелье. Ему вторил другой не менее выдающийся политик, кардинал Мазарини: «Во Франции было спокойно лишь тогда, когда ее там не было».

Неплохие комплименты от таких искушенных политиков, не правда ли? Она была женщиной, замечательной во всех отношениях, и стала легендой еще при жизни. Красота, ум и источник неиссякаемой энергии — все они объединились в этом уникальном создании, которого опасались величайшие политические деятели Франции (да и не только Франции) и благосклонности которого добивались многие весьма незаурядные мужчины. В летописи своего отечества герцогиня де Шеврёз оставила столь неизгладимый след, что одно упоминание ее имени воскрешает в памяти любителей истории последние, очень мощные попытки крупных феодалов сохранить свою власть и ограничить права короля, т. е. противодействовать созданию единой, могучей Франции. Но политика была не единственным ее увлечением. Как писал Александр Дюма, «это было… сумасбродное существо, умевшее придавать свои любовным приключениям такую оригинальность, что они служили почти к славе семьи».

Естественно, Дюма в своих романах о приключениях д’Артаньяна и трех его друзей никак не мог обойти столь яркую личность, в молодости фаворитку королевы Анны Австрийской и непримиримого врага двух кардиналов, собственно говоря, премьер-министров, полновластно управлявших Францией. Так что, по моему мнению, российскому читателю не помешало бы более подробно ознакомиться с истинной биографией этой удивительной женщины.

Барышня из высшего общества

Она принадлежала к одной из старейших дворянских семей Франции, клану Роганов, ведущих свой род от древних королей Бретани. Герб их был незамысловат (на красном поле девять золотых ромбов, прорезанных в центре малым ромбом), но девиз звучал гордо: «Королем быть не могу, герцогом — пренебрегаю, я — Роган!» Они обладали статусом «чужеземных принцев, проживающих во Франции» и до начала XVII века вели переговоры с королями на равных. В 1588 году король Генрих III пожаловал землям Луи де Рогана близ городишка Монбазон статус одноименного герцогства-пэрства. Правда, наслаждаться этим титулом ему пришлось недолго: в 1589 году он скончался, а титул герцога де Монбазон перешел к младшему брату Эркюлю (1568–1654).

Тот был верным соратником Генриха Наваррского, активно участвовал в его военной кампании по отвоевыванию Франции у Католической лиги, отличившись в нескольких крупных сражениях. Ему было некогда заниматься устройством семейной жизни, и он, не мудрствуя лукаво, женился на невесте покойного брата (некоторые историки называют ее вдовой) Мадлен, урожденной де Ленонкур (1576–1602), также из чрезвычайно родовитой лотарингской[36] семьи. Невзирая на походную жизнь, Эркюль успел стать отцом сына Луи, рожденного в 1598 году и дочери Мари-Эмэ, появившейся на свет на рубеже двух веков, в 1600 году. Его положение при дворе было настолько высоким, что крестной матерью малышки стала королева Мария Медичи. Сохранились смутные свидетельства, что Мадлен была неверна мужу; ничего более точного установить не удалось, ибо в 1602 году ее короткая жизнь внезапно оборвалась. Детям в те времена особого значения не придавали, и они были доверены заботам сначала нянек, а затем воспитателей.

Тем временем преданность Эркюля де Рогана королю щедро вознаграждалась высокими должностями и наградами. Он служил наместником в Бретани и Пикардии, губернатором Нанта, Амьена и Парижа, был возведен в звание рыцаря орденов Св. Духа и Св. Михаила, почти сорок лет занимал пост великого ловчего Франции, ему был пожалован титул графа де Рошфора. При всем том следует учесть, что Эркюль, храбрец, отчаянный рубака, истинный солдафон с зычным голосом, погрязший в долгах, которые и не думал отдавать, был весьма недалеким человеком. Современники диву давались, почему у человека со столь убогим умишком уродились такие неглупые дети (видимо, отсюда и пошли слухи о супружеской неверности Мадлен де Роган). Ходили преуморительные анекдоты о его высказываниях. Когда королева спросила, когда его супруга разрешится от бремени, он тут же отчеканил:

— Когда сие будет угодно вашему величеству.

В присутствии королевы-матери Марии Медичи (итальянки) и Анны Австрийской (испанки) герцог де Монбазон имел глупость брякнуть:

— Я не итальянец и не испанец; я — приличный человек.

Писатель Гийом Ботрю, завсегдатай самого интеллектуального салона Парижа мадам де Рамбулье, называл его не иначе как «тупица с улицы Бетизи» (именно там де Роган построил себе особняк в столице). Но Генриху IV самому было ума не занимать, ему требовались преданные соратники, которых он ценил превыше всего. Когда королева Мария Медичи родила первенца, он вынес ребенка из ее спальни, чтобы представить его двору. Увидев герцога Эркюля де Монбазона, он передал младенца ему со словами:

— Вот тяжкая ноша, чтобы ее нести, необходим Геркулес.

Почему здесь уделено столько внимания отцу Мари? Потому что, по-видимому, именно от него она унаследовала свою неистощимую энергию, неукротимость, преданность делу и неразборчивость в средствах достижения цели. Детство Мари и ее брат провели в поместье Кузьер на берегу реки Эндр, среди буколических пейзажей. Они росли в большом особняке, довольно скромном, который мог претендовать на статус замка единственно из-за наличия двух башенок с коническими крышами, симметрично расположенных по обеим сторонам. Затем детей стали все чаще забирать в Париж, возможно, чтобы дать им образование. Конечно, под этим подразумевалось, прежде всего, обучение Луи; девочек об ту пору бездной премудрости не утруждали. Известно, что даже племянница кардинала де Ришелье в тринадцать лет не умела читать. Что касается весьма влиятельных и знатных придворных дам, то их правописание иногда было просто удручающим. Но, безусловно, Мари обучили читать-писать, играть на каком-нибудь музыкальном инструменте, танцевать и в совершенстве владеть манерами барышни из благородной семьи.

Танцам придавалось огромное значение, ибо при дворе в ту пору вошло в моду представлять балеты, в которых все роли исполняли придворные. Они ставились на античные или аллегорические темы, для них шились роскошные костюмы и создавались дорогостоящие декорации, а из Италии выписывались постановщики и хитроумная машинерия, дабы произвести наибольшее впечатление на зрителей. На постановки тратились огромные деньги, во время представления на сцене совершались различные чудеса: раскрывались скалы, из которых появлялись диковинные чудовища, далее те же самые скалы раздвигались, и на сцене возникала священная роща Аполлона; герои возносились на небеса и проваливались в ад; помимо главных героев на сцене кишели дриады, наяды и нимфы, роли которых обычно исполняли подростки.

Мари рано начала появляться при дворе, ибо там было много королевских детей, и им требовались компаньоны для игр. Любвеобильный Генрих IV был еще и чадолюбив: вместе с шестью детьми от законной супруги при дворе воспитывались трое детей покойной любовницы короля Габриэль д’Эстре и двое — Анриэтты д’Антраг, которая за заговор против королевы поплатилась изгнанием в провинцию. Про активное участие детей в придворных балетах уже говорилось. Широко известен тот факт, что последняя любовь Генриха IV, пятнадцатилетняя Шарлотта де Монморанси, поразила сердце стареющего донжуана именно во время репетиции балета, где она выступала в роли нимфы из свиты богини охоты Дианы.

В отличие от двора предшественника Генриха IV, женоподобного Генриха III Валуа, с его фаворитами-«милашками» и поминутно расписанным до мельчайших деталей этикетом, первый король из династии Бурбонов не придавал никакого значения церемониалу. Ему нравилось жить в тесном кругу близких ему людей, по большей части товарищей по оружию в религиозных войнах. Соратники были весьма невежественными созданиями, которым нравилось воевать, вкладывая в это всю свою страсть, заниматься любовью без излишних предисловий с той, которая подвернется под руку, охотиться на оленей и кабанов, бутылками хлестать вино, во все горло хохотать над сомнительными шутками, сквернословить, сопровождать короля на ярмарочные развлечения, по малейшему поводу затевать дуэли. Напоминаем, что их девизом был клич «За веру, короля и честь!» На войне они обирали трупы, безжалостно мародерствовали, насиловали и не проявляли ни малейшей жалости ни к кому.

Но Генрих IV обожал это неотесанное общество, проводя целый день в кругу особо приближенных, беспрестанно разговаривая с ними, бесцеремонно обрывая собеседника и будучи чрезвычайно доволен, когда тому удавалось ответить монарху метким словцом или остроумной шуткой. Даже заседания Государственного совета он проводил не в чинном обсуждении за столом, а расхаживая по большой галерее Лувра. Совершенно патологическая и не отличавшаяся постоянством страсть Генриха IV к женщинам способствовала бесконечным интригам. Любовницы привлекали родственников и друзей, которые должны были поддерживать их влияние и устраивать развлечения. Охоты, игры и балеты следовали друг за другом непрерывной чередой.

Понятие о нравственности в царствие Генриха IV было весьма относительным. Что касается Эркюля де Рогана, то, будучи слишком неповоротливым и косноязычным для обольщения придворных дам, он довольствовался женщинами легкого поведения. В частности, приезжая в свое имение, он имел обыкновение прибегать к услугам некой Луизы Роже. Над его привязанностью к ней потешалась вся округа, включая сына и дочь. Ну, а в Лувре все дышало атмосферой галантных похождений, моментально завязывались и столь же быстро распадались связи, записочки незаметно скользили в ручки прелестных дам, а в темных переходах дворца парочки торопливо занимались любовью. Репутация дамы зависела от числа ее любовников, причем не возбранялось иметь нескольких одновременно. Недовольным поклонникам надлежало разбираться с соперниками самостоятельно на бесчисленных дуэлях.

Сообразительная Мари быстро впитала эту обстановку галантных похождений. Она поняла, что все придворные играют какую-то роль, либо предписываемую занимаемой должностью, либо исполняемую для достижения некой определенной цели. Ей тоже надлежало как можно быстрее выбрать для себя роль и успешно исполнять ее, совершенствуясь по мере взросления. Современники отмечали, что Мари с детства отличалась красотой (как это ни странно, брат ее был просто безобразен). Эта блондинка среднего роста с голубыми глазами, белоснежной кожей, оттененной легким румянцем на щеках, и ладной фигуркой являла собой идеал красоты той эпохи. Она полностью осознавала силу своей притягательности, ловя на себе восхищенные взгляды мужчин, читая восторженные записочки. Поддалась ли она на эти многочисленные заверения в пылкой любви? Ответило ли сердце рано созревшей девушки на первые движения ее плоти, призывавшие к познанию тайн любви? Об этом летопись ее жизни умалчивает.

Тем временем Мари достигла возраста семнадцати лет, когда судьба барышни-аристократки подлежала решению: либо замужество, либо монастырь. Погрязшие в долгах знатные семьи очень не любили давать приданое за дочерьми, в особенности если таковых было несколько. Все достояние семейства должен был унаследовать старший сын, и негоже было подрывать и без того шаткое положение семьи обязательствами по обеспечению замужества дочерей. Монастыри Франции были полны юных девушек, постриженных в монашки по настоянию их родителей. Но, к счастью, Мари это не угрожало, ибо ее отец (девиц не было принято спрашивать) получил предложение, о котором можно было только мечтать в самых смелых снах: король Людовик XIII просил руки его дочери для своего фаворита, герцога Шарля д’Альбера де Люиня (1577–1621).

Укротитель диких соколов

Если кого-то интересует более подробная история этого фаворита, отсылаю их к новелле «Сердечные друзья короля» в моей книге «Любовь по-французски». Здесь же изложу ее кратко, называя все своими словами.

Шарль д’Альбер де Люинь был любовником короля и вершителем его судьбы как монарха, творцом его восхождения на трон. 13 мая 1610 года королева Мария Медичи была торжественно коронована и совершила торжественный въезд в Париж. Вообще-то данная церемония запоздала ровно на одно десятилетие, ибо должна была состояться еще на другой день после ее бракосочетания с Генрихом IV в декабре 1599 года. По причине полного отсутствия средств на столь дорогостоящее мероприятие, оно постоянно откладывалось. Известно, что Мария Медичи во всем полагалась на своих фаворитов, супругов Кончино и Леонору Кончини, которые руководствовались исключительно советами ворожей и астрологов. Кто-то из этих ясновидцев напророчествовал, что король проживет не более 58 лет, и королева затерзала своего супруга требованиями освятить ее право на трон посредством надлежащей официальной церемонии. Явилось ли убийство Генриха IV фанатиком Равальяком 14 мая 1610 чистым совпадением, которыми столь богата история, или результатом тщательно подготовленного заговора, остается предметом спора специалистов по сей день. Кстати, Эркюль де Роган, герцог де Монбазон, в день покушения Равальяка находился с Генрихом в одном экипаже и даже был легко ранен. Именно ему поручили нести урну с сердцем покойного короля для ее захоронения.

Малолетний Людовик, обожавший отца и патологически привязанный к нему, остался сиротой в буквальном смысле этого слова. Марию Медичи меньше всего интересовали собственные дети (два сына и три дочери), исключением был лишь Гастон, на семь лет моложе старшего брата. В отличие от Людовика, с детства страдавшего проблемами с пищеварением и ночными кошмарами, что сильно отражалось на его психике, Гастон был здоровеньким, хорошеньким ребенком, умевшим вовремя подластиться к маменьке.

Оставшись после кончины супруга регентом при малолетнем Людовике, Мария Медичи по наущению супругов-фаворитов решила дать старшему сыну такое воспитание, которое не только не развивало бы его способностей, но, напротив, сделало бы совершенно непригодным для управления государством. С этой целью всячески поощрялась его страсть к охоте, обучение же наукам было сведено до минимума, а со временем вообще прекращено. Помимо этого, подростка подвергали унизительной порке за мельчайшую провинность и мучили частыми примитивными лечебными процедурами тех времен: клизмами и пусканием крови. Замысел королевы и супругов Кончини заключался в том, чтобы со временем признать оглупевшего Людовика непригодным для управления королевством и заключить в монастырь. Трон должен в таком случае достаться Гастону.

От этой печальной судьбы Людовика спас его сокольничий. Три брата, Шарль, Оноре и Леон, были сыновьями капитана де Люиня, который отличился на службе Генриху IV, и поэтому ему удалось пристроить своих детей на незначительные должности при дворе. Де Люини были родом из Прованса, и в то время многие современники ставили под сомнение их дворянское происхождение. К тому же они были бедны, что также не способствовало их продвижению при дворе. Там встречали по модной одежке, братьям же удалось наскрести средств всего на один костюм, в котором они по очереди делали выход в общество. При таком положении дел всякие надежды на карьеру можно было похоронить.

Но тут судьба свела Шарля с юным принцем, и это стало поворотной точкой в жизни как дофина, так и даровитого дрессировщика соколов, знакомого со всеми секретами удачной охоты. Одинокий и всеми отринутый Людовик привязался к своему сокольничьему, со временем они стали любовниками. Хотя де Люинь был человеком средних способностей, которому явно недоставало отваги и широты взгляда, он все-таки решился не упустить редкостного шанса изменить свою судьбу. Ему удалось склонить Людовика сделать попытку вырваться из-под опеки матери и взять бразды правления в свои руки. Сокольничий сумел составить заговор, целью которого было устранить чету фаворитов и лишить власти Марию Медичи. 24 апреля 1617 года заговорщики смогли привести свой замысел в исполнение, Кончини был убит, его супруга отдана под суд и позднее казнена, а Мария Медичи отправлена в ссылку в Блуа. Людовик стал полноправным королем и получил возможность щедро одарить своими милостями участников заговора. Естественно, самый большой урожай наград было суждено пожать Шарлю де Люиню. Ему были пожалованы должность первого камергера королевской опочивальни, замок Лезиньи-ан-Бри, крепость Пон-д’Арш, все имущество и земли покойного Кончини. Сестра де Люиня, Антуанетта дю Верне, получила место фрейлины королевы Анны Австрийской, братья Оноре и Леон также обрели достойные должности.

Людовик стал теперь лично заниматься управлением королевства, ежедневно проводя заседания Государственного совета. Этот орган состоял из друзей его отца, которым было уже за семьдесят. Естественно, де Люиню, которого также назначили государственным советником, ничего не стоило подчинить себе этих старцев, так что он стал забирать все большую власть, и период с 1617 года по 1621 считали фактическим «царствованием де Люиня».

Разумеется, положение де Люиня должно было еще более укрепиться за счет брака, соответствующего человеку столь высокого положения. По замыслу короля, его супругой должна была стать не более и не менее как сводная сестра короля, дочь Генриха IV и Габриэль д’Эстре, Катрин-Анриэтта де Вандом. Но мадмуазель де Вандом слишком ценила королевскую кровь в своих жилах, чтобы стать женой человека со столь невыразительным генеалогическим древом. Она категорически отказалась, тем более что среди старых феодальных семейств Франции не умолкал приглушенный недовольный ропот по поводу слишком быстрого возвышения заурядного сокольничего.

Тогда король и де Люинь обратили внимание на одну из самых красивых девиц двора, Мари де Монбазон. Отец без промедления дал согласие — еще бы, выдать дочь за фаворита короля было несказанной удачей! Мысли Мари по этому поводу остались неизвестны, вполне возможно, они целиком соответствовали девизу барышень того времени — лишь бы получить статус замужней дамы, а уж об остальном я позабочусь сама! Вполне возможно, что она ничего не имела против суженого — весьма привлекательного блондина, прекрасно выглядевшего для своих сорока лет. Сказались, видимо, длительное пребывание на свежем воздухе и регулярная физическая активность во время охот короля.

11 сентября состоялась помолвка в Лувре, в покоях королевы Анны Австрийской, в присутствии короля и нескольких вельмож. Был подписан брачный контракт — Эркюль де Роган обязался дать за своей дочерью пятьдесят тысяч ливров наличными накануне венчания, сто тысяч через год, все остальное через два года, не считая процентов на неуплаченные суммы и две тысячи годового дохода с имущества матери и бабки новобрачной. Все эти обязательства не стоили той бумаги, на которой были изложены, ибо Эркюль, пребывавший в долгу, как в шелку, был просто не в состоянии исполнить их. Жениху это было прекрасно известно, но он и в мыслях не держал выказать хоть какое-то неудовольствие по этому поводу, поскольку обычай платить долги относился к числу мещанских добродетелей. Дворянам был присущ широкий взгляд на подобные вещи. Посему контракт был подписан всеми присутствующими — подпись королевской четы — величайшая честь! — и архиепископ Тура Бернар д’Эшо благословил обрученных. Трудно сказать, какое впечатление прелестная барышня произвела тогда на столь важное духовное лицо. Историки обычно упоминают, что двадцать лет спустя Мари вертела им, как хотела.

Уже 13 сентября, ранним утром в часовне королевы, опять-таки в присутствии королевской четы, архиепископ Бернар д’Эшо соединил узами брака сьёра Шарля д’Альбера де Люиня и мадмуазель де Монбазон. Новобрачный преподнес молодой жене подарок, о котором она, совершенно определенно, и мечтать не могла, — так называемое «право табурета». Разрешение сидеть в присутствии королевы полагалось даровать лишь принцессам крови и герцогиням. Но де Люинь в ту пору еще не имел никакого титула. В 1618 году он станет маркизом д’Альбером, в 1619 — герцогом[37] и пэром Франции, в 1621 — коннетаблем (т. е. главнокомандующим всеми военными силами королевства) и хранителем печати. Тем не менее все эти королевские милости были делами будущего, так что Людовику XIII пришлось оказать некоторое давление на свою супругу Анну Австрийскую. Воспитанная в незыблемом суровом этикете испанского двора, она ревностно относилась к его строжайшему соблюдению, но не могла отказать просьбе мужа, жаждавшего в очередной раз ублажить своего фаворита. Так что Шарль де Люинь поистине ошеломил юную жену таким подарком и увез ее на медовый месяц в свой замок Лезиньи-ан-Бри, с изысканным вкусом отделанный покойным фаворитом Кончини. Он явно влюбился в прекрасную Мари, ибо ему впоследствии ставили в вину, что он нередко покидал поля сражений ради удовольствия побыть в обществе своей очаровательной женушки. Можно предположить, что, если ее неосознанные чувственные порывы не вполне пробудились перед замужеством, этот темпераментный южанин явно помог распуститься пышным цветом тем инстинктивным зачаткам страсти, которые природа пока еще хранила в бутонах.

Жена фаворита

Когда сельский пейзаж несколько прискучил молодоженам, они вернулись в Париж, где вовсю лили осенние дожди. Де Люинь купил для своей новой семьи один из самых красивых особняков столицы, отель де Лавовиль, в настоящее время он располагался бы на площади Карусели. Здание соседствовало рядом с особняком мадам де Рамбулье, этого средоточия интеллектуалов и рая прециозниц. Жизнерадостной и брызжущей весельем Мари были чужды эти худосочные дамы, проживавшие на карте вымышленной страны Нежности и пытавшие возвысить до обитания в ней весь приземленный и распутный Париж. Перед ней открывалось широкое поле вполне практической деятельности, обеспеченное для нее любящим супругом.

Де Люинь, ревностно оберегавший свое положение подле короля, в ту пору один имел, как было принято говорить в то время, доступ к «уху короля». Но если у Людовика XIII не было секретов от фаворита, тому очень хотелось, чтобы его жена точно так же овладела бы секретами королевы. Он добился назначения Мари гофмейстериной королевы и главой ее Совета. Таким образом, де Люинь положил начало ее политической карьере. Не стоит считать, что должность гофмейстерины была синекурой: управлять штатом королевы, насчитывавшим около пятисот человек, было делом весьма ответственным. К тому же несколько позднее де Люинь стал доверять супруге прием иностранных послов в свое отсутствие. Надо сказать, юная дама чувствовала себя в обществе этих умудренных опытом и познаниями высокородных персон как рыба в воде. Недаром посол могущественной Венецианской республики назвал ее bellissima e gentillissima[38], а папский нунций Бентивильо порекомендовал своему святейшему повелителю для завоевания благосклонности этой особы сделать ей подарок, лучше всего драгоценные камни, которые Мари обожала.

Недостатка в них она не испытывала, ибо муж ее не скупился на подарки. Злые языки обвиняли ее в том, что она щеголяла в украшениях казненной жены Кончини, Леоноры Галигаи, но здесь они грешили против истины, ибо Людовик XIII подарил это конфискованное добро Анне Австрийской. Де Люинь сознавал, что его супруга должна иметь украшения, соответствовавшие ее высокому положению, и надарил ей столько, что она распределяла их по шкатулкам соответствующего цвета: изумруды — в зеленую, рубины — в красную и т. д. Его молодая жена равным образом наслаждалась неограниченной возможностью одеваться по последней моде, заказывая многочисленные платья из бархата, тафты и атласа. Но естественный женский интерес к нарядам и драгоценностям вскоре вытеснило увлечение Мари политикой.

Историки уверяют, что придворные, совершенно погрязшие в интригах, создавали Людовику XIII больше забот, нежели гугеноты и испанцы. Известным любителем подобных комплотов был его младший брат Гастон, которого королю пришлось прощать шесть раз, причем грехи герцога Орлеанского приходилось искупать рядовым членам заговоров, безжалостно отправляемым на эшафот. Вряд ли знать причиняла Франции больше вреда в какое-либо иное время, чем в правление Людовика XIII.

Женщины играли в этих заговорах весьма активную роль, надо сказать, что иногда эти мероприятия затевались исключительно ради их прекрасных глаз (напомним, что один из фаворитов короля, маркиз де Сен-Мар, пустился в опасную политическую авантюру отчасти также для того, чтобы вступить в брак с родовитейшей принцессой Мари де Гонзаг-Невер). Некоторым дамам положительно было по нраву вдохновлять скорее страсти политические, нежели чувственные. Начитавшись модных романов «Амадис Галльский» или «Астрея», столь дорогих сердцу прециозниц, они ставили себя на одну доску с героинями этих книг и начинали воображать, что созданы для более высоких предназначений.

«Сколько же видели великих женских умов, царствующих, поддерживающих и управляющих этой монархией и бесконечным числом других королевств», — говорилось в романе «Астрея». И в салонах плелись бесконечные интриги, против короля, против его всемогущего министра кардинала де Ришелье, от которого знать хотела отделаться, чтобы вернуть королеве-матери власть, которую она не сумела удержать. Де Люинь в душе своей являлся человеком незлобивым, он хотел быть в хороших отношениях со всеми и мирно набирать титулы, должности и набивать карманы себе и многочисленной родне. Для этого он должен был знать не только все замыслы короля, но и королевы, тем более что отношения между царственными супругами были весьма специфическими.

Альковные проблемы королевской четы

После истинного восхождения Людовика XIII на трон немедленно остро встал вопрос о расширении молодой семьи, т. е. пополнения ее наследником. В этом была заинтересована пропасть народу: многочисленные подданные короля, вплоть до последнего бедняка, дипломаты всех дружественных и недружественных государств, имевших дело с Францией, и святой престол, видевший в этой стране один из оплотов католицизма. Отсутствие законного здорового наследника грозило многими бедами, напрямую связанными с войной. Если читателя интересуют довольно своеобразные интимные подробности женитьбы Людовика, опять-таки отсылаю к новелле «Сердечные друзья короля» в моей книге «Любовь по-французски».

Вкратце эта история может быть изложена следующим образом. Покойный король Генрих IV вкладывал в свое чадолюбие не только высокое духовное, но и практическое значение. Он поставил себе целью посредством браков как законных, так и побочных детей поставить свою династию «выше принцев крови всех прочих домов». Согласно его замыслу, Людовику предназначалась в жены герцогиня Николь, наследница короны богатого герцогства Лотарингского (в ту пору суверенного государства). Таким образом, Лотарингия присоединялась к Франции. Кристине надлежало сочетаться браком с младшим инфантом испанским, которому отец должен был пожаловать титул герцога Фландрского с тем, чтобы вывести Нидерланды (в ту пору пребывавшие под властью Испании) из-под управления Испании. Таким образом, эти брачные союзы способствовали бы приращению территории и могущества Франции.

Но Марию Медичи мало заботили интересы Франции. По матери она происходила из императорского рода Габсбургов (трон Испании в это время также принадлежал Габсбургам), была ярой католичкой и жаждала доказать свою приверженность святому престолу. Она поставила целью укрепить связи со своими родственниками Габсбургами и оказаться под защитой Мадрида. Невзирая на недовольство самых знатных вельмож Франции, королева добилась заключения двойного брака между испанской и королевской семьями: Людовик должен был вступить в брак с инфантой Анной Австрийской, а принцесса Елизавета — выйти замуж за наследника испанского престола, будущего короля Филиппа IV.

2 декабря 1615 года четырнадцатилетних подростков, двух девственников, Анну и Людовника обвенчали в соборе города Бордо. Вечером, перед тем, как отвести их в спальню, герцоги де Грамон и де Гиз для воодушевления пичкали новобрачного сальными анекдотами, которые, похоже, не особо помогли. Людовик явно был совершенно раздавлен стыдом и страхом. Что же касается Анны Австрийской, то можно ли вообще говорить о каких-то чувствах девицы, если единственными мужчинами, с которыми она могла общаться в соответствии со строгими правилами этикета испанского двора, были ее отец, брат и духовник? После двух часов, которые они провели вместе в постели за опущенными занавесями, Людовик отправился к себе, а утром Мария Медичи согласно установленной официальной формуле объявила, что «брак был фактически осуществлен и новобрачные остались довольны друг другом».

После этого супружеская жизнь венценосной четы заключалась в том, что Людовик дважды в день, утром и вечером, как бы отбывая повинность, навещал жену и все прочее время занимался своими делами. После переворота в этом церемониале ничего не изменилось. Подобное поведение обеспокоило папу римского, который повелел нунцию Бентивольо оказывать воздействие на Людовика через его духовника отца Арну. Тот после длительных душеспасительных бесед с монархом заявил нунцию, что в короле «стыдливость преобладает над темпераментом. Он не ощущает никакого плотского побуждения, которое могло бы побороть стыд». Придворные предложили испытанный способ: приставить к Людовику даму с богатым сексуальным опытом, способную просветить его. Но духовник заявил, что король ни за что не пойдет на такой грех, недаром в народе его прозвали Целомудренным.

Де Люинь оказался в щекотливом положении. С одной стороны, будучи фактически самым могущественным лицом в королевстве, он должен был содействовать процветанию королевского брака и скорейшему появлению на свет наследника. Но ему было прекрасно известно, насколько Людовик не переносил женщин вообще, а больше всех — свою жену. Настаивать на исполнении королем супружеских обязанностей грозило потерей фавора. И тогда отчаявшийся де Люинь попросил свою жену попробовать соблазнить короля.

Мари радостно взялась за дело: ее лукавой игривой натуре доставляло удовольствие добиваться победы над мрачным королем. Казалось, сначала Людовик было клюнул на ее уловки, охотно болтал с ней и даже обнимал. Это привело в отчаяние королеву, которая от обиды разражалась рыданиями. По-видимому, Мари удалось убедить ее, что она всего-навсего стремится пробудить в короле чувства, которые помогут ему дать Анне супружеское счастье и, прежде всего, обеспечить зачатие наследника престола. Анна прекрасно осознавала свой первейший долг произвести на свет дофина, именно для этого ее объединили в священном союзе с королем Франции. Анна успокоилась, но, как ни старалась Мари, соблазнить короля ей не удалось. Когда она слишком осмелела в своем кокетстве, король раздраженно заявил ей, что любит «своих фавориток лишь выше пояса». Но Мари не привыкла лезть за словом в карман и тут же одарила собеседника остроумным ответом:

— Тогда они будут опоясываться как Гийом-Пузан, посередине ляжек!

После этого отношения между ними сильно испортились. Никаких шуточек, никаких объятий. Говорили, что, как-то встретив мадам де Люинь в одном из помещений Лувра, король устремил взгляд на ее глубокое декольте, покраснел, пробормотал что-то себе под нос… и плюнул на вырез, смело обнажавший начало самых соблазнительных прелестей его двора. Впрочем, это не стоит рассматривать как проявление отвращения именно к герцогине де Люинь. Известно, что король не переносил вида обнаженной женской груди. Тут можно привести пару примеров, являвшихся тому свидетельством.

При посещении Дижона Людовику устроили торжественный обед, и напротив усадили за столом молоденькую кокетливую даму. Она, по-видимому, все еще жила в плену легендарных рассказов о Генрихе IV, который не пропускал мимо себя ни одной юбки, и постаралась, чтобы декольте самым выгодным образом выставляло напоказ ее грудь. Для короля обед был совершенно испорчен, ибо все это время он старался опускать поля шляпы таким образом, чтобы достоинства без умолку щебетавшей дамы оставались вне поля его зрения. По-видимому, это ему не удалось, и аппетит у него был окончательно испорчен. Набрав в рот последнее вино из своего бокала, король выплюнул вино на декольте своей визави. Бедная особа был вынуждена ретироваться под град насмешек придворных.

Там же в Дижоне некая дама пыталась упросить офицера из охраны короля дозволить ей подойти поближе к монаршей особе. Тот без обиняков заявил ей:

— Либо прикройтесь, мадам, либо уходите. Королю вы не понравитесь. Вам должно быть известно, что подобная нагота оскорбляет его взор.

Попытки заставить короля исполнить свой супружеский долг все умножались, причем к ним присоединились даже самые добродетельные и религиозные члены двора. Людовика пытались уговорить стать, наконец, мужем своей жены дамы из испанской части свиты королевы. Действуя по наущению посла Испании, герцога Монтелеоне, в какой-то вечер они буквально осадили короля, заклиная остаться на ночь в спальне Анны Австрийской. Людовик безуспешно отбивался, но, когда настойчивость дам стала переходить границы, король постыдно бежал, осыпав благородных женщин бранными словами. После этого он заявил де Люиню, что не может более переносить звука испанской речи. Тот вообще считал испанскую часть свиты Анны Австрийской гнездом шпионов и согласовал через дипломатические каналы отправку почти всех женщин в Мадрид. Разрешено было остаться лишь исповеднику, лекарю и не первой молодости горничной. Более всех от последствий этого поступка пострадала сестра Людовика Елизавета, состоявшая в браке с испанским инфантом, ибо в качестве пропорционального ответа из Мадрида в Париж выслали ее французских приближенных. Если Анну привлекали разнообразные увеселения французского двора, то для Елизаветы потеря французских фрейлин при испанском дворе, где первейшим развлечением считалось созерцание массового сожжения еретиков, стала большим ударом.

Тем не менее Людовик упорно избегал супружеского ложа, хотя на него давили со всех сторон. Герцог Монтелеоне предложил королю, чтобы Анну Австрийскую обучили средствам соблазнения супруга, но тот категорически отказался. Наконец, в начале 1619 года представилась реальная возможность продемонстрировать ему образец должного поведения новобрачного. Сводная сестра Людовика, Катрин-Генриэтта де Вандом, вышла замуж за герцога д’Эльбёфа, и 19 января король отправился в опочивальню молодых, где провел три часа на их ложе, наблюдая за фактическим осуществлением брачных отношений.

Невзирая на полученный практический урок, Людовик продолжал уклоняться от исполнения своих супружеских обязанностей, пока 25 января де Люинь буквально силой не уложил его в постель королевы. Весть о долгожданном событии тотчас же облетела всех послов и была немедленно изложена в депешах, направленных их монархам. Несмотря на то, что, по сообщениям дипломатов, «король проявил себя молодцом в сем деле», по-видимому, он чувствовал недостаток опыта, а потому, когда 10 февраля его 13-летняя сестра Кристина вышла замуж за герцога Савойского, он вновь пожелал присутствовать в ее покоях на фактическом осуществлении брака. Темпераментный савояр несколько раз продемонстрировал своему шурину искусство обеспечивать трон наследниками. Надо полагать, это вдохновило Людовика, он участил посещения опочивальни своей супруги, и они с запозданием в четыре года пережили настоящий медовый месяц. Посещения короля принесли свои плоды: в конце концов Анна Австрийская забеременела.

Жизнь при дворе

В марте 1619 года Мари родила своего первого ребенка, дочь Луизу. Надо сказать, что гофмейстерина обладала отменным здоровьем, видимо, сказалось детство, проведенное на лоне природы с потреблением натуральной деревенской снеди. Она легко переносила свои беременности и роды и производила на свет здоровых детишек. Все это было нелегко, ибо жизнь у гофмейстерины не была медом: король постоянно переезжал из замка в замок, а двор сопровождал его. Дамы также были обязаны следовать за монархом, либо верхом, либо в карете. Поскольку приличные рессоры для карет появились лишь в конце XVII века, путешествие в сих колымагах по ужасным дорогам далеко не было удовольствием. Трясло так, что подобные поездки рассматривались дамами как верное средство избавиться от нежелательной беременности. Но Мари подобные испытания были нипочем, ожидание очередного ребенка никак не сказывалось на ее красоте и ничуть не влияло на ее неутолимую тягу к развлечениям и галантным приключениям.

Анна Австрийская пожелала быть крестной матерью младенца и немедленно замыслила выдать ее в будущем замуж за сына какого-нибудь вельможи, называлась кандидатура сына-малютки герцога де Гиза. В то время планирование будущих браков для детей знати в младенчестве было делом обычным, нередко даже заключался брачный контракт, в котором оговаривались все стороны будущей жизни помолвленных. Это была типичная сделка: недостаток знатности возмещался крупной суммой денег или землями, гарантируемыми будущим супругам. Но планам королевы не суждено было исполниться, ибо Луиза умерла еще подростком.

Тем временем изгнанная в Блуа Мария Медичи занималась разжиганием недовольства крупной знати, сколачивая оппозицию собственному сыну. В феврале 1619 года она бежала оттуда и сумела собрать вооруженные силы для похода против сына. Вновь запахло гражданской войной. Усилиями переговорщиков в августе 1619 года именно в поместье Роганов Кузьер произошло первое примирение Людовика с его матерью. Но оно оказалось непрочным: Мария Медичи не обрела реальной власти и продолжала вести борьбу против сына.

Неизвестно, доставило ли материнство какую-то радость герцогине Мари де Люинь. Искренне же завидовавшей ей Анне Австрийской не повезло: в конце 1619 года у нее произошел выкидыш. Переживания молодой королевы были велики, и все придворные отметили, насколько участливо и бережно относился к своей жене Людовик. Впрочем, королева не без труда оправилась от последствий этого неприятного события и еще больше сдружилась со своей гофмейстериной. Теперь, став истинной королевой, она с удовольствием мстила своей свекрови за те два года тирании, когда была почти что бесправной супругой дофина при избегавшем ее муже. Анна при всяком удобном случае подчеркивала свое право первенства перед вдовой королевой, а в изобретении всяких мелких пакостей ей оказывала неоценимую помощь ее гофмейстерина. Напоминаем, они были молоды, им исполнилось всего девятнадцать лет, и их прямо-таки распирала жажда развлечений. В Мари жизнерадостность била ключом, она обладала большим остроумием и неистощимой фантазией. Ей были присущи редкий дар находить комическую сторону в самых прозаических, навевающих тоску ситуациях и способность без устали разыгрывать шута.

Общество королевы помимо гофмейстерины составляли сводная сестра короля Катрин-Генриэтта де Вернёй, Антуанетт де Верне, сестра де Люиня, и вдовая принцесса Луиза-Маргерита Конти (1588–1631), еще не утратившая свою утонченную красоту, и известная широтой взглядов, граничившей с распутством, а также невоздержанным языком. Несмотря на не особенно пожилой возраст, ей было что вспомнить. Луиза-Маргерита была дочерью герцога Анри Первого де Гиза, главы Католической лиги, возглавившего религиозные войны против гугенотов и не скрывавшего своих притязаний на французский трон. Когда его убили по приказу короля Генриха III, малышке исполнилось всего несколько месяцев, и воспитанием занялась бабка Анна д’Эсте, внучка короля Людовика XII. Окончание религиозных войн не принесло спокойствия молоденькой девушке. Прельщенный ее красотой, в нее, со свойственной ему безумной страстью, влюбился покойный король, 52-летний Генрих IV.

Он был готов жениться на девушке хоть завтра, если бы препятствием к тому не послужило наличие жены, нескольких детей и противодействие любовниц, готовых лечь костьми, но не допустить, чтобы эта пигалица стала королевой. Тогда Генрих IV прибегнул к уже неоднократно испытанному способу: приказал устроить ее брак со своим двоюродным братом, вдовым Франсуа де Бурбоном, принцем де Конти, глухонемым и выступавшем в обществе на роли городского дурачка. К тому же он был старше девушки на 30 лет. Тем не менее летом 1605 года свадьба состоялась, в результате чего Луиза-Маргарита приобрела статус как принцессы крови, так и королевской любовницы. Овдовев, принцесса не предалась богоугодным делам, а обзавелась любовником в лице одного из самых видных донжуанов того времени, Франсуа де Бассомпьера[39], с которым потом тайно обвенчалась. Принцесса была женщиной просвещенной и остроумной, но совершенно безнравственной. Именно ей приписывали чрезвычайно подробную «Историю любовных увлечений Генриха IV», анонимно опубликованную в 1620 году. Неудивительно, что юный король снабдил ее прозвищем «Грех», считая эту даму истинным олицетворением нарушения библейских заповедей. Современники полагали, что именно под ее влиянием Мари де Люинь так быстро вступила на путь вольнодумства.

В Париже 1620-х годов среди знатной молодежи было модно быть вольнодумцем во всем, от насмешек над недалекими проповедниками до распущенности в нравах. По рукам ходили полупохабные стишки, которые не гнушалась читать в обществе своих подруг Анна Австрийская, правда, потом она тотчас же бежала к духовнику исповедаться и каяться. Даже Эркюль де Монбазон донес королю на Мари, что та снабжает королеву слишком игривыми стишками. Правда, Людовик лишь насупил брови и не стал углубляться в эту тему. Что же касается де Люиня, тот не обращал внимания на подобные склонности своей жены, ибо, упоенный своим могуществом фаворита, старался набрать как можно больше земель и денег, а также облагодетельствовать свою поистине бесчисленную родню, пристраивая мужчин командовать полками и облегчая им доступ к обогащению. Он стал кавалером высшего ордена Святого Духа и коннетаблем, главнокомандующим вооруженными силами, хотя никогда до своего возвышения не принимал участия в военных действиях. Но когда ему пришлось командовать настоящими кампаниями, новоявленный военачальник проявил себя совершенно бездарным. Ненасытность фаворита и его неспособность управлять постепенно стали раздражать короля, и с конца 1620 года звезда де Люиня начала клониться к закату.

В декабре 1620 года Мари родила сына Луи-Шарля, наследника титула герцога де Люиня. Во время родов королева всю ночь не отходила от ложа своей гофмейстерины. В это время король и де Люинь находились в Кале. Узнав о радостном событии, Людовик приказал дать в крепости салют из двадцати одного залпа. Возвратившись в Париж в начале января, король нанес лишь краткий визит Анне Австрийской, а затем поспешил в покои Мари, где прижал к груди новорожденного «с великой нежностью», как сообщал испанский посол Жирон. Далее последовали празднества по случаю этого великого события, устроенные с поистине царским размахом. Разумеется, в роли крестных родителей младенца выступила королевская чета.

Новая любовь

Оправившись от родов, Мари вернулась к своему обычному образу жизни, меньше всего отягощенному заботами материнства. Примерно в это время в ее жизни появляется брат принцессы де Конти, герцог Клод де Шеврез (1578–1657), из династии герцогов Лотарингских, рода намного более высокого происхождения, нежели де Люинь. Ответвлением этого франко-немецкого рода во Франции была семья де Гиз, одна из дочерей которой стала шотландской королевой, матерью Марии Стюарт.

После того, как король Генрих IV принял католичество, Клод де Шеврез стал его верным соратником и проявил себя отважным воином, чье хладнокровие поражало даже видавших виды бойцов. Он был безжалостным дуэлянтом, но одновременно и одним из первых щеголей Парижа. Его снедала непреодолимая тяга к гулянкам, роскоши и всем видам наслаждений. Несмотря на способность приспосабливаться к тяготам походной жизни, он был настоящим сибаритом. Известно, что герцог как-то заказал себе 15 карет, чтобы иметь возможность выбрать из них самую удобную. Он был прекрасным танцором и любителем женщин. У него случились романы с любовницами Генриха IV, графиней де Море и Анриэттой д’Антраг, одной из первых красавиц столицы, мадмуазель Анжеликой Поле и женой губернатора Гавра, мадам де Виллар, маршальшей де Фервак, которая самым вульгарным образом содержала его. Несомненно, принцесса Конти содействовала этому роману Мари.

Тот факт, что жена де Люиня — любовница герцога де Шеврёза, очень быстро стал всеобщим достоянием двора. До поры до времени об этом, как водится, не подозревал только ее муж. Но Людовик, находивший поведение гофмейстерины недостойным, позаботился уведомить его об этом. Вполне возможно, он хотел уязвить фаворита, поведение которого стало докучать ему. Этот в высшей степени неблагородный поступок не понравился Бассомпьеру, который осмелился укоризненно заметить королю:

— Грешно сеять рознь между мужем и женой.

На что король сухо отрезал:

— Господь простит меня, если ему будет угодно!

Хотя Людовику было всего двадцать лет, он уже начал неплохо разбираться в людях. Франсуа де Бассомпьер в своих мемуарах приводит такое высказывание короля о де Люине: «Вы его не знаете. Он считает, что я ему должен слишком много и хочет держаться королем; но я, пока жив, буду здорово мешать ему».

Неизвестно, какие чувства испытывал де Люинь, ощущал ли он, что час опалы недалек. 15 декабря 1621 года фаворит скончался от скарлатины во время осады Монёра. Из-за боязни заражения его покинули буквально все. Единственным человеком, ухаживавшим за ним, был аббат Руччеллаи. Всех поразило полное равнодушие, с которым король встретил известие о смерти своего любимца:

— Я действительно испытываю боль, я любил его, потому что он любил меня, но, однако же, ему чего-то недоставало.

Гроб с покойным коннетаблем отправили в Тур, и сопровождавшие его кучера играли на нем в карты, пока лошадям задавали корм. Отпевание происходило в соборе Тура в присутствии безутешной вдовы. Она отправилась в столь дальний путь, невзирая на шестимесячную беременность (так и осталось тайной, чьей же дочерью была Анна-Мария — де Люиня или де Шеврёза?). Король не только не пожелал появиться на похоронах, но даже не направил туда своего представителя. Тем не менее в соборе собралось достаточное число важных лиц, чтобы было видно, что хоронят знатного вельможу.

После смерти фаворита короля осадило множество недовольных, обиженных де Люинем или же считавших себя таковыми, чего-то недополучивших или потерявших в результате его попыток обеспечивать только себя и свою родню. Людовик, который хотел войти в историю под прозвищем «Справедливый» или же «Целомудренный», приказал управляющему имуществом покойного г-ну де Контаду составить подробнейшую опись его собственности, а секретаря де Люиня Монсиго с пристрастием допросили в верховном суде с целью выявления каких-то незаконных приемов обогащения. В конце концов оказалось, что упрекнуть де Люиня не в чем.

Король сохранил для сына де Люиня, которому едва исполнился год, все должности покойного отца, за исключением коннетабля. Обязанности управления Пикардией от имени малыша были возложены на брата покойного, герцога де Шольнэ. Однако братьев фаворита вежливо попросили выйти из Государственного совета и освободить свои покои во дворце Тюильри. К счастью, у них достало ума не отстаивать свои права, а спокойно наслаждаться благосостоянием, обеспеченным им усопшим и не ввязываться в разного рода политические интриги.

После похорон Мари возвратилась в Лувр, дабы продолжать исполнять свои обязанности гофмейстерины при Анне Австрийской. Медовый месяц между королевой и Людовиком давно миновал; однако же и покойный фаворит, и его супруга бдительно следили за тем, чтобы царственные супруги хотя бы изредка вместе возлегали на ложе, пусть даже чисто из чувства долга. В начале 1622 года Анна Австрийская вновь была беременна и чрезвычайно радовалась этому событию.

Король выступил во главе своей рати подавлять мятеж гугенотов в Лангедоке. 15 марта 1622 года королева вместе со своей гофмейстериной и сводной сестрой короля, мадмуазель де Вернёй, отправились в гости к принцессе Конти, чьи покои располагались также в Лувре. Они провели там очень веселый вечерок, пока колокола не пробили полночь. Обратный путь лежал через зал, погруженный во тьму, под светом, падавшим из плохо освещенных окон, мерцали каменные плиты, вытертые за многие годы ногами придворных до блеска. Мари и Катрин-Анриэтта подхватили Анну под руки и заскользили по гладким камням. В темноте Анна наткнулась на возвышение, на котором в дни торжеств устанавливали королевский трон. Толчок был неожиданным, молодая женщина упала и больно ушиблась. В ту же ночь у нее случился выкидыш.

Гнев Людовика был настолько силен, что он приказал Мари немедленно покинуть Лувр. Однако ловкая женщина сумела пробудить в нем жалость к своему положению, и негодование короля несколько утихло. Тем не менее этот случай породил взаимную ненависть, которой не суждено было умереть до скончания жизни этих двух особ. И королева, и гофмейстерина принялись доказывать Людовику, что на том продвинутом сроке беременности, на котором пребывала Мари, было невозможно изгонять ее из дворца. Тогда король милостиво согласился оставить вдовую герцогиню, но с проживанием в какой-то удаленной опочивальне, а не в комнатах, расположенных прямо над покоями королевы. Анна Австрийская рыдала, заламывая руки и уверяя супруга, что Мари является ее ближайшим другом, но Людовик остался непреклонен. Конечно, подруги виделись тайком, и Мари прилагала все свое искусство, чтобы очернить в глазах жены супруга, который повел себя столь неблагородно.

Правда, король не осмелился отобрать у Мари ее обязанности гофмейстерины, и она была твердо намерена побороться за них. Родив в положенное время дочь и едва оправившись от родов, вдова принялась за воплощение в жизнь плана, который позволил бы ей сохранить прежнее положение. Многие из ее знатных знакомых после приказа короля удалиться из Лувра перестали посещать ее; родственникам де Люиня после смерти фаворита порекомендовали удалиться от двора. Значит, необходимо было срочно обрести такую опору, которая позволила бы ей восстановить свое положение. И Мари решила заставить своего любовника Клода де Шевреза жениться на ней.

Рискованное предприятие

Заполучить такого знатного человека в мужья стало бы великой удачей. Де Шёврез был очень близок к королю, ибо всегда преданно оставался на его стороне. В некотором роде он был неприкасаем, ибо имел высокопоставленных родственников или друзей почти при всех дворах Европы. Де Шеврёз носил титул принца Лотарингского, являлся великим камергером Франции и наместником короля в Верхней и Нижней Оверни. Похоже, он был страстно влюблен в Мари, так что надо было ковать железо, пока горячо. Молодая женщина опасалась, что перспектива вступления в брак не прельщает его. Когда-то велись переговоры о его браке с барышней из чрезвычайно родовитой семьи герцогов Мэнских, но потом они были прерваны по инициативе жениха.

Мари тут же взялась за дело с присущей ей энергией. Оказалось, что де Шеврёза в Париже не было: он отправился в паломничество в городишко Льесс, к чудодейственной Черной Богородице, статуе, привезенной крестоносцами из Святой земли и установленной в старинной церкви Нотр-Дам-де-Льесс. Эта святыня была чрезвычайно почитаемой, в частности Генрих IV и Мария Медичи по случаю рождения Людовика XIII пожертвовали в нее алтарь, заалтарье и триумфальную арку, а Людовик и Анна Австрийская — ризницу. Совершать туда паломничество было модно, тем более что местные трактиры славились хорошей кухней. Де Шеврёз отправился в Льесс с четырьмя друзьями, ибо паломничество обеспечивало хороший предлог как следует гульнуть и тут же получить отпущение совершенных грехов — до атеизма времен Просвещения было еще очень далеко.

Мари отрядила в Льесс доверенное лицо с письмом, где самыми яркими красками обрисовала свое отчаянное положение и призывала спасти ее срочным заключением брака. Если она покинет Лувр, то исправить ситуацию будет намного сложнее. Друзья тут же принялись отговаривать де Шеврёза от подобного опрометчивого поступка, ибо он грозил испортить его отношения с королем. Под их бурным натиском герцог послал любимой женщине отказ, но отделаться от Мари было не так-то просто. Когда Клод вернулся в Париж, она пустила в ход беспроигрышное женское оружие и добилась своего — кто мог устоять перед ее чарами?

Из благоразумия она написала письмо королю, испрашивая его разрешения на брак — у Клода на подобный смелый шаг не хватило духа. Людовик пришел в неистовый гнев, но не мог ответить отказом — на сей раз вмешались более набожные друзья герцога, указывавшие на необходимость законным образом урегулировать сложившуюся скандальную ситуацию. Разрешение было всемилостивейше, хотя и со скрежетом зубовным, пожаловано, но, как оказалось впоследствии, оно лишь поспевало вдогонку за энергичными действиями безутешной вдовы и недавно оправившейся роженицы. Опасаясь, что король не даст своего согласия, она 22 апреля поспешила обвенчаться с герцогом де Шеврёз в поместье отца, Эркюля де Монбазон. Когда она приехала к отцу с просьбой предоставить отчий дом для совершения церемонии и приема гостей, тот впал в настоящее бешенство, сочтя столь поспешное после смерти супруга бракосочетание в высшей степени неподобающим шагом. Он позаботился о том, чтобы на церемонии не присутствовал никто из семейства Монбазон, дабы не скомпрометировать себя подписью на этом постыдном брачном контракте. Зато вакантные места с лихвой заполнились родней Клода де Шеврёз в полном составе. Тут была представлена вся высшая знать Франции, Лотарингии и Бретани. Даже без подписей родни Мари на брачном контракте церемония прошла без сучка и задоринки, хотя по причине недавнего траура невесты празднества не устраивали. Естественно, о покойном герцоге де Люине никто и не вспомнил.

Медовый месяц новобрачных начался в замке Лезиньи, где Мари когда-то проводила свой медовый месяц с первым мужем. Придворные остряки состязались в остроумии по поводу покойного фаворита, проявившего столь трогательную заботу о судьбе своей молодой вдовы. Через несколько дней Клод де Шеврёз повез Мари по своим землям, дабы она ознакомилась со своими новыми владениями, центром которых был небольшой городок де Шеврёз. Молодая и красивая герцогиня понравилась подданным, с большим воодушевлением приветствовавшим ее. Она неизменно проявляла доброту по отношению к бедным, сочувствие — к несчастным и учтивость — к слугам.

Особенно пришелся ей по вкусу замок Дампьер, типичное массивное строение времен Возрождения из красного кирпича с башенками по обеим сторонам, окруженное каменной оградой и рвом, заполненным водой. Вокруг до горизонта тянулись леса и озера, места более чем благоприятные для охоты и рыбной ловли. Мари с особым удовольствием привезла туда детей от первого брака и наслаждалась с ними спокойной жизнью владелицы замка. Но ее душа не успокоилась до тех пор, пока ее не известили, что король сменил гнев на милость и простил Клода де Шеврёз, и тот без промедления отправился помогать королю укрощать гугенотов. Однако Людовик не спешил дозволить Мари вернуться ко двору. После смерти герцога де Люиня большую силу вновь забрала мать короля, Мария Медичи. Она ненавидела невестку и, естественно, ее подругу. Вдовая королева добилась кардинальской шапки для своего фаворита, епископа Люсонского, отныне известного под именем кардинала де Ришелье. Анна Австрийская после неудачной беременности вообще потеряла благосклонность мужа и не осмеливалась даже слова сказать в защиту Мари.

За дело взялись принцесса де Конти и ее любовник Франсуа де Бассомпьер, которому в 1622 году король пожаловал звание маршала. Весной 1622 года Людовик XIII занимался подавлением гугенотов в Пуату, Гиени и Лангедоке. Франсуа де Бассомпьер и Клод де Шеврёз проявили себя достойными сподвижниками короля. Благодарный король пожаловал супругу Мари должность великого сокольничего Франции. Естественно, тот осмелился вступиться за свою супругу. Людовик сдался не сразу, но из уважения к Клоду в августе 1622 года позволил Мари вернуться к исполнению своих обязанностей в покоях королевы.

Вновь при дворе

Однако возвращение в Лувр прошло не совсем гладко. За время отсутствия Мари обязанности гофмейстерины исполняла вдова коннетабля де Монморанси, одна из наиболее уважаемых особ могущественного клана Монморанси-Конде. Когда был жив де Люинь, гордость не позволяла ей служить под началом молоденькой Мари, и она предпочла удалиться от двора. Теперь же дама не желала освобождать место гофмейстерины для сей легкомысленной особы, ибо это означало бы позорное поражение. Проблема начала приобретать государственное значение, Людовик даже консультировался с юристами и затем вынес вопрос на рассмотрение Государственного совета. Двор немедленно разделился на две партии, одна поддерживала дом Монморанси-Конде, другая — герцогов Лотарингских, к которым вследствие замужества теперь принадлежала Мари. В конце концов, было вынесено соломоново решение: дабы не оскорбить ни одну из двух дам, должность гофмейстерины упразднялась. С целью умиротворить герцога де Шеврёз, не постеснявшегося выразить свое неудовольствие, ему было пожаловано звание первого камергера короля.

Впрочем, потеря должности ничуть не огорчила Мари. Ее положение при дворе было еще более прочным, нежели при жизни де Люиня, когда фортуна в любую минуту могла повернуться спиной к фавориту. Собственно, лишь преждевременная смерть спасла его от опалы. Теперешнее же положение жены одного из первых вельмож королевства, родственника иностранных принцев, приятеля короля, было непоколебимым. Ныне к ней обращались не иначе как «ваше высочество». Даже предводитель мятежных гугенотов теперь приходился ей родней. К тому же она теперь набралась достаточно опыта в любовных делах, чтобы завлечь в свои сети любого мужчину.

Казалось, ссылка и второе, во многом вынужденное, замужество, должны были остепенить Мари, но ничего подобного. Она вновь оказалась в кругу друзей королевы, принцессы де Конти, мадмуазель де Вернёй (теперь герцогини д’Эльбёф) и мадам дю Верне, и тотчас же начала побуждать королеву к галантным похождениям. Сама обстановка при дворе способствовала этому — культ любви, балеты, песни, стихи. Эти дамы были молоды, красивы, замужем за мужчинами, к которым не испытывали любви, но жаждали ее всем сердцем и телом. Положение Анны Австрийской было сложным, ибо статус королевы обрекал ее на целомудрие, а религиозность и гордость испанской инфанты не позволяли перейти опасный рубеж. Мари же, познавшая радость греховной плотской любви с де Шеврёзом еще при жизни мужа, жаждала умножить свои победы и приобщить к этому опасному и упоительному занятию свою подругу. Недаром ей приписывали это краткое, но емкое высказывание, ставшее своеобразным девизом ее жизни:

— Я не люблю невинных удовольствий.

22 февраля 1623 года в Лувре давали очередной балет. Король Людовик XIII предпочитал этот вид развлечений всем прочим и, невзирая на свою прижимистость, не жалел денег на него. Он сочинял либретто для представлений и, не будучи искусным танцором, добросовестно исполнял второстепенные роли. Несмотря на нередкие покушения на жизнь монарших особ, любой прилично одетый человек мог прийти в Лувр, дабы поглазеть на эти представления, оформленные с необыкновенной пышностью и по последнему слову театрального оборудования, выписанного из Италии. На все эти чудеса пришли подивиться два молодых человека, находившихся в Париже по пути из Лондона в Мадрид. Лишь немногим было известно, что этими двумя дворянами, путешествовавшими инкогнито, были наследник короны Англии, принц Уэльский Карл, и фаворит его отца, короля Иакова I, в ту пору пока еще граф Бекингем. Именно в тот вечер на Бекингема произвела потрясающее впечатление жена короля Анна Австрийская, пребывавшая в расцвете молодости и красоты.

Высокопоставленные гости

Для описания подробностей стремительной головокружительной карьеры провинциального дворянина Джорджа Вильерса отсылаю читателей к моей новелле «Красавец Бекингем — неотразимый и неукротимый» в книге «Любовь по-французски». К 1623 году он уже безраздельно царил в сердце немолодого хворого короля Иакова и сумел подчинить себе принца Карла, который поначалу питал к нему ярко выраженную нелюбовь. Невзирая на молодость, Бекингем уже стал законченным вельможей. Началом своей карьеры он был обязан исключительно своей красоте, которая покорила короля Иакова, обладавшего ярко выраженными нетрадиционными наклонностями. Но недаром мать Джорджа шла на все жертвы, чтобы дать ему хорошее образование, включавшее также пребывание во Франции. Он был неглуп и отточил до совершенства все качества, требуемые для идеального придворного: был прекрасным наездником, фехтовальщиком, игроком в мяч, отлично разбирался в лошадях, собаках и охотничьих птицах. Что же касается искусства царедворца, то он танцевал с непередаваемым изяществом, выражался с изысканным красноречием, умел ухаживать за дамами и точно знал, кому, что и как сказать. Его мать, прибегнув, прямо скажем, к весьма нечистоплотной уловке, женила его на одной из самых богатых невест Англии, Кэтрин Мэннерс. Это была совершенно ничем не примечательная особа, по уши влюбленная в мужа и обожавшая его как некое верховное божество. Обладая хорошим вкусом и неограниченными средствами, Бекингем со временем научился разбираться в искусстве и, как это было принято у истинных вельмож, стал претендовать на роль мецената и коллекционера.

В Париже принц и Бекингем, как уже было сказано, оказались по пути в Мадрид, где надеялись добиться от короля Филиппа IV согласия на брак Карла с его сестрой, инфантой Марией. Это был чисто политический шаг, ибо король Иаков, ненавидевший войны, надеялся таким безболезненным образом заключить мир со своим врагом, а папа римский — под воздействием будущей королевы вернуть протестантскую Англию в лоно католической церкви. Без дальнейших подробностей скажем, что из этой затеи ничего путного не вышло, в основном по причине дипломатической неопытности и невыдержанности Бекингема. Посланцам пришлось вернуться домой не солоно хлебавши. Филипп IV был женат на принцессе Елизавете, сестре Людовика XIII, которая при расставании с английскими визитерами негромко прошептала Карлу:

— Почему бы вам не жениться на моей сестре Генриэтте?

Принцесса Генриэтта была младшей из детей Генриха IV и Марии Медичи. Она, естественно, присутствовала 22 февраля на этом знаменательном балетном представлении и, узнав, что среди гостей затесался принц Уэльский, как будто невзначай промолвила:

— Его высочеству не было необходимости ехать в Мадрид, чтобы найти себе жену.

Это был вовсе не глупый лепет пятнадцатилетней девчушки, Генриэтта отлично знала, что ее покойный отец предназначал ее в жены принцу Уэльскому. Этот проект воскресил впоследствии покойный герцог де Люинь, дабы заключением англо-французского союза противодействовать влиянию династии Габсбургов. Выдать принцессу-католичку за английского еретика и вероотступника было делом непростым, на это требовалось разрешение папы римского. Однако истинно приверженные католической церкви французы с воодушевлением отнеслись к этому проекту. Они уповали на то, что, устроив там свою часовню и привезя с собой достаточное число священников, будущая королева сможет наставить заблудших овечек на путь истинный. После провала испанского сватовства англичане также стали склоняться в пользу этого брака.

Сваты из Лондона

В феврале 1624 года в Париж прибыли два чрезвычайных посла короля Иакова для деятельного продвижения переговоров по столь сложному вопросу. Ими были Генри Рич, барон Кенсингтон (в 1624 году ему будет пожалован титул графа Холленда, поэтому в исторических работах он обычно так и именуется) (1590–1649) и опытный профессиональный дипломат, бывший фаворит Иакова I, Джеймс Хэй, граф Карлайл[40] (1580–1636). Поскольку теперь этому вопросу придавалось особое значение, к переговорам привлекли герцога Клода де Шеврёз, троюродного брата короля Иакова I. Герцог счел себя обязанным разместить послов на проживание в своем особняке, который де Люинь некогда отстроил для молодой жены. После его смерти Мари в начале апреля 1622 года продала здание своему будущему супругу, Клоду де Шеврёз.

Тот нанял известного архитектора Метезо, который коренным образом обновил особняк, отделав его с дворцовой роскошью. Расписные потолки переливались позолотой, стены украшали драгоценные гобелены и драпировки из парчи и дамаста, мебель из ценных пород дерева была инкрустирована перламутром, слоновой костью и полудрагоценными камнями. Камины, украшенные мрамором и позолоченным деревом, источали приятное тепло, по вечерам это великолепие освещалось огоньками свечей из душистого воска. За особняком был разбит обширный сад со скамейками, павильончиками и всяческими укромными уголками. По возвращении из замка Дампьер Мари вновь воцарилась в особняке на правах законной хозяйки. Дом четы де Шеврёз в столице считался наиболее богато обставленным.

Тем временем в политической жизни королевства произошло знаменательное событие, последствия которого оказали огромное воздействие на историю Франции. После смерти герцога де Люиня Людовик XIII в течение двух лет попытался править самостоятельно, опираясь на поддержку Государственного совета. По-видимому, это оказалось делом утомительным и занимавшим массу времени, которое пришлось отрывать от его любимого занятия, охоты. В конце концов король уступил настояниям матери и ввел в Государственный совет в качестве первого министра ее фаворита и советника, кардинала де Ришелье. Кардинал также поддержал идею английского брака, тем более что этого любой ценой желала добиться Мария Медичи. Де Ришелье же исходил из того, что Франция и Англия противостоят одному мощному общему врагу — Испании, и лично занялся ведением переговоров.

Граф Карлайл, человек утонченных вкусов, не в первый раз выезжал с дипломатическими поручениями во Францию. Впервые это случилось в 1616 году, когда его направили с заданием сватать принцессу Кристину. Отъезд задержался, ибо перед самым отплытием выяснилось, что при французском дворе кардинально сменилась мода на одежду. Пришлось срочно переделывать облачения дипломатов, дабы не выглядеть в глазах парижан безнадежно отсталыми провинциалами с забытого Богом острова. Пока портные трудились над сложной отделкой роскошных кафтанов и плащей, англичан опередили ушлые посланцы герцога Савойского, и принцесса Кристина досталась им. Тем не менее граф Карлайл, памятуя о наличии у Людовика XIII еще одной сестры, не терял надежды на возобновление переговоров и всячески обхаживал французского посла в Лондоне, регулярно приглашая его в свой дом на изысканные обеды и роскошные театрализованные представления. Король Иаков ценил мудрый подход дипломата и всячески одаривал его титулами, деньгами и сделал кавалером двух высших наград Англии: орденов Бани и Подвязки. Теперь граф Карлайл с утра до вечера маялся на переговорах, которые продвигались весьма туго, ибо французы добивались разрешения на свободу вероисповедания католической религии в Англии.

Его спутник, Генри Рич, граф Холленд, был личностью в некотором роде незаурядной. Он принадлежал к чрезвычайно родовитой семье: бабкой по материнской линии была уже известная нам Леттис, в первом браке графиня Эссекс, во втором — графиня Лестер, жена Роберта Дадли, фаворита королевы Елизаветы I. Матерью Генри была леди Пенелопа Рич, сестра фаворита королевы Елизаветы I, Роберта Деверё, графа Эссекса. Эта красавица, воспетая лучшими поэтами того времени, имела то ли несчастье, то ли глупость ввязаться в заговор брата против королевы Елизаветы. Впрочем, в отличие от графа Эссекса, заплатившего за это провалившееся предприятие своей жизнью, ей, по неизвестной причине, удалось выйти сухой из воды. Генри был младшим сыном в семье, т. е. ему надеяться было не на что, и он начал свою карьеру при дворе с того, что отправился добровольцем в английском полку на континент, на осаду немецкого герцогства Юлих. Он быстро сумел привлечь к себе милость короля Иакова I, который даровал ему сначала титул барона Кенсингтона, затем графа Холленда и поручил столь важную дипломатическую миссию.

Генри Рич был очень красивым мужчиной, и от него немедленно пришли в восторг все дамы французского двора, начиная с королевы-матери и кончая принцессой Генриэттой. Но если граф Холленд услаждал им взор и слух своими льстивыми комплиментами, то его и Мари де Шеврёз соединила внезапно вспыхнувшая неодолимая страсть. В свое время герцогиня взяла в любовники Клода де Шеврёза в основном из тех соображений, что женщина без любовника рискует потерей престижа, а Клод, со всех точек зрения, был одним из самых завидных приобретений для светской дамы. Теперь же она до умопомрачения влюбилась в Холленда, столь же безумно воспылавшего страстью к ней, и они, потеряв всякую осторожность, открыто демонстрировали свою связь. Герцог де Шеврез, в доме которого проистекал бурный роман, казалось, ничего не замечал.

Биографы Мари де Шеврёз придерживаются мнения, что именно с этого увлечения следует начать отсчет беспорядочных любовных похождений Мари. Тем не менее они же отмечают, что, будучи дамой ветреной, герцогиня не следовала примеру своих современниц и не обзаводилась двумя-тремя любовниками одновременно. Ярко выраженной чертой, присущей ей, было соблюдение верности, как в политике, так и в любви. Создав новую привязанность, Мари хранила ей верность и не предавала ее. Особенностью ее политической активности было то, что герцогиня не ставила достижения каких-то целей, обусловленных тщеславием или корыстолюбием, лично для себя, но примыкала к определенной особе или группе, в интересах которой действовала совершенно бескорыстно.

Мари не скрывала ничего от своей подруги Анны Австрийской, поверяя ей все свои переживания и полностью посвящая ее в развитие амурных отношений с Холлендом. Но удовлетворения только собственной страсти любовникам показалось мало, им пришла в голову мысль создать связь взаимных интересов, подкрепленную любовным романом между Анной Австрийской и герцогом Бекингемом. Известно, что Анна непреодолимо влекла к себе Бекингема; что же касается обделенной вниманием мужа королевы, то необходимо было целенаправленно внушить в ее податливый мозг страсть к этому блестящему красавцу. Придворная дама королевы мадам де Моттвиль писала в своих мемуарах о Мари: «Она принуждала королеву думать о Бекингеме, постоянно говорила ей о нем, стараясь всячески подавить все нравственные колебания в ее глубоко религиозной душе». Мари, увлеченная бурной страстью, хотела, чтобы ее подруга равным образом познала все радости плотской любви.

Ее мало заботила политическая подкладка этой истории, ибо наставить рога королю считалось оскорблением его величества, что приравнивалось к государственному преступлению. Надо сказать, что французским вельможам не было свойственно чувство патриотизма, считавшееся неприличным и присущим лишь провинциальному дворянству и буржуазии. У знати была родня по всей Европе, и на первом месте стояли семейные связи. Поэтому вельможи с такой легкостью вступали с аристократами соседних стран в заговоры, не сулившие ничего хорошего их отечеству. С другой стороны, опасная затея Мари не была совершенно бескорыстной: она и Холленд надеялись, что, устроив любовную связь между герцогом и королевой, они смогут оказывать на них свое безраздельное влияние. Когда Холленд отправился в Лондон отчитываться об успешном завершении переговоров, он повез туда для Бекингема портрет Анны Австрийской, а обратно в Париж привез изображение герцога.

27 марта 1625 года скончался король Иаков I, и на трон взошел его сын Карл. По причине траура он не мог отправиться в Париж за своей невестой, и вместо него вызвался ехать герцог Бекингем, ставший теперь фаворитом молодого короля. Поскольку он привык к легким победам и до сих пор никогда и ни в чем не встречал препятствий исполнению своих желаний, то был уверен, что без труда сумеет силой своего обаяния заставить плясать под свою дудку и робкого недалекого Людовика XIII, и недавно ставшего первым министром кардинала де Ришелье, и тщеславную королеву-мать Марию Медичи, а также ввергнуть в супружескую измену Анну Австрийскую. Он был намерен ослепить французский двор таким блеском, который там и не видывали. Для сей цели была сформирована свита более чем из двухсот человек, сшито три десятка костюмов для герцога, украшенных серебряным кружевом, жемчугом и бриллиантами, приготовлены три кареты, запряженные восьмеркой первоклассных лошадей, сопровождающая челядь также облачена в дорогостоящие ливреи.

11 мая 1625 года в парижском соборе Нотр-Дам состоялось торжественное венчание принцессы Генриэтты-Марии с английским королем Карлом I. Ввиду отсутствия жениха по уважительной причине, обряд совершался по доверенности, в роли брачующегося выступал герцог Клод де Шеврёз. Он был весь в черном, перевязь усыпана бриллиантами, шляпа украшена бриллиантовым вензелем, по бокам жениха стояли графы Карлайл и Холленд.

Прибыв в Париж, герцог Бекингем остановился в особняке герцога де Шеврёз, как наиболее достойном обиталище для посланца короля, направленного за его молодой супругой. Уже первый визит Бекингема в Лувр 24 мая 1625 года произвел неизгладимое впечатление на двор. Он появился в костюме из красного атласа, расшитом ста тысячами жемчужин. Хотя бусины относились к разряду малоценной мелочи, роскошное одеяние оказалось слишком тяжелым, что несколько затрудняло движения герцога. Зато его шею украшали шесть ниток первоклассного жемчуга, а уши — жемчужины редкой красоты. Современному читателю это может показаться диким, но в ту пору подобные украшения, в особенности серьги для мужчин, не были чем-то из ряда вон выходящим. Наспех пришитые жемчужины сыпались на пол, и придворные безо всякого стеснения подбирали их. Подобное ослепительное появление произвело фурор, дамы были без ума от красоты герцога и великолепия его одежды, мужчины — от изящества и благородства манер вельможи. Пожалуй, единственными особами, которые остались равнодушны к чарам Бекингема, были король Людовик XIII и кардинал де Ришелье. Что же касается Анны Австрийской, то, по словам мемуариста Ларошфуко, «она показалась герцогу еще более прелестной, чем могло представить его воображение, а королеве он показался самым достойным ее любви человеком в мире». Между ними немедленно возникла некоторая симпатия, замеченная всеми. Бдительный кардинал де Ришелье, который вообще считал поведение королевы слишком легкомысленным, немедленно установил слежку и за высоким гостем, и за королевой.

Намерения Бекингема приступом взять как французских политиков с целью создания союза против влияния Габсбургов, так и добродетель королевы, разбились о неумолимую реальность. Мудрый и проницательный де Ришелье разрушил воздушные замки, построенные этим неопытным и недалеким политиком, а установленная им слежка практически исключила любую возможность встречи королевы и герцога наедине. Впрочем, политический афронт не огорчил Бекингема, ибо главная цель его поездки в Париж была совершенно другой. Мари де Шеврёз буквально лезла из кожи вон, но ей фатально не везло. Безусловно, семена, брошенные ею в душу королевы, упали на благодатную почву. Как писал посол Франции в Лондоне Левенёр де Сильер, «королева взирала на Бекингема с великой радостью, которая не только выражалась на ее лике, но и проникала до сердца». Она призналась своей придворной даме г-же де Моттвиль, что, «если порядочная женщина могла бы полюбить кого-то другого кроме мужа, то именно сей был бы единственным, который мог бы ей понравиться».

Несостоявшийся роман

Но за восемь дней, которые Бекингем провел в Париже, королеве и герцогу не удалось встретиться с глазу на глаз. Парижская знать ежедневно задавала балы в честь высокого гостя, стараясь перещеголять друг друга. Грандиозное празднество устроил в своем дворце Клод де Шеврёз, причем гости были приглашены в маскарадных костюмах. Все это затеяла, конечно, Мари, дабы облегчить свидание королевы и Бекингема. Для начала герцогиня повела свою подругу прогуляться по саду, где к дамам вскоре приблизился садовник. Он преподнес ей корзинку и букет цветов. Воспользовавшись создавшейся заминкой, садовник успел коснуться ручки Анны Австрийской и шепнуть ей несколько нежных слов. Далее он появился на балу в роскошном костюме Великого Могола и под этой маской делал королеве различные странные предсказания и источал цветистую восточную лесть. Как выяснилось позднее, Бекингем за три тысячи пистолей купил у герцога де Гиза право время от времени в течение бала обмениваться с ним костюмами — вторым нарядом было обличье оруженосца. Это совершенно сбивало с толку гостей. Зато герцог получил возможность беспрепятственно общаться с королевой и даже танцевать с ней, не имея препятствий для излияния своих чувств.

Но ничто не могло укрыться от глаз шпионов кардинала, и хитрость Бекингема не смогла обмануть их. Теперь под наблюдение попала и герцогиня де Шеврёз. Тем не менее она решилась пообещать Бекингему устроить ему свидание с королевой в ее покоях в Лувре. Было решено, что он появится там в одеянии так называемой «Белой дамы», призрака, который, по уверениям придворных, регулярно бродил по коридорам королевского дворца. Мари привезла герцога в Лувр в своей карете, хорошо знакомой часовым, а во дворец он вошел под видом итальянского астролога. Далее ей удалось провести влюбленного в молельню королевы, где они на несколько минут остались вдвоем, но свидание было почти тотчас же прервано неумолимой судьбой: в покои королевы влетел запыхавшийся лакей с сообщением о том, что по коридору идет покинувший свой кабинет король. Мари быстро вывела герцога из Лувра, хотя тревога оказалась ложной: Людовик прошел мимо комнат супруги.

Предусмотрительный де Ришелье направил к Бекингему тайного посланца с предупреждением, что, если герцог продолжит упорствовать в своих домогательствах, он будет убит. Вряд ли это охладило страсть Бекингема, привыкшего всегда добиваться цели своих желаний. Но подоспело время отъезда новобрачной из Парижа в Булонь с целью отплытия в Англию. По мнению Мари и Холленда, это путешествие предоставляло королеве и Бекингему последнюю возможность, так сказать, «увенчать их страсть». Двор выехал во всем блеске, ибо помимо новобрачной супруги английского короля его возглавляли королева-мать Мария Медичи и Анна Австрийская.

7 июня была сделана остановка в Амьене, городе, где вся власть принадлежала герцогу де Шольнэ, брату покойного де Люиня, исполнявшему за своего малолетнего племянника обязанности генерал-губернатора Пикардии. Мари немедленно отправилась к своему деверю и составила вместе с ним программу разнообразных увеселений, которые продлили бы пребывание двора и герцога Бекингема в городе. Король и де Ришелье удалились по делам во дворец Фонтенбло, причем камердинеру и конюшему Анны Австрийской был отдан приказ, чтобы они ни в коем случае не допустили частной встречи между королевой и герцогом.

Королеву разместили в особняке на берегу Соммы, к которой спускались обширные сады. Они были столь красивы, и погода столь великолепна, что вечером туда съезжался весь двор для прогулок по их живописным аллеям. Тем вечером королева пошла прогуляться, опираясь на руку Бекингема, Мари де Шеврез следовала за ней вместе с Холлендом. Уже начинало темнеть, и вскоре королева скрылась за поворотом аллеи, обсаженной живой изгородью. Внезапно раздался ее крик, призывавший на помощь, на зов бросились ее камергер и конюший. Они увидели Бекингема, стоявшего на коленях перед Анной Австрийской. Существует еще несколько свидетельств современников, утверждавших, что герцог в порыве страсти позволил себе преступить границы приличия и туалет королевы был в сильном беспорядке. Это событие немедленно обросло самыми скабрезными предположениями и слухами. Но следует верить принцессе де Конти, не отличавшейся высокой нравственностью, что она «гарантирует добродетель королевы от пояса до ее ножек».

Королева-мать, убоявшаяся скандала, потребовала прервать развлечения и на другой же день спешно выехать в Булонь. Более увидеться уединенно влюбленным не удалось. Проехав несколько лье в направлении Ла-Манша, Анна Австрийская рассталась с Генриэттой-Марией и отправилась в Париж. Когда она села в карету, Бекингем не сдержал чувств и поцеловал край ее платья. Анна поспешила поднести к глазам платок, дабы скрыть навернувшиеся слезы. Она была так потрясена, что возвратилась в Амьен и под предлогом нездоровья отложила отъезд в Париж. Тем временем кортеж, прибывший в Булонь, обнаружил, что море разбушевалось и надо дожидаться, когда оно успокоится. Успокоения пришлось ждать более недели, и все это время между Амьеном и Булонью сновал доверенный камердинер королевы Лапорт, причем Анна зашла настолько далеко, что попросила губернатора города держать ворота города открытыми круглые сутки, чтобы у посланца не было препятствий.

Эта переписка настолько вдохновила Бекингема, что он под каким-то предлогом вернулся в Амьен, дабы увидеться с королевой наедине. Накануне она чувствовала себя настолько неважно, что попросила лекаря пустить ей кровь — универсальное средство того времени от всех хвороб. Поэтому Анна Австрийская приняла герцога в присутствии нескольких придворных дам, и свидания не получилось. Вечером она передала герцогу письмо и небольшой ларец. В письме королева умоляла его поскорее уехать, а в ларце лежали подаренные ей мужем двенадцать алмазных подвесок, закрепленных на банте — подарок на память. На следующий день Бекингем попрощался с королевой совершенно официально в присутствии ее двора. Он отправился в Булонь, а Анна — к мужу в Фонтенбло. Там ее ожидал взбешенный Людовик, которому уже донесли о происшествии в Амьене, и теперь ей предстояло выносить все последствия необдуманных поступков Бекингема. Первым делом король уволил конюшего Пютанжа и камердинера Лапорта, единственных людей в штате королевы, истинно преданных ей — все прочие были осведомителями де Ришелье.

Лондонский триумф

Мари де Шеврёз не стала сопровождать свою повелительницу, как того требовали ее обязанности старшей фрейлины, а упросила мужа взять ее с собой в Лондон. Тот пытался было отговорить ее от этой затеи — Мари пребывала на девятом месяце беременности, а пересечение Ла-Манша в таком положении представлялось делом нешуточным. Но ей было не впервой поставить на своем, она разразилась безутешными рыданиями, и Клод де Шеврёз сдался. 22 июня состоялось, наконец-то, отплытие. Музыканты и певцы из кожи вон лезли, чтобы заставить французскую принцессу забыть горечь расставания с родиной и неудобства морского путешествия, Клод де Шеврёз занимал ее своей болтовней, а в их супружеской каюте Мари тем временем предавалась любви с Холлендом. Через сутки судно причалило в Дувре, где свою юную жену встретил Карл I. В Лондоне свирепствовала чума, уносившая ежедневно по нескольку сот жизней, поэтому общество направилось в Ричмонд.

Мари блистала в высшем обществе Лондона. Она поражала дам, сводила с ума мужчин и испробовала свои чары даже на Карле I, вырвав у него обещание, что пункты брачного контракта, касающиеся соблюдения прав католиков, подлежат обязательному исполнению. Герцогиня заставила английских дам признать, что все местные красавицы — ничто по сравнению с ней, и потрясла общество купаниями в Темзе, не обращая никакого внимания на свое состояние. Закалка, полученная ею в детстве в водах родного Эндра, похоже, сулила сохраниться на всю жизнь. Она ничуть не стеснялась своей связи с Холлендом, буквально выставляя ее напоказ. Как писал Ришелье епископ де Менд, его родственник, «я стыжусь бесстыдства мадам де Шеврёз и слабости ее мужа, она столь велика, что являет собой настоящее бесчестье». Он же писал позднее: «Похоже, что наши женщины прибыли сюда укреплять распутство, а не религию». Тем временем Клод де Шеврез ошеломлял лондонцев своими бриллиантами и самоцветами, которыми была украшена упряжь его лошадей. Англичане признавали, что чепраки на его скакунах были «самыми красивыми из всех, когда-либо виденных ими».

Из писем епископа Мендского и посла де Сильера кардинал де Ришелье сделал вывод, что у Франции теперь нет в Англии большего врага, нежели Бекингем, которого сделала таковым неутоленная любовь к королеве. Он также начал понимать опасность, исходящую от Мари де Шеврёз, хотя в письмах шутливо называл ее «Шевретт»[41]. Его преосвященство беспокоило затянувшееся пребывание Мари в Англии, ибо Холленд преданно служил Бекингему, так что нетрудно было представить себе, какие интриги против Франции плелись в туманном Альбионе.

Тем временем Мари в перерыве между празднествами благополучно разрешилась от бремени здоровенькой дочкой, которую нарекли Анной-Марией, причем английская королева пожелала быть крестной матерью. Примерно в это же время произошла знаменитая история с алмазными подвесками, которые Анна Австрийская подарила герцогу. Он имел неосторожность украсить ими свой костюм по поводу бала, который давал в своем роскошном особняке Йорк-хаус на берегу Темзы. Графиня Люси Карлайл, жена дипломата, его бывшая любовница, сумела незаметно отрезать два подвеска и отправить их кардиналу де Ришелье, который теперь имел возможность скомпрометировать Анну Австрийскую в глазах ее царственного мужа. По воспоминаниям де Ларошфуко, Бекингем заметил пропажу в тот же вечер и отдал распоряжение закрыть все порты Англии, а своему ювелиру приказал срочно изготовить копии украденных украшений. В результате подвески графини попали к кардиналу с опозданием, и одновременно в Париж прибыли копии от Бекингема. Таким образом, Анна Австрийская появилась на балу в парижской ратуше, который устраивали старшины столицы, в наряде с подвесками, и надеявшийся скомпрометировать ее кардинал был посрамлен. По другому варианту этой истории, Бекингему отдала свое похожее украшение Мари де Шеврёз.

После родов Мари и ее супруг переехали во дворец Бекингема, где она провела некоторое время в очень тесном общении с хозяином. Епископ Мендский писал де Ришелье: «Холленд передал свою добычу Бекингему». Для историков так и осталось загадкой, стала ли Мари любовницей герцога или просто подогревала его страсть к королеве. Обычно делается ссылка на мемуары одного из предводителей Фронды, кардинала де Реца: «она [мадам де Шеврёз] нам сказала…, что, по прихоти судьбы, ее любовь и уважение никогда прежде не соединялись во влечении к одному человеку, за исключением „бедного Бекингема“».

Не без подстрекательства Мари Бекингем принял совершенно безумное решение любой ценой возвратиться во Францию. С этой целью герцог принялся усложнять жизнь королеве Генриэтте-Марии, приставил к ней в качестве фрейлин свою мать, жену и графиню Люси Карлайл, а приближенный французский штат отправил обратно на родину. Но новобрачная вовсе не собиралась поддаваться этому давлению, и между супругами возникли распри. Бекингем упорно распалял неприязнь молодой королевы к себе. Ему были на руку семейные ссоры, он надеялся, что Генриэтта-Мария нажалуется брату, и у него появится повод приехать во Францию для урегулирования этих проблем.

Тем временем беспокойство Ришелье все возрастало: с одной стороны, эта любовница Холленда, сумевшая также очаровать Карла I и Бекингема, стала явной английской шпионкой, с другой, она поддерживала прямую связь с Анной Австрийской и своей крестной матерью, Марией Медичи. По наущению кардинала Людовик XIII потребовал возвращения супругов де Шеврёз в Париж, считая их миссию завершенной: Карл пообещал, что условия брачного договора будут соблюдены. Но Мари нравилось в Лондоне, и она упросила английского короля продлить их пребывание. Однако просьба Карла I была отвергнута, и чете де Шеврёз пришлось вернуться в Париж, вооружившись письмом от короля, воспевавшим достоинства супругов.

Возвратившись в Париж, Мари начала продвигать идею приезда Бекингема в Париж в качестве посла. Предлогом для этого послужила высылка на родину французского штата Генриэтты-Марии. Но Карлу I на соответствующий запрос направили ответ от Людовика XIII: «Если Бекингем хочет вернуться во Францию, вы должны начать исполнять статьи брачного договора». После такого плохо прикрытого отказа между кардиналом и Мари началась война. Герцогиня уверила королеву в том, что кардинал возводит на нее напраслину перед супругом, переставшим делить ложе с ней. Но ведь рождение наследника стало бы спасением для Анны. Масла в огонь подливала королева-мать, которая всегда старалась усадить на трон любимого младшего сына Гастона, герцога Анжуйского, совершенно непригодного для правления.

В ту пору ему исполнилось всего семнадцать лет, он был ленив, тщеславен, труслив, легко подвержен постороннему влиянию и к тому же вел разгульный образ жизни. Еще отец, Генрих IV, планировал женить его на принцессе Монпансье из рода Гизов, самой богатой наследнице королевства. Этот проект поддержал де Ришелье, так что в конце 1625 года было объявлено о предстоящей свадьбе. Несмотря на колоссальное приданое невесты, у Гастона не лежала душа к этому браку. Он также не оставлял надежды взойти на трон, для чего был готов на любую низость; и предпочел бы жениться на какой-нибудь иностранной принцессе, чтобы, во-первых, иметь поддержку в лице ее родни, а, во-вторых, в случае необходимости, найти убежище за границей.

Заговор Шалэ

Анна Австрийская опасалась, что у Гастона пойдут дети, в таком случае, учитывая неважное здоровье Людовика, корона, в случае его смерти, отойдет брату. Мари также беспокоила перспектива, что ее подруга может оказаться не у дел, и она с жаром взялась за сплочение противников женитьбы Гастона, сколачивание так называемой партии «неприятия брака». Надо сказать, герцогиня нашла немало приверженцев этой идеи, ибо многие придворные предпочитали жизнерадостного и снисходительного Гастона его мрачному и мстительному брату. Кстати, Анна Австрийская состояла в хороших отношениях со своим деверем и откровенно любила его общество. Мари развила бурную деятельность, и вскоре образовался заговор, в котором к Гастону присоединились братья-герцоги Сезар и Александр Вандомские, побочные сыновья Генриха IV, принц де Конде, губернатор Парижа граф де Суассон, видные вожди гугенотов, герцоги де Лонгвиль и де Невер, губернаторы соответственно Нормандии и Шампани. Через графа Карлайла в Англии Мари обеспечила гугенотам поддержку герцога Бекингема, т. е. заговор выходил на международный уровень. Поскольку конкретно заниматься прозаическими подробностями планируемой операции было делом не царским, нити комплота сосредоточились в руках маршала д’Орнано, гофмейстера Гастона.

По странному стечению обстоятельств во французской истории этот заговор столь высокородных вельмож, в котором, несомненно, была замешана и королева Анна Австрийская[42], получил название по имени одного из самых незначительных его членов, гардеробмейстера Людовика XIII, графа де Шалэ, единственного, кто заплатил за это, обреченное с самого начала на провал предприятие, своей жизнью.

Анри де Талейран-Перигор, граф де Шалэ (1599–1626), происходил из очень древнего дворянского рода, который на рубеже XVIII–XIX веков прославил другой его отпрыск, небезызвестный политический деятель князь Талейран. По матери он был внуком маршала де Люка и обладал всеми теми качествами, которые тогда ценились в истинном французском дворянине: храбростью, граничившей с бесшабашностью, гипертрофированным чувством чести и сильно выраженной склонностью к галантным похождениям. Он успел повоевать в тяжелейших условиях при осаде одного из оплотов гугенотов, укрепленного городка Монтобан, которая была столь блистательно провалена главнокомандующим, герцогом де Люинем. Де Шалэ с детства вращался при дворе, был красив (его внешность несколько напоминала печальной памяти фаворита Людовика XIII де Сен-Мара), остроумен, весел, родовит, так что его назначение гардеробмейстером короля было воспринято как нечто само собой разумеющееся. Служба хранителя королевского гардероба при Людовике XIII была весьма необременительна. Во-первых, скупой король свел количество своих туалетов к строгому минимуму, причем одежда использовалась до тех пор, пока не износится до неприличия. Во-вторых, всем цветам монарх предпочитал черный, что опять-таки ограничивало хлопоты, связанные с поставщиками и портными. В-третьих, Людовик денно и нощно пропадал на охоте, что опять-таки сужало круг обязанностей гардеробмейстера.

Ловкая мамаша де Шалэ, искушенная в житейской мудрости, женила его на состоятельной вдове Шарлотте де Кастий. Совершенно неизвестно, что это была за дама, но некий Понжибо, шурин графа де Люка, пустил по рукам скабрезный стишок в ее адрес. Чрезвычайно оберегавший свою честь де Шалэ встретил стихоплета на Новом мосту, вынудил к поединку и убил. Это создало ему ореол защитника рыцарских устоев общества. Считается, что в заговор его вовлекла герцогиня де Шеврёз, в которую он по уши влюбился, свидетельством чего служат его письма, исполненные самой безумной страсти. По их содержанию историки делают вывод, что герцогиня не отдалась ему бездумно, но умело распаляла его страсть и ревность, уверяя, что ее преследует своими притязаниями де Ришелье (что, по мнению исследований, было вполне вероятно). Держа у него под носом эту морковку, она сделала из де Шалэ бессловесное орудие, полностью повиновавшееся ее указаниям.

Планировалось, что недовольные возвышением де Ришелье заговорщики во главе с герцогом Анжуйским явятся к нему в гости на виллу Флери, откуда хворый кардинал нередко управлял напрямую всеми делами государства. Вполне правдоподобным предлогом служили богатые зверьем и дичью охотничьи угодья округи. Далее в подходящий момент Ришелье должен был быть умерщвлен, что же касается судьбы Людовика, по этому поводу мнения расходились. Заговорщики были уверены в том, что убийство кардинала сойдет им с рук, ибо знали, что король ненавидит своего первого министра. Во всяком случае, замышляли также восстание в Бретани, губернатором которой был герцог де Вандом, волнения гугенотов, поддержанных Англией, мятеж в Париже и даже помощь со стороны Испании, где правил брат Анны Австрийской.

Неизвестно, какая сумасбродная мысль запала в голову де Шалэ, но он поведал все планы своему крестному отцу, командору де Валансе. Был ли де Валансе сторонником де Ришелье или же просто не желал погибели своего крестного сына, но он сумел уговорить его во всем открыться кардиналу. Де Шалэ раскрыл его преосвященству все, но с условием, что никто из заговорщиков не пострадает. Кардинал дал свое согласие. Не сказать, чтобы для де Ришелье, создавшего огромную сеть шпионов, этот заговор стал открытием, но он теперь мог обоснованно представить королю ужасную картину того, что ожидает его государство, если на помощь королеве явится с войском ее брат, а Бретань (кстати сказать, не так уж давно присоединенная к Франции) восстанет и гугеноты усилят смуту. Для Людовика XIII это стало страшным потрясением: его братья, как родной, так и сводные, а также жена желали его смерти и прилагали все усилия к тому, чтобы она свершилась!

Заговор был раскрыт, братья де Вандом и принц де Конде арестованы и заключены в укрепленные замки, но впоследствии освобождены. Гастон, сделавший неудачную попытку бежать вместе с де Шалэ за границу, покорно вступил в брак с мадмуазель де Монпансье. Для подслащения сей горькой пилюли он получил от Людовика во владение герцогство Орлеанское вместе с титулом и более полумиллиона ливров ежегодного содержания в обмен на клятву более не выступать против брата (таких обетов за время правления Людовика XIII ему пришлось принести общим счетом шесть). Все прочие участники также отделались легко, правда маршал д’Орнано весьма своевременно умер в темнице до начала процесса против него, неизвестно, то ли от имевшихся у него хворей, то ли от отравления, во избежание предания огласке роли Гастона.

Однако де Шалэ, побуждаемый Мари, развил бурную деятельность, настрочив от имени Гастона письма губернатору Парижа графу де Суассону и маркизу де Леску в Брюссель. В ту пору Брюссель являлся столицей Испанских Нидерландов, и наместником в нем был эрцгерцог из династии Габсбургов. Шпионам кардинала будто бы удалось перехватить ответное письмо заговорщикам, в котором говорилось об их планах умертвить короля, вследствие чего Анна Австрийская получала возможность вступить в брак с Гастоном. Окончательным аккордом в провале заговора стало предательство графа де Лувиньи, близкого друга де Шалэ, месть за то, что гардеробмейстер недавно отказался быть у него секундантом на дуэли[43].

На судебном процессе де Шалэ вел себя самым жалким образом, обвинял во всем Мари — и в то же время писал ей страстные письма. В конце процесса он стал сожалеть об этом и заявил:

— Я не сказал ничего такого, что не было бы правдой, за исключением показаний в отношении мадам де Шеврёз.

Из провинции приехала его мать, которая принялась хлопотать за сына. Все ее усилия были потрачены впустую, де Шалэ приговорили к смертной казни. В отчаянии мать подкупила обоих палачей в Нанте — государственного и городского, и те бесследно исчезли. Однако же нашли приговоренного к казни солдата, которому было обещано прощение, если он согласится заменить палача. Казнь Шале превратилась в настоящую пытку, ибо неопытный палач не смог с первого раза отрубить Шалэ голову мечом. Ему дали бочарный топор, тоже тупой, он нанес приговоренному тридцать два удара, прежде чем тот скончался.

Королеву пригласили в Государственный совет, где ей прочли признание де Шалэ. Ей вменяли в вину то, что она хотела умертвить короля, чтобы выйти замуж за его брата. Выслушав это обвинение, Анна Австрийская презрительно улыбнулась и произнесла:

— Я мало выиграла бы от этой перемены, — что еще больше утвердило Людовика в уверенности, что супруга желала его смерти.

Встал вопрос, каким же образом покарать герцогиню де Шеврёз, свидетельства против которой были неопровержимы. Женщину такого высокого ранга еще никогда не подвергали тюремному заключению, и против такой особы ни разу не возбуждался уголовный процесс. К тому же это вызвало бы острое неудовольствие французских вельмож. Приговор единолично вынес король: изгнание в провинцию.

Мари пришла в ярость. Она, проявив невиданную смелость, явилась к королю и кардиналу, где позволила себе излить свой гнев в выражениях, на которые в отношении Людовика и де Ришелье доселе никогда не осмеливался никто. Она назвала короля «идиотом и недееспособным» и заклеймила позором то, что у кормила власти стоит «этот болван кардинал». Что же касается изгнания за то, что она всего-навсего слегка позабавилась, то король и кардинал дорого заплатят ей за это.

Следует упомянуть, что Клод де Шеврёз был совершенно не замешан в заговоре, ибо жена никогда не посвящала его в свои дела. Тем не менее герцог заявил, что «до смерти ненавидит кардинала», когда ему было приказано отправить жену в изгнание в замок Верже в Турени, принадлежавший принцу де Геменэ, брату Мари.

Побег в Лотарингию

Когда ей сообщили об этом, герцогиня пребывала в своем замке Дампьер. Она сменила одежду на более скромную, пересекла Париж в карете с занавешенными окошками и направилась в Лотарингию. Ей было всего двадцать шесть лет, она была молода, полна сил и точно знала теперь, где найти им применение. Мари обрела свое призвание: тайные ночные встречи, мчащиеся во весь опор гонцы с письмами, написанными симпатическими чернилами, лязг клинков, щелчки пистолетных курков, переодевания, поездки под чужим именем, установление связей, поиск единомышленников, их вербовка. У нее не было твердых политических убеждений, она была настроена проанглийски, потому что герцог Бекингем был невероятно обаятелен, происпански, потому что в этой стране правил брат Анны, в зависимости от обстановки поддерживала то католиков, то гугенотов, она стала международным политическим агентом в силу своих семейных связей. Неукротимая натура Мари жаждала деятельности в широком масштабе и будто бы обрела, наконец, арену для выражения своего противостояния власти.

Узнав об изгнании подруги, Анна Австрийская разразилась проклятиями. По воспоминанию современника, королева «метала огонь и молнии. Она заявила, что лучше не иметь ребенка, нежели быть разлученной с этой особой, и угрожала кардиналу отомстить любой ценой».

Мари выбрала Лотарингию местом изгнания отнюдь не случайно. Выйдя замуж за герцога Клода де Шеврез, она приобрела влиятельную родню в виде дома герцогов Лотарингских. В ту пору герцогство Лотарингское в союзе с герцогством Бар было весьма значительным независимым государством со столицей в Нанси, постоянным предметом вожделения со стороны соседней Франции. Король Генрих IV планировал мирное и законное присоединение этого лакомого куска к своему королевству: герцог Карл III имел одних дочерей, и старшая Николь предназначалась в жены наследному принцу Людовику. Как известно, Мария Медичи сменила политику на происпанскую, отчего Людовик повел под венец инфанту Анну. В Лотарингии же мнение по вопросу наследия разделилось: часть не возражала против правления герцогини, часть же считала более разумным опереться на завещание пращура герцогов Рене II, который требовал сохранения престолонаследия по мужской линии.

Юный Карл (1604–1675) приходился Карлу III Лотарингскому племянником; детство он провел при французском дворе, где, несмотря на свой малый возраст, был товарищем детских игр Людовика. Он считал себя законным наследником герцогства, но дядя недвусмысленно заявил, что оставит трон дочери, и Карл подался искать счастья в иных пределах, а именно, поступил на военную службу к австрийскому императору и главе Священной Римской империи германской нации Фердинанду II. Невзирая на свои зеленые 16 лет, он отличился в знаменитой битве при Белой горе 8 ноября 1620 года, причем в полной мере проявил способности военачальника. Заработав такую солидную репутацию, Карл счел возможным просить руки своей кузины Николь, на которой и женился в 1621 году. В 1624 году скончался его тесть, завещавший трон дочери, но положение безмолвного придатка жены никак не устраивало Карла. Вместе со своим папашей он совершил государственный переворот, опиравшийся, опять-таки, на завещание Рене II. Молодой принц стал герцогом Карлом IV, а его жена была отстранена от правления. Вдобавок к этому поведение супруга, не пропускавшего мимо ни одной юбки, в высшей степени оскорбляло герцогиню Николь, и она уехала в Париж, где и прожила до самой смерти. Так что Мари прибыла как раз вовремя, чтобы придать столичный лоск провинциальному двору своего родственника.

Карл был весьма невзрачен, худой блондин, помешанный на охоте и военном деле, но наделенный буйной фантазией, направленной на то, чтобы прославить свое имя и свое государство в веках. К сожалению, у него не хватало для этого денежных средств, а потому он решил компенсировать их участием во всяческих политических интригах международного масштаба, к чему его живехонько подключила Мари. Она стала его любовницей и в течение более чем года царила при лотарингском дворе. Это время стало чередой сплошных празднеств: выезды на охоту, турниры, маскарады, балы. Именно к этому периоду относится портрет Мари на фоне благородного оленя, в виде богини охоты Дианы, облаченной в некую смесь античного одеяния с местным народным и в римских сандалиях, в одной руке — стрела, в другой — рог. Стан этой матери четырех детей строен и гибок, как у юной девицы. Весной 1627 года в зале славы замка был устроен праздник при факелах в честь герцогини, восседавшей на помосте. Сохранилось приветствие художника Жака Колло:

— Именно вы, мадам, которую Франция признала светочем всех совершенств, прибыли, чтобы получить дань восторга от наших очей, наших голосов и наших сердец. Мы признаемся, прекрасная принцесса, что Лотарингия никогда не видела столько красавиц, тем более славных, что они не являются иностранками. Мадам, именно здесь то небо, где естественно должно сиять ваше солнце, чтобы соединиться с этим великим Марсом, который ведет от него свое происхождение.

Но празднества уже не удовлетворяли тщеславию Мари, познавшей вкус к дипломатическим интригам. Карл IV обладал тесными связями с Габсбургами, т. е. с Испанией, Мари установила связь между ним и Англией, вождями гугенотов Роганом и Субизом, своими родственниками. Осажденная Ла-Рошель пыталась устоять, герцогиня де Роган и ее дочь подавали пример, питаясь только кониной и хлебом, но не у всех осажденных была конина и хлеб, поэтому в городе между жителями начались раздоры. Герцог Лотарингский отказался от ультракатолической политики и начал поддерживать гугенотов и англичан. Мари приложила все усилия к тому, чтобы отомстить де Ришелье и угодить Анне и Бекингему. Она писала бесчисленные послания, рассылаемые с тайными гонцами, в том числе королеве. Герцогиня действовала не в одиночку, а вовлекала в свою подрывную работу все больше родственниц: жену брата, урожденную Анну де Роган[44], и свою мачеху.

На удивление всем шестидесятилетний Эркюль де Роган в 1627 году женился на восемнадцатилетней красавице Мари д’Авагур, дочери графа Бретонского. Старик забрал ее из монастыря, но поговаривали, что искусству любви ее обучил не кто иной, как родной брат. Впоследствии она прославилась как своими любовными похождениями, так и страстью к политическим интригам. Лихорадочная деятельность герцогини де Шеврёз не являлась секретом для Ришелье с его сеть шпионов. Наряду с планами поднять мятежи в Дофинэ, Провансе и Лангедоке возник замысел похода воинства Карла IV на Париж через Шампань. Де Ришелье предусмотрительно укрепил гарнизоны в Меце, Туле и Вердене, на границе с Лотарингией.

Одновременно Мари постоянно досаждала кардиналу просьбами разрешить ей вернуться ко двору. Вскоре в ее жизни появился новый любовник, элегантный бесстрашный англичанин, лорд Уолтер Монтегю (1603–1677). Второй сын графа Манчестера, выпускник Кембриджа, он в 1624 году поступил на службу к герцогу Бекингему, который включил его в дипломатическое посольство, готовившее брак принца Уэльского с французской принцессой. После этого Монтегю превратился в тайного агента, который сновал между Лондоном, Нанси, Турином, столицей герцогства Савойского, Голландией, Швейцарией и Венецией.

Карл IV занимался снаряжением десяти тысяч солдат. Бекингем отплыл к острову Ре близ осажденной Ла-Рошели. Монтегю вел переговоры по организации немецкого армейского корпуса. Наступление должно было начаться со всех сторон, и Мари довольно потирала руки, предвкушая поражение де Ришелье. На фоне пребывания герцогини в гуще столь волнующих событий, рождение в 1627 году дочери Шарлотты-Марии стало для нее лишь рядовым эпизодом. Естественно, девочка была занесена в церковные книги как дочь Клода де Шеврёза (герцог иногда приезжал в Лотарингию навестить жену), но, по мнению современников, она равным образом могла считаться отпрыском Карла IV или милорда Монтегю. К сожалению, Монтегю упустил из поля зрения тот факт, что в Лотарингии за ним буквально по пятам следовали два баска, переодетых подмастерьями. Когда он находился уже недалеко от границы с Францией, по их сигналу отряд французских стражников, нарушив границу с Лотарингией, по приказу кардинала арестовал англичанина и препроводил в Бастилию.

Королева и герцогиня были в отчаянии, ибо Монтегю вез с собой целый ряд документов, и дамы опасались, что в них могло быть найдено нечто, указывавшее на причастность Анны к заговору. Все дело решил благоприятный случай, точнее бывший камердинер королевы Лапорт, уволенный после происшествия в Амьене. Королева смогла определить его на службу в корпус жандармов, и он ухитрился пристроиться к отряду, охранявшему пленника. Монтегю удалось успокоить посланца королевы, уверив его, что у него не было писем Бекингема к Анне Австрийской, ее имя не упомянуто ни в каких бумагах и он скорее умрет, нежели выдаст кого-либо.

Послабление ссылки и новый заговор

Монтегю действительно молчал, но имевшиеся при нем бумаги подтвердили существование заговора и личность его вдохновительницы. Карл IV попытался проявить себя суверенным монархом и послал дипломатический протест, осуждавший арест англичанина на территории его герцогства. Людовик XIII и де Ришелье даже не сочли нужным ответить на него. Поход Бекингема на остров Ре провалился, гугеноты в Ла-Рошели потерпели поражение. Людовик, желая продемонстрировать монаршее благородство, освободил Монтегю из заключения. Тот явился в Лувр выразить свою благодарность и намекнул, что французские власти с предубеждением относятся к мадам де Шеврёз, напрасно обостряя отношения между государствами.

Униженный Карл IV, по наущению Мари, уверил Людовика, что «будет поступать, так, как тот захочет», если герцогиня вновь будет в фаворе и вернется в Париж. Де Ришелье, который уже замышлял бросить вызов Испании в лице Филиппа IV, питал слабую надежду, что помилованная герцогиня несколько угомонится и это успокоит воинственный пыл семейки Роганов, гугенотов и англичан. Он посоветовал королю вернуть ее для начала в замок Дампьер, но, чтобы его монаршая гордость не была уязвлена, изобразить это как милость герцогу Клоду де Шеврёз за его безупречную и верную службу.

Мари терзали сомнения, ибо от Дампьера было недалеко до Бастилии, однако ход истории все решил за нее. Она уповала на поход Бекингема на помощь Ла-Рошели, но 26 августа 1628 года клинок Джона Фелтона оборвал жизнь английского герцога. Когда Мари сообщили об этом, она упала в обморок, и пришлось несколько раз пустить ей кровь, чтобы привести в сознание.

Поначалу, то ли искренне, то ли притворно, Мари утихомирилась и дала обещание более не мутить воду. Она возвратилась в Дампьер и для видимости вела себя тише воды, ниже травы, но постоянно подзуживала Карла Лотарингского, Карла Стюарта и Анну Австрийскую, чтобы они добивались ее возвращения ко двору. Правда, королева не смогла оказать ей особой помощи — в ноябре 1626 года у нее случился третий выкидыш, и отношения с супругом и Марией Медичи вновь усложнились. Карл Стюарт вызвал на беседу французского посла в Лондоне. Тот весьма дипломатично заявил:

— Мадам де Шеврёз — женщина, зловредность каковой всячески превосходит ту, что свойственна ее полу… В отечестве уже столкнулись с тем, что некоторые знатные и могущественные особы отказывались от службы королю, дабы последовать ее страстям.

Действительно, Мари с головой погрузилась в новую интригу. Надо сказать, что, опозорившись в заговоре Шалэ, Гастон Орлеанский сгорал от нетерпения реабилитировать себя и сыграть какую-то выдающуюся роль. Для начала он добился, чтобы ему доверили командование армией во время осады Ла-Рошели, но никоим образом там не отличился. Поскольку кампания затягивалась, это занятие быстро прискучило принцу, и он сбежал в Париж. Там Гастон начал требовать у брата то командование армией в итальянском походе, то при выступлении в Лангедок, но, памятуя его неудачи под стенами Ла-Рошели, Людовик дважды отказал ему. Молодая жена Гастона Орлеанского в 1627 году умерла в родах, произведя на свет вместо ожидаемого сына — который придал бы Гастону больший политический вес — здоровенькую девочку. Ввиду отсутствия наследника престола у Людовика, тут же встал вопрос о повторной женитьбе молодого вдовца. Рассматривались три кандидатуры принцесс: австрийская, дочь императора Священной Римской империи, и две итальянские, сестра великого герцога Тосканского, родственница Марии Медичи, и Мари де Гонзаг-Невер (1611–1667), дочь герцога Неверского и внучка герцога Мантуанского. Последняя была чрезвычайно родовита, великолепно образована, богата и неимоверно тщеславна.

Девица вцепилась в Гастона мертвой хваткой, но этому браку воспротивились королева-мать и Людовик XIII. Зато этот замысел привел в восторг врагов де Ришелье во главе с Мари де Шеврёз. Они стали подстрекать Гастона вступить в брак как можно скорее, для чего бежать во Франш-Комте, владение испанского короля. Мари вновь пустилась во все тяжкие, снуя между своими замками Дампьер, Лезиньи и аббатством Жуар, а ночью, переодетая в мужской костюм, скакала в предместье Парижа Сен-Жак, где в монастыре Порт-Рояль тайно встречалась с Анной Австрийской. В ее замках не переводились гонцы из Англии, Испании и Лотарингии, она теребила Карла Стюарта, Карла Лотарингского и, через посла в Париже, испанского короля Филиппа IV. Все это не составляло никакой тайны для де Ришелье, который писал: «Интриги Лотарингии и Испании при посредничестве мадам де Шеврёз невыносимы. Король хотел бы, чтобы мадам де Шеврёз задержали и препроводили в Венсенский лес[45], в каковом случае надобно, чтобы никто ее не видел». Будучи должным образом проинформирован, разгневанный Людовик направил брату письмо, в котором неприкрыто и без излишних экивоков выразил свое неудовольствие его поведением.

Мария Медичи пошла дальше — заманила Мари де Гонзаг и ее мать в Париж, где изолировала дам на пару месяцев в королевских покоях Венсенского замка. Перепуганный Гастон сбежал в Лотарингию — это был первый случай, когда наследник французского трона нашел убежище за границей. Он вернулся из Нанси лишь в январе 1630 года и тут же расстался с Мари де Гонзаг. Но, побывав столь близко от власти, девица уже не желала отдаляться от нее и вскоре благосклонно отнеслась к ухаживаниям королевского фаворита, маркиза де Сен-Мара, рассчитывая через него сблизиться с королем. Как известно, затеявший заговор против своего повелителя молодой человек кончил плохо, и Мари де Гонзаг снова осталась на бобах. В конце концов, она удовлетворила свое тщеславие, выйдя замуж в 1646 году, уже в солидном возрасте 35 лет, за польского короля Владислава IV Вазу. Не минуло и трех лет, как король скончался, и тогда вдова вступила в повторный брак с его братом, унаследовавшим престол под именем Яна-Казимира II.

Прощение и союз с кардиналом

Тем временем Мария Медичи рассорилась как со своим бывшим протеже де Ришелье, так и с сыном, который в 1631 году предписал ей отправиться в изгнание в Мулен, откуда оскорбленная Мария Медичи бежала в Брюссель и предпочла не возвращаться во Францию. Тогда же состоялось краткое и малоискреннее примирение Анны Австрийской с Ришелье. Королева воспользовалась им, чтобы добиться возвращения своей фаворитки ко двору. Герцогиня прибыла в Париж после 5 лет ссылки и явилась с визитом к кардиналу, дабы поблагодарить его. Оба дали клятву в союзничестве и верности. Мари даже добилась снисхождения для мятежного Карла IV Лотарингского, который прибыл в Париж в январе 1632 года для подписания договора с Францией.

При дворе возникновение этого нового союза произвело сенсацию, историки считают, что эта карта была лучшей из всех разыгранных Мари. Вскоре было продемонстрировано блестящее подтверждение силы, или даже, скорее, мощи обретенного ею влияния. Для того чтобы это было более понятно российскому читателю, следует сделать краткий экскурс в предшествующие события.

Французские короли считали, что дворянство должно было хранить им верность и повиноваться. Дворяне же придерживались мнения, что их независимость, гордость и спесь предполагают некоторую долю неповиновения и право дерзить монарху. Особенно это казалось вопросов чести, каковые, в их глазах, служили достаточным оправданием для самых диких поступков. И если на полях сражений они без малейшего колебания шли в бой с кличем «За веру, короля и честь!», то в обыденной жизни считали своим правом дерзить суверену. Это в особенности касалось больного вопроса дуэлей.

Потери, которые несло дворянство в результате дуэлей, были настолько велики, что со второй половины XVI века короли выпускали один за другим указы о воспрещении этих смертельных поединков, но прока от них не было никакого. Людовик XIII также издал в 1626 году повеление о запрете дуэлей под страхом смертной казни, которое не произвело на его подданных ни малейшего впечатления.

Человеком, который бросил вызов королю, был заядлый дуэлянт граф Франсуа де Монморанси-Бутвиль. Несмотря на свои двадцать шесть лет, он имел в активе двадцать одну дуэль. В 1624 году за убийство на дуэли соперника Верховный суд Парижа вынес решение повесить его чучело. Де Бутвиль вместе с друзьями показал свое полное презрение к приговору тем, что сломал виселицу и уничтожил чучело. В 1626 году де Бутвиль убил на 22-й дуэли графа де Ториньи и вместе со своим секундантом и другом де Шапелем сбежал в Брюссель, располагавшийся тогда в Испанских Нидерландах. Наместница испанского короля в Нидерландах, инфанта Изабелла, взяла с де Бутвиля обещание, что он воздержится от поединков на подведомственной ей территории. Однако друг погибшего, маркиз де Бёврон, поклялся отомстить за убитого и вызвал де Бутвиля на дуэль. Король отказался разрешить возвращение де Бутвиля в Париж или ко двору, на что уязвленный дворянин заявил, что он будет «бесконечно драться в Париже на Королевской площади[46]», и вернулся из Брюсселя.

Дуэль состоялась 12 мая 1627 года, дрались шесть человек: два дуэлянта и четыре секунданта. В результате был убит один секундант, второй ранен, маркиз де Бёврон со своим секундантом бежали в Англию, а де Бутвиль с де Шапелем пытались укрыться в Лотарингии, но были арестованы. После тщательного расследования Верховный суд приговорил обоих к смерти. Невзирая на мольбы беременной жены де Бутвиля[47] и заступничество вельмож самого высокого ранга, Людовик, которого иногда именовали также Справедливым, заявил:

— Мне жаль его супругу, но я хочу и должен сохранить мой авторитет.

22 июня де Бутвиль и де Шапель были обезглавлены на Гревской площади. Такая показательная казнь должна была отбить у всех забияк желание драться на дуэлях. Естественно, никто даже и ухом не повел, просто поединки устраивались в укромных местах или же за городом. Но не таков был герцог Клод де Шеврёз, чтобы прятаться в закоулках. Надо сказать, что семейства герцогов Лотарингских и Конде-Монморанси недолюбливали друг друга и не теряли ни единой возможности выказать эту неприязнь. В описываемое время Клод пребывал в дурном расположении духа, ибо у него болели зубы и воспалился глаз. Герцог де Монморанси имел несчастье сочинить по этому поводу какой-то насмешливый стишок и пустил его в оборот при дворе. Встретив его на выходе из Лувра, Клод безо всякого стеснения назвал шутника «мерзавцем». Де Монморанси выхватил шпагу, Клод отреагировал так же. Соперников разняли подоспевшие мушкетеры, памятуя о строгом применении нового указа. Герцог де Шеврёз тотчас же вскочил на лошадь и помчался в свое поместье. Извещенная об этом событии Мари незамедлительно поспешила к кардиналу. Тот сумел замять дело: Клода наказали пятнадцатью сутками заключения в его поместье Дампьер под надзором местного представителя закона, который сам пуще огня боялся влиятельного герцога, а Монморанси был вынужден отправиться в изгнание на свои земли в Лангедоке.

Альянс герцогини и кардинала достиг такого уровня, что его преосвященство диктовал Мари письма к Карлу IV Лотарингскому, увещевавшие его не поддаваться на подстрекания Гастона Орлеанского. Гастон находился в Лотарингии в бегах, исходил бессильной злобой и, по привычке, пытался состряпать очередной заговор. Почва для того была более чем благодатной, кардинала де Ришелье ненавидела вся придворная знать. Она возлагала на него ответственность за те удары, которые с 1624 года были нанесены по правам вельмож-феодалов, хотя большинство этих жестких мер были приняты по решению короля и иногда противоречили мнению самого кардинала. Но нет ни малейшего сомнения в том, что Мари вела двойную игру. Она по-прежнему оставалась верна Анне Австрийской, теша себя надеждой, что тем или иным образом жизнь посодействует исполнению давно лелеемой ею мечты. Как у короля, так и у кардинала дела со здоровьем обстояли чрезвычайно плохо. Неизбежно один вскоре отдаст Богу свою проклятую душу, вслед за ним упокоится и другой, так что будущее за Анной Австрийской и Гастоном, которые на здоровье не жаловались.

Постепенно стало заметно, что кардинал явно поддался чарам герцогини де Шеврёз. Известно, что кардинал в молодости не намеревался посвятить себя служению Господу, согласно традиции третий сын в семье предназначался для военной карьеры. Но во владения семьи входило бедное епископство Люсонское, и молодой человек, получивший блестящее образование, был вынужден стать епископом. Не стоит забывать, что он начинал свою карьеру фаворитом Марии Медичи. Так что ничто земное ему не было чуждо.

Кардинал обрел постоянную любовницу в лице своей племянницы, герцогини д’Эгийон, урожденной Комбале, и проявлял живой интерес к одной из первых легендарных куртизанок Парижа, Марион Делорм, которая пару раз навещала его. Считалось также, что де Ришелье был неравнодушен к Анне Австрийской и довольно настойчиво домогался ее любви. Многие современники подтверждают его склонность к герцогине де Шеврёз. Придворная дама Анны Австрийской, мадам де Моттвиль, писала в своих мемуарах: «Невзирая на суровость, каковую он проявлял к мадам де Шеврёз, он никогда не выказывал ненависти к ней, и ее красота чаровала его». Историки считают, что кардинал признался ей в любви, ибо в письмах Мари, достаточно холодных, герцогиня упоминает о «чувствах, которые вы питаете ко мне». Тем не менее не стоит забывать, что все действия де Ришелье имели жесткую политическую подоплеку и его жажда власти подавляла все прочие устремления. Что же касается герцогини, то она, как всегда, использовала страсть мужчин к ней как средство в политической игре. На сей раз она постаралась разжечь ревность между де Ришелье и ее новым любовником, маркизом де Шатонёф.

Новая любовь — новый заговор

После ареста, заключения и последующей высылки Монтегю сердце Мари было свободно, и ее любовником стал маркиз де Шатонёф. Шарль де Шатонёф был выходцем из семьи советников и государственных секретарей, несколько раз занимал должности послов в европейских столицах, был умен, амбициозен и давно обратил на себя внимание де Ришелье. Именно по предложению кардинала он в ноябре 1630 года стал хранителем государственной печати. Маркиз был чрезвычайно охоч до дам и, невзирая на свои пятьдесят два года, воспылал поздней, но всепожирающей страстью к мадам де Шеврёз. Де Ришелье и де Шатонёфа снедала ревность, которую Мари умело разжигала и поддерживала, не забывая привлекать для сей цели память о своих поклонниках минувших дней. Вот что гласит одно из ее писем:

«Я не могла бы должным образом изобразить вам мою встречу с кардиналом, кроме как сказав вам, что он мне выказал столько же страсти, сколько я видела некогда в сердце Холленда».

Тем временем политическая ситуация осложнилась как внутри Франции, где крупные вельможи вступили во враждебный союз с гугенотами, так и на ее границах с неприятельски настроенными Испанией, Англией, Лотарингией и Савойей. В 1630 году у Анны Австрийской случился четвертый выкидыш, что дало двору повод уже открыто говорить о разводе и женитьбе короля на Мари де Гонзаг. Анри II де Монморанси по наущению Гастона, переехавшего в Брюссель под крылышко сбежавшей мамаши, поднял мятеж в Лангедоке, где он был наместником. Гастон отправился к нему на помощь во главе армии немецких наемников, наспех набранной в Трире. В сентябре 1632 года Монморанси потерпел сокрушительное поражение под Кастельнодри, был отдан под суд и, несмотря на заступничество первых сановников королевства и самого де Ришелье, казнен.

Тем временем, Мари, как всегда, развила неистовую деятельность на всех фронтах. В 1631 году у нее родился шестой ребенок, дочь Анриэтта, появился новый любовник, граф де Брион. Она продолжала интриговать в пользу Анны Астрийской, которая при ее содействии снабжала самыми свежими сведениями о планах Франции брата, испанского короля. В Англии, при непосредственном содействии Монтегю и Холленда, делались попытки посадить таких министров, которые выступят за союз Англии с Испанией, направленный против де Ришелье. В Брюсселе их поддерживали Мария Медичи и Гастон. Все эти ниточки сходились в ручках герцогини де Шеврёз, которую Шатонёф извещал обо всем, что говорилось на Государственном совете. Мари разжигала амбиции своего поклонника свалить кардинала и занять его место. Она зашла настолько далеко, что предупредила Карла IV Лотарингского об атаке, запланированной Государственным советом на одно из местечек Лотарингии.

То ли по неосторожности, то ли по уверенности в своей безнаказанности, Мари распространила при дворе сведения, которые могли исходить только из Государственного совета. Кардинал де Ришелье доложил о предательстве Хранителя печати королю. Разгневанный Людовик не стал медлить с расправой. В феврале 1633 года де Шатонёф был вынужден сдать государственную печать, вскоре его арестовали и заключили в Ангулемскую крепость, где он пробыл до смерти короля. Ненависть короля к Мари превратилась в патологическую, и ей поступило предписание вместе с мужем и детьми отправиться в изгнание в Дампьер. Но она еще была нужна Ришелье для урегулирования конфликта с Лотарингией, ибо Гастон женился на принцессе Маргарите, сестре Карла IV. Враждебные действия было необходимо прекратить, и поэтому герцогиня выехала в Лотарингию, где успешно выполнила свою миссию.

Белошвейка из Тура

В Дампьере Мари вела прежний образ жизни: гонцы изо всех стран, открытая переписка с Анной Австрийской о всякой ерунде и тайный обмен зашифрованными письмами о вещах чрезвычайной важности. По ночам Мари тайно виделась с королевой в монастыре. Об этом стало известно де Ришелье, и герцогине назначили новое место изгнания, Кузьер, далекий от столицы и ее дражайшей подруги. Она добилась разрешения поселиться в Туре, где, как ей казалось, будет легче поддерживать тайные связи со своими друзьями, тем более что именно через нее шла переписка королевы с Испанией. В Туре Мари сняла у архиепископа Бертрана Дешо особняк Массетьер. Этому священнослужителю, некогда сочетавшему ее браком с герцогом де Люинем, перевалило за восемьдесят, и он положительно был сражен наповал ее красотой. Мари якобы поделилась с кем-то из своих корреспондентов по переписке: «Вы увидите, что он сделает все, что я захочу; мне будет достаточно позволить ему дотронуться под столом до моей ляжки».

Помимо всех деяний на самом высоком международном уровне, герцогине, вернее, ее доверенным стряпчим, пришлось заниматься делами весьма прозаическими. Мари всегда вела более чем расточительный образ жизни, подобно всем французским дворянам, опутанным долгами, и в один прекрасный день обнаружила, что у нее нет денег на покрытие самых насущных расходов. Она обратилась к мужу, но Клод, весь в долгу как в шелку, даже был вынужден продать пасынку, сыну Мари от де Люиня, свою должность главного сокольничего. Тем не менее он не отказался от своих экстравагантных вкусов выезжать в карете, колер которой сочетался с цветом его камзола. Не получив средств от Клода, герцогиня возбудила в суде иск о разделе имущества, требуя от мужа погашения ее долгов в полмиллиона ливров, оплаты содержания двух особняков, по сто тысяч ливров на каждый, средств на воспитание их дочерей в аббатстве Жуар и возвращения в свою собственность парижского особняка де Шеврёзов. В свое время Мари продала это строение, доставшееся ей в наследство от де Люиня, Клоду за триста тысяч ливров, но никаких денег не получила.

В конце концов, герцогиня выиграла этот процесс при помощи королевы. Мужа обязали выплатить жене пятьсот тысяч ливров, содержание дочерей определили в восемь тысяч каждой, Мари получила в свое владение парижский особняк, но должна была возместить мужу стоимость проведенного там роскошного ремонта и перестройки. Поскольку Клод сам был по уши в долгах, она мало что выиграла от успешного исхода дела в свою пользу.

Местное общество Тура приняло изгнанницу не без опаски, ибо ее репутация распутницы и мятежницы распространилась в провинции еще задолго до ее прибытия. Мари охотилась, принимала визитеров, несомненно скучала в этом узком мирке, ограниченном исключительно мелкими интересами провинциального дворянства. От окончательного отупения ее спасала подпольная деятельность да дружба с человеком высокого ума и литературного дарования, герцогом Франсуа де Ларошфуко (1613–1680), автором знаменитых «Максимов». В 1635 году этот блестящий придворный, отличившийся в итальянской кампании, был отправлен в изгнание в провинцию по причине слишком вольных речей и опасной близости к Анне Австрийской. Вот что он сам писал об этом периоде: «Мадам де Шеврёз была тогда сослана в Тур… Королева благосклонно отозвалась ей обо мне; она пожелала видеть меня, и между нами тотчас же завязалась тесная дружба. Эта дружба была тем более счастливой для меня, что она была таковой для всех тех, кто состоял в ней: я пребывал между королевой и мадам де Шеврёз. Мне не дозволяли появляться при дворе, но разрешали иметь сношения с армией, и, в поездках туда и обратно, то одна, то другая часто доверяли мне опасные задания».

Был ли де Ларошфуко ее любовником? Историки считают вероятность этого очень высокой. Он был на тринадцать лет моложе, но Мари незаметно перешла в тот возраст, когда дамы начинают бросать вожделенные взгляды на приятелей своих старших сыновей. Конечно, ссыльный герцог был в полном курсе планов по устранению де Ришелье или даже короля, замышлять подобные планы и прилагать все усилия к их свершению для герцогини де Шеврёз было делом обычным. В Кузьер вновь зачастили англичане, уже известный нам Монтегю с молодым помощником Крафтом, который немедленно влюбился в Мари.

На сей раз одной из зачинщиц нового заговора стала Генриэтта-Мария, супруга английского короля Карла I. Речь шла, как обычно, об объединении усилий внутренних и внешних врагов кардинала де Ришелье. Но эти враги были слабы: Мария Медичи в Генте, кучка эмигрантов в Брюсселе, вынужденных просить милостыню на пропитание у наместника Испании в Нидерландах, инфанта Филиппа, брата короля Филиппа IV и Анны Австрийской; королева Генриэтта-Мария, католичка в протестантской Англии, и Гастон Орлеанский, предающий всех и вся, лишь бы самому выйти сухим из воды. В 1634 году он возвратился во Францию и помирился с Людовиком. В следующем году по приказу де Ришелье был арестован основной фаворит Гастона и основательно почищено его окружение, чьи непомерные амбиции постоянно толкали брата короля на противоправные действия. В феврале 1637 года Гастон заключил окончательный мир с Людовиком, естественно, все эти изъявления родственной преданности обходились французской казне в немалые суммы.

19 мая 1636 года Людовик XIII объявил войну Испании. Теперь все поступки Мари и Анны Австрийской подпадали под категорию разведывательной деятельности в пользу врага. Они вели переписку через созданную ими сеть агентов, в которую входил тот же де Ларошфуко, но он был далеко не единственным. Камердинер королевы Лапорт в течение четырех лет исполнял всю черную работу по осуществлению этой переписки. Он на законном основании снимал комнатку в парижском особняке герцогини де Шеврёз, где в нише стены одного из помещений, прикрытой хорошо пригнанным куском штукатурки, хранился целый склад писчих принадлежностей, включая симпатические чернила и тому подобное. Лапорт шифровал и дешифровал письма, следил за их отправлением и получением, передавал письма королевы английскому резиденту в Париже, переправлявшему их своему коллеге Жербье в Брюсселе. Как утверждают историки, герцогиня де Шеврёз действовала крайне необдуманно и легкомысленно, побуждаемая исключительно личной ненавистью и чувством уязвленного достоинства. Биографы обычно привносят в ее жизнеописания романтическую нотку, утверждая, что для Мари свобода имела первостепенное значение, возможно, оттесняя на второе место даже любовь. Поражает лишь легковерие двух женщин, совершенно уверенных в том, что ни король, ни кардинал ничего не подозревали об их тайных сношениях.

Но было перехвачено письмо королевы к Мирабелю, бывшему послу Испании в Париже, теперь переведенному в Брюссель. Далее арестовали Лапорта, и у него нашли письмо мадам де Шеврёз, подтверждавшее ее соучастие. Затем провели обыск в монастыре Порт-Ройяль, через который также шла переписка и где королева встречалась с герцогиней. Лапорт был заключен в Бастилию, настоятельница допрошена с пристрастием, оба хранили молчание. Во время обыска у королевы были найдены письма от испанского посла в Брюсселе. Анне Австрийской пришлось признаться в содеянном и под диктовку написать признание с клятвой более не возобновлять свою пагубную деятельность. Бумагу показали королю, его величество написал внизу, что ознакомился с содержанием и дарует супруге свое полнейшее прощение, но не желает, чтобы «она встречалась с Крафтом и прочими посланниками г-жи де Шеврёз».

События в Париже возбудили у Мари глубокое беспокойство. Она не знала, что же точно происходит в столице, но чувствовала, что обстоятельства складываются для нее самым неблагоприятным образом, и подумывала о побеге в Англию, где, как полагала, у нее много друзей. Ее умолял последовать туда влюбленный в нее Крафт. Тем временем кардинал ломал голову, каким образом утихомирить эту неугомонную заговорщицу и помешать ее побегу, ибо в отечестве она была менее опасна, нежели за границей. Зная об огромных долгах герцогини, Ришелье предложил ей деньги на их уплату. Мари сначала отказалась, но позднее согласилась принять их «в виде займа», который, естественно, и не собиралась возвращать. Для того чтобы выведать намерения герцогини, Ришелье послал в Тур двух прелатов, аббатов дю Дора и де Сен-Мара, с заданием допросить ее. Мари поначалу все отрицала, но пронырливых служителей церкви было трудно обвести вокруг пальца. Дю Дора пришел к следующему выводу:

— Сия дама суть величайший враг, каковой существует и каковой наиболее вредоносен.

Между королевой и Мари существовала договоренность, что, в случае какого-либо важного события, она должна была получить из Парижа часослов. Книга в красном переплете свидетельствовала о неминуемой опасности, в зеленом — что гроза миновала. Из столицы прибыл часослов в красном переплете и тревожное письмо королевы, сообщавшее, что утром 6 сентября Мари будет арестована и надобно немедленно спасаться бегством. Потом оказалось, что никакого приказа об аресте не существовало. Предполагается, что королева осознала, насколько сильно желание Людовика, чтобы она порвала связи с герцогиней, и предпочла, чтобы та покинула королевство.

Мари решила немедленно бежать в Испанию и бросилась к епископу Дешо, который снабдил ее рекомендательным письмом к племяннику (сам Дешо по происхождению был баском) и деньгами. В тот же вечер она переоделась в мужской костюм и покинула свой дом в сопровождении двух слуг. Поездка верхом оказалась весьма изматывающей, но тут Мари добралась до замка де Ларошфуко, который оказал ей всяческую помощь, прежде всего предоставил карету, запряженную четверкой лошадей, и спутников, сопроводивших ее до границы. Впоследствии для облегчения пересечения границы ей вновь пришлось передвигаться верхом в мужском костюме. Это приключение в жизни Мари обросло множеством легенд, причем трудно сказать, имели ли они место в действительности. По причине ежемесячного женского недомогания седло Мари оказалось запачканным кровью, но она находчиво солгала сопровождавшему о незажившей еще после дуэли ране. Наиболее пикантен рассказ о служанке, положившей глаз на пригожего молодого всадника и активно домогавшейся его любви. Именно к этому периоду Александр Дюма приурочил ее случайную встречу с Атосом в деревушке у Пиренеев и зачатие Рауля де Бражелона (правда, с некоторой натяжкой по датам, но ведь никто не оспаривает права писателя на изрядную порцию художественного вымысла).

Было назначено расследование ее побега, проведенное, впрочем, весьма халатно. Де Ларошфуко заключили в Бастилию, где он ничуть не скучал, учитывая собравшееся там изысканное общество врагов кардинала, включая де Бассомпьера, де Шатонёфа и даже камердинера королевы Лапорта. Через неделю де Ларошфуко освободили.

Примечательно, что Анна Австрийская с середины августа 1637 года сочла себя обязанной вторить королю и осуждать беглянку. В письме Ришелье от 12 сентября 1637 года Людовик повествует:

«Я сопроводил королеву на охоту, где было убито пять волков и один лис. Я рассказал ей о выходке мадам де Шеврёз, которую она нашла весьма странной, сказав, что только безумная могла выкинуть подобный номер».

Как утверждают историки, Анна Австрийская начала осознавать себя француженкой и перестала сочувствовать испанцам. Мари же из Испании написала кардиналу письмо, что ее опрометчивый поступок является результатом недоразумения, она, мол, считала, что ее хотят сгубить, хотя полностью невиновна. Ее задел сухой ответ кардинала: «Мы не даем ответов в Испанию».

Надо помнить, что оба королевства пребывали в состоянии войны.

На чужбине

Король Филипп IV встретил ее с почестями, достойными близкой подруги его сестры, предоставил карету, запряженную шестеркой, но в своем дворце не поселил, хотя того требовал ее ранг принцессы. Он явно опасался, как бы герцогиня не занялась политическими интригами в его собственной стране, и отказал ей в просьбе назначить ее фрейлиной королевы Елизаветы, сестры Людовика XIII. Мари быстро надоел жесточайший, наводящий тоску испанский этикет и пришло понимание, что надо поскорее убираться отсюда. Она предусмотрительно послала во Францию письмо с курьером, что «не брала на себя никаких обязательств в Испании», отказалась от предложенных ей денег и говорила о своей стране исключительно в самых безупречных выражениях. В начале следующего года, к явному облегчению Филиппа IV, она отплыла в Англию.

Герцогиня прибыла в Портсмут 25 апреля 1638 года, причем там ее встретили все три бывших любовника: Холленд, Монтегю и Крафт. История умалчивает, с кем из них она обрела утешение. В Лондоне ее с радостью приняли король Карл I и его супруга Генриэтта-Мария, которая пожаловала ей право сидеть в своем присутствии — милость, даруемая при английском дворе лишь в исключительных случаях. Мари на некоторое время погрузилась в водоворот празднеств, по которым так истосковалась. Правда, герцогиня испытывала нужду в средствах и исхитрялась, как могла: заложила свои драгоценности, которые доверила де Ларошфуко, заняла денег у короля, пыталась стребовать что-то с мужа, но тот сам страдал от отчаянного безденежья. Тем временем во Франции происходили примечательные события: Анна Австрийская вновь была беременна, и вместо ожидаемого очередного выкидыша произвела на свет здорового мальчика, будущего Людовика XIV. Положение Гастона, этого вечного интригана, теперь стало менее устойчивым, а перспективы и вовсе зыбкими.

Мари не прекращала вести борьбу за возвращение во Францию и полное прощение, но этот процесс затянулся более чем на год. Ей даже удалось выбить с кардинала деньги на уплату своих долгов, восемнадцать тысяч ливров. Отъезд был назначен на 13 июня 1639 года, но тут она получила два письма, чрезвычайно обеспокоивших ее. Одно из них, анонимное, уверяло, что во Франции ее ждет заключение. Второе, от Карла Лотарингского, подтверждало эти опасения. Окольными путями пришло письмо от королевы, не советовавшей ей возвращаться во Францию. Но кардинал предпочитал настаивать на своем: мадам де Шеврёз причинит меньше вреда во Франции, нежели за границей. Он даже договорился с ее супругом Клодом, что тот отправится за упрямой беглянкой в Англию. Муж должен был прибыть в Англию 4 мая, но 1 мая Мари отплыла из Англии в Дюнкерк, который тогда располагался на территории Испанских Нидерландов. На прощание Карл I подарил ей бриллианты стоимостью в 10 тысяч фунтов. Но герцогиня стремилась вернуться в Париж и продолжала строчить письма королю, королеве, кардиналу, мужу — и не получила ответа ни на одно из них. Королева, став матерью наследника престола, окончательно отказалась от испанских корней и превратилась во француженку, не желавшую компрометировать себя связью с этой беспокойной интриганкой. В 1640 году у нее родился второй сын Филипп.

Мари, отпраздновавшая свое сорокалетие, тем не менее, еще была полна очарования и пленила дона Антонио Сармиенто, правителя Нидерландов. Тот поселил ее в красивом доме недалеко от Главной площади с большим штатом прислуги и, естественно, подстрекал бороться против проклятого де Ришелье. На сей раз возник заговор графа де Суассона, который всегда поддерживал королеву-мать, участвовал в заговоре Шалэ, помирился с королем, после начала войны с Испанией участвовал в Амьенском заговоре, но был вынужден бежать в Седан к герцогу де Буйон. Мари вновь взялась за перо, ибо заговор приобретал международный масштаб, в него вступили Гастон Орлеанский и фаворит короля маркиз де Сен-Мар, есть свидетельства, что не осталась в стороне и королева. Австрийский император предоставил 6 тысяч воинов, Карл Лотарингский разорвал договор с Францией. Сначала судьба вроде бы была благосклонна к заговорщикам, победа при Марфе в июле 1641 года воодушевила их на дальнейшие действия, но внезапная гибель графа де Суассона на поле битвы означала крушение всех планов.

Неизвестно доподлинно точно, какую роль играла Мари в заговоре де Сен-Мара, но явно там не обошлось без ее содействия. Заговор также был раскрыт, предводители, Сен-Мар и де Ту, в сентябре 1642 года казнены в Лионе. Мари переживала очередной роман, когда 4 декабря 1642 года в Брюссель пришла радостная весть: в Париже упокоился ненавистный кардинал. Перед смертью он рекомендовал королю нового советника, итальянца, кардинала Джулио Мазарини. Эмигранты в Брюсселе устроили праздник, но для герцогини кончина кардинала не принесла никаких изменений: Людовик подписал письменный указа, запрещавший ей въезд на территорию королевства. Якобы, когда ему читали черновик указа, больной король, услышав имя «де Шеврёз», подскочил, лицо его оживилось, глаза лихорадочно заблестели, и он выкрикнул:

— Вот дьявол! Она, вот дьявол!

Три женщины отравляли ему правление: королева-мать, королева-супруга и лучшая подруга королевы. Мать после бесчисленных интриг скончалась в июле 1642 года в нищете в Кельне, супруга смирилась и родила двух принцев, а сия дьяволица не покорилась и переиграла его, сохранив здоровье и неукротимый дух после кончины Людовика 14 мая 1643 в возрасте 41 года. Согласно его завещанию, управление государством и воспитание наследника престола было возложено на Государственный совет, председателем которого был назначен принц де Конде.

Через несколько дней Анна Австрийская явилась в парламент Парижа, впереди нее герцог Клод де Шеврёз нес пятилетнего Людовика. Королева добилась отмены распоряжений покойного супруга. Парламент назначил ее правительницей при малолетнем наследнике, подчинив королеве Государственный совет. Главенствующую роль теперь играл первый министр, кардинал Джулио Мазарини, про которого ходили слухи, что он занимает первое место и в сердце королевы. Он продолжил политику своего предшественника, кардинала де Ришелье: сделать из Франции, раздираемой распрями полуфеодальных князьков, единое мощное государство.

За десять лет многое изменилось при королевском дворе, но Мари была не в состоянии толком осознать это, понять, что она своими интригами в пользу Лотарингии и Испании заработала ярлык врага отечества. Герцогиня полагала, что Анна Австрийская по-прежнему находится под ее полным влиянием и останется мягким воском в ее белых ручках, она же сможет назначать на высшие посты угодных ей лиц и добиться удаления от власти Мазарини, которого немедленно невзлюбили все вельможи.

Однако Анна Австрийская не спешила отменять запрет покойного мужа на въезд мадам де Шеврёз в королевство. По прошествии некоторого времени это дало повод для возникновения некоторого неудовольствия среди высшего общества, и де Ларошфуко набрался смелости высказать это регентше в открытую. Та смутилась и пробормотала, что, «не имея более склонности к тем забавам, на которых основывалась их дружеская связь в молодости», она опасается показаться г-же де Шеврёз изменившейся. Анна Австрийская также не преминула заметить, что ей ведомо «по ее собственному опыту, насколько мадам де Шеврёз способна возмутить покой ее правления». Но указ о запрете все-таки был отменен, и в июне 1643 года Мари направилась к границе между Испанскими Нидерландами и Францией, в сопровождении 20 карет представителей самой высшей знати брюссельского двора.

Возвращение

На родине ее встречали с королевскими почестями. Де Ларошфуко предусмотрительно выехал ей навстречу и, как он писал в своих мемуарах, «я точнейшим образом осведомил ее, насколько это было мне возможно, о положении дел; я рассказал ей об отношении королевы к Мазарини и к ней; я предостерег ее не судить о дворе по своим собственным знаниям и не удивляться тому, что там обнаружится много изменений».

Наконец-то она встретилась со своим мужем. Здесь следует напомнить, что, помимо старшего сына, наследника ее первого мужа, герцога де Люиня, у Мари было еще четыре дочери. Все они считались отпрысками де Шеврёза, хотя старшая и родилась через несколько месяцев после смерти де Люиня. Теперь они выросли, и надлежало устраивать их судьбу. Де Шеврёз подыскал старшей знатного кандидата в мужья, но Мари поступила в лучших традициях феодальной знати: она не пожелала давать ей приданое и тратиться на свадьбу, то же была намерена сделать и по отношению к двум младшим дочерям. Она потребовала, чтобы все три девушки постриглись в монастырь. Дочери были вынуждены уступить настояниям матери; старшая через пару лет умерла, а две другие дослужились до аббатисс самых престижных аристократических монастырей, надо полагать, благодаря именно их молитвам герцогиня прожила столь долгую жизнь. Мари пожелала сохранить подле себя лишь свою дочь Шарлотту, которую родила в Англии и к которой питала глубокую привязанность. По воспоминаниям современников, дочь была замечательной красавицей, ничуть не уступавшей матери.

В Париже герцогиню встретили с большим воодушевлением, улица перед ее особняком на улице Сен-Тома-дю-Лувр была запружена каретами лиц, горевших желанием засвидетельствовать ей свое почтение. Но прием у Анны Австрийской разочаровал Мари: он был любезным, но прохладным. Регентша даже посоветовала ей «небольшое путешествие в сельскую местность». Герцогиня набралась духа, дабы напомнить бывшей подруге, «что вся Европа знает, как она подвергалась преследованиям за любовь к ее величеству, и, возможно, ей самой повредит, если она столь быстро удалит ее». Тут вмешался кардинал Мазарини, весьма разумно указавший регентше проявить большую предусмотрительность. Памятуя свое начало в политический жизни Франции под эгидой великого кардинала де Ришелье, он оценивал герцогиню де Шеврёз как истинную угрозу спокойствию правления Анны Австрийской. Он сделал в своем дневнике запись: «Необходимо удалить эту Шеврёз, которая плетет тысячи интриг».

Поэтому кардинал постарался сначала умилостивить ее, зная, что герцогиня по уши в долгах. Он предложил ей значительную сумму денег в виде займа, от которых Мари, впрочем, тут же отказалась. Но, воодушевленная таким вниманием, стала выдвигать требования своих соратников: должность наместника Бретани для герцога Вандомского, управление Гавром для де Ларошфуко, возвращение своего бывшего любовника де Шатонёфа, отсидевшего 10 лет в Ангулемском замке, в Государственный совет. Мари придерживалась принципов, в которых ее воспитали: наделенный божественным правом царствовать, король должен делить власть с крупными феодалами, ибо он лишь первый среди равных. Не понимая тех изменений, которые произошли во Франции за 10 лет, она к тому же позволила себе резко отзываться о Мазарини в разговорах с королевой, что вызвало у Анны Австрийской соответствующую реакцию. Мари имела обширные родственные связи среди первейших дворянских семей Франции; недовольные регентшей и ее первым министром образовали так называемый «заговор Важных».

Целью заговора было устранение кардинала Мазарини. Во главе стоял герцог де Бофор, сын герцога Вандомского, побочного отпрыска короля Генриха IV. Сей храбрый воин отнюдь не обладал организационными способностями, достаточными для успешного претворения в жизнь такого замысла. Вновь центром стал особняк герцогини де Шеврёз. В заговор вовлекли братьев де Кампион, Анри и Александра (1610–1670), этот последний стал любовником Мари. Четыре попытки устранить кардинала провалились, но козни заговорщиков выплыли на чистую воду. Герцог де Бофор был арестован и заключен в Венсенский замок, Мари и ее молоденькая мачеха, жена престарелого Эркюля и любовница де Бофора, получили приказ удалиться от двора в изгнание в свои поместья. Регентша дала подруге добрый совет «обрести счастье, уйдя на покой, и настроить свою жизнь на мысли об ином мире». Мари заупрямилась, но Анна Австрийская смягчила свою немилость двумястами тысячами ливров для поправки расстроенных дел герцогини. За ней последовал в ссылку очередной молодой любовник, Александр де Кампион.

Новая ссылка, новый побег

Мари тотчас же принялась воскрешать свою сеть международной корреспонденции. Часть незначительных заговорщиков бежала за границу, в Голландию и даже в Папскую область. Доставлять письма особ, отправленных в изгнание, было делом рискованным, но Мари, казалось, наслаждалась ночными визитами лиц, являвшихся в ролях самых различных персонажей. Кардинал установил надзор за поместьем Кузьер, посылал к герцогине своих представителей с поручением договориться, чтобы она угомонилась. Пустые хлопоты! Казалось, в эту женщину действительно вселился некий бес, побуждавший ее принимать сторону оппозиции любой власти.

В конце концов, в апреле 1545 года в Кузьере появился офицер Рикетти с приказом Анны Австрийской препроводить мадам де Шеврёз в Ангулемскую крепость, место десятилетнего заточения маркиза де Шатонефа. Мари попросила офицера дать ей несколько часов на сборы, велела запрячь карету, прихватила дочь Шарлотту, драгоценности, пару слуг и сбежала в Сен-Мало, откуда отплыла в Англию, где вовсю бушевала гражданская война, а король Карл I был вынужден бежать в Шотландию. Но в Англию ее не пустили, а отправили в заключение в древний замок на острове Уайт. Захвативший власть парламент начал было вести переговоры о выдаче Мари Франции, но Мазарини, полагавший, что за пределами королевства она не причинит особого вреда, не проявил интерес к этому предложению. Условия в замке были настолько отвратительными, что Мари довольно серьезно заболела.

Положение спасла Шарлотта. Она решительно пошла по стопам матери и соблазнила одного из офицеров охраны, который помог женщинам отправить письмо послу Испании в Англии. Дипломат оперативно снабдил узниц паспортами и деньгами, что дало им возможность после четырехмесячного заключения отплыть в Дюнкерк, откуда они отправились в Льеж. Там Мари принялась за старое. Война с Испанией еще не была завершена, и ее исход в немалой степени зависел от позиции Лотарингии, точнее, ее герцога Карла IV. Мазарини уговаривал герцога порвать с Испанией, но Мари, сорокашестилетней, без гроша в кармане, лишенной поддержки, удалось склонить герцога стать на ее сторону. Она вновь находилась в центре интриг на европейском уровне, и это воскресило новые надежды в душах бывших участников «заговора Важных».

В 1646 году Мари попыталась составить новый заговор во Франции с целью прекращения войны королевства с Испанией и падения Мазарини. Как всегда, одну из первых ролей в нем играл очередной любовник Мари, Анри д’Эскар де Сен-Бонне, сеньор де Сент-Ибаль. Заговор, фантастический, совершенно не имевший под собой никакой базы, провалился. Герцогиня, по обыкновению, принялась выпрашивать прощение, прибегнув к посредничеству мужа. Клод де Шеврёз, верно служивший де Ришелье, теперь столь же преданно служил его преемнику. Переговоры вяло тянулись до 1648 года, кардинал не был склонен даровать прощение беглянке. К этому времени французская армия одержала решающие победы над Испанией, в Англии сложил голову на эшафоте король Карл I, Европу не переставала бить сильнейшая дрожь от страха перед революцией. Наконец, в 1649 году Мари вместе с дочерью Шарлоттой возвратилась в Париж, ничуть не раскаявшаяся и не остепенившаяся. Она как будто чувствовала, что для нее открывается широкое поле деятельности: во Франции разворачивалось мощное общественное движение Фронды против абсолютизма.

Энергия Фронды

Увеличение налогов, введение непопулярного у чиновничества сбора за пожизненное сохранение должности, недороды, тяготы Тридцатилетней войны 1618–1648 годов, включая уничтожение посевов действующей армией, лишь подогревали всеобщее недовольство. Виновником всех бед считали кардинала Мазарини, продолжавшего политику де Ришелье по созданию единого государства. Его ненавидели решительно все, от последнего крестьянина до самых знатных вельмож, потому что этот иностранец забрал такую власть, потому что он вовсю обогащается за счет казны, потому что Анна Австрийская покорно выполняет все его указания. История Фронды длинна и весьма запутанна, но это движение предоставило большие возможности мадам де Шеврёз выступить в роли одной из сокрушительниц власти Мазарини, не без тайной мысли занять прежнее положение лучшей подруги Анны Австрийской и в этом качестве управлять королевством.

Одним из видных деятелей Фронды стал коадъютор архиепископа Парижа Поль де Гонди. Священнослужителем его заставила стать семейная традиция, он не чувствовал к этому служению и тени призвания и всю молодость пытался опорочить себя проступком, который послужил бы основанием для лишения его сана. Он стал завзятым дуэлянтом, но этого оказалось недостаточно, его же карьера на церковной стезе помаленьку продвигалась. Амбиции де Гонди были велики, он замыслил обрести кардинальскую шапку и стать у кормила управления королевством — за примерами далеко ходить не приходилось. Коадьютор ловко использовал недовольство знати, буржуазии и простонародья, но для придания истинного размаха своим действиям ему требовались помощники.

Новости о противодействиях, с которыми столкнулся Мазарини, быстро достигли Испанских Нидерландов, где мадам де Шеврёз усиленно старалась разжечь настроения против кардинала, подстрекая испанцев усилить давление на Францию. Гонди также прибег к излюбленному приему французских заговорщиков, вступив в контакты с Испанией, его примеру последовали кое-какие видные царедворцы. Де Гонди послал в Брюссель одного из своих друзей, Жоффруа де Лэга, барона дю Плесси-Патэ, бывшего капитана гвардии, с заданием вовлечь Мари в заговор Фронды.

Де Лэгу стукнуло тридцать пять лет, он был довольно привлекательным мужчиной; Мари же было уже под пятьдесят, и крутые горки ее бурной жизни наконец-то укатали эту сивку. Если верить воспоминаниям де Гонди (став кардиналом, он принял фамилию де Рец), к которым весьма скептически относятся историки, «когда я познакомился с мадам де Шеврёз, она не сохранила даже остатков красоты». Герцогиня располнела и постарела. Тем не менее де Лэг быстро покорил сердце Мари и стал ее последней и самой продолжительной любовью. В свете подобных бурных и стремительных событий Мари как-то безболезненно восприняла известие о казни 9 марта 1649 года в Лондоне великой любви ее жизни — лорда Холленда, генерала армии свергнутого короля Карла I. У мадам де Шеврёз дел было по горло, она ухватилась за свое испытанное оружие — гусиное перо — и начала строчить письма принцу де Конти, сыну, герцогу де Люиню и Клоду де Шеврезу, побуждая их ходатайствовать перед Анной Австрийской о разрешении на возвращение. На сей раз они все были в той или иной степени причастны к Фронде, ибо среди дворянства это движение стало модным.

72-летний и почти оглохший супруг отправился к регентше просить о прощении, но был даже не в состоянии услышать нравоучения своей повелительницы, на которые отвечал невпопад под откровенный смех придворных. Под конец королева, намекая на его пристрастие к молоденьким девушкам, заявила, что ему более пристало думать о добродетели и царстве небесном. Посоветовавшись с Мазарини, Анна Австрийская 1 апреля объявила прощение Мари, но для возвращения требовался еще и специальный указ. Герцогиня подождала 8 суток, решила обойтись без таких докучных формальностей и покинула Брюссель вместе с дочерью в знакомом ей направлении к французской границе.

Мари была весьма популярна среди аристократов, так что ее возвращение приветствовалось памфлетом, получившим широкое хождение по рукам в Париже: «Французская амазонка спешит на помощь парижанам». Начав с предисловия, что «красота тела часто является признаком красоты души», автор далее сообщал: «Сия принцесса несгибаемого мужества перед всеми невзгодами судьбы никогда не желала склоняться перед тиранией дурных фаворитов и не хочет терпеть, чтобы мы изнемогали в рабстве. Она спешит нам на помощь… Сей ангел сражений в армии истинных французов готовится увенчать себя лаврами, которые мы будем пожинать совместно… да сохранят будущие века навсегда память и имя этой французской амазонки, мадам де Шеврёз!» По такому страстному призыву, учитывая отъезд двора из непокорного Парижа в Компьен, Мари пренебрегла отсутствием указа регентши и 12 апреля 1649 года вернулась в Париж, где незамедлительно обрела большую популярность. Этот вызов сильно разгневал королеву-мать, и она продлила изгнание, что вызвало у Мари всего лишь презрительную усмешку. Анна Австрийская была вынуждена смириться и отменить указ, прося бывшую подругу для соблюдения приличий провести хотя бы несколько дней в Дампьере. В середине июля Мари выехала в свое поместье, но заболела и только 8 августа вернулась в Компьен, чтобы встретиться с регентшей после семилетней разлуки. Она с достоинством попросила простить ее; Анна Австрийская скрепя сердце даровала прощение, но заметила своему окружению:

— У нее не осталось и следа былой красоты.

Вся красота передалась Шарлотте, которая стала любовницей де Гонди и вместе с ним заработала славу самой популярной политической пары столицы. По его воспоминаниям, «у нее были самые красивые глаза на свете и манера владеть ими, которая была восхитительна и присуща ей одной». Тем не менее любви с его стороны в этой связи было немного: он, отпрыск худородных дворян, лишь использовал родовитую девицу, чтобы через герцогиню сблизиться с фрондировавшими принцами. Позже де Гонди нередко отпускал по ее адресу высказывания, не делающие ей чести. Шарлотта, несмотря на красоту, была отнюдь не подарок — испорченная, капризная и пустая, в приступах гнева она швыряла в огонь свои юбки, чепцы и перчатки. Удерживать такое создание в состоянии относительного спокойствия было делом нелегким. В Париже с наслаждением перемывали кости дамам де Щеврёз: матери — за брак втроем, ибо она поселила де Лэга в супружеском доме и полуглухой Клод де Шеврёз как будто бы ничего не замечал; дочери — за открытую связь со священнослужителем, ибо мадам де Шеврёз не постеснялась как-то прилюдно указать ему позаботиться о том, чтобы Шарлотта не забеременела.

Буржуазия и чиновничество Парижа быстро выдохлись, так называемые парламентские волнения улеглись, народ же продолжал бурлить, и Фронду возглавили представители высшей аристократии. Собственно говоря, это было собрание чисто эгоистических интересов — получение должностей, пенсий и прочих лакомых кусков, но тут надо учитывать, что внутри аристократии имелись кланы, враждовавшие с давних времен: династия принцев Конде-Лонгвиль-Монморанси противостояла клану принцев Лотарингских, к которым через замужество принадлежала Мари. 18 января 1650 года ей удалось склонить регентшу арестовать и заключить в Венсенский замок принца де Конде, его брата принца де Конти и зятя герцога де Лонгвиль. Мари посчастливилось достичь цели: теперь она определяла ход событий. Мадам де Моттвиль, придворная дама Анны Австрийской, писала в своих мемуарах: «Она видела себя в состоянии воскресить былые желания, которые имела в начале регентства: управлять Францией».

Герцогиня выставила свои требования: кардинальский сан для де Гонди, должность гвардейского капитана охраны герцога Анжуйского (младшего сына королевы) для своего сожителя де Лэга, возвращение маркиза де Шатонёфа в Государственный совет и т. п. Отношения между Анной Австрийской и Мари вновь стали дружескими, и Мазарини уже не мог ничего решить, не посоветовавшись с герцогиней де Шеврёз.

Тем временем родня и сторонники арестованных Конде затеяли смуту в Гиени, Бордо, Лимузене, Провансе и Бургундии. Мазарини удалось справиться с этими угрозами. Но Мари была устроена таким образом, что ей надлежало выступать против действующей власти, кому бы она ни принадлежала. Она захотела, чтобы во главе государства стал маркиз де Шатонёф. Но это не устроило де Гонди (теперь он — де Рец), который видел на этом месте только себя. Мазарини умело посеял раздор между ним и Мари. Тем временем герцогиня совершала глупость за глупостью, порицая кардинала перед регентшей. Это настолько выводило его из себя, что как-то он в гневе швырнул о пол свою кардинальскую шапку.

Мари затеяла слияние двух фракций Фронды, замышляя образовать непобедимую силу, перед которой кардинал не устоит. Де Рец согласился на воплощение этого замысла в жизнь, ибо стремился использовать его в свою пользу. Таким ходом послужило бы заключение брака между Шарлоттой и принцем Арманом де Конти. Клан Конде согласился на слияние. Мари, вначале колебавшаяся, быстро оценила блестящие перспективы этого союза: объединившиеся кланы свергнут Мазарини, Шатонёф станет председателем Государственного совета, де Конти займет пост губернатора Прованса, де Конде — Гиени, де Рец обретет заветную шапку кардинала, Гастон Орлеанский получит преобладающий голос в Госсовете, а герцогиня де Шеврёз будет управлять Францией. 30 января 1651 года был подписан брачный контракт.

6 февраля Мазарини покинул Францию и поселился в городке Брюль на территории немецкого княжества Кельнского. Он понимал: Мари не пощадит сил, чтобы сделать его возвращение невозможным. Вот его письмо, датированное апрелем, из Брюля:

«Она все разрушила и приложила все усилия к тому, чтобы отвратить и тех, и других от службы королю, чтобы застигнуть врасплох местности, взбунтовать гугенотов, дать им обосноваться в Ла-Рошели; она всегда состояла на жаловании у испанцев, которые оплачивали ей оказываемые им услуги! Она положила все свои силы в пользу испанцев и герцога Лотарингского за счет Франции, чтобы погубить королеву и опрокинуть государство».

Пока велись приготовления к свадьбе, в Париж приехала сестра принца де Конти, красавица Анна-Женевьева, герцогиня де Лонгвиль, по матери Монморанси, также одна из ярких личностей Фронды. Она смертельно ненавидела герцогиню де Шеврёз и приложила все усилия к тому, чтобы разрушить этот брак и, следовательно, объединение Фронды. Герцогиня де Лонгвиль начала с того, что стала отпускать шуточки по поводу морального облика Шарлотты, хотя весь Париж знал, что Анна-Женевьева сама наставляет престарелому мужу рога с герцогом де Ларошфуко и родила от него сына. Далее сестра принца потребовала, чтобы было получено разрешение на брак от папы римского, так как помолвленные состоят в родстве — предлог совершенно нелепый, ибо все вельможи во Франции приходились родней друг другу, поскольку заключали браки только в своем кругу. В конце концов, Анна Австрийская от имени главы королевской семьи — 14-летнего Людовика XIV — объявила этот брак «неуместным». После такого унижения две фракции окончательно разошлись.

Жаждущая мщения Мари написала письмо Мазарини, что отныне ничто не помешает ей всегда поддерживать его. Она возобновила дружеские отношения с регентшей и содействовала возвращению Мазарини в Париж. В награду ей был обещан брак Шарлотты с племянником кардинала Паоло Манчини, обладателем герцогского титула и нескольких высоких должностей. Мари верно служила кардиналу во время гражданской войны против принца де Конде. Кстати, война причинила ей прямые финансовые убытки: солдаты разорили и дотла сожгли ее замок Лезиньи, в котором она проводила медовые месяцы с обоими мужьями.

Но самым тяжелой и непоправимой оказалась потеря любимой дочери, средоточия ее надежд и амбиций. 7 ноября 1652 года утром, после непродолжительной агонии, на руках матери скончалась Шарлотта. Ги Жоли, секретарь де Реца, писал: «Сия смерть поразила всех; было замечено, что ее лицо и тело почернели. Сие дало пищу слухам, что она сама приняла яд или сударыня ее мать дала ей оный по неизвестным причинам». Это горе сильно подкосило Мари, и она была вынуждена вместе с де Лэгом удалиться в свое поместье Дампьер, дабы собраться с силами и отдохнуть от светской жизни.

В феврале 1653 года Мазарини возвратился в Париж. В конце этого года Мари добилась того, чтобы герцог Нуармутье, один из наиболее стойких противников кардинала, примирился с ним, за что получила благодарность. 7 июня 1654 года в Реймсе короновался Людовик XIV, а для герцогини де Шеврёз наступила пора утрат.

На закате

В октябре 1654 года в поместье Кузьер в возрасте 86 лет скончался ее отец Эркюль де Роган, герцог де Монбазон, бывший губернатор Парижа и верный соратник короля Генриха IV. Беспутная жизнь оказалась лучшим средством для долголетия. Он умер совершенно разоренным, и герцогиня де Шеврёз оказалась вовлечена в сложный судебный процесс со своей молодой мачехой, герцогиней де Монбазон, и братом, герцогом де Гименэ. Дело в том, что, не будучи в состоянии выплатить положенное дочери по контракту приданое, отец в свое время отдал ей свои различные земли в Турени, включая Кузьер и парижский особняк, но Мари не могла вступить во владение ими, поскольку на имущество банкрота был наложен арест. Овдовевшая мачеха, не обладавшая излишней щепетильностью, успела вывезти все движимое: драгоценности, серебро, картины и гобелены. Приставы, прибывшие составлять опись, нашли везде только голые стены.

В январе 1657 года отошел в мир иной и герцог Клод де Шеврёз, также доживший до 86 лет. Он не переставал мотать деньги до последнего дня. Несмотря на оформление раздельного владения имуществом, между супругами не прекращались финансовые распри, доходившие до того, что Мари подумывала предпринять шаги для наложения ареста на герцогство. В конце концов, в октябре 1655 года, она выкупила его у мужа на каких-то весьма замысловатых условиях. Теперь Мари была вынуждена вести более скромный образ жизни и продать свой знаменитый особняк на улице Сен-Тома-дю-Лувр. Прощай, парижская жизнь!

Три месяца спустя, всего за двое суток, корь унесла в могилу мачеху Мари, 47-летнюю герцогиню де Монбазон. Мари была вынуждена забрать к себе свою сводную сестру, 13-летнюю сироту Анну, к которой искренне привязалась. Постаревшая и подурневшая герцогиня де Шеврёз редко показывалась при дворе, где на нее не стеснялись показывать пальцем:

— Сие есть та самая Шевретт! — всем было ясно, что ее время давно ушло.

Герцогиня теперь стала настолько безвредной, что в 1661 году Анна Австрийская почтила ее трехдневным визитом в Дампьер. Бывшие подруги явно предавались воспоминаниям молодости; Людовик XIV бесцеремонно устранил мать от управления королевством, и ей теперь оставалось лишь беседовать с тенями прошлого. Вскоре она удалилась в основанный ею монастырь Валь-де-Грас и в 1666 году упокоилась в усыпальнице французских королей в Сен-Дени.

В 1661 году овдовевший сын Мари от первого брака женился на вышеупомянутой сироте Анне, которая приходилась ему теткой. От первого брака у него осталось четверо детей, Анна родила семерых. Поскольку она скончалась в возрасте всего сорока лет, вдовец женился в третий раз и стал отцом еще нескольких отпрысков. Мари передала ему герцогство и титул де Шеврёз, так что ее потомки до сих пор проживают во Франции, сохранив кое-что из наследия предков. Гецогиня также весьма способствовала женитьбе в 1667 году своего любимого внука Шарля-Оноре на дочери Кольбера, управляющего финансами Франции, самого могущественного человека после короля. Между прочим, Людовик XIV поначалу был против этого брака, но умудренная опытом интриганка, видимо, не совсем утратила способности убеждать сильных мира сего.

Ходили слухи, что после кончины де Шевреза она вступила в тайный брак с де Лэгом. Мари пыталась поправить свое удручающее финансовое положение, причем весьма оригинальным способом. Началась колониальная эра, и, прослышав, что некий Дюпарке хочет продать остров Мартинику в далеком Антильском архипелаге, она изъявила желание купить его. Но, когда герцогиня обратилась к Людовику XIV с просьбой даровать ей королевские привилегии, которыми пользовались владельцы островов Гваделупа и Сен-Кристоф, то получила отказ. С последним фантастическим замыслом стать «принцессой Мартиникской» пришлось расстаться.

17 мая 1674 года скончался Жоффруа де Лэг, с которым она прожила бок о бок 25 лет. Оставшись совершенно одна, герцогиня переехала в замок Мезон-Руж в небольшом посаде Ганьи. Теперь у нее было достаточно времени подумать о вечном в местном монастыре. На ее последнем прижизненном портрете Мари изображена в монашеском одеянии с большим черным крестом. Она скончалась в августе 1679 года и была похоронена в часовне Пресвятой Богородицы. В середине XIX века монастырь был разрушен, и останки герцогини утрачены. Теперь на этом месте возвышаются жилые здания весьма унылого вида, и ничто не напоминает о самой беспокойной и амбициозной фаворитке в истории Франции.

Как это ни странно, но ни писателей, за исключением Дюма, ни кинематографистов не особо привлекала история герцогини де Шеврёз. Зато она вдохновила в самом начале творческого пути композитора Гаэтано Доницетти на сочинение трагической оперы «Мария де Роган», где он весьма произвольно свел вместе героев из разных периодов жизни герцогини де Шеврёз, начиная с де Шалэ и кончая де Гонди. Не сказать, чтобы этот опус принадлежал к числу шедевров эпохи итальянского бельканто, но он время от времени ставится на сцене, а пару арий часто исполняют в концертах, в частности ту, заключительную в спектакле, в которой баритон в роли герцога де Шеврёз проклинает неверную жену — на что в реальной жизни его исторический прообраз ни разу не осмелился.

В тени непобедимого Мальборо

Любителей копаться в документах и доискиваться до истины среди рядового люда всегда насчитывалось немного. Куда легче было знакомиться с историей, упрощенной и нередко приукрашенной писателями и драматургами в их творениях. Это быстро понял плодовитый французский драматург и либреттист Огюстен-Эжен Скриб (1791–1861), выдавший из-под своего легкокрылого пера неимоверное число пьес, в которых некоторые факты истории были облечены в увлекательную, но весьма облегченную фабулу. Некоторые его пьесы послужили основой для прославленных опер, таких как «Бал-маскарад» Д. Верди и «Адриенна Лекуврёр» А. Чилеа, наиболее же популярное творение, «Стакан воды», до сих пор не сходит со сцены. В нашей стране оно было весьма успешно экранизировано для телеаудитории с участием первоклассных актеров. Но насколько соответствует действительности представленная Скрибом история падения фаворитки английской королевы Анны, герцогини Сары Мальборо, и возвышения новой любимицы, Абигайль Мэшем?

Для начала предстоит разобраться, какова же была королева Анна из династии Стюартов. Как правило, читателям известно о ней очень немногое, разве что любителям архитектуры и интерьерного убранства знаком стиль эпохи королевы Анны в зодчестве и мебели. Мы не можем наслаждаться прекрасными историческими романами Уильяма Теккерея, великого знатока этого периода, просто потому, что не понимаем, о чем в них идет речь. Однако, именно во время правления королевы Анны Великобритания[48] обрела свой облик и вошла в разряд великих держав. Но эту заслугу приписывают скорее блестящему дарованию и заслугам полководца Мальборо, нежели этой застенчивой недалекой набожной женщине, терзаемой тяжкими хворями. Тем не менее для более глубокого понимания непростой судьбы королевы Анны необходимо углубиться в историю ее родины.

Скандал в королевском семействе

30 января 1649 года в Лондоне по приговору суда был казнен король Карл I Стюарт. Этому трагическому событию предшествовало почти десятилетие гражданской войны, ознаменованное не только противостоянием монархистов и сторонников парламента, но и яростной борьбой между приверженцами католического и протестантского вероисповедования. Затем последовало еще одно десятилетие с провозглашением республики и протекторатом вождя революции Оливера Кромвеля. Весь этот период историками именуется ныне Английской буржуазной революцией.

Карл I был женат на французской принцессе Генриэтте-Марии, тетке короля Людовика XIV, матери девяти отпрысков. Наследник престола, будущий король Карл II, был отослан отцом на континент в 1644 году; летом того же года Генриэтте-Марии, только что родившей последнего ребенка, с превеликим трудом удалось бежать во Францию под защиту своей родни. В 1646 году, после падения основного оплота монархистов в Оксфорде, второй сын королевской четы, 12-летний Иаков[49], герцог Йоркский, был взят под стражу парламентом. В апреле 1648 года ему удалось в девичьей одежде бежать за границу к брату. Потянулись долгие годы скитаний и безуспешных попыток Карла и Иакова вернуть трон казненного отца.

В 1656 году Иаков на некоторое время поселился при французском дворе, где его мать обреталась в роли бедной приживалки. Навестить Генриэтту-Марию и брата приехала его старшая сестра Мария, вдова голландского штатгальтера, принца Вильгельма II Оранского. Ее сопровождала молоденькая фрейлина Анна Хайд (1637–1671), дочь сурового Эдуарда Хайда, неофициального советника Карла I, а после его казни — Карла II. Хайд, человек недворянского происхождения, вышедший из среды судебных чиновников, вывез свою семью в Голландию, в Бреду, где Мария Оранская приняла Анну Хайд в свой штат. Следует отметить, что отец девушки с большой неохотой дал свое согласие, ибо знал, что королева Генриэтта-Мария совершенно не переносит его. Действительно, когда она прознала о милости, оказанной дочери неприятного ей служаки, это привело ее в ярость.

Знакомство Иакова с Анной Хайд продолжилось уже позднее в Бреде. Судьба гоняла бездомного принца по континенту подобно перекати-полю, но время от времени он наведывался к сестре Марии и вскоре почувствовал непреодолимое влечение к ее фрейлине. Хотя Анна «отнюдь не блистала красотой… при голландском дворе не нашлось никого, кто был в состоянии затмить ее». Фигурка у нее была весьма недурна, к тому же девушка отличалась редким остроумием и сообразительностью. Недостатка в поклонниках она не испытывала, и ухаживания Иакова, завзятого юбочника, не вскружили ей голову. Сломить сопротивление Анны принц смог лишь в ноябре 1659 года, когда официально обручился с ней в Бреде и получил доступ в ее постель.

В конце апреля 1660 года английский парламент, убоявшись хаоса, в который неудержимо скатывалась страна после смерти Оливера Кромвеля, пригласил принца Уэльского Карла вернуться на трон королевства при условии принятия некоторых завоеваний революции. 29 мая братья Стюарты триумфально вступили в Лондон. Началась эпоха Реставрации.

Эдуард Хайд стал главным министром короля в официальной должности лорда-канцлера и, не ведая, что дочь беременна, начал приискивать ей в мужья «хорошо воспитанного, подающего надежды молодого джентльмена». Еще не утративший влечения к молодой женщине Иаков бросился к брату со слезной мольбой позволить ему жениться на Анне. Поначалу Карл наотрез отказался дать согласие на брак принца с дочерью незначительного провинциального судьи, каковым в начале своего жизненного пути и был Хайд. Однако Иаков проявил такую напористость, что венценосный брат сдался. 3 сентября 1660 года любовников сочетал браком во время частной церемонии личный капеллан Иакова. Обряд свершился глубокой ночью в лондонской резиденции лорда-канцлера, в присутствии двух свидетелей, друга жениха и горничной невесты.

Как это ни странно, отец не заметил беременности дочери, и был потрясен до глубины души, когда король поставил его в известность о тайном браке. Преданность лорда-канцлера королевской фамилии была столь велика, что он потребовал «не мешкая отправить Анну в Тауэр, парламент же, по его разумению, немедленно должен был принять закон об отсечении ей головы». Однако король, к его вящему удивлению, не дал своего согласия, и Анну засадили взаперти в родительском доме ожидать родов.

В конце сентября в Англию срочно прибыла вдовая Мария Оранская, до крайности возмущенная женитьбой брата на ее бывшей прислуге. Поскольку брак еще не был признан официально, она не теряла надежды спасти положение и отделаться от этой интриганки низкого звания, замыслившей обманным путем втереться в королевскую семью. Державшие нос по ветру придворные хором поддержали ее, с готовностью приводя примеры того, что Анна есть не кто иное, как особа самого распутного поведения. Лучший друг Иакова, сэр Чарльз Беркли, безапелляционно заявил, что не только лично он, но и другие «имели возможность частенько переспать с нею», а некий молодой вертопрах клятвенно уверял, что однажды, когда Анна ехала верхом на заднем сидении за ним, «она держала руку на его …». Придворные гуляки соревновались друг с другом в наветах, живописуя в подробностях свои свидания с Анной во время ее эмиграции в Голландии. На основании этих сплетен французский посол, чей авторитет в любовных делах ставить под сомнение не приходилось, во всеуслышание заявил:

— Ясно, как день, что у нее были и другие любовники, — после чего Иакову не оставалось ничего другого, как твердо поверить в это. Он проклял свою безрассудность, когда опрометчиво дал обещание жениться на девушке, и 10 октября сообщил Хайду, что узнал об его дочери столь ужасные вещи, каковые язык не поворачивается произнести, а потому решил никогда больше не видеться с ней.

22 октября у Анны начались роды, и король прислал в особняк ее отца четырех высокопоставленных придворных дам и четырех епископов, дабы засвидетельствовать рождение младенца королевской крови. Анна ужасно страдала, корчась в схватках от нестерпимой боли, но это не помешало епископу Винчестерскому учинить ей настоящий допрос, требуя признаться, кто является отцом ребенка и не спала ли она еще с кем-нибудь помимо него. Анна нашла в себе силы простонать, что младенец есть плод чресел герцога Йоркского, с которым она тайно обвенчана. Присутствующие заявили о своей уверенности, что Анна говорит правду; тем не менее Иаков отрицал свою причастность к этому событию.

В начале ноября на подмогу Марии Оранской в Лондон прибыла королева-мать Генриэтта-Мария, воодушевившая придворных на дальнейшее обливание несчастной роженицы ушатами клеветы. Иаков повсеместно распинался о том, какое отвращение вызывает у него распутство бывшей возлюбленной, и уверял всех, что россказни Анны о заключении тайного брака есть не что иное, как чистой воды вымысел. Однако на эту удочку не клюнул тот человек, которому надлежало сказать в этой истории последнее слово, — король Карл II. Он заявил королеве-матери, что как приличия, так и совесть требуют от него поддержать этот брачный союз, в правомерности которого у него нет ни капли сомнения; все же истории, порочащие репутацию Анны, по его разумению, проистекают из «злонамеренного заговора, затеянного негодяями». Дабы поддержать лорда-канцлера и поднять престиж Анны, он пожаловал ему титул графа Кларендона. Брату же Карл безоговорочно указал «пить ту бражку, которую заварил, и спать с той, которую сделал своей женой».

Противоречить королю герцог Йоркский не посмел и 20 декабря официально признал Анну своей женой. Клеветавшие на нее придворные теперь валом повалили во дворец приложиться к ручке новоиспеченной герцогини Йоркской. Через четыре дня скончалась от оспы принцесса Оранская, раскаявшись на смертном одре в тех измышлениях, которые изливала на Анну. Эта исповедь произвела глубокое впечатление на королеву-мать. Она сменила гнев на милость и 1 января 1661 года, перед возвращением во Францию, приняла сына и невестку «с таким же благоволением, как если бы их супружество было угодно ей с самого начала». В тот же самый день после полудня новорожденный был окрещен Карлом, а восприемниками у купели были король и королева-мать. Тем не менее велико было количество обывателей — и не только, — негодовавших по поводу бракосочетания герцога Йоркского с распутной женщиной низкого происхождения и разделявших мнение Сэмюэля Пипса[50]: «тот, кто брюхатит девку ребенком, а затем женится на ней, уподобляется человеку, наложившему дерьма в свою шляпу и затем надевшего ее себе на голову».

Хотя Анна будто бы закрепилась в королевской семье и ее деверь, Карл I, весьма благоволил ей, считая, что именно эта энергичная женщина является стержнем семьи его бесхарактерного брата, а также в полной мере ценил ее острый ум, жизнь герцогини нельзя было назвать безоблачной. Анна родила 8 детей, четырех сыновей и четырех дочерей, но выжили только Мария, появившаяся на свет в 1662 году, и Анна, 1665 года рождения. Вопрос о престолонаследии стоял чрезвычайно остро, ибо Карл II, наплодивший целую армию бастардов (только официально он признал 8 человек и даровал им герцогские титулы), в браке с португальской принцессой Катариной Браганса детей не имел. Скандальные подробности замужества Анны Хайд оставили глубокий след в памяти летописцев европейских правящих семейств, и ни Марии, ни Анне так и не простили низкого происхождения их матери, о чем речь пойдет ниже.

Бремя герцогского титула

Анна Хайд чувствовала себя при дворе чужой, придворные не упускали случая дать ей почувствовать, что она — другого поля ягода. Молодая женщина попыталась прикрыть изъян своего происхождения строжайшим соблюдением этикета, но это отдалило ее от родных, которые не имели права сидеть в ее присутствии и обращаться к ней иначе, нежели «ваше высочество». Огорчений добавляло также распутное поведение мужа, который изменял ей, даже не пытаясь скрывать этого. Его почему-то неудержимо тянуло к некрасивым женщинам; король Карл как-то пошутил, что любовницы брата, должно быть, назначаются ему личным капелланом в наказание за грехи. Весьма любопытно высказалась одна из них, Кэтрин Седли: «я не могла привлечь его ни своей красотой, ибо не обладаю оной, ни своим умом, поскольку у него нет достаточно оного, дабы оценить мой». Особенно примечателен роман Иакова с фрейлиной жены, мисс Арабеллой Черчилль, и было бы нелишне привести здесь некоторые подробности, поскольку она приходилась сестрой Джону Черчиллю, герцогу Мальборо, который имел непосредственное отношение к героям нашего повествования.

Арабелла Черчилль была дочерью сэра Уинстона Черчилля и Элизабет Дрейк из известной семьи, давшей Англии знаменитого авантюриста, сэра Френсиса Дрейка. Уинстон Черчилль был до мозга костей монархистом, отважно сражавшимся в революцию за Стюартов и потерявшим почти все свое имущество. Оставшись не у дел, он занимался тем, что в течение 12 лет писал книгу, в которой обосновывал божественное происхождение королевской власти. Однако после начала Реставрации Черчилль отправился в Лондон, где весьма напористо востребовал у короля награду за верность монархии. Ему удалось быть избранным в парламент, приобрести дом в Лондоне и получить выгодные посты сначала в Ирландии, а затем в управлении королевским имуществом в Лондоне. Его возвели в рыцарское достоинство и снабдили замысловатым гербом. Тем не менее Черчилль счел, что его заслуги оценены недостаточно щедро, а потому избрал для герба девиз: «Верный, но неудачливый».

Как писал автор одной из биографий его потомка, знаменитого премьер-министра Великобритании Уинстона Черчилля, «Черчилли, как и некоторые другие герцогские фамилии, обязаны своим первоначальным взлетом падению женщины». Этой женщиной стала дочь сэра Уинстона, Арабелла (1648–1730). Отец с большим трудом пристроил ее фрейлиной к герцогине Йоркской. Девица была совершенно невзрачна, по отзывам современников — «высокое, с бледным лицом, создание, ну просто кожа да кости». Но внезапно ее положение разительным образом изменилось. Вот как рассказывал об этом французский граф де Граммон, состоявший в свите герцога Йоркского. Однажды, во время прогулки верхом, лошадь фрейлины понесла, и мисс Арабелла упала. «Удар от падения при такой быстрой езде, вероятно, был очень сильным и мог причинить большую боль, но он оказался для Арабеллы полезным во всех отношениях. Не получив никаких повреждений, она перед всеми опровергла неблагоприятное мнение о своей персоне, сложившееся под впечатлением ее лица. Герцог спешился, чтобы помочь пострадавшей… Те, кто собрался вокруг Арабеллы, увидели ее лежавшей в весьма небрежной позе. Они едва поверили, что ноги такой исключительной красоты могли принадлежать столь непривлекательной особе, как мисс Черчилль. После этого нежность герцога к Арабелле увеличивалась с каждым днем».

Роман, с отступлениями вследствие кратковременных увлечений Иакова другими дамами, длился 10 лет, за каковое время Арабелла родила четверых детей, получивших фамилию Фицджеймс[51]. Через старшую дочь она стала предком графов Спенсеров, пращуров Дианы, принцессы Уэльской, первой жены наследника престола Великобритании, принца Чарльза; сын явился основателем рода герцогов Бервиков, закрепившегося в Испании и породнившегося со знаменитыми грандами Альба. Естественно, Арабелла помогла сделать карьеру и брату Джону, будущему герцогу Мальборо.

Герцогиня Йоркская бешено ревновала мужа. Когда Иаков начал ухаживать за леди Честерфильд, Анна так жаловалась на разлучницу королю, что тот вынудил даму удалиться в свое поместье в сельской местности. Отчаяние от похождений мужа герцогиня топила в чревоугодии, отчего растолстела до неузнаваемости. Обе дочери унаследовали от нее склонность к полноте, а королева Анна в последние годы жизни вообще демонстрировала патологическую тучность. Незадолго до смерти герцогиня Йоркская приняла католичество, что нанесло несмываемое пятно на репутацию королевской семьи — не будем забывать, что английский король одновременно является и главой протестантской англиканской церкви. После того, как ей перевалило за тридцать, Анна начала болеть и скончалась от рака груди в возрасте всего 34 лет.

Детьми герцоги Йоркские не занимались, перепоручив их воспитателям, хотя ветреный папаша любил своих дочерей, и Анна впоследствии не отрицала, что Иаков был «чрезвычайно добр и нежен к ней». Однако отец ожидал почтения и послушания от детей, а потому они всегда были осторожны в разговорах с ним. Дело в том, что Иаков вслед за своей женой перешел в католическую веру. Держать этот факт в тайне было невозможно, и открытие, что наследник престола является католиком, возбудило величайший ужас в стране. Память о злодеяниях стодвадцатилетней давности, учиненных католиками в правление Марии Тюдор, по прозвищу Кровавой, поддерживалась преднамеренной пропагандой и использовалась для разжигания страха перед папской угрозой.

Этот страх не ограничивался исключительно вероятностью того, что католик запретит подданным-протестантам исповедовать свою религию. Католицизм имел дурную репутацию деспотической религии, управляемой папой, чей авторитет не может быть подвергнут сомнению. Примером жесткого католического режима была Франция, где самодержавно правил король Людовик XIV, не будучи вынужденным прибегать к согласию представительного собрания для введения налогов или принятия законов. Постепенно назревало недовольство вероисповеданием Иакова, и попытки его противников помешать ему стать королем в случае кончины бездетного Карла II становились все более дерзкими. Поэтому король строго следил за тем, чтобы дочери его брата, Мария и Анна, воспитывались истинными протестантками.

Анна не была крепким ребенком и в детстве часто страдала от того, что называли «глазными приливами». Так в семнадцатом веке именовали местную боль, предположительно вызываемую «притоком телесных соков». Ее еще совсем ребенком отправляли на лечение во Францию к бабке, королеве-матери Марии-Генриэтте. Как она, так и ее сестра Мария всю жизнь страдали от «хворых очей», слегка обезобразивших их внешность. От постоянного употребления всяких промываний для глаз весьма сомнительного свойства, вроде снадобья из серы, живицы[52], нефти и меда, полученного пчелами с роз, у Анны наблюдалась усадка верхних век, каковая придавала неопределенное выражение ее лицу, указывая на легкое косоглазие. Это придавало ей сварливый вид, создавая неблагоприятное впечатление для окружающих.

Хотя ее сестра Мария была болтушкой, Анна росла чрезвычайно молчаливой, что со временем развилось в болезненную косноязычность. Уже в четырнадцатилетнем возрасте Анна была вынуждена признать:

— Увы, я не владею такой хорошей манерой выражаться, как некоторые люди.

Большую роль в ее неумении облечь свою мысль в слова сыграло очень поверхностное образование, полученное принцессой в детстве. Миновали те времена, когда будущая королева Елизавета I корпела над книгами на классических и современных языках. Теперь же считалось, что «учение, как правило, лишь развращает большинство женщин, склоняя их к дерзости и тщеславию». Бытовало мнение, что «вряд ли найдется в мире существо, более презренное или подверженное всеобщему осмеянию, чем ученая женщина». Анна с опаской относилась к женщинам, претендовавшим на образованность. Она недолюбливала свою тетку, леди Кларендон, в частности, потому, что та «выглядит как полоумная и ведет речи как ученый, каковые качества очень хорошо уживаются друг с другом».

Ни отец, ни дядя Марии и Анны, не получившие должного образования вследствие гражданской войны, не обладали ученым складом ума и не заботились об углубленном образовании принцесс. Девочки хорошо освоили французский язык, но вот арифметику лишь настолько, чтобы проверять счета по ведению своего двора, за которыми Анна тщательно следила, что, впрочем, не мешало казначею регулярно надувать ее. Но принцесса была неспособна понять сложные финансовые механизмы, действовавшие в государстве, имела лишь поверхностное представление об истории Англии. Она взошла на трон, по ядовитому выражению герцогини Мальборо, «в состоянии беспомощного невежества», уделяя первостепенное внимание «церемониям и придворным обычаям и подобным сущим пустякам».

Основной упор в образовании сестер делался на то, чтобы взрастить их истовыми приверженцами англиканской церкви и развить чисто женские таланты: музыка, танцы, рисование, рукоделье. Отец девочек полагал, что «молодым особам, в особенности, женского пола… не должно читать романы; сие есть не что иное, как потеря времени, и чревато насаждением в их головах дурацких и смехотворных мыслей». Но девушки чрезвычайно полюбили театр и с удовольствием выступали в любительских постановках. К представлениям их готовили известные театральные актрисы, что пошло весьма на пользу их дикции.

Молодая мачеха

Посол Венецианской республики сообщал, что «не успели еще похоронить герцогиню Йоркскую, как уже начались переговоры по поводу новой». Иаков горел желанием обрести наследников мужского пола и поставил непременное условие, чтобы кандидатка была молодой и красивой. Поэтому поиски затянулись на два года, в завершение каковых Иаков решил повести к алтарю пятнадцатилетнюю принцессу-итальянку Марию-Беатрису, дочь Альфонсо IV, герцога Моденского, и внучатую племянницу знаменитого французского кардинала Мазарини. Ее пришлось долго уламывать, поскольку она собиралась посвятить себя служению Богу и постричься в монахини.

Пришлось прибегнуть к вмешательству самого папы римского. Он убедил ее, что брак с Иаковом и возвращение англичан в лоно католической церкви есть не менее почетная миссия с высоким духовным наполнением. В сентябре 1673 года принцессу по доверенности обвенчали с герцогом Йоркским в родном герцогстве Модена, но, когда в Англию пришла весть, что наследник престола женился на католичке, это вызвало бурю негодования в парламенте. 20 октября депутаты приняли решение по прибытии в Англию отправить новобрачную обратно домой. Положение спас Карл II, который перед прибытием невестки назначил перерыв в работе парламента.

Мария-Беатриса оказалась настоящей мачехой-сорванцом, которая быстро привязалась к своим новым дочерям и наслаждалась с ними игрой в жмурки и снежки. Неизвестно, сколько мужества потребовалась ей, чтобы свыкнуться с весьма потрепанным развратником, которого Господь послал ей в мужья. Однако тот факт, что она перенесла 12 беременностей[53], является свидетельством ее более чем серьезного понимания важнейшей задачи: обеспечить корону наследником. Первоначальные планы Марии-Беатрисы взрастить приемных и своих детей католиками были разрушены Иаковом. Он объяснил ей, что их дети являются собственностью нации и будут изъяты из-под опеки родителей, если им не станут прививать протестантское мировоззрение. Эта цель была полностью достигнута в воспитании Марии и Анны, их англиканская вера была твердой и непоколебимой. Они усердно посещали церковные службы и причащались, когда это было положено. Характерно высказывание Анны:

— Я ненавижу принципы римской церкви настолько, насколько это возможно кому бы то ни было, и равным образом ценю учение церкви Англии. Наша церковь учит не догмам, а тому, что есть справедливо, свято и добродетельно… и церковь Англии является, вне всякого сомнения, единственной истинной церковью.

Личная жизнь сестер

Английский двор периода Реставрации трудно назвать местом, где все было проникнуто святостью и добродетелью, напротив, нравы отличались исключительным распутством. О похождениях Иакова уже было рассказано, но Карл II по части блуда явно далеко обогнал младшего брата. Двор кишел его любовницами, и Анна ненавидела их всех, а в особенности француженку Луизу де Керуаль, герцогиню Портсмутскую[54]. Бытовало мнение, что для молодых женщин и девиц было опасно вдыхать воздух двора времен Реставрации. Конечно, принцессы, благодаря их привилегированному положению, были защищены от растлевающего воздействия такого окружения, к тому же они были чрезвычайно близки друг с другом. Их общество составляли шесть дочерей их воспитательницы леди Фрэнсис Вильерс и фрейлины мачехи. В их число входила Сара Дженнингс, будущая герцогиня Мальборо, которая стала фрейлиной в возрасте 13 лет. Мисс Дженнингс была на пять лет старше Анны, но всегда утверждала, что они играли вместе и Анна «даже тогда испытывала ко мне особую любовь».

Девушки-принцессы подрастали, и вопрос об их замужестве являл собой проблему государственного значения. Короля беспокоила потеря монархией популярности из-за того, что его брат и наследник был явным католиком, а его самого совершенно обоснованно подозревали в католических симпатиях. Поэтому для принцесс, стоящих в череде претендентов на английскую корону на втором и третьем местах, необходимо было найти мужей-протестантов. Для Марии избрали наследного штатгальтера[55], принца Вильгельма Оранского. Он приходился невесте двоюродным братом, ибо его матерью была уже известная нам Мария, старшая сестра Карла II и Иакова. Вильгельм был кровно заинтересован в этом браке, считая его «большим шагом, на одну ступень ближе, к английской короне и к положению следующего в линии наследников». 4 ноября в Сент-Джеймсском дворце состоялась свадьба, омраченная эпидемией оспы, от которой слегла Анна. Она даже не смогла как следует попрощаться с сестрой. Та без промедления уехала в Голландию, где быстро утешилась от разлуки с родными и глубоко полюбила своего сурового и немногословного мужа.

Теперь настала очередь выбрать жениха для Анны, что оказалось делом нелегким, ибо число подходящих принцев-протестантов было невелико. Сначала возникла кандидатура троюродного брата Анны, принца Георга-Людвига, сына герцога Ганноверского. Если Анна была внучкой казненного короля Карла I, то принц — внуком сестры Карла, Элизабет, курфюрстины Пфальцской[56]. В конце концов, в 1714 году именно ему будет суждено взойти на английский престол под именем короля Георга I. В 1680 году Георг-Людвиг прибыл в Англию, был весьма радушно встречен и представлен Анне, на которую произвел очень благоприятное впечатление. Переговоры в отношении планируемого брака шли ни шатко ни валко, ибо родители Георга-Людвига одновременно сватали ему двоюродную сестру Софию-Доротею, дочь герцога Цельского[57], брак с которой сулил политические и финансовые выгоды. К тому же мать жениха весьма нелицеприятно высказывалась об Анне Хайд.

Вся эта история оставила неприятный осадок в душе Анны и впоследствии сказалась на ее более чем прохладном отношении к ганноверской родне, когда речь зашла о назначении ее представителей наследниками английского престола. Вряд ли Анна потеряла что-то, не выйдя замуж за Георга-Людвига, превратившего жизнь Софии-Доротеи в сплошное мучение и отправившего ее на тридцать с лишним лет в заключение в мрачном замке Альден[58]. Став королем Великобритании, он привез с собой свою любовницу, графиню Мелюзину фон Шуленбург, вместе с их тремя совместными дочерьми и осыпал их всяческими милостями.

В конце концов, Карл I остановил свой выбор на принце Георге Датском, младшем брате короля Христиана V. В молодости он заработал недурную репутацию, участвуя в войне между Данией и Швецией, но затем явно остался не у дел, и, не блистая особым умом, коротал время, путешествуя по Европе. Довольно быстро были проведены переговоры, ставившие условием, что Георг будет проживать и держать свой двор в Англии. Супругам назначили ежегодное содержание в 20 000 фунтов стерлингов, у Георга были свои доходы от земель, конфискованных у герцога Голштинского[59]. Им также выделили покои во дворце Уайтхолл. Этот брак вызвал большое неудовольствие принца Вильгельма Оранского, который знал принца Георга и считал его болваном, к тому же его злило, что муж Анны, как сын короля, получил более высокий ранг при английском дворе. Естественно, мнение голландца в Англии никого не интересовало.

Свадьба состоялась 28 июля 1683 года в Сент-Джеймсском дворце. Забегая вперед, скажу, что для Анны это замужество было источником большого счастья, омраченного, однако, последствиями ее болезни, не позволявшей обеспечить престол наследниками. Принц и принцесса Датские прожили двадцать пять лет в ладу и полном согласии. Тогда как многие монаршие и аристократические супружеские пары вели по сути своей раздельное существование, Анна и Георг выделялись среди всех именно их тесной совместной жизнью, подобно истинным голубкам. Один из современников заметил: «Принц и она имели обыкновение проводить ежедневно необычайно много времени вместе в беседах, редко какое-то событие могло прервать их». Притом оба были немногословны, а Георг так и не озаботился в совершенстве овладеть английским языком.

Постепенно супруг Анны стал смотреть на Англию как на «мою родную страну, ставшую таковой из-за самой дорогой привязанности». Делать ему было совершенно нечего, и он быстро приобрел репутацию «самого праздного человека на свете», каковое мнение не могло побороть даже его увлечение охотой и стрельбой. Он быстро сильно располнел, все чаще и чаще прикладывался к бутылке и со временем превратился в забубенного пьяницу. Король Карл II, как-то попытавшийся испытать его способность поглощать алкоголь, заявил, что «не может сравнить его ни с чем иным, кроме как с огромным кувшином, стоящим неподвижно и принимающим непоколебимо и безмятежно изрядную порцию горячительного в любое время, когда очередь доходила до него». Инертность Георга давала людям повод считать его вялым, глупым и ленивым, но Анна выходила из себя, когда окружающие пренебрегали ее мужем, и питала трогательную веру в его способности.

Принцесса Датская и ее двор

В качестве замужнего члена королевской семьи Анна, принцесса Датская, получила право сформировать свой придворный штат. Впрочем, мнения принцессы особо и не спрашивали, этим занимался ее опытный отец, придававший большое значение придворному этикету. В результате в качестве первой фрейлины своей опочивальни она была вынуждена взять на службу свою тетку со стороны матери, графиню Кларендон. Это была чрезвычайно ученая дама, которая «выказывала такую неуклюжую чопорность, что это вызывало великое отвращение принцессы». В качестве компенсации ей разрешили сделать свой выбор при назначении второй фрейлины, ибо она испытывала непреодолимое желание отдать эту должность женщине, ставшей теперь ее самой близкой подругой.

Анна была знакома с Сарой Черчилль (1660–1744) еще с 1673 года, когда та стала фрейлиной новой супруги герцога Йоркского, Марии-Беатрисы. Прослужив при дворе пару лет, она привлекла внимание армейского офицера Джона Черчилля, по прозвищу «красавчик Джек». Он был на 10 лет старше нее и уже имел солидный послужной список: тянул лямку в гарнизоне в Танжере, участвовал в войне против Голландии и прослужил несколько месяцев во французской армии. Как писал один из биографов его потомка, премьер-министра Уинстона Черчилля, «мы будем игнорировать циников, которые утверждают, что легко получить повышение, если ваша сестра [Арабелла Черчилль] — любовница короля, или, раскапывая древние архивы, заявляют, что Джон получал по нескольку тысяч гиней то здесь, то там за услуги, оказываемые им богатым дамам».

С такой поддержкой перед «красавчиком Джеком, чрезвычайно льстивым человеком, созданным для двора», открывались широкие возможности. В 1673 году Иаков назначил его камер-юнкером опочивальни, четыре года спустя Черчилля произвели в гардеробмейстеры, в 1680 году его называли «единственным фаворитом своего господина». Под покровительством герцога Черчилль прошел путь от подполковника полка герцога Йоркского в 1675 году до бригадного генерала тремя года позже. Однако финансовое положение Джека было более чем плачевным, а служба при дворе требовала больших расходов, неудивительно, что ему пришлось прибегать к помощи богатых дам.

Дамы были не просто богаты, но и влиятельны. Одно время он состоял любовником наиболее известной фаворитки Карла II, Барбары Вильерс, графини Каслмен, герцогини Кливлендской (1640–1709). Молодой офицер был несказанно рад, когда эта поблекшая красавица ссудила его 5000 фунтов на покупку годовой ренты. Как только придворные клевреты донесли об этом королю, чья страсть к Барбаре уже сильно увяла, эта новость чрезвычайно позабавила его.

— Надо же молодому человеку жить на что-то, — пошутил он.

В 1676 году герцогиня Кливлендская уехала на несколько лет в Париж, и отец Джека, Уинстон Черчилль, задумал женить его на другой состоятельной, некрасивой, но чрезвычайно умной любовнице Иакова, Кэтрин Седли, графине Дорчестерской. Именно в эту пору офицер влюбился в юную фрейлину Сару Дженнингс, что не удивительно, ибо девушка была ослепительно красива. Сохранилось свидетельство актера Колли Сиббера, увидевшего ее в 1688 году. Он буквально застыл на месте, завороженный «таким ясным излучением красоты, таким покоряющим изяществом ее облика». Помимо красоты девушка была наделена незаурядной силой воли и недюжинным умом. Природная сообразительность и колкий юмор компенсировали недостаток образования, который Сара никогда не отрицала. По ее собственному выражению, она также обладала «великой резвостью и веселостью нрава в сочетании с большим пристрастием к беседе». Это пристрастие выработало у нее способность к метким, афористичным суждениям и чрезвычайную уверенность в своем мнении, которое она почитала единственно верным, пренебрегая воззрениями прочих людей.

Джек сначала хотел проехаться на дармовщину и сделать ее своей любовницей, но Сара упорно не желала занять подобное двусмысленное положение. Офицер был настолько покорен Сарой, что решил жениться на ней, однако благородство сего намерения упиралось в преграду в виде проклятого безденежья, тяжелыми кандалами сковывавшего влюбленных. Только весьма своевременная смерть брата юной фрейлины в 1677 году облегчила их положение — Сара и ее сестра Фрэнсис стали совладелицами поместий родителей в Херфордшире и Кенте. Невзирая на противодействие обеих семей, но с благословения Марии-Беатрисы, весьма сочувствовавшей романтичной любви этих двух молодых красавцев, они обвенчались. Некоторое время молодожены держали этот союз в секрете. Тайна перестала быть таковой осенью 1688 года, когда Сара забеременела и была вынуждена оставить свои обязанности фрейлины в связи с рождением дочери-первенца. Это был брак по любви с обеих сторон, и, хотя жизнь подвергала его многим испытаниям, преданность супругов друг другу ни разу не поколебалась.

Похоже, именно бьющие ключом жизнерадостность и уверенность Сары привлекли к ней внимание Анны. Ей удалось уговорить отца отдать должность второй фрейлины жене Джона Черчилля (как и любое место при дворе, оно являлось предметом вожделения многих, и без интриг тут не обошлось). Вторая фрейлина получала весьма умеренное жалованье — 200 фунтов в год. Однако истинная ценность этого скромного, на первый взгляд, положения заключалась в заверении Анны, что «она будет готова в любое время оказать вам все услуги, каковые есть в моей власти». Сара трезво взвесила все преимущества новых обстоятельств и «начала прилагать весь свой ум, свою живость и почти все свое время для развлечения, увеселения и служения принцессе». Ей удалось за короткий срок одержать полную победу, ибо благоволение Анны к ней «быстро превратилось в страсть, и в такую страсть, которая всецело завладела сердцем принцессы — слишком сильно, чтобы ее можно было скрыть». В одном из своих писем Анна настаивала, что ее нежность к Саре может «прекратиться только с моей жизнью».

«Вам невозможно поверить, насколько я люблю вас, разве что вы сможете взглянуть на мое сердце».

Сара настоятельно просила Анну, чтобы та уничтожала ее ответы на письма принцессы, поэтому они неизвестны историкам. Таким образом, Сара смогла утверждать в своих мемуарах, что эти послания были более сдержанными по тону, нежели излияния принцессы. В конце своей жизни Анна сказала кому-то, что «Сара писала мне точно так же, как и я ей».

В ранней переписке принцесса неизменно обращалась к Саре как «моя дорогая миссис Черчилль», стиль же придворной дамы был подчеркнуто почтительным. Видимо, Анна явно испытывала неловкость по этому поводу, потому что буквально умоляла Сару «не называть меня при каждом слове „ваше высочество“, но быть свободной со мной, как то подобает одной подруге с другой». Однако Сара не спешила последовать ее мольбам и старалась сохранять эту дистанцию.

Невзирая на столь страстную привязанность принцессы к своей фрейлине, Анна мужественно претерпевала частые расставания, чтобы дать Саре возможность провести время в ее собственном доме в Сент-Олбанс и побыть с мужем, когда тот исполнял свои обязанности при герцоге Йоркском. Можно приводить много выдержек из писем Анны к леди Черчилль, доказывающих, что она была просто без ума от нее. Отсюда логически вытекает вопрос о возможном сексуальном влечении Анны к Саре. Герцогиня Мальборо позднее намекала, что у Анны были лесбийские наклонности и она вступила в плотскую связь со своей камер-фрау Абигайль Мэшем.

Греховные склонности

Тут возникает вопрос о распространенности лесбийской любви в Англии в ту пору. Любовь среди женщин была известна с древних времен. В послании к римлянам апостол Павел упоминает презренное поведение язычников, женщины которых «заменяли естественный обычай на тот, который противен природе». Святой Амброзий еще более сгущал краски: «доходило до того, что одна женщина желала другую женщину с целью гнусной похоти». Согласно мемуарам графа де Грамона, при дворе Карла II «люди были весьма просты… они и слыхом не слыхивали о таких греческих утонченностях в искусстве любви».

Вообще, личная жизнь женщин в обществе, где доминировали мужчины, никого не интересовала, и ей не придавали никакого значения. Женщин рассматривали либо как сосуд греха, либо как сосуд удовольствия, их физические потребности считались ограниченными зачатием и родами. Конечно, мужчинам было ведомо, что дочери Евы могут получать удовольствие от сексуальных сношений, но подобные поползновения женщин считались опасными и греховными, а потому относились к разряду запретных тем.

Что же касается любви женщины к себе подобному существу, то она часто пряталась под маской прочной женской дружбы. Поскольку проявление дружеского тепла и тесной привязанности выглядело совершенно нормальным, лесбиянкам было нетрудно скрывать их наиболее пламенные желания. Совершенно естественным выглядело совместное проживание двух старых дев, ибо их количество в Англии, где без приданого девиц замуж не брали, не поддавалось исчислению. Обычно приводят примеры, когда две подобные сожительницы были похоронены затем в одной могиле, «дабы прах их даже после смерти не мог быть разделен». Если женщины с нетрадиционными склонностями не выступали против установленного общественного порядка, они легко приспосабливались к его правилам. Поскольку лесбийская любовь вроде бы не существовала, то и в английских законах отсутствовало какое бы то ни было упоминание о ней.

В Англию эта тема пришла из-за границы вместе с пьесами, сцены в которых были сочинены для того, чтобы возбудить аудиторию, которая по большей части была мужской. В XVII веке их часто переводили с итальянского языка, ровно так же, как и французскую порнографию, и продавали в книжных магазинах Лондона. Подобный печатный материал расширил осведомленность о лесбиянской эротике. Постепенно осознание этого явления росло, а с ним пришло и понятие, что оно служит подрыву основ общества и его следует опасаться.

Но в то время большинство мужчин еще пребывало в неведении относительно существования лесбийской любви и вряд ли осознавало, что представительницы слабого пола могут быть сексуальными соперниками для них. Женщины считались лишь пассивными восприемниками мужской любви, грубо говоря, любовь без фаллоса таковой не является. Поэтому общество нередко считало эротическое влечение женщин к своему полу всего лишь проявлением романтической дружбы. Такие отношения подпадали под разряд платонических, и им благодушно потакали.

Отсюда при том, что лорд Галифакс называл «страстной близостью» и «великими привязанностями», для женщин считалось совершенно пристойным при обращении друг к другу выказывать такие проявления нежности, которые ныне считались бы приемлемыми лишь между любовниками. Например, когда леди Шафтсбери в 1683 году направила письмо своей подруге Рейчел Расселл, она подписала его «непредставляемо страстно любящая твоя». Отмечают также, что Анна была не единственным партнером Сары по переписке, обращавшимся к ней со страстными словами. Например, леди Сандерленд изливала свои чувства в таких словах: «Я страстно желаю обнять тебя… я люблю тебя так, что сие невозможно выразить». В другом письме она заверяет Сару, что та не может вообразить, «как полно мое сердце любовью и нежностью к тебе… Я навечно и навечно твоя, моя дражайшая, с сердцем бурлящим, нежным и искренним».

Но в XVII веке дружбу вообще чрезвычайно идеализировали, ее возвышали, и тесной привязанностью между двумя людьми одного пола восхищались именно как таковой. Большой вклад в это внесли взгляды, изложенные мудрецом шестнадцатого века Мишелем де Монтенем в его эссе «О дружбе». Сокрушаясь по поводу гомосексуальности, он восхвалял тот вид «высшей дружбы», который «овладевает душой и полновластно царит там». Дед Анны, граф Кларендон, заявил, что «дружба более священна, чем брачный союз», такого же мнения придерживался Джон Ивлин[60]. Он указывал, что брак является неравным партнерством, регулируемым законом и контрактом, тогда как «свободно завязанная дружба регулируется одним лишь Господом» и потому по природе своей добродетельна. Отсюда женщины, испытывавшие эротическое притяжение друг к другу, могли безбоязненно культивировать свои желания под личиной возвышенной дружбы.

Как пример такого подхода обычно приводится поэма, сочиненная для своей подруги Анной Финч, фрейлиной герцогини Йоркской. Автор желает быть превращенной в мышь (каковая считалась символом женской похотливости), дабы незаметно угнездиться на груди своей подруги и наслаждаться ее нежными ласками без подозрений со стороны ревнивого любовника. Поэтесса Кэтрин Филипс, известная в аристократических кругах как «несравненная Оринда», стихи которой были опубликованы впервые через три года после ее кончины в 1664 году, именовалась «высшей жрицей культа дружбы». Ее стихотворения, лишенные малейшего привкуса порнографии, воспевали страстную любовь к другим женщинам, описывая узы между ними как возвышенно духовные и не запятнанные никакими низменными устремлениями. В письме к одной из своих подруг Филипс говорит о «моем огромном желании упиться вами». В своих стихах она описывает «непорочную страсть», которая «никогда не истощает наш запас ее использованием». Современники «несравненной Оринды» никогда не сомневались в чистоте ее помыслов.

Немного более смелой была Афра Бен, плодовитый автор рассказов, стихов и 19 пьес, практически первая женщина, зарабатывавшая себе на жизнь пером. Ее часто обвиняли в том, что она переняла мужской, весьма игривый, стиль. В пьесе «Мнимый граф» (1681) она весьма смело намекает на лесбиянство: «Мне ведомо, что под юбками прячется столько же спрятанных опасностей, сколько и под панталонами. Я узнал, что две женщины поженились… одна с другой…, о, сие ничуть не ужасно…»

Историки полагают, что столь близкая привязанность Анны к Саре сформировалась под влиянием этих представлений о дружбе. По их свидетельствам, круг ее чтения не был ни широким, ни близким к интеллектуальным течениям того времени. Однако мода на дружбу была настолько распространена при дворе, что она не могла не захватить Анну. Весьма вероятно, что принцесса даже прочла эссе де Монтеня о дружбе. Во всяком случае, она не раз цитировала его афоризм, что передача сведений другу «не является нарушением тайны…, ибо сие есть не более, чем рассказать их самому себе». Похоже, Анна верила, что дружба с Сарой привнесет в ее жизнь то эмоциональное разнообразие, которого не могло дать даже ее счастливое супружество. В своих мемуарах леди Мальборо подчеркивала, что Анна стремилась преступить границу, которая согласно обычаям отделяет королевскую особу от существ низшего ранга. Она писала: «Король и принцы по большей части воображают, что обладают достоинствами, присущими их рождению и положению, которые должны поднять их превыше всех дружеских связей с нижестоящими… У принцессы было иное отношение. Друг был тем, чего она жаждала больше всего, и ради дружбы, отношений, которые она не сочла ниже своего достоинства иметь со мной, она любила даже то равенство, которое, как она думала, было ей присуще».

Дела семейные

Хотя Анна была счастлива в обретении спутника жизни, столь подходящего ей по темпераменту и привычкам, она не оправдала тех надежд, которые возлагала на ее замужество королевская семья. Супруге Карла II, Катарине Браганса, так и не удалось родить ему наследника; про безуспешные попытки Марии-Беатрисы подарить Иакову сына было сказано выше. За свою двадцатипятилетнюю супружескую жизнь Анна перенесла семнадцать беременностей, зачав 19 детей (дважды это были близнецы). Часть беременностей заканчивались выкидышами, две дочери умерли от оспы, единственный сын, герцог Глостерский, страдал водянкой головного мозга и скончался в возрасте 11 лет. Современные доктора относят неудачные беременности Анны отнюдь не за счет несовместимости резусов родителей.

Более вероятной считается потеря детей в результате замедления внутриматочного роста плода, причиной которого была недостаточность плаценты. Вернее всего, Анна страдала от синдрома Хьюгса, открытого сравнительно недавно, известного также как антифосфолипидный синдром, или «липучая кровь». Кровь матери — зачастую по причине генетических факторов — буквально запружена антителами, избыточно стимулирующими иммунную систему, что увеличивает свертываемость крови. Загустевшая кровь не может проходить через мелкие кровеносные сосуды в плаценте, лишая зародыш питательных веществ, и часто становится причиной выкидыша на позднем этапе беременности. В наши дни беременные женщины с таким заболеванием успешно лечатся, ежедневно принимая одну таблетку аспирина. Кстати, во времена Анны были доступны травяные сборы, содержавшие кору ивы (активного компонента аспирина) и оказывавшие хорошее воздействие, но, безусловно, тогда никто и представления не имел о причине этого заболевания. Между прочим, старшая сестра Анны, Мария, после первой беременности, закончившейся выкидышем, так и осталась бездетной.

Очень серьезно относясь к своему долгу обеспечения династии наследниками, Анна (точно так же, как и Мария-Беатриса) усердно подвергала себя прохождению курсов лечения на курортах в Танбридж-Уэллсе и Бате. Тамошние источники имели прекрасную репутацию излечения от бесплодия и давали побочное благотворное действие по защите от выкидыша. Врачи утверждали, что отличные качества лечения демонстрируются тем фактом, что женская прислуга заведений с ваннами продолжала работать, «даже будучи в тягости». Несмотря на пребывание часами в воде, «выкидыши не случались никогда или чрезвычайно редко, разве что когда мужья ссорились с ними и спускали их с лестницы». Помимо физических страданий, принцесса испытывала и немалые душевные переживания. 6 февраля 1685 года, аккурат в день рождения Анны, скончался ее дядя, король Карл II. Ему было всего 55 лет, но полная невоздержанность в течение его бурной жизни свела его в могилу явно до срока. На смертном одре он принял католичество, тем самым бесповоротно опорочив образ Стюарта-монарха в глазах подданных, правоверной паствы англиканской церкви.

Герцог Йоркский взошел на трон под именем Иакова II. Для Анны, как и для всех ревностных протестантов, тот факт, что он являлся католиком, не давал ни минуты покоя. Монарх открыто ходил к мессе, а во дворце Уайтхолл была построена новая роскошная католическая часовня, освященная на Рождество 1686 года. Однако волнение протестантов было до некоторой степени приглушено тем уважением, которое король проявлял по отношению к англиканской церкви. В частности, он приказал, чтобы англиканская часовня в Уайтхолле, которую посещала принцесса Датская, содержалась в том же самом порядке, как и ранее. Правда, часть подданных Иакова находила утешение в том, что ему наследует протестантка, его старшая дочь Мария Оранская. Однако они испытывали некоторые опасения, что, если Анна перейдет в католическую веру, отец вознаградит ее, лишив Марию наследства.

Эти опасения не оправдались. Когда Иаков получил послание от папы римского с требованием приложить все усилия к обращению Анны в католическую веру, он дал понять, что достичь этого будет нелегко, ибо принцесса была «воспитана людьми, внушившими ей сильное отвращение к католической церкви, к тому же она по нраву весьма упряма». Тем не менее Иаков совершенно не стеснял жизнь дочери и даже увеличил ее годовое содержание на 10 тысяч фунтов. Анну и Георга окружал довольно большой придворный штат, расходы на питание, одежду и конюшни, а также на игру в карты, неотъемлемую часть светского времяпрепровождения, были высоки. Поэтому Анна не могла иметь никаких претензий к отцу. Для друзей принцессы, супругов Черчилль, будущее также сулило самые радужные надежды, ибо Джону Черчиллю был пожалован титул барона и он явно пребывал в фаворе у своего повелителя.

Уже летом, в июне, правление Иакова II подверглось первому испытанию. Пребывавший в изгнании в Нидерландах старший и любимый побочный сын Карла II, Джеймс-Скотт, герцог Монмутский и Бэклю (1649–1685), решил, что, как истинный протестант, имеет право претендовать на трон, захваченный католиком Иаковом. Герцог был личностью незаурядной: красавец, храбрый офицер, отлично проявивший себя во время командования английским экспедиционным корпусом в Нидерландах. 11 июня он высадился в Лайм-Риджиз, где к нему примкнуло некоторое количество сторонников, поддержанных восстанием в Шотландии. Но им не удалось сломить сопротивление королевских вооруженных сил под командованием Джона Черчилля и взять Бристоль. После поражения при Седжмуре герцог Монмутский был схвачен, предан суду и казнен в Лондоне.

Вера или отец?

Постепенно король стал занимать более воинственную позицию по отношению к англиканской церкви, но Анна считала, что виной тому был фанатический католицизм ее мачехи Марии-Беатрисы. Современники замечали, что Мария-Беатриса стала «такой слепо преданной и неукротимой в вопросах религии, что ее столь же сильно ненавидели как королеву, сколь преданно любили, когда она была герцогиней». Неприязнь Анны к мачехе постепенно переросла в антипатию. Французский посол Бонрепо сообщил в донесении на родину, что принцесса Датская «ненавидит английскую королеву и уничижительно говорит о ней, когда беседует со своими доверенными лицами». Следует учесть, что, как Иаков, так и его супруга при всех несчастьях, которые постигали Анну в связи с гибелью ее детей, обращались с ней «с огромной нежностью».

По мере того, как Анна все больше отдалялась от Марии-Беатрисы, она все теснее сближалась с Сарой. В сентябре 1685 года леди Кларендон покинула службу у нее, и принцесса предоставила Саре должности гардеробмейстера и первой фрейлины с жалованьем в 400 фунтов. В мае 1686 года она пригласила ее в крестные матери своей дочери Анны-Софии, что дало повод для оживленных толков при дворе. Уже в марте 1687 году о Саре заговорили как о фаворитке Анны, а посол Бонрепо писал о «необычном пристрастии принцессы к леди Черчилль, каковая обладает большим влиянием на нее, чем кто-либо еще».

Супруги Черчилль были протестантами, но единственная черта, которая огорчала Анну в ее любимице, было то равнодушие, с которым она исповедовала англиканскую веру. Нерегулярное посещение Сарой богослужений временами приводило Анну в смятение. Однако когда ее сестра Мария высказала мысль о беспокоящей ее нерелигиозности Сары и невозможности доверять ее мужу, который состоит в столь большом фаворе у короля, она с жаром принялась защищать свою подругу. По ее мнению, леди Черчилль не только «обладала безупречными нравственными принципами, но и истинным осознанием учения нашей церкви и полным отвращением ко всем основам римской церкви. Что же касается ее мужа, то он, безусловно, является чрезвычайно верным слугой короля». После такой неистовой защиты Мария больше не затрагивала эту тему, но и не разделяла восторгов Анны в отношении супругов Черчилль.

В начале марта 1687 года Анна испросила у отца разрешение на поездку летом к сестре в Голландию. Поначалу Иаков не возражал, но советники внушили ему, что встреча Анны и Марии «может только сильнее сблизить и укрепить их в приверженности к протестантской вере», и разрешение было отозвано. Отказ вывел принцессу Датскую из себя, и с тех пор переписка между двумя сестрами стала носить все более крамольный и несдержанный характер. Для отвода глаз нейтральные послания на пустяковые темы доверялись официальной почтовой службе, все же прочие переправлялись через тайные каналы.

Анна взяла за правило демонстративно присутствовать на тех проповедях, в которых англиканское духовенство подчеркивало опасность наступления папизма. Хотя под предлогом выздоровления переболевшего оспой мужа принцесса удалилась во дворец в Ричмонде и вела там уединенный образ жизни, она не порывала связи с противоборствующим движением, постепенно создававшимся против короля. Это движение через своих дипломатов поддерживал штатгальтер Вильгельм Оранский, являвшийся членом голландской кальвинистской реформированной церкви.

1687 год выдался для Анны исключительно тяжелым. В начале января у нее случился выкидыш, в феврале умерли от оспы две маленькие дочери, а в октябре на восьмом месяце беременности начались преждевременные роды, завершившиеся появлением на свет мертвого сына. Естественно, что такая череда несчастий привела ее к полному нравственному опустошению, но последний удар нанесла ей новость, что ее мачеха Мария-Беатриса беременна. Зачатие ребенка, возможного наследника престола, который оттеснит от заветного престола обеих сестер, явилось результатом курса лечения в Бате.

Несмотря на застенчивость, у Анны было чрезвычайно развито чувство ее права на царствование, от которого она не собиралась отказываться. Амбиции ее старшей сестры и ее супруга Вильгельма Оранского были еще более далеко идущими. Анна с самого начала усомнилась в беременности мачехи, считая ее ложной, и была твердо уверена в том, что Мария-Беатриса намерена навязать королевству самозванца. Ее поддержала Мария, находя присылаемые сестрой сведения «хорошим основанием подозревать мошенничество». Это означало, что, если Вильгельм Оранский примет решение завоевать Англию, его жена может со спокойной совестью благословить эту затею.

В начале апреля у Анны случился очередной выкидыш, что еще больше распалило ее злобу по отношению к мачехе. Она решила ехать на лечение в Бат. Курс составлял шесть недель, и окружение принцессы было весьма удивлено, что Анна не будет присутствовать при родах королевы, дабы воочию убедиться в том, что «повитуха выполняет свою обязанность с тем тщанием, которое должно выказываться в случае, исполненном такого великого значения». Впоследствии это обстоятельство породило миф, что Иаков преднамеренно устроил так, чтобы его дочь во время родов Марии-Беатрисы находилась за пределами Лондона. Отсюда вытекало наличие заранее составленного заговора по навязыванию королевству самозванного наследника. 10 июня 1688 года, когда Анна все еще пребывала в Бате, королева родила здорового сына.

Хотя принцесса Датская не присутствовала при родах, по выражению самого Иакова, «по особой предусмотрительности вряд ли какой-либо другой принц когда-либо появлялся на свет в окружении столь многих лиц». В опочивальню набились двадцать знатных дам и Тайный совет в полном составе. Тем не менее поразительно большое число людей, включая Анну, были твердо убеждены, что ребенок был тайком подброшен в постель королевы, вернее всего в грелке. Якобы у Марии-Беатрисы либо 16 апреля, либо 11 мая, когда ей ошибочно сообщили о смерти ее брата, случился выкидыш, и далее она всего-навсего имитировала беременность. Нет смысла приводить здесь все их многочисленные доводы, но в результате, по оценке иностранных дипломатов, примерно две трети населения страны не признавали новорожденного принца Уэльского законным.

Противники Иакова сильно уповали на то, что ребенок, подобно его предшественникам, долго не заживется на этом свете, но их надежды не оправдались, хотя придворные доктора приложили к тому все усилия. Они почему-то запретили прикладывать его к груди, а кормили дитя «некоторым количеством пасты, состоявшей из ячменя, муки, воды и сахара, к которой иногда добавлялось несколько смородинок». Естественно новорожденный вскоре серьезно заболел и хворал до тех пор, пока доктора не сжалились и не разрешили грудное вскармливание, отчего принц сразу пошел на поправку. Однако же это дало пищу для толков, что истинный сын короля скончался и был подменен самозванцем.

Еще в конце апреля 1688 года король, лелеявший надежду, что его правление вскоре укрепится вследствие рождения наследника мужского пола, занялся проталкиванием своего замысла по освобождению католиков от юридического ограничения в правах. Он выпустил свою «Декларацию о терпимости», которая по его указу должна была быть прочитана в воскресные дни в церквях по всей стране. 18 мая епископ Кентерберийский и еще 6 епископов подали королю петицию, что не могут принимать участие в распространении декларации, противоречащей закону. Семерых епископов в начале июня вызвали в Тайный совет, обвинили в бунтарской клевете и отправили в Тауэр ждать суда. Через неделю их освободили под залог, а 29 июня суд оправдал священнослужителей. Несмотря на празднества по случаю рождения принца Уэльского, правление Иоанна II оказалось под угрозой. В день оправдания невинно пострадавших епископов семь видных персон королевства, включая бывшего воспитателя принцессы Анны по закону Божьему, епископа Комптона, пригласили Вильгельма Оранского прибыть в Англию во главе армии, дабы спасти «религию, свободу и достояние страны, подвергшиеся посягательству». Они заверили штатгальтера, что его будет приветствовать подавляющее число знати и дворянства, а большая часть армии покинет Иакова.

Вильгельм Оранский с конца 1687 года занимался укреплением флота и армии Голландии, и хотя эти силы предназначались для защиты страны от нападения французов, интервенция в Англию не исключалась. Разумеется, Иакову и в голову не приходило, что эти военные приготовления были направлены против него. Еще меньше он был склонен думать, что это предприятие поддержат Анна и Георг и что одним из первых армейских офицеров, вовлеченных в заговор, будет Джон Черчилль. Именно он через свою жену посвятил в заговор Анну и Георга. Позднее король Иаков утверждал, что не кто иной, как Черчилль, несет ответственность за утрату преданности Анны отцу:

— Он и только он совершил сие. Он развратил мою армию. Он совратил мое дитя.

В августе французы предупреждали Иакова, что Вильгельм Оранский готовит вторжение в Англию, но тот проявлял редкостную беззаботность. Позже он горестно сетовал:

— Прошло много времени, прежде чем я мог поверить, что мой племянник и зять способен на такое дурное предприятие.

Триумф «дурного предприятия»

14 октября принц Уэльский был окрещен по католическому обряду именами Джеймс Фрэнсис Эдуард. 22 октября Иаков созвал Тайный совет, куда были приглашены многочисленные лица, присутствовавшие при рождении принца. Они изложили чрезвычайно точные показания, но Анна отказалась присутствовать на этих слушаниях, отговорившись страхом потерять ребенка (она вновь была беременна), если покинет свои покои.

Тем временем в Голландии на флоте ожидали лишь благоприятного направления ветра, чтобы поднять паруса. Перед отплытием в Англию 1 ноября 1688 года Вильгельм Оранский выпустил «Декларацию причин для вступления с оружием в Английское королевство». В нем приводился перечень примеров того, как Иаков «открыто преступал и уничтожал законы, свободы и обычаи своего королевства»; помимо сего имелись «справедливые и видимые основания для подозрения в том, что якобы законный принц Уэльский не был рожден королевой». В «Декларации» также утверждалось, что целью Вильгельма является не что иное, «как лишь сохранение протестантской религии и гарантирование всему народу его законов, прав и свобод».

Через четыре дня голландцы сошли на побережье Девона и продвинулись до Эксетера, где остановились на две недели. Джон Черчилль был срочно повышен в звании до генерала, командующего бригадой, причем ходили слухи, что главнокомандующим будет назначен принц Георг. На самом деле тот решил отказаться от любого командования, ибо намеревался при первом же удобном случае переметнуться к Вильгельму, о чем и уведомил свою жену. Часть офицеров армии Иакова, выступившей в Солсбери, перебежала к Вильгельму, и генерал, лорд Февершэм, умолял короля как можно скорее прибыть на место дислоцирования, дабы удержать распространение пагубной заразы среди военнослужащих.

Король был решительно настроен направиться прямо к врагу и не давать ему спуску. Попрощавшись с Марией-Беатрисой и Анной, Иаков в сопровождении Георга покинул Лондон. Отец и дочь видели друг друга в последний раз. Через день после его отъезда Анна написала Вильгельму Оранскому, что «желает ему всяческого успеха в сем предприятии». Она надеялась, что массовое дезертирство настолько ослабит воинство отца, что тот будет вынужден искать примирения, а не вступать в бой с противником. Принцесса также сообщила зятю, что Георг «намерен направиться к вам, как только это будет уместным. Я же, где бы ни была, буду готова доказать вам, насколько являюсь вашей покорной слугой».

Когда Иаков осознал, как много подданных на севере Англии выступили против него, его воинственный дух упал, и 22 ноября он решил со своей армией вернуться в Лондон. В ночь на 23 ноября к Вильгельму сбежал Джон Черчилль, прихватив с собой несколько ключевых офицеров. Если бы Иакову удалось сохранить самообладание, у него был бы неплохой шанс разбить зятя-интервента, но дезертирство сливок его комсостава потрясло короля. В особенности подкосило его предательство Черчилля, которого, по его собственному выражению, он «вытащил из грязи».

Георг надеялся присоединиться к беглецам, но как раз тогда, когда он садился на лошадь, Иаков прислал к нему адъютанта с приглашением составить ему общество в карете на обратном пути в Лондон. Георг сидел напротив тестя и каждый раз, когда сообщали о дезертирстве очередного офицера, воздевал свои полные руки вверх, поднимал очи к небесам и восклицал на плохом французском языке:

— Как это возможно!

Вечером они вместе отужинали; Георг настоял, что не будет ложиться, пока не увидит короля в постели. Такая доброта настолько тронула тестя, что он пообещал во веки веков не забыть проявленного к нему уважения. Как только Иаков смежил веки, Георг сбежал в обществе герцога Ормондского. Король еще не успел заснуть, как ему сообщили эту новость.

В Лондоне Анна получила известие о побеге мужа, но страшилась предстоящей встречи с отцом. Когда королеве Марии-Беатрисе сообщили о дезертирстве принца Георга и Черчилля, она приказала поставить стражу у дверей покоев Анны. Впрочем, стражники отнеслись к своим обязанностям весьма беспечно, и в час ночи принцесса с Сарой и полковницей Беркли сбежали из дворца через комнатку-клозет, выходившую на черную лестницу. В карете, предоставленной епископом Комптоном, воинствующим протестантом, дамы направились в Оксфорд, где принцесса воссоединилась с мужем. По пути Анну, как истинную защитницу протестантской веры, приветствовали восторженные толпы людей.

В Лондоне побег Анны произвел эффект разорвавшейся бомбы. Для короля, прибывшего в тот день в столицу после обеда, он стал сокрушительным личным ударом. Хотя принц Георг покинул его, Иаков был уверен, что Анна и с места не двинется, дабы не повредить своей беременности. Он рыдал, беспрестанно повторяя:

— Господи, помоги мне! Мои собственные дети покинули меня!

Нет смысла в подробностях пересказывать дальнейшие события. 9 декабря Марию-Беатрису с пятимесячным сыном тайно вывез во Францию отчаянный французский граф де Лозен[61], состоявший на службе английского короля. Вильгельм Оранский выслал своего тестя из Лондона в Рочестер, а сам поселился в Сент-Джеймсском дворце «в чрезвычайной пышности». Иаков мудро рассудил, что, если он останется в Англии, его заключат в Тауэр и «ни один король не выходил из сего места никуда, кроме как в свою могилу». Практически низложенный король бежал во Францию, где его приютил двоюродный брат Людовик XIV. Он основательно поддерживал кузена деньгами и выделил для проживания бежавшей семьи Сен-Жерменский дворец близ Парижа, превратившийся в сущее осиное гнездо козней и подрывной деятельности эмигрантов. Впоследствии Иаков не оставил попыток наводить в Англии смуту с помощью своих сторонников, так называемых якобитов, но успеха не удалось достичь ни ему, ни его сыну, так называемому Претенденту, притязания которого на престол были признаны незаконными, во многом благодаря его сводной сестрице Анне.

Новое правление

В Англии в дни, предшествовавшие открытию Учредительного парламента, вовсю плелись интриги с бесконечными совещаниями и тайными группировками. Вильгельм Оранский сразу дал понять наиболее влиятельным политикам, что не намерен стать «джентльменом-привратником» своей супруги. В конце концов была достигнута договоренность, что голландские спасители протестантской веры будут объявлены совместными правителями под именем Вильгельма III и Марии II, причем Вильгельм один имеет право на «единственное и полное осуществление королевской власти». Так завершилось это событие в истории Великобритании, именуемое «Славной революцией». Англиканская церковь была надежно защищена от посягательств папистов, но гражданскую войну удалось предотвратить.

Во время пожалования милостей по случаю коронации лорд Черчилль был возведен в достоинство пэра, приняв титул графа Мальборо. При дворе его называли «великим фаворитом», и, после того, как его чрезвычайно обласкала по своем прибытии в страну Мария, Сара также льстила себя надеждой, что «мне суждено достичь таких больших высот в милости королевы, как никому другому при дворе». Анна полагала, что новые король и королева будут благодарны ей за то, что она после некоторого принуждения дала согласие на восшествие Вильгельма на трон. В сентябре 1688 года принцесса Датская родила сына, которого в честь короля, ставшего его крестным отцом, нарекли Вильгельмом. Ребенок, получивший титул герцога Глочестерского, сызмала оказался очень болезненным.

Постепенно отношение правящей четы к Анне и Георгу становилось все более прохладным. Вильгельм был невысокого мнения о способностях Георга и откровенно считал его обузой. Кроме того, король проявлял мало внимания к супругам Мальборо. Еще в декабре 1688 года Вильгельм высказался, что эта чета «не может управлять ни им, ни его женой так, как они поступали с принцем и принцессой Датскими». Но главным камнем преткновения, естественно, стали деньги.

Поскольку после бегства короля Иакова его выплаты Анне прекратились, принцесса уже через несколько месяцев оказалась по уши в долгах. Немалую роль в этом сыграли ее задолженность Саре Черчилль по игре в карты, достигшая 15 000 фунтов стерлингов[62]. Поскольку средства на содержание короны парламент выделял на один год, по наущению Сары Анна начала вербовать там сторонников, которые запросили ей ежегодное содержание в 70 тысяч фунтов. Вильгельм назначил в правительство на большинство должностей лиц из партии вигов, тогда как Анна опиралась на представителей партии тори, т. е. фактически выступала против правящей королевской четы. Это вызвало совершенно справедливый гнев Марии и Вильгельма, но графиня Мальборо с упорством, граничащим с безумием, настаивала, чтобы Анна продолжала бороться за свои права.

В конце концов, парламент определил содержание принцессе Датской в 50 тысяч фунтов, но эта сумма не удовлетворила ее и она постоянно поднимала вопрос об ее увеличении. Вторым основанием для недовольства было полное фиаско надежд принца Георга сделать карьеру и получить высокие должности в военной сфере. Вильгельм же считал свояка совершенно неспособной личностью и открыто высказывал свое презрение к нему. Отношения между супружескими парами стали совершенно отчужденными, несмотря на то, что все они испытывали чрезвычайно большую любовь к сыну Анны, хворому, хилому ребенку. Мария была бездетна и глубоко переживала это, испытывая зависть к сестре, хотя младенцы, которых Анна продолжала регулярно производить на свет, умирали через несколько часов после рождения.

Помимо этих неурядиц, Анна и Георг хотели, чтобы Вильгельм продемонстрировал какой-то знак милости в отношении графа Мальборо, который за прошедшие три года оказал много услуг короне. В 1691 году он провел выдающуюся военную кампанию в Ирландии, но правящая чета относилась к нему с подозрением. В частности, Мария считала, видимо с учетом той легкости, с которой он предал Иакова II, что Джон Черчилль никогда не сможет «заслужить ни доверия, ни почитания».

Вильгельм и Мария надеялись, что безрассудное увлечение Анны Сарой Мальборо со временем сойдет на нет. Но примерно в это время Анна заявила Саре, что принадлежала бы ей, «будь сие возможно, все более и более». Ее всегда смущало собственное превосходство в положении, и к апрелю 1691 года она придумала способ, который, по ее замыслу, должен был ставить их в переписке и разговорах на одну доску. Подруги пришли к соглашению взять себе псевдонимы, устранявшие неравенство в их положении. Анна приняла имя миссис Морли, Сара — миссис Фримэн, соответственно именовались впредь и их мужья.

Читателя может удивить огромный объем переписки принцессы с ее придворной дамой. Однако следует учесть, что обожавшая Сару Анна осознавала ее обязанности в отношении семьи и позволяла ей проводить длительные периоды времени в ее доме в Сент-Олбанс. Тем не менее принцесса требовала быстрых ответов на свои излияния.

«Мне ведомо, что дорогая миссис Фримэн ненавидит писание, но, поскольку одного-двух добрых слов достаточно, не будет чрезмерно излишне просить подтверждения дружбы».

Дабы легче переносить разлуку, Анна заказала несколько портретов графини Мальборо, причем миниатюрное изображение находилось при ней постоянно.

«Сие есть приятная вещица для разглядывания, хотя и не заменяет дорогого оригинала, каковой я обожаю».

Когда Сара уезжала, Анна с нетерпением ожидала приглашения навестить ее в сельской местности, хотя для этого приходилось преодолевать в карете пятьдесят миль. Тем не менее Анна, здоровье которой начало сдавать и уже возникли первые приступы артрита, позднее превратившего ее жизнь в сплошное страдание, признавалась:

«Если бы я могла следовать своим собственным наклонностям, полагаю, я приезжала бы к вам каждый день».

Помимо подобных признаний Анна горела желанием подтвердить свою любовь более ощутимым образом и предложила графине Мальборо дополнительно выплачивать 1000 фунтов в год из своих денег, выделенных парламентом. Таким образом она выражала свою признательность за поддержку, оказанную Сарой в выбивании денег на содержание принцессы у скаредных парламентариев.

Примерно в эту пору в штате двора Анны появилась та особа, которая со временем стала играть главную роль в ее жизни. То ли в 1690, то ли в 1691 году графине Мальборо сообщили, что некие ее близкие родственники живут в большой нужде. До этого она даже не подозревала об их существовании. Дело в том, что дед Сары по отцовской линии был отцом 22 детей. Его самая младшая дочь, вышедшая замуж за купца по фамилии Хилл, потеряла связь со своими братьями и сестрами. В конце 1680-х годов Хилл разорился и вскоре умер, а его жена и четверо детей впали в полную нищету.

Узнав об их бедствиях, Сара снабдила родных 10 фунтами для затыкания самых насущных дыр и занялась приисканием им постоянных рабочих мест. Старшему сыну нашлась должность в казначействе, младшего определили в школу в Сент-Олбанс, но устроить их старшую сестру оказалось труднее всего. Двадцатилетняя Абигайль Хилл работала служанкой, и графиня Мальборо забрала ее в свой дом. Впоследствии Сара утверждала, что обращалась с ней «с величайшей добротой, как со своей сестрой» и даже лечила ее ослиным молоком, когда та заболела оспой, но современники прозрачно намекали, что Абигайль никогда не дозволяли забыть ее подчиненное положение.

Тут как раз тяжело заболела одна из камер-фрау Анны, и Сара осведомилась, не может ли Абигайль претендовать на это место, несмотря на весьма низменный характер ее прежней службы. Анна тут же с готовностью откликнулась, заявив, что она в восторге «оказать услугу дорогой миссис Фримэн, чьи повеления имеют для меня большую силу, нежели приказы всего остального мира».

Двойная игра

К концу 1691 года Анна настолько разуверилась в своих родственных чувствах к сестре и ее супругу, что оказалась готова пойти на самое настоящее предательство. Совершенно определенно, она поступала так по подстрекательству четы Мальборо, хотя Сара в своих мемуарах утверждала, что всегда была тверда в поддержке идеалов «Славной революции». В тот год лорд Мальборо сделал несколько тайных попыток возродить свои отношения с бывшим покровителем, королем Иаковом. Он был не одинок в этих устремлениях, многие английские политики поступали подобным образом. Это вовсе не значит, что они страстно желали видеть Иакова восстановленным на троне, но просто стремились защитить себя от его мести, буде низложенный король триумфально вернется в Лондон. Надо сказать, что правление Вильгельма и Марии было чрезвычайно нестабильным, в католической Ирландии не прекращались мятежи, а высокими налогами из-за войны с Францией была недовольна не только чернь.

Однако лорд Мальборо, будучи человеком военным, действовал решительно. Помимо отправки в 1691 году двух посланий Иакову, он сообщил якобитскому агенту в Англии, что сожалеет о своем участии в низложении Иакова, горькое осознание какового не дает ему спокойно ни есть, ни спать. На это изгнанник ответил, что, поскольку Мальборо является величайшим клятвопреступником, это возлагает на него огромные обязательства. Отсюда — он может заработать прощение, лишь оказав Иакову какую-нибудь исключительную услугу. Осенью того же года Мальборо действительно создал для Вильгельма крупные неприятности в парламенте, но этого явно было мало для отпущения ему всех грехов.

Чета Мальборо сочла ловким маневром побудить принцессу Датскую послать покаянное письмо Иакову. 1 декабря 1691 года Анна написала отцу, что давно ощущала потребность повиниться ему, но была вынуждена ждать подходящего удобного случая и теперь лелеет надежду, что он сочтет это запоздавшее раскаяние искренним. Блудная дочь явно старалась обезопасить свое положение и сохранить право на наследование трона. Ни для кого не было секретом, что Иаков не видел прощения для своей старшей дочери, но все-таки с нежностью говорил о принцессе Анне. Сохранились воспоминания современников о том, как сторонник Иакова Дэвид Ллойд, вынужденный бесконечно выслушивать эти жалобы, в раздражении пробормотал:

— Ей-богу, обе — суки!

Каким-то образом слухи об этом письме просочились и дошли до ушей правящей четы. 20 января 1692 года Вильгельм III внезапно лишил графа Мальборо всех должностей при дворе и в армии. Он не объяснил свое решение официально, но не скрывал своего убеждения, что супруги Мальборо внушают принцессе Датской крамольные мысли, а также возбуждают недовольство в парламенте и армии, раздувая антиголландские настроения. Вильгельм и Мария надеялись, что смещение Мальборо со всех постов должно положить конец пагубному влиянию Сары на Анну, ибо та осознает невозможность содержать в своем штате жену человека, опозоренного недоверием монарха.

Но Анна и не помышляла увольнять фаворитку и даже взяла ее с собой при посещении Марии в Кенсингтонском дворце. Вслед ей полетело негодующее письмо венценосной сестры, требующее увольнения леди Мальборо. Перспектива потерять Сару настолько устрашила Анну, что ее необузданная ненависть к Марии и зятю временами пугала даже фаворитку. В своих письмах к ней Анна именовала короля и королеву не иначе как «чудовищами», а Вильгельма «Калибаном»[63] и «голландским недоноском». В письме к Марии, требующем отозвать ее приказ, Анна заявила, что «нет такого несчастья, которое я не была бы готова перенести, дабы избежать расставания с графиней Мальборо». В ответ на это Вильгельм направил Анне послание, приказывавшее Саре выехать из покоев принцессы.

Принцесса решила, что если графиня Мальборо не может жить с ней в Лондоне, тогда сама она переедет за город, для каковой цели арендовала особняк Сайон-хаус в нескольких милях от столицы. Однако Вильгельм прислал еще одно категорическое послание, требующее удаления Сары. Леди Мальборо позднее уверяла, что не раз предлагала и даже умоляла принцессу отпустить ее. Но всякий раз, когда она заикалась об этом, Анной неизбежно «овладевал величайший душевный прилив чувствительности, и принцесса рыдала так, как это только возможно себе представить». Она умоляла «никогда больше не питать таких жестоких мыслей, ибо я скорее буду жить с вами в деревенском домике, нежели императрицей править всем миром без вас». Однако король и королева не умаляли своей твердости, и к тому были серьезные основания. В апреле донесения разведки сообщили о готовящемся вторжении якобитов в Англию, с каковой целью снаряжался французский флот. 27 апреля королева выпустила официальное заявление, запрещавшее любому придворному посещать Анну в Сайон-хаусе под страхом отрешения от двора.

Ужас перед высадкой якобитов возрастал, и 4 мая 1692 года граф Мальборо был заключен в Тауэр по обвинению в государственной измене. Какой-то слишком прыткий осведомитель состряпал донос, что лорд составляет заговор с целью захватить королеву. Сара отправилась в Лондон хлопотать об освобождении мужа. В довершение ко всему 20 мая умер младший сын Мальборо, двухлетний мальчик. Однако Анна, увлеченная ссорой с сестрой, не стала особенно изливаться в сочувствии миссис Фримэн. 21 мая пришло сообщение о победе английского флота над французским при Ла Хоуге, положившее конец испугу перед вторжением якобитов.

Тем временем доносчик на лорда Мальборо был изобличен как лжец, и графа выпустили из Тауэра. Тем не менее он пребывал в опале, ибо королева Мария собственноручно вычеркнула его имя из перечня членов Тайного совета. Правящая чета избегала общения с принцессой Датской, Мария не пожелала видеть сестру даже тогда, когда в декабре 1694 года тяжело заболела оспой. 28 декабря королева скончалась. Вильгельм, совершенно сокрушенный этим ударом судьбы, примирился с Анной и дал отставку своей многолетней любовнице Элизабет Вильерс, графине Оркни[64]. Об этом якобы просила его покойная супруга, умоляя пойти на этот шаг для спасения души. Во Франции Иаков II заявил, что не считает Марию своей дочерью, и не стал объявлять траур по ней.

Анна продолжала страдать от выкидышей и рожать мертвых младенцев, к тому же ее собственное здоровье стало стремительно ухудшаться. Тем не менее принцесса не переставала уделять первостепенное внимание семейным делам четы Мальборо. С графа опала была снята, когда в марте 1695 года ему дозволили поцеловать руку монарха, но полного доверия оказано не было и командование королевскими войсками ему не поручили. В октябре 1697 года супруги начали приготовления к свадьбе их старшей дочери Хэрриет с единственным сыном Годольфина, первого лорда казначейства[65] и чрезвычайно влиятельного политика-тори. Хотя чета Мальборо была достаточно состоятельной, Анна пожелала дать девице в приданое десять тысяч фунтов, «жалкое подношение миссис Фримэн от такого верного сердца, каковым является мое». Супруги Мальборо решили принять лишь половину предложенных денег на основании той договоренности, что остальные пять тысяч принцесса отдаст младшей сестре Хэрриет, Анне, когда той приспеет пора выходить замуж. Учитывая большие долги принцессы, эта сумма была огромной.

Отношения Анны с королем Вильгельмом внешне были учтивыми, но с сильным привкусом взаимной антипатии. Ее злило, что ирландские поместья отца перешли к Вильгельму и он принялся раздавать их своим фаворитам, Хансу-Уильяму Бентинку, графу Портлендскому (1649–1709), и красавцу Арнольду-Йосту ван Кеппелю, графу Албермарлю (1670–1718). Это дало повод для толков об его гомосексуальных наклонностях и породило море памфлетов на эту тему[66]. В 1697 году Вильгельм попытался утвердить пожалование этих земель парламентом, и Анна поспешила предъявить свои претензии, но король просто проигнорировал их. Парламент пожалование не утвердил — голландцев в королевстве не любили.

В январе 1700 года Анна родила в последний раз, вновь мертвого ребенка. Хотя ей было всего тридцать пять лет, более беременностей у нее не наступало. Принцесса стала чрезмерно полной и передвигалась уже с трудом. Ее здоровье подорвал новый удар. В июле, после пышного празднования одиннадцатого дня рождения герцога Глостерского, мальчик заболел и 30 июля скончался. Хотя и отмечали, что Анна перенесла смерть сына с необычайными смирением и благочестием, супруги уединились в Виндзорском замке и кроме графа и графини Мальборо никого не допускали к себе. Король Вильгельм также был глубоко расстроен смертью племянника, которого искренне любил.

Новый век под знаком Марса

Теперь вновь остро встал вопрос о престолонаследии, ибо было совершенно неясно, кто сядет на трон после смерти Вильгельма и Анны. Якобиты было воспряли духом, но по условиям «Билля о правах» на корону мог претендовать только протестант. Так на сцене появились потомки сестры короля Карла I, Елизаветы, королевы Богемии. У нее было тринадцать отпрысков, которые обретались в основном в немецких землях и также наплодили обширное потомство. Во всяком случае, число лиц, имевших право претендовать на престол из этой династической ветви, составляло пятьдесят семь человек. К сожалению, немало из них перешли в католичество, а потому наследницей признали младшую дочь Елизаветы, Софию, семидесятилетнюю вдову курфюрста Ганноверского. Тут следует напомнить читателю, что два десятка лет назад она сочла Анну недостойной невестой для своего сына Георга-Людвига. Закон о престолонаследии вызвал в парламенте некоторое брожение.

— Что же, у нас опять будут иностранцы? — с жаром вопрошали некоторые депутаты. Король Вильгельм III не пользовался особой популярностью в стране, ибо британские подданные считали, что он слишком блюдет голландские интересы.

— Лучше заполучить монарха из Германии, нежели из Франции! — с не меньшим жаром возражали их противники, имея в виду подозрительного принца Уэльского, обосновавшегося в Сен-Жерменском дворце. Хотя закон о престолонаследии в пользу Ганноверской династии прошел через парламент без особых препон, граф Мальборо и лорд Годольфин не переставали поддерживать тайную связь с французским претендентом, уверяя его, что Анна всем сердцем сочувствует делу якобитов.

Тем временем пришел новый век и вместе с ним длительная и изматывающая Война за испанское наследство. В Испании скончался бездетный и слабоумный король Карл II, на наследство которого с равным правом могли претендовать представители как династии Габсбургов, так и Бурбонов. И у французского короля Людовика XIV, и у австрийского императора Леопольда I[67] матери были испанками, женами — испанские принцессы, стало быть все их потомки мужского пола являлись претендентами на испанский престол. Карл II незадолго до смерти составил завещание, в котором оставил все свои владения второму внуку Людовика XIV, Филиппу, герцогу Анжуйскому. Но французский король начал угрожать объединением французского и испанского тронов, что было чревато нарушением баланса сил в Европе: Франция становилась слишком могущественной державой, возникла опасность причинения большого вреда английской торговле.

В феврале 1701 года французский король направил войска для занятия крепостей в Испанских Нидерландах, расположенных между Францией и Голландией. Это делало Голландию более уязвимой для вторжения французов. Палата лордов потребовала, чтобы Вильгельм III пустил в ход оборонительный договор между Англией и Голландией и начал переговоры о создании союза между Англией, Австрией и Голландией. Голландии посулили помощь в виде десятитысячного войска для защиты страны от французского нашествия, и 31 мая король назначил графа Мальборо командующим этими силами.

28 июня поразительный взлет Мальборо вознес его еще выше, когда он получил пост чрезвычайного посла в Соединенных Провинциях Голландии. В конце августа был подписан договор о создании союза между вышеперечисленными государствами, предусматривавший в случае начала войны с Францией поставить под ружье значительное число рекрутов. Дополнительно были заключены соглашения с различными немецкими государствами, которые приняли обязательство поставлять солдат за плату.

В начале сентября в Париже скончался низложенный король Иаков II. Его последний завет тринадцатилетнему сыну прозвучал так: «Никогда не отступай от католической веры; никакая жертва не является чрезмерной, когда она приносится во имя Бога». Затем он от всего сердца простил своих врагов, поименно упомянув Вильгельма Оранского и принцессу Анну Датскую. Людовик XIV в нарушение Рисвикского договора признал принца Уэльского королем Англии Иаковом II. Это вызвало в Англии бурю гнева, и Вильгельм III отозвал своего посла из Парижа. Парламент позаботился срочно принять закон, что, буде «самозванный принц Уэльский» объявится на Британских островах, он подлежит немедленной казни.

Здоровье короля Вильгельма уже с давних пор было неважным, он страдал от целого букета заболеваний, включая хроническую астму, отечность ног и подагру. 21 февраля 1702 года монарх упал с лошади и сломал ключицу. Сначала ожидали скорого выздоровления, но королю становилось все хуже, и 8 марта года Вильгельм Оранский отошел в мир иной. Общее настроение по его кончине можно описать строкой из письма некой светской дамы: «Ни одного короля не оплакивали менее сего». Несмотря на то, что он принял англиканское вероисповедание, его популярность после смерти королевы Марии стремительно падала. Монарха без особой помпы предали погребению в Вестминстерском аббатстве.

Королева — мать нации

В день смерти Вильгельма III Анна была провозглашена королевой. Графа Мальборо немедленно удостоили ордена Подвязки, которым его обошел Вильгельм, также было подтверждено его звание генерал-капитана вооруженных сил. Лорд Годольфин без промедления был включен в Тайный совет. Оба вельможи образовали великолепное партнерство, иногда именуемое «дуумвиратом». Хладнокровный и чрезвычайно поднаторевший во всех действиях царедворца, Мальборо обладал особым даром входить в доверие и завоевывать умы тех, с кем имел дело. Его обворожительная, любезная манера пришлась чрезвычайно кстати, когда на его долю выпало управлять столь разнородными и пребывающими в разногласии державами Большого альянса. Во время Войны за испанское наследство он в качестве главнокомандующего до полугода проводил на континенте, и тогда королева полностью полагалась на мудрое руководство именно лорда Годольфина.

23 апреля, в день Святого Георгия, состоялась коронация Анны. Церемония странным образом совпала с днем коронации ее отца семнадцать лет назад. Поскольку Анна уже передвигалась с трудом, было изготовлено специальное кресло с низкой спинкой, обитое алым бархатом, на котором четыре йомена перенесли ее из Вестминстер-холла в Вестминстерское аббатство. Как сообщали очевидцы, это выглядело триумфом принцессы, истинного борца за веру. Анна под алой мантией, отороченной горностаем, была облачена в платье из золотой парчи, ее шиньон с длинными локонами и завитками был усыпан алмазами. Она мужественно вынесла ритуал, продлившийся почти двенадцать часов, и вернулась в Вестминстер-холл, где был дан пышный коронационный банкет.

Народу теперь предстояло смириться с тем, что им управляет женщина. Недовольство этим было довольно сильно еще потому, что надвигалась война, в качестве вождя каковой она, полуинвалид, была совершенно непригодна. Естественно, угодливые писаки и тут постарались польстить королеве, стараясь вознести ее на уровень библейских героинь. Так, ее прославляли как «Девору[68] нашего английского Израиля» и побуждали ее подхватить песнь Юдифи, которая, убив Олоферна, возликовала: «Господь всемогущий поверг его десницей женщины». Весьма популярным оказалось мнение, что Бог намеренно унизил Людовика XIV, противопоставив ему правительницу-женщину, дабы сделать «падение этого надменного монарха более мучительным и неловким». Впоследствии Анна проявляла чрезвычайную осторожность в делах ведения войны, по ее собственному выражению, «она доверяла сие подходящим людям, а именно герцогу Мальборо и главнокомандующим ее вооруженных сил в Шотландии и Ирландии». В начале ее правления Мальборо прислушивался к пожеланиям королевы при повышении офицеров в чинах. Например, касательно производства в капитаны некого офицера он без околичностей заявил Годольфину:

— Я постараюсь делать лишь то, что ей угодно.

В его отсутствие все аспекты политики Анна обсуждала с лордом-казначеем Годольфином. Сара ядовито говорила, что он был подобен для нее «старой няньке, направляя королеву в ее состоянии беспомощного невежества с заботой и нежностью отца или опекуна». Тайный совет более не играл существенной роли в управлении государством, большинство его функций перешли к кабинету министров. Когда Мальборо находился за границей, его отчеты по военному положению и действиям с союзниками часто зачитывались на заседаниях кабинета вслух. И королева, и кабинет позволяли ему действовать с большой свободой как на полях сражений, так и на дипломатическом поприще.

Парламент без особых проволочек выделил королеве содержание по цивильному листу в размере 700 000 фунтов, получаемых от таможенных, акцизных и почтовых сборов, но из-за недоимок эту сумму никогда не удавалось собрать полностью. Из этих денег королева должна была оплачивать не только расходы на содержание двора и хозяйственные нужды, но также и правительственные затраты, жалованье и пенсии судьям, дипломатам и правительственным чиновникам. К тому же ей было запрещено постоянно отчуждать королевские средства. Это ограничение было введено из-за того, что Вильгельм III постоянно раздавал огромные суммы своим фаворитам[69]. Поэтому Анна жаловалась Саре, что «миссис Морли не имела власти давать столько, сколько другие до нее». Сама Анна избрала для себя образцом королеву Елизавету I, хотя между ними не было совершенно ничего общего: Анна не получила и малейшей доли тех знаний, которыми обладала Елизавета, взошла на трон позднее и в совершенно немощном состоянии. Однако она взяла собственным девизом тот, которым руководствовалась Елизавета: «Semper Eadem»[70]. Анна, похоже, очень дорожила молитвенником королевы Бесс с записями ее мыслей, и своей рукой занесла собственную молитву на внутреннюю сторону обложки. Весьма популярно было также сравнение новой королевы с матерью-кормилицей для всех своих подданных, которая «управляет ими с нравственной силой и нежностью». Анна возродила обычай излечения золотухи прикосновением — чудесная сила, которую английские наследственные монархи получили еще от Эдуарда Исповедника[71]. Ее дядя, Карл II, возложил руки примерно на сто тысяч подданных, но Вильгельм III эту практику прекратил. После обряда каждый человек получал кусочек «целительного золота», подвешенный на белой ленте.

Надо сказать, что Анна была прекрасным мастером создания публичного образа матери нации. Она неукоснительно исполняла все обряды англиканской церкви, следуя своей репутации рьяной ее защитницы. Королева пренебрегала тщетой светских развлечений, и при ее дворе царила ужасающая скука — при том, что в Европе еще не поблекла слава Версаля. Анна отлично усвоила королевскую манеру держаться величественно, но любезно, что выставляло ее в выгодном свете по сравнению с резковатым Вильгельмом, нередко пренебрегавшим тонкостями этикета. Особенно прославилась ее манера произнесения речей на открытии и закрытии парламента, а также ответы на парламентские запросы. Естественно, речи писали для нее министры, но она зачитывала их «с большой значимостью и авторитетом, а также с мягкостью в голосе и приятностью в произношении, чрезвычайно оживлявшими то, что она произносила». Пригодились уроки, полученные ею в юности от актрисы Элизабет Берри.

В отличие от королевы-девственницы, Анна была замужней дамой. К сожалению, ее супруг, принц Георг, заработал прочную репутацию полного ничтожества. Дабы как-то поднять его престиж, в 1702 году Георга возвели в звание «генералиссимуса всех вооруженных сил на суше и на море». Это номинально делало его начальником Мальборо, и полководец признавал это, стараясь держать как королеву, так и принца Датского в курсе всех военных событий. Далее Георга назначили лордом верховным адмиралом. Эта должность была отнюдь не синекурой, ибо флот поглощал почти половину военных расходов. Поскольку принц часто хворал, он передавал часть своих полномочий Совету. Этим пользовался один из его членов, брат Мальборо Джордж Черчилль, горький пьяница, по свидетельству его невестки Сары, обладавший гомосексуальными наклонностями и, по слухам, питавший якобитские симпатии. Отсюда пошли толки, что под прикрытием принца Датского он продвигал по службе людей только сходных политических взглядов. В результате провизия, поступавшая на флот, была настолько плоха, что матросы мерли как мухи от пищевых отравлений, а коммерсанты жаловались, что военный флот не обеспечивал соответствующее сопровождение, в результате чего торговые суда подвергались нападению французов.

Анна считала ценным обсуждать политику со своим мужем и делилась об этом с Сарой, для которой принц Датский был натурально пустым местом. По ее выражению, даже выигрыш у него больших сумм в карты был «лишь незначительным вознаграждением за каторгу составлять ему компанию». Впрочем, некоторые историки считают ее мнение предвзятым, поскольку многие современники считали Георга «принцем с хорошим, здравым пониманием, но скромным в проявлении оного».

Схватки в палатах парламента и на страницах газет

Анне предстояло править в сложное время, ибо большая часть этого периода пришлась на войну, поглощавшую неимоверные финансовые средства. Как известно, в Англии расходы королевства утверждает парламент; дядя королевы, Карл II, получавший субсидию от своего кузена, Людовика XIV, последние пять лет своего правления его вообще не созывал. При Анне же парламент ежегодно собирался осенью на сессии, длившиеся иной раз по пять месяцев.

Главным способом изъятия денег у населения был двадцатипроцентный налог на землю плюс таможенные и акцизные сборы, налагаемые практически на все товары. Помимо предметов роскоши — алкогольные напитки, тонкая бумага и пергамент, золотая и серебряная нить для вышивания — под налогообложение подпадали и товары первой необходимости вроде соли, мыла, хмеля, угля, кожи, восковых свечей, растительного масла, уксуса, сахара, табака, позднее к этому перечню добавили чай, кофе, книги, игральные карты, хлопчатобумажные ткани и шелка. Правление Анны также ознаменовалось ожесточенным политическим соперничеством между партиями тори и вигов. Если в 1688 году рознь между ними утихла, ибо партии объединило общее неприятие деяний Иакова II, то теперь вражда вспыхнула с новой силой.

Если не вдаваться в излишние подробности, виги выступали за ограничение королевской власти и расширение полномочий парламента. Поскольку политика в ту пору в Англии имела сильную религиозную подоплеку, виги были непримиримо настроены в отношении Франции, средоточия абсолютизма и папизма, и считали, что терпимость должна распространяться и на инакомыслящих внутри англиканской церкви (каковых было немало), дабы выступать единым фронтом против католицизма.

Тори же были ярыми сторонниками королевской власти и не допускали никакого сопротивления монарху. Они были истовыми приверженцами англиканской церкви, с подозрением относились к религиозным диссидентам внутри ее и не питали особой любви к голландским протестантам-кальвинистам, мореходной и торговой нации, являвшейся коммерческим соперником Англии. Поэтому они не испытывали рвения по поводу защиты голландцев от Франции согласно существующему договору. Хотя Анна страстно желала, чтобы монархия стояла над партийными пристрастиями, она явно склонялась в сторону тори. По словам Сары, «королеву с младенчества… приучили смотреть на них [вигов] не только как на республиканцев, ненавидящих даже тень королевской власти, но и как на непримиримых врагов англиканской церкви».

Политические распри в парламенте оказывали воздействие практически на все сферы жизни и все слои населения Англии. Епископ Бернет заметил: «В каждом углу страны противостояли две партии, как будто их завербовали сражаться друг против друга». Проезжая в 1707 году через Лестер, Джонатан Свифт поделился своими впечатлениями: «Нет ни одной горничной, подмастерья или школьника во всем этом городе, кто ни был бы приверженцем той или иной стороны». Эти страсти еще больше распаляла пресса. В марте 1702 года вышла в свет первая ежедневная английская газета «Дейли курант», к 1712 году каждую неделю продавались 87 000 экземпляров газет, к которым добавлялись нерегулярно издававшиеся памфлеты. Во время избирательных кампаний, когда в ход шли самые грязные приемы, эти однодневки сыпались «гуще града».

Надо сказать, наиболее прозорливые члены парламента сумели тотчас же оценить великую силу прессы. Роберт Харли, дальновидный политик-тори, уже в августе 1702 года предложил Годольфину, что, для противодействия «историям, которые плетут враждебно настроенные особы», было бы чрезвычайно полезно иметь «на стороне правительства какого-нибудь незначительного писателя просто для того, чтобы правильно излагать факты». В 1703 году он привлек для выполнения сей задачи бедствующего журналиста Даниеля Дефо, которого граф Ноттингем за сатирический памфлет упек в каталажку с предварительным выставлением у позорного столба. Харли вызволил страдальца из заключения, заплатил его самые неотложные долги и посадил на место редактора «Обозрения французских дел», нового еженедельного журнала, первый номер которого вышел в феврале 1704 года. Журнал вел хронику Войны за испанское наследство, проводил в жизнь идеи Харли и просуществовал до 1713 года.

Естественно, женщины в ту пору права голоса не имели, но страстно интересовались политикой. Свифт писал о том, как они помещали отличительные знаки партий на своих муфтах, веерах и оборках, Аддисон[72] же упоминал о мушках, которые дамы налепляли «на сторону вигов или тори своего лица». На ниве журналистики успешно подвизалась Деларивьер Мэнли (1670–1724)[73], сочинявшая беспощадные брошюры в пользу тори. Некоторое время она даже редактировала их газету «Экземинер», и репортер-виг удрученно констатировал, что никогда не выходило из-под пера публикаций «столь оскорбительных и наглых», как когда они были написаны «сей нищей шлюхой в нижних юбках и кричаще безвкусных лентах».

Размолвка с фавориткой

Постепенно политические разногласия, от которых королева не могла оставаться в стороне, стали сказываться на ее отношениях с Сарой. По восшествии на престол никаких изменений в их «дружбе по старой мерке» не произошло, о чем свидетельствуют письма Анны к «дорогой миссис Фримен, которую я люблю больше, чем можно выразить словами или поступками». Она с жаром уверяла Сару:

«… вы никогда не найдете во всех исканиях любви сердца, подобного моему».

Черная кошка пробежала между двумя подругами отнюдь не от того, что Анна стала проявлять меньшую щедрость в отношении Сары. Королева осыпала свою фаворитку милостями. Графиня получила три ключевых должности королевского двора: гардеробмейстера, камер-фрау стульчака[74] и хранительницы Личного кошелька. Общее жалованье Сары составляло теперь 5600 фунтов в год, помимо этого ее назначили смотрителем королевского Виндзорского парка, чему сопутствовало право пользования красивым домом в парке. В качестве хранительницы Личного кошелька Сара оплачивала личные расходы королевы. На это ассигновалось 26 тысяч фунтов. Изрядная доля их уходила на оплату проигрышей в карты, прочее же — на пенсии нуждающимся и благотворительные пожертвования.

Сара ухитрялась значительное время проводить в своем доме, что ей иногда ставили в вину, и она позднее делала попытки защититься, указывая, что «у меня всегда было разрешение королевы и вся работа выполнялась к удовлетворению ее величества по всем статьям». На время отсутствия леди Мальборо возлагала обязанности хранительницы Личного кошелька на свою родственницу Абигайль Хилл, которой некогда обеспечила должность камер-фрау. В ту пору графиня настолько безоговорочно доверяла Абигайль, что имела обыкновение говорить:

— Если бы мне пришло в голову узнать, что затевает королева, я бы обратилась к Абигайль.

Сара впоследствии писала: «Хотя я и была фавориткой, без помощи герцога Мальборо и лорда Годольфина я не смогла бы сделать что-либо значительное». Однако Сара была разочарована, что может оказывать свое влияние только таким косвенным образом, ибо считала, что королева будет постоянно обращаться к ней за советом. Но вскоре Анну стали раздражать покровительственные указания графини. Причиной этого были диаметрально противоположные политические взгляды, поскольку Сара гордилась своей сущностью «истинного прирожденного вига». Она всецело одобряла желание вигов «удерживать монархию в пределах ее справедливых границ». К несчастью, графиня выражала свою точку зрения совершенно безапелляционно, грубила королеве, не стремясь скрыть, что смотрит на нее как на дурочку. Вскоре Анна начала избегать разговоров о политике, предпочитая общие темы о туалетах и погоде.

Первый год Войны за испанское наследство прошел для союзников удачно. Граф Мальборо провел успешную кампанию в Нидерландах, вследствие чего палата общин утвердила обращение, гласящее, что он «возродил древнюю честь и славу английской нации». Желая показать высокую оценку деяний Мальборо, королева решила пожаловать ему титул герцога и написала Саре:

«Для вашей бедной, несчастной, верной Морли весьма неудобно думать, что она располагает чрезвычайно немногим в своей власти, дабы продемонстрировать вам, насколько искренне я воспринимаю добрые дела милорда Мальборо… но, поскольку в настоящее время не существует более ничего иного, я надеюсь, что, как только он прибудет, вы позволите мне сделать его герцогом».

Сам граф Мальборо стремился заполучить более высокий титул, указывая жене, что это поднимет его престиж за границей. Когда Сара принялась возражать, что они недостаточно богаты, чтобы поддерживать такое высокое положение, муж заверил ее в непременной помощи королевы. Анна уже пожаловала своему главнокомандующему пенсию в 5000 фунтов в год из доходов почтового ведомства, но попыталась сделать ее пожизненной для герцога и его наследников. Однако парламент воспротивился на том основании, что Мальборо уже получает ежегодное вознаграждение в 54 835 фунтов в год, а его супруга также занимает доходные должности.

После того, как «королева и оба ее фаворита были уязвлены до глубины души этим разочарованием», Анна попросила чету принять ежегодные 2 тысячи фунтов из ее личного кошелька. Однако они сочли неуместным в сложившихся обстоятельствах воспользоваться щедрым даром королевы. Впоследствии Сара пожалела о подобной щепетильности и, уходя в отставку со своих постов при дворе, выцарапала обратно деньги, от которых отказалась в 1702 году, хотя к тому времени пенсия герцога от почтового ведомства была сделана пожизненной.

Тут супругов постиг страшный удар. Их единственный выживший сын и наследник, Джон, лорд Бландфорд, многообещающий студент Кембриджского университета, в феврале 1703 года скончался от оспы. Не помогли ни преданный уход матери, ни два королевских лейб-медика, спешно отряженные Анной из Лондона. Горе герцогской четы было безмерным, но мужа долг призывал на континент для возобновления военных действий против Франции, и Сара осталась предаваться страданиям в одиночестве в своем особняке в Сент-Олбанс. Поговаривали, что смерть сына оказала воздействие «не только на ее сердце, но и на ее разум». Однако, вместо того, чтобы ощутить большее сродство с королевой, чья рана от смерти герцога Глостерского еще не зажила, герцогиня внушила себе, что страдания Анны не могут сравниться с ее муками.

Теперь преобладающими чертами характера Сары стали нетерпимость и закоснелость. По ее собственным словам, герцогиня никогда не получала большого эмоционального удовлетворения от своей дружбы с Анной. Однако теперь эти приятельские отношения в ее глазах оправдывались тем, что она должна подчинить слабохарактерную Анну своей воле и, таким образом, оказать помощь не только мужу и Годольфину, но и политической партии, которой благоволила. Главной мишенью ее нападок были тори, как находящиеся на государственной службе, так и вне ее. Сара даже дошла до того, что объявила их натуральными якобитами. На это Анна совершенно справедливо ответила:

«Я чрезвычайно сожалею, но не могу считать, что все, кто не являются вигами, должны быть отнесены в разряд якобитов».

Обретя в политике отдушину, отвлекавшую ее от горя, Сара погрузилась в нее с лихорадочной активностью. Герцогиня редко являлась ко двору, а в письмах взяла себе за правило обращаться к Анне «ее величество», а не «миссис Морли». Встреча с герцогиней в Лондоне 5 мая оставила королеву с чрезвычайно тяжелым чувством, ибо герцогиня была официальна и холодна с ней. Анна в отчаянии молила:

«Ради Иисуса Христа, скажите мне, в чем дело, я не считаю себя виноватой; немногие люди знают себя, а я чрезвычайно чувствительна, у меня есть свои переживания, так же, как и у прочих людей… Сжальтесь надо мной и не скрывайте ничего, но свободно откройте ваше дорогое сердце, ибо я не успокоюсь, пока между нами не будет все исправлено».

Анна была совершенно сбита с толку, когда Сара стала утверждать, что изменение имело место не с ее стороны, а со стороны королевы. Она подразумевала, что чувства королевы охладевают, и позже герцогиня пришла к выводу, что Анна уже испытывала нездоровую любовь к Абигайль Хилл. Хотя политика становилась все более возрастающим источником трения между ними, королева изо всех сил старалась улестить Сару иными способами. Она пообещала: как только появится вакансия, дать престижную должность при дворе графу Бриджуотеру, недавно женившемуся на третьей дочери четы Мальборо.

«…хотя Бриджуотер не являет собой Соломона… для меня больше всего имеют значение его близкие родственные отношения с моей дорогой миссис Фримэн».

В конце 1703 года по чисто политическим причинам Анна удалила из правительства ключевые фигуры тори и надеялась, что это приведет к сближению между ней и герцогиней Мальборо. Однако ей предстояло испытать разочарование. Весной 1704 года Сара столь раздраженно высказывалась в своих письмах, что Годольфин был вынужден выразить ей недовольство ее неразумным поведением и предостерег не злоупотреблять «терпением миссис Морли» путем столь длительного отсутствия при дворе. Вскоре после этого Сара действительно вернулась ко двору, но сохранила свое воинственное отношение к Анне, терзая ее по поводу уже затертых тем пристрастия к тори и изменившегося поведения по отношению к ней. Как герцогиня вспоминала позднее, они часто спорили на эту тему, «иногда не без накала страстей, но за этим быстро следовало примирение». Для Анны же эти встречи стали настолько болезненными, что она уже больше не жаждала видеть Сару всякий раз, когда выдавалась благоприятная возможность, и заявила герцогине:

— Я не возражаю, чтобы мне указывали на мои недостатки, но пусть сие будет в письменном виде, ибо я не осмеливаюсь и рта раскрыть.

Тем временем 2 августа 1704 года вооруженные силы под командованием герцога Мальборо в соединении с армией австрийского императора во главе с принцем Евгением Савойским нанесли сокрушительный удар по численно превосходившему баварско-французскому воинству возле деревни Бленгейм. Эта победа подняла авторитет Мальборо на недосягаемую высоту, заткнув рот тем клеветникам, которые издевались над ним как «военачальником-фаворитом», всем обязанным дружбе своей жены с королевой. В Англии люди буквально помешались от восторга при известии, что Мальборо нанес французам «такое поражение, какового не бывало в Европе за тысячу лет». 7 сентября в соборе Св. Павла состоялась благодарственная церемония, совершенная «с чрезвычайной пышностью и блеском». Однако Сара не изменила своего холодного отношения к Анне, продолжавшей слать ей любящие письма, на которые неизменно приходил обескураживающий ответ герцогини:

«…доброта вашего сердца ушла от меня безо всякой причины…, всего лишь за то, что я так верна вам».

Герцогиня продолжала укорять королеву чрезмерным покровительством политикам тори и саркастически просила просветить ее на предмет того, что она считает определяющими качествами, столь любезными Анне в них.

«Я прошу вас, опишите мне их характер… каковы суть сии дорогие создания, столь чрезмерно любимые, дабы я была склонна так же влюбиться».

Но особенно оскорбило королеву письмо Сары о гражданской войне, в вопросах которой герцогиня мнила себя знатоком, прочитав «все книги, малые и большие, написанные о сем предмете». Она полагала, что политическое мировоззрение Анны было сформировано тем, что ей поведали об этом конфликте в семье. Именно «сии россказни с детства вселили в нее такое омерзение к тем, кого в те дни называли вигами, или круглоголовыми», а посему Сара взяла на себя труд устранить пробелы в познаниях Анны по части истории.

«…король Карл отнюдь не был безвинной жертвой, ибо чрезмерная слабость сего незадачливого монарха внесла такой же вклад в его несчастья, как и озлобленность сих дурных людей [вигов]. Он подставил себя погибели, позволив руководить собой почти столь же дурными людьми, как и те, которые приговорили его к смерти, не последнюю роль среди которых играла королева Генриэтта-Мария. Покойная королева была не только француженкой, что само по себе является достаточным несчастьем, но и чрезвычайно дурной женщиной и католичкой до мозга костей… многие из тех тори, к которым вы так благоволите, в настоящее время, несомненно, перешли бы в эту веру».

У Анны захватило дух от подобного очернения ее деда и бабки. Она написала в ответ, что воздержится от комментария, поскольку «все, что я говорю, приписывается либо моей пристрастности, либо внушению мне блюдолизами и дураками». Годольфину же она излила душу, написав:

«Я теперь совершенно отчаиваюсь по сему поводу, каковой доставляет мне немалое огорчение, однако я всегда буду оставаться такой же и готова во всех случаях оказывать ей все те услуги, которые находятся в моей власти».

Это ничуть не смягчило Сару, и некоторое время спустя она обвиняла Анну в потакании тори при голосовании в парламенте по закону о земельном налоге.

«Я должна взять на себя смелость сказать, что это выглядит как безрассудная страсть…, ваше ослепление словом „тори“ не делает вас способной постичь глубину их явного вероломства».

Далее герцогиня просила извинения за то, что некоторое время не будет прислуживать королеве, ибо, если они встретятся, Сара будет считать своим долгом «высказать множество вещей, каковые, как известно мне (по моему печальному опыту), будут неприятны для вас».

Невзирая на уже открытую браваду Сары, королева не оставляла планов по достойному вознаграждению ее победоносного супруга, который должен был вернуться в отечество в декабре 1704 года. Хотя Сара позднее утверждала, что Анна никогда не одаривала ее «за все время, что я служила ей после восшествия на трон, ничем, кроме бриллианта или суммы денег не более стоимости веера», королева отметила победу герцога при Бленгейме пожалованием миниатюрного изображения герцога, вместо стекла покрытого плоским, так называемым портретным, бриллиантом, который в завещании Сары был оценен в 800 фунтов стерлингов. В январе 1705 года парламент обратился к королеве с просьбой составить проект по увековечению заслуг Мальборо перед нацией. Через неделю Анна направила членам парламента послание, в котором сообщала о своей готовности пожаловать герою королевское имение Вудсток в Оксфордшире, в котором надлежит построить великолепный дворец за королевский счет, но, к сожалению, монаршее обещание платить за строительство не было подкреплено письменным обязательством. Эта промашка повлекла за собой серьезные неприятности в последующие годы, когда ее отношения с четой Мальборо были безвозвратно разорваны.

В качестве архитектора Мальборо выбрал Джона Вэнбру, который за короткое время создал проект, одобренный королевой и понравившийся Мальборо, желавшему обрести грандиозный памятник своим достижениям. Но против выступила Сара, считавшая замок слишком гигантским, опасаясь, что в нем будет трудно жить. Ее также волновали расходы, которые понесет корона, ибо «сумма была чересчур велика даже для оплаты королевой», но потом утешилась мыслью, что Анна «все равно потратит сии деньги не лучшим образом».

Мальборо, чья прижимистость в отношении собственных денег была слишком хорошо известна, мало заботила прореха в государственной казне. Знаменитый архитектор сэр Кристофер Рен, построивший собор Святого Павла, рассчитал, что дворец обойдется в сто тысяч фунтов; как оказалось впоследствии, эта сумма была занижена втрое. Порешили, что строительство будет финансироваться продажей древесины из королевских лесов, и в июне 1705 года в основание замка был заложен первый камень.

Впоследствии Мальборо противился любой попытке упростить проект. Возведение этих хором поглощало столь неимоверное количество средств, что Анна была вынуждена отказаться от своих планов по строительству в королевских резиденциях. Несмотря на свое первоначальное несогласие с этой затеей, Сара управляла стройкой чисто из супружеской лояльности. Она совала нос в каждую мелочь и временами доводила архитектора Вэнбру до белого каления. Герцогиня ревностно проверяла затраты, ставя под сомнение такие мелочи, как счет на семь половиной пенсов за бушель извести и тариф на перевозку камня на телегах. Тем не менее она сама увеличивала эти затраты иным образом, требуя, например, снести и перестроить помещение с эркером, выходящее в сад, дабы в нем было больше света.

В 1706 году военные действия в Нидерландах равным образом шли чрезвычайно успешно. Французский военный министр Шамийяр имел неосторожность громогласно высказать свое мнение, что герцог Мальборо обладает весьма средними способностями, а победу союзников при Бленгейме следует отнести исключительно за счет везения. Введенный в заблуждение столь самоуверенным заключением, Людовик XIV приказал своему главнокомандующему во Фландрии найти врага и вовлечь его в военные действия. В результате 12 мая состоялась битва при Рамильи, ставшая, возможно, самым крупным триумфом Мальборо. Сам герцог на поле боя подвергал себя риску «подобно последнему солдату и не раз находился на волоске от гибели. Он чудом избежал плена после падения с лошади, и, когда садился на свежего скакуна, пушечное ядро оторвало голову офицеру, державшему его стремя». Как подчеркнула королева в направленном ему поздравлении, она «бесконечно благодарила Всевышнего не только за помощь ее главнокомандующему в достижении сего славного успеха, но и за сохранение его жизни». К концу кампании этого года союзники овладели большей частью южных Нидерландов.

В Испании успехи оказались несколько скромнее. Соединенная армия из английских и португальских военных была вынуждена покинуть занятый ими Мадрид, который вновь оккупировали французские силы под командованием племянника герцога Мальборо, маршала Бервика[75]. Такой случай противостояния близких родственников в военных действиях в ту пору отнюдь не был редкостью. Главнокомандующий войсками австрийского императора принц Евгений Савойский, потомок чрезвычайно знатного итальянско-французского рода Савойя-Кариньян, в молодости получил отказ от Людовика XIV назначить его командиром полка, отчего был вынужден поступить на службу в Вене. Во время Войны за испанское наследство он сражался против французского войска, во главе которого стоял его двоюродный брат, герцог Луи-Жозеф Вандомский, сын старшей сестры его матери.

Война влекла за собой огромные расходы для обеих сторон, и французы летом заслали к голландцам своих тайных эмиссаров с целью прощупать почву для заключения мира. Однако Мальборо пришел к следующему выводу: поскольку Франция еще не была «сокращена до справедливых границ… ничто не может быть более пагубным, чем стремление заключить поспешный мир». Это мнение он высказывал в течение пяти последующих лет в конце каждой кампании, уверяя, что еще один сезон военных действий предоставит союзникам возможность диктовать противникам свои условия. Вопреки его выдающимся военным достижениям, этим предсказаниям не суждено было сбыться.

В конце 1705 года отношения между королевой и герцогиней Мальборо не улучшились. Сара утверждала, что «королева избегала видеться со мной с глазу на глаз», а когда им все-таки доводилось встречаться, «она не бывала ни непринужденной, ни покладистой». Анна со своей стороны жаловалась, что именно Сара, проявляя отчужденность, относилась к ней с «великой недобротой», хотя королева не могла припомнить, что «когда-либо совершила нечто, заслуживавшее сию холодность». Большую часть 1706 года Сара отсутствовала при дворе, а в июле даже подумывала подать в отставку со своих должностей. Это было связано с внутренними политическими делами в Англии, в подробности которых здесь не стоит вдаваться, достаточно привести цитату из письма герцогини: «…кабинет министров не сможет выжить, если вы продолжите проявлять снисходительность к предательски настроенным тори».

Благоденствие семьи Хилл

Все прошедшие полтора десятка лет семья Хилл преуспевала исключительно за счет покровительства Сары. После смерти герцога Глостерского Элис Хилл потеряла свое место прачки при его дворе. Правда, Саре не удалось пристроить ее к Анне в качестве камер-фрау, но после настоятельных просьб герцогини королева пожаловала женщине пенсию в 200 фунтов.

Не оставила Сара своей заботой и младшего брата Эллис, Джека Хилла. Она оплатила его обучение в грамматической школе и приискала ему место пажа в штате принца Георга Датского. Далее он стал одним из камергеров герцога Глостерского, а после его смерти вернулся в штат Георга, но уже на должность камергера. Затем в 1702 году он получил офицерский чин в Колдстримском гвардейском полку. Сара подчеркивала, что ее муж дал на это разрешение исключительно по ее просьбе, невзирая на свое обыкновение говорить, что Джек Хилл «ни на что не пригоден».

Абигайль Хилл тем временем приложила великие труды к тому, чтобы из положения камер-фрау королевы подняться до статуса ее доверенного лица. Несмотря на ее будущую репутацию всесильной фаворитки, об этой особе известно на удивление мало. В своих записках обозленная герцогиня Сара демонизирует ее до такой степени, что возникает законное подозрение: вряд ли эта женщина была столь уж плоха. Касательно внешнего облика Абигайль Сара и ее близкий друг и секретарь Артур Мейнвеэринг с ощутимым удовольствием рисуют образ совершенно омерзительного создания. Они дали ей прозвище «Карбункулы» и описывали ее как «безобразную каргу» с «ужасным лицом» и «смердящим дыханием». На предполагаемом же портрете Абигайль в Национальной портретной галерее изображено довольно заурядное лицо.

Джонатан Свифт, любивший ее, как-то обронил, что она была «не очень пригожа» и чрезвычайно напоминала ему некую миссис Мэлолли, «которая была моей квартирной хозяйкой в Триме». Он пришел к выводу, что Абигайль обладала «простым здравым смыслом, большой правдивостью и искренностью… честной храбростью и мужеством, выделявшими ее из особ ее пола, твердостью и… была исполнена любви, долга и обожания к королеве, своей повелительнице». Государственный секретарь лорд Дартмут, чьи политические взгляды были сходны с воззрениями Абигайль, отмечал, что она была «чрезвычайно невежественна и вульгарна в своих манерах, весьма неровного нрава, по-детски невыдержанна и горяча». Переписка фаворитки почти не сохранилась, но дает достаточное основание для того, чтобы счесть ее женщиной с хитрецой, умевшей втереться в доверие.

Сара, вне всякого сомнения, обладала правом обличать свою родственницу за черную неблагодарность к ней, благодетельнице, столько сделавшей для бедняжки. Герцогиня отмечала, что, пока вероломство ее кузины не было разоблачено, Абигайль всегда «прикидывалась такой смиренной, встречая меня, всегда предлагала подколоть булавками мое манто». Однако в переписке Абигайль отсутствуют какие-либо угрызения совести, чувствуется, что, нападая на свою кузину, она испытывала явное наслаждение, что, впрочем, характерно для людей, возвысившихся из ничтожного состояния.

Обязанности фрейлин были не особенно обременительными, хотя, если Анна обедала на людях, им было положено прислуживать ей с преклоненным коленом. Одна их них присутствовала при одевании королевы, чтобы подать ей рубашку, а иногда ее веер. Кроме того, они сопровождали ее на приемы в королевской гостиной, присутствовали, когда королева выезжала открывать сессию в парламенте или на общественные собрания. Всего фрейлин было десять, причем четыре должности занимали дочери четы Мальборо. Остальные шесть играли чисто декоративную роль, их выбирали из аристократок исключительно на основании красивой внешности и образованности. От желающих из самых знатных семей, невзирая на небольшое жалованье в 300 фунтов, значительно превышавшее расходы на жизнь при дворе, не было отбоя. Считалось, что девушке будет легко найти себе подобающего мужа, тем более что фрейлине в случае замужества жаловалось приданое в 3 тысячи фунтов.

У четырех же камер-фрау служба была нелегкой. Каждое утро, когда королеву одевали, камер-фрау становилась перед ней на колени и наливала воду в таз, чтобы та могла омыть руки, в ее обязанности входило также прислуживать ей за столом. Кроме того, камер-фрау вменялось ухаживать за ее величеством, когда та болела. С точки зрения Сары, эти четыре женщины были не более чем горничные, выполнявшие лакейскую работу. Она однажды упомянула Абигайль, развешивавшую белье Анны, презрительно описав ее как «женщину, которая причесывает голову [королевы] и выполняет работы самого низкого свойства».

Следует учесть, что Анна очень рано превратилась в полного инвалида. Сохранились свидетельства современников, как часто «ее величество… страдала от приступа подагры при тягчайших болях и муках». Возможно, эти современники наблюдали ее даже не в худшем состоянии, поскольку, когда королеву особенно сильно донимали хвори, она пряталась от посторонних. В такое время только самым доверенным слугам дозволялось находиться подле нее, ибо ей доставляло большую «неловкость… присутствие поблизости чужого, когда у меня подагра и я вынуждена делать все лишь с посторонней помощью». В это время лицо ее становилось красным и покрывалось пятнами. Это дает современным врачам основание для предположения, что ее заболевания были вызваны не подагрой, а уже упоминавшимся выше синдромом Хьюгса вкупе с волчанкой. Именно волчанкой объясняется ее боль в конечностях, причиняемая артритом, воспаляющим мягкие ткани, окружающие суставы.

Первоначально Сара полагала, что доброта, проявляемая Анной в отношении Абигайль, было просто отражением любви королевы к ней самой. Однако приближенные к королеве слуги быстро поняли, что эта женщины приобрела особое значение для их повелительницы. Сара позднее с горечью отметила, что к 1707 году, «полагаю, вся семья ведала об этой любви больше, нежели я». Другая камер-фрау, миссис Беата Дэнверс, рассказывала об инциденте, свидетельствующем, что еще во время поездки королевы на лечение в Бат в 1703 году Абигайль обрела глубокое ощущение своей значимости и Анна «чрезвычайно любила ее». Эта жалкая камер-фрау выразила недовольство по поводу спальни, выделенной ей в доме, снятом на постой для королевы, и заявила, что и глазу не сможет сомкнуть в подобном помещении. Миссис Дэнверс разыграла перед Сарой преуморительную сцену. Герцогиню привело в полный восторг изображение ею «в высшей степени невоспитанных манер мисс Хилл, когда королева ходила за ней по комнате и умоляла лечь спать, раз двадцать назвав ее „дорогая Хилл“».

Когда Сара в 1705 году попросила королеву взять на службу Элис Хилл в качестве камер-фрау, Анна отвергла ее ходатайство, но воспользовалась этой возможностью для рассказа, насколько она ценит Абигайль. Объяснив, что ей не нравится, когда за ней ухаживают посторонние, королева утверждала, что Абигайль «прекрасно справляется без помощницы и обихаживает меня настолько хорошо, что я не желаю ничего другого». Однако, Анна обещала принять на службу Элис Хилл, если ситуация изменится, «считая, что эта женщина чрезвычайно неплоха. Если она подобна своей сестре, я уверена, она должна быть таковой».

Несколько ранее королева также совершенно недвусмысленно высказала свое одобрение Абигайль лорду Годольфину. К тому времени брат камер-фрау Джек с помощью герцога Мальборо получил звание капитана, но жаждал дальнейшего продвижения. Хотя на торговлю званиями смотрели неодобрительно, Абигайль надеялась, что королева сделает возможным для него распоряжаться своей должностью, дабы иметь возможность купить себе звание полковника пехотного полка. Анна написала Годольфину, прося его облегчить исполнение этого замысла.

«Если вы думаете, что у герцога Мальборо не будет никаких возражений против сего, я должна признаться вам, что буду рада, если сие исполнится. В общем, я против продажи, в данном же случае сестра Хилла, похоже, желает сего, а она являет собой настолько хорошее создание, что я была бы рада в любое время сделать нечто для нее, не являющееся неразумным».

Разумеется, в мае 1705 года Хилл был произведен в полковники 11-го пехотного полка. Тогда у Сары еще не было ощущения, что Абигайль стала исключительно близка к королеве. Только позднее она начала вспоминать признаки, казавшиеся ей ранее «странными и необъяснимыми», но слишком незначительными для возбуждения у нее подозрения или ревности. Например, однажды Сара уединилась с королевой, когда «внезапно сия женщина, не ведая, что я пребываю там, вошла с самым дерзким и веселым видом, каковой только можно себе вообразить, но, узрив меня, остановилась и тотчас же, сменив свою манеру и сделав самый торжественный реверанс, спросила:

— Ваше величество позвонили?»

Со временем Абигайль приобрела при дворе другого влиятельного покровителя. Она состояла в родстве с герцогиней Мальборо по материнской линии, но, по прихоти судьбы, по отцу приходилась троюродной сестрой Роберту Харли (1661–1724), видному политику-тори, государственному секретарю. Сара ядовито отметила, что Харли не спешил проявлять родственные чувства к нищенствующим сородичам, ибо «он и видеть их не желал, когда у них не было куска хлеба». Но к концу правления Вильгельма III Сара вынудила его сделать хоть какой-то жест в сторону обездоленных родственников. В это время старшему брату Абигайль позарез были нужны две тысячи фунтов для покупки должности в таможенном ведомстве. Сара написала Харли, сообщая ему, что, если он предоставит половину означенной суммы, она изыщет остальное. Харли счел нужным оказать ей эту услугу.

Как только Анна взошла на трон, Харли постепенно осознал, что эта дальняя кузина может стать полезной для него. Оказалось, что родственница разделяет его политические взгляды и хочет спасти его от цепких лап вигов. В качестве государственного секретаря он имел право на свободный доступ к королеве, но, поскольку его взгляды отличались от мнения Мальборо и Годольфина, ему хотелось внушать Анне свою точку зрения как можно более ненавязчиво. Однако дуумвират держал ушки на макушке и настолько пристально следил за каждым его шагом, что летом 1707 года герцог предостерег лорда-казначея: «Боюсь, что между королевой и мистером Харли слишком много общения». Поэтому государственный секретарь был рад тому, что Абигайль обеспечивала ему возможность тайно навещать Анну или, когда это было трудно устроить, служить проводником его интересов. Английский агент Великого пенсионария Голландии сообщал, что «сии беседы происходили в помещении для фрейлин». По его же донесению, Харли будто бы в полной мере эксплуатировал эту возможность, дабы «вселять в королеву отвращение к деяниям существующего кабинета министров, изображая ей чинимые ими злоупотребления».

Харли также очень ловко вверг Абигайль в положение обязанной ему особы, оказав ей помощь в личной жизни, ибо, похоже, именно он посодействовал ее браку с придворным по имени Сэмюэль Мэшем (1678–1758). Этот восьмой сын обедневшего баронета из Эссекса (читай: человек безо всяких средств к существованию) поступил на королевскую службу подростком, став пажом принцессы Анны. В 1702 году его назначили конюшим, через четыре года Сэмюэль смог получить место камергера принца Георга. Герцогиня Мальборо позже утверждала, что именно она обеспечила ему обе должности, хотя пришла к выводу, что в 1706 году сработали какие-то тайные пружины, видимо, королева хотела ублаготворить свою любимую камер-фрау.

Герцогиня презрительно писала, что Мэшем «прослужил при дворе по меньшей мере двадцать лет, не обратив на себя ни малейшего внимания, будучи всего-навсего добродушным, мягким незначительным мужчиной, отвешивающим низкие поклоны всем подряд и будучи готовым побежать, дабы растворить перед ними дверь». На самом деле он сочетал свое пребывание при дворе со службой армейского офицера, но Сара с понятным негодованием утверждала, что «он в жизни своей не нюхал пороха». Это не совсем соответствовало действительности, поскольку в 1705 году Мэшем участвовал в осаде Гибралтара и по пути домой написал товарищу, что его корабль недавно захватил у врага «несколько тех медных пушек, которые так часто салютовали нам в Гибралтаре».

Один из самых ранних биографов королевы Анны утверждал, что Харли коренным образом содействовал браку Абигайль после того, как та поведала ему, что она «без ума от мистера Мэшема». Харли направил к объекту ее страсти своего человека, уверившего Сэмюэля в необходимости ловить момент, ибо женитьба на фаворитке королевы может высоко вознести его. Невзирая на солидную разницу в возрасте (предположительно Абигайль родилась в 1670 году), Мэшем заверил свою семью, что брак с ней был заключен по любви. Тайная церемония состоялась в июне 1707 года в покоях лейб-медика Анны, доктора Джона Арбетнота, в Кенсингтонском дворце, в присутствии королевы, которая выделила на приданое невесте 2000 фунтов, а Мэшема еще в мае произвели в полковники. Летом того же года Анна несколько раз обращалась к Харли с ходатайством устроить так, чтобы полк Мэшема не посылали сражаться на континент, причем каждый раз ставила условием держать военного министра Генри Сент-Джона в неведении относительно источника этой просьбы.

«Позаботьтесь о том, чтобы полку, по поводу которого я проявляю интерес, не был дан приказ отправиться [за границу] и простите мою дерзость за частое доставление вам беспокойства, поскольку причиной сего является лишь тревога за моего друга».

Примечательно, что королева называет ничтожную, низкого положения прислугу «другом». От герцогини тщательно скрывали новость о бракосочетании, хотя обычай требовал, чтобы Абигайль не только известила свою благодетельницу заранее, но даже испросила бы ее разрешения на сей серьезный шаг. Правда, Сару несколько насторожило, когда Анна 11 июня попросила ей выдать из личного кошелька 2000 фунтов, о чем она с тревогой написала мужу. Тот совершенно беззаботно ответил, что «игра в карты и благотворительность способны поглощать много». Тем не менее во время визита к королеве в июне Сара отпускала такие ядовитые замечания, что Анна была на грани слез и пришла к выводу, что герцогиня наверняка «услышала какую-то новую ложь о ее бедной, несчастной, верной Морли». Когда Сара предположила, что Абигайль обсуждает с королевой политику, оскорбленная Анна отрезала: ей хотелось бы, чтобы «никто не вмешивался в дела больше, чем мисс Хилл».

Анна тем временем совершила поступок, предназначенный дать Саре понять, что она не позволит заставить ее отказаться от семейства Хилл. Королева письменно сообщила Саре, что, согласно ее давней рекомендации, она решила принять на службу Элис Хилл в качестве дополнительной камер-фрау.

«…хотя Абигайль Хилл не жалуется, я вижу, что она так устает каждое утро, когда уходит с дежурства, что, полагаю, было бы жестоко не дать ей некоторого облегчения».

В конце сентября разгневанная Сара встретилась с Абигайль и разбранила ее за предательство:

— Королева чрезвычайно изменилась ко мне, и я не могу отнести это за счет чего-то другого, кроме как тайных уловок!

На это Абигайль, ничуть не теряя самообладания, хладнокровно заявила:

— Я совершенно уверена в том, что королева, которая чрезвычайно любит меня, всегда будет очень добра ко мне.

Сара буквальным образом лишилась дара речи, видя «как женщина, которую я подняла из грязи, принимает столь высокомерный вид», а мисс Хилл невозмутимо удалилась.

В результате интриг дуумвирата Мальборо и Годольфина Роберт Харли был вынужден подать в отставку с поста государственного секретаря. Положение его осложнилось еще тем, что его секретарь Уильям Грег был арестован по обвинению в шпионаже в пользу французов. Правда, доказать причастность Харли к его преступной деятельности не удалось, ибо всем была известна его скверная привычка оставлять секретные документы где попало. В недели, последовавшие за отставкой Харли, королева запретила Абигайль встречаться с ним и даже уезжать из Виндзорского замка, дабы повидать его в Лондоне. Но та очень ловко обошла эти запреты посредством переписки, где под видом сплетен о семейных делах обсуждалась политическая ситуация.

К лету 1708 года миссис Мэшем вновь начала передавать королеве некоторые мнения Харли. Например, Абигайль упоминала позднее, как он предложил королеве «мудрый и хороший совет», явно связанный с его настоянием не уступать требованиям руководства партии вигов. Он также, несомненно, пытался заставить Анну оскорбиться на отношение к ней политиков, оказываемое под влиянием Мальборо и Годольфина. В частном письме он вопрошал:

«Разве они не отринули от нее всех тех, кто относился бы к ней как к королеве или повиновался ей?.. Теперь жалуются, что королева… спорит со своими министрами».

Герцог Мальборо был чрезвычайно удручен тем, что Анна упорно не желала назначать в кабинет министров лиц из числа вигов. К этому добавлялись неудачи в военных действиях, которые, правда, компенсировались 30 июня 1708 года «великой и знаменательной» победой под городом Ауденар. По этому поводу Анна направила ему теплое приветственное письмо. Тем не менее герцог считал миссис Мэшем ответственной за каждый неверный, с его точки зрения, поступок королевы и писал жене:

«Раньше или позже мы должны вырвать королеву из рук Абигайль, или же все наши труды пойдут прахом».

По случаю победы под Ауденаром 19 августа в соборе Св. Павла состоялась благодарственная служба, на которую супруге героя надлежало сопровождать королеву в качестве гардеробмейстера. Герцогиня сочла Анну недостаточно роскошно одетой для такого тожественного случая, усмотрела в этом вину Абигайль и сделала выговор королеве: якобы та намеренно не надела подобранные Сарой драгоценности, дабы показать, что победа Мальборо мало что значит для нее. Анна попыталась возразить, но герцогиня зашипела, чтобы она замолчала, дабы их не подслушали. Анна была кровно обижена, что Сара столь властно заставила ее умолкнуть в храме, и ответила ледяным письмом, что, «после приказов не отвечать вам, которые вы отдали мне в день благодарения», она решила впредь отказаться от каких бы то ни было комментариев. Сара сочла подобное поведение королевы ужасающим и порвала связь с ней. Мальборо счел ее поведение несомненно правильным, поскольку понял, что вмешательство жены было потенциально опасно для него.

Секретарь Сары Артур Мейнвеэринг решил помочь своей покровительнице и сочинил балладу более чем из тридцати куплетов. Она распевалась на мотив «Лиллибурлеро», песенки, разжигавшей антикатолические настроения против Иакова II во время Славной революции. Баллада всячески поносила «сию горделивую неблагодарную сучку Абигайль» и обливала грязью ее интриги с Харли. Напрямую высказывалось предположение, что увлечение королевой своей «государственной потаскухой» сильно отдает чем-то противоестественным. Начиналось это творение так:

Когда славная королева Анна

Скипетром страны махала,

Рядом с церковью она

Девку подлую ласкала.

О, Абигайль ее звали.

Она ловко крахмалила и шила,

Но смертному не передать,

Как сердце Анны она пронзила.

Однако ж за сладкую ласку

И знатные дела

До министра сию девку

Королева возвела.

За столом ей не сидеть,

Знать, не пишет, не читает,

А гнусным делом по ночам

Заниматься обожает.

Сара пришла в восторг от этих песенок и приложила все усилия к тому, чтобы привлечь к ним внимание своих друзей. Она даже не погнушалась показать эти творения королеве, с расчетом устыдить Анну до такой степени, чтобы та порвала свою дружбу с Абигайль. Сара уже напрямую говорила Анне, что ее связывает с камер-фрау ненормальная страсть, совершенно сбрасывая со счетов любовные узы этих женщин со своими мужьями. В 1708 году Абигайль родила своего первенца и впоследствии каждый год дарила мужу ребенка. Что же касается Анны, та никак не могла заниматься со своей камер-фрау «гнусным делом по ночам», ибо, в отличие от обычаев того времени, всегда проводила ночи на ложе подле супруга. К тому же историки считают, что с учетом религиозности королевы, ее стыдливости и нравственных убеждений, она никак не могла поддаться противоестественной страсти.

Анна действительно была очень предана своему мужу. Принц Георг, чье здоровье оставляло желать лучшего, осенью того года сильно простудился и 29 октября 1708 года скончался. По свидетельству современников, смерть любимого супруга «погрузила королеву в невыразимое горе, она не отходила от него, пока он не скончался, но продолжала лобзать его до того самого момента, когда дыхание покинуло его тело». Как только Сару известили об этом, она сочла, что ей приличествует явиться ко двору. Вразрез с остальными людьми из окружения Анны, герцогиня считала, что горе вдовы выглядело поверхностным и в нем было много притворного. Она лично удалила из спальни королевы портрет покойного, которым та очень дорожила. Сокрушенная смертью мужа, Анна издала указ о глубоком трауре и сама выдерживала его в течение двух лет. Вдова облачалась исключительное в черные покрывала и траурные одежды, даже ее корсеты и нижнее белье были выдержаны в темных тонах. На этом фоне скорби и печали более чем бестактно выглядело обращение палаты общин, направленное королеве два месяца спустя с требованием «помыслить о втором замужестве» в надежде, что «Господь благословит ваше величество королевским отпрыском».

В начале декабря 1708 года осажденный Лилль наконец пал под натиском сил герцога Мальборо, затем полководец смог захватить Гент и Брюгге. Королева направила ему благодарность за «сии великие достижения, в каковых зело видна десница Божия». В надежде, что последние годы войны привели Францию на грань разорения, парламент проголосовал за выделение огромных сумм и увеличение армии на британском довольствии еще на 10 000 человек. Однако герцог не чувствовал себя уверенно, поскольку на него ополчилась пресса, метавшая громы и молнии против разграбления семейкой Мальборо национального достояния. По рукам ходили карикатуры, изображавшие Сару в виде змеи, изрыгавшей «адский дым» на королеву.

Правда, отнюдь не все деяния герцогини были известны писакам, иначе они действовали бы еще нахальнее. Летом 1708 года Анна пожаловала Саре значительный участок земли из собственности короны, примыкавший к Сент-Джеймсскому дворцу, на котором герцогиня затеяла строительство особняка. Как это водится, в процессе строительства расходы значительно превысили смету, и Сара прибегла к изъятию больших сумм из Личного кошелька королевы. Она всегда нерадиво относилась к своим обязанностям хранительницы и часто заимствовала деньги, позднее возвращая их. Между августом 1708 года и январем 1710 года Сара набрала неразрешенных займов общей суммой 21 800 фунтов, но впоследствии так и осталось неясным, были ли эти средства возмещены.

В страхе, как бы королевская милость не покинула его, Мальборо решил потребовать от Анны знак доверия, попросив ее пожаловать ему занимаемую им должность главнокомандующего пожизненно. Это повысило бы его престиж в глазах союзников и освободило бы от зависимости от межпартийных дрязг. Однако как королева, так и парламент убоялись, что такой знак доверия может привести к военной диктатуре, и королева дала герцогу отрицательный ответ. Враждебность Сары, ничуть не угасавшая, теперь разгорелась еще сильнее, ибо она увидела в этом происки Абигайль.

Надо сказать, что супруг пытался урезонить герцогиню, указывая ей, что наилучшей политикой является «быть учтивой и любезной со всеми своими друзьями и избегать участия в интригах». Он не хотел подрыва своего престижа, ибо за границей основой влияния Мальборо считали то, что его жена пользуется особой милостью королевы. Однако Сара пропустила эти увещевания мимо ушей и продолжала нападки на Анну. Муж же ее в очередной раз пожал лавры победителя, разгромив 31 августа неприятеля в исключительной кровавой и масштабной битве при Мальплаке, в которой приняли участие 190 тысяч человек. Тем не менее Сара решила уйти в отставку со всех своих придворных должностей, но при условии, что они будут распределены между дочерьми четы Мальборо. Однако королева попросила «более не беспокоить ее по сему вопросу». Сарой овладела паника: мало того, что ее не переставали тревожить усиление позиции Абигайль и явное охлаждение королевы к полководцу Мальборо, так еще появились новые соперники — чета герцогов Сомерсет.

Новые фавориты

Герцог Сомерсет, преисполненный того непомерного чувства собственного достоинства, которое заработало ему среди известной своим самоуважением английской аристократии кличку «гордый герцог», был прирожденным царедворцем, и исполнение самых нудных и приевшихся всем придворных церемоний доставляло ему неописуемое упоение. Возможно, это было одним из причин благосклонности Анны, которая придавала огромное значение придворному церемониалу. Герцог слыл за вига, но в последнее время его отношения с Мальборо, Годольфином и руководством партии сильно охладели. Сара утверждала, что в 1704 году Анна будто бы назвала его «дураком и лжецом» и собиралась отправить в отставку за разглашение секретов кабинета министров, но с тех пор Сомерсету удалось успешно втереться к ней в доверие. В течение лета 1709 года герцог и на пару дней не отлучался из Виндзорского замка, а к следующей весне «стал одним из ее величайших любимцев, проводившим с ней более часов в день… нежели Абигайль».

Эта новая благосклонность была сильно связана с тем, что Анна чрезвычайно привязалась к жене герцога. Ранний период жизни этой рыжеволосой дамы с ослепительно белой кожей определенно заслуживает отдельного рассказа, ибо она стала одной из героинь невероятно авантюрной истории, коими был столь богат XVII век. Элизабет Перси (1667–1722) была единственной дочерью лорда Перси, графа Нортумберлендского, чрезвычайно богатого обладателя многочисленных поместий. Уже в возрасте трех лет малышка стала хозяйкой всего этого великолепия, еще через три года ее овдовевшая мать вышла замуж за герцога Монтегю и доверила воспитание девочки ее бабке по отцу. Та больше всего почитала сохранение древности рода и, как только Элизабет достигла возраста 12 лет, выдала ее замуж за 20-летнего лорда Огла. Неизвестно, как протекала супружеская жизнь этой странной четы, но через год глава семьи скончался от оспы.

Юную вдову тотчас же окружила толпа претендентов на ее огромное состояние, включая одного из побочных сыновей короля Карла II, Джорджа Фицроя. К тому времени бабка-аристократка умерла, и Элизабет перешла под опеку своей двоюродной сестры, жены незначительного политика Ричарда Бретта. Он был закадычным другом несметно богатого Томаса Тинна (1648–1682), гуляки и распутника. За свой бездонный кошелек он был известен в кругу друзой под кличкой «Том — десять тысяч». Ему чрезвычайно приглянулось одно из поместий девушки, и, как выразилась сама Элизабет, родня с готовностью продала ее за десять тысяч фунтов. После бракосочетания, не без помощи матери и ее второго мужа, герцога Монтегю, Элизабет сбежала в Нидерланды, где нашла приют при дворе штатгальтера, уже известного нам Вильгельма Оранского и его супруги Марии, будущей королевы Англии. После побега новобрачной Том Тинн не стал предаваться горю и посыпать главу пеплом, а спокойно подал в суд, требуя перевести все состояние беглянки на его имя, как безвинно пострадавшей стороны. Родня Элизабет упускать фамильное достояние не собиралась, и в течение года лучшие адвокаты королевства отчаянно сражались в суде. Однако же Том Тинн добился своего, и все имущество Элизабет было присуждено ему.

Тем временем сбежавшая жена познакомилась с известным воителем, не лишенным авантюрной жилки, Карлом-Йоганном фон Кёнигсмарком (1659–1686). Хотя жестокая лихорадка оборвала его жизнь в Греции в возрасте всего 27 лет, он успел прожить ее столь ярко, что его приключений хватило бы на нескольких человек.

Мать запретила ему вступать в армию, но в возрасте 16 лет он сбежал на Мальту, где, будучи протестантом, столь героически сражался за интересы католического Мальтийского ордена, что по личному решению Великого магистра был посвящен в рыцари ордена. Далее последовала служба при различных дворах Европы, причем особенно заманчивые перспективы открывались перед ним у Людовика XIV, но фон Кёнигсмарк отказался перейти в католичество и воевать против гугенотов. Далее он переместился под знамена английского короля Карла II и отправился сражаться с маврами, осадившими Танжер[76] в Марокко. Карл-Йоханн героически сокрушил мавров, подтвердив свою репутацию неустрашимого воина. Трудно сказать, что руководило им в решении оказать помощь прелестной рыжеволосой барышне. Была ли то бескорыстная помощь или надежда взять богатую женщину в жены? Во всяком случае, его финансовое положение было более чем незавидным.

В Лондоне граф фон Кёнигсмарк нанял трех авантюристов, которые 12 февраля 1682 года средь бела дня пристрелили Тома Тинна, когда тот ехал в своей карете по Пэлл-Мэлл. Убийц тут же арестовали, судили и быстрехонько казнили, но фон Кёнигсмарка признали лишь сообщником и всего-навсего вынудили покинуть Англию. Правда, поговаривали, что матери графа пришлось подкупить коллегию присяжных, дабы добиться столь мягкого приговора. Элизабет же 30 мая в третий раз вышла замуж за герцога Сомерсетского. Несмотря на огромное состояние, принесенное ему женой, Элизабет не получила взамен ни любви, ни благодарности.

Чета Сомерсет принадлежала к числу самых старых друзей королевы еще со времен ее бытности принцессой Датской. Элизабет называли «самой благовоспитанной и самой высокородной особой в Англии». Она обладала мягкой манерой общения, которая очень нравилась королеве. В отличие от Абигайль, которая вечно просила о милостях либо для себя, либо для своей семьи, у герцогини такой потребности не было, и она ходила в фаворитках до самой кончины Анны. Осенью 1709 года враждебность между Сарой и королевой не угасала. Все это привело к тому, что герцог Мальборо поставил перед королевой вопрос ребром: она увольняет либо его, либо Абигайль. Он думал, что его поддержат министры кабинета, но этого не произошло. В результате герцог ни с чем отправился на театр военных действий, Сара же хотела уйти в отставку лишь при условии, что ее должности будут распределены между дочерьми, но королева отказала ей.

В это время Анна начала тайно встречаться с Робертом Харли при содействии Абигайль. Политик усиленно внушал королеве, что она «должна постепенно ослаблять непомерную власть герцога и герцогини Мальборо и графа Годольфина». Мальборо тем временем пытался подорвать положение Абигайль и отказался повышать в ранге Джека Хилла и Сэмюэля Мэшема. Анна, в свою очередь, отказалась подписывать все списки офицеров на повышение, и Мальборо был вынужден сдаться. Однако следующим шагом королевы стало удаление из правительства государственного секретаря графа Сандерленда, женатого на любимой дочери Сары. Герцогиня тут же заявила о своем намерении шантажировать королеву, напомнив ей, что располагает «тысячью писем от нее, полных пылких заверений». Анна в ответ написала:

«Я должна пожелать, чтобы мои зазорные письмеца были высланы мне обратно, ибо невозможно, чтобы они были приятны вам ныне».

Невзирая на возражения герцога Мальборо, Сандерленд был уволен. В результате подрывной деятельности Харли 7 августа 1710 года лорд Годольфин был отправлен в отставку, а Харли назначен канцлером казначейства.

Все эти события происходили на фоне продолжавшейся Войны за испанское наследство, которая начала истощать человеческие и финансовые ресурсы всех ее участников. Поэтому неудивительно, что летом 1710 года французский агент в Лондоне, аббат Готье, получил от министра иностранных дел Франции, маркиза де Торси, задание найти подходы через английских политиков и Абигайль Мэшем к королеве с целью начать секретные неофициальные переговоры о мире. До Абигайль он не добрался, но подход к политикам-миротворцам нашел. Эти переговоры держались в тайне от Мальборо, ибо полководец был намерен довести войну до победного завершения. Возможно, ему было также понятно, что кабинет министров будет продолжать оплачивать строительство его дворца в Бленгейме, если он полностью подчинится его власти. Правительство также пыталось обуздать Мальборо, используя талант великого мастера сатиры Джонатана Свифта. 23 ноября 1710 года он в газете «Экземинер» пустился в настоящий крестовый поход против алчности четы Мальборо.

27 декабря Анна заявила, что не считает себя обязанной передавать должности Сары ее дочерям. Они все состояли на должностях ее фрейлин, и у королевы накопились к ним немалые претензии. Леди Сандерленд, крестная дочь Анны, подобно своему мужу ярая сторонница вигов, была «хитра и опасна для пребывания при дворе». Старшая, Генриэтта Риэлтон, отличалась глупостью, дерзостью и запятнала себя любовной связью с драматургом Уильямом Конгривом[77]. Что же касается Мэри Монтегю, она приобрела дурную славу из-за многочисленных романов и скверным характером точно пошла в свою мать.

Окончательный разрыв

Мальборо прибыл в Лондон, но королева, любезно приняв его, заявила своему окружению, что не намерена удерживать герцогиню подле себя из-за полководческих заслуг мужа. Сара взбеленилась и вновь намекнула на шантаж с использованием писем Анны, заявив:

— В моей власти такие вещи, что, если они всплывут, можно потерять корону!

Но Мальборо, вместо того чтобы урезонить жену, стал умолять королеву не увольнять Сару. Это еще более вывело Анну из себя, и она потребовала, чтобы герцогиня вернула золотой ключ от королевской опочивальни, атрибут ее должности. Мальборо упал на колени, моля о трехдневной отсрочке, но королева была непоколебима. Мальборо вернулся домой, разделся, лег в постель и рассказал о требовании королевы. Сара вышла из себя и потребовала, чтобы муж поднялся, облачился в придворное платье и отвез ключ королеве.

Должность хранительницы Личного кошелька отошла к Абигайль, гардеробмейстера и камер-фрау стульчака — к герцогине Сомерсетской. Сара не могла перенести такого удара и постоянно твердила, что, поскольку Элизабет подстрекала фон Кёнигсмарка убить Тома Тинна, она непременно отравит королеву. Сара покинула свое место отнюдь не с пустыми руками. Перед сдачей своего отчета по Личному кошельку она вычла 18 000 фунтов, забрав девятилетнее жалованье из расчета 2 тысячи фунтов в год, предложенные королевой в конце 1702 года после того, как парламент отказался утвердить герцогу Мальборо на постоянной основе ежегодное пособие в 5000 фунтов. Позднее это пособие было узаконено в качестве пожизненного, так что подобный поступок Сары был просто жульничеством. Помимо этого, так и осталось неизвестным, возместила ли она 32 800 фунтов, которые ранее позаимствовала из кошелька. К тому же она считала, что муж должен уйти из-за нее в отставку, хотя другие военачальники союзных войск, принц Евгений Савойский и курфюрст Ганноверский, просили Мальборо не оставлять командования. Поглощенный сражениями с неприятелем, герцог согласился, что ему следует избегать политических баталий в отечестве, и уведомил Сару:

«Пока я на службе, мне должно стараться не вызывать неудовольствия».

В скобках следует отметить, что Мальборо никогда в течение всей войны не порывал тайной связи с претендентом на английский престол, проживавшим под крылышком Людовика XIV во Франции. Необходимо также упомянуть, что одним из пунктов преткновения при ведении тайных мирных переговоров был тот, что Париж должен признать законным протестантское престолонаследие в Англии и прекратить поддержку претендента-католика. «Экземинер» и прочие газеты, подкармливаемые правительством, продолжали публиковать отвратительные статьи о Мальборо, но, хотя тот и признавался, что «мерзкая манера их стряпни ранит меня ножом прямо в сердце», полководец воздерживался от мести.

В мае 1711 года королева попросила Сару освободить ее покои в Сент-Джеймсском дворце. Поскольку новый особняк в Лондоне еще не был готов, герцогиня хранила в этих комнатах личные вещи, хотя, как заявила Анна, «могла бы снять для сей цели помещение за десять шиллингов в неделю». Освобождая покои, Сара не только сняла латунные замки со всех дверей, но забрала с собой многое, включая даже каминные плиты из дымоходов. Во гневе королева прекратила оплату строительства дворца в Бленгейме, «сказавши, что не будет строить дом для той, каковая сломала и испакостила внутреннюю часть ее обиталища».

Тем временем в ходе кампании, которая оказалась для него последней, Мальборо продолжал совершать выдающиеся подвиги. Посредством хитроумного маневра он прорвал линию оборонительных укреплений французов, носивших гордое название «Непреодолимые». В качестве вознаграждения за это блестящее достижение кабинет министров выделил дополнительно 20 тысяч фунтов на строительство Бленгейма. Герцог планировал на следующий год выступить в поход ранней весной, вместе с союзниками вторгнуться в столицу Франции и «заполучить такие условия мира, каковые захотим мы». Харли будто бы благосклонно отнесся к этому замыслу, и лишь отказ голландцев внести свою долю затрат на претворение его в жизнь похоронил сей дерзновенный план. Когда у Мальборо возникли неясные подозрения о мирных переговорах кабинета министров, ведущихся за его спиной, стало ясно, что он не согласится на мир с Францией безропотно. Клеврет Сары, уже известный нам Артур Мейнвеэринг, опубликовал брошюрку с жалобами на постыдное отношение кабинета министров к главнокомандующему, имеющее целью вышвырнуть на свалку «все плоды его великих побед посредством бесславного и позорного мира».

Поскольку было ясно, что этот опус появился на свет с ведома герцога, государственный секретарь Сент-Джон назвал его «выпадом против королевы и всех, кто ей служит», а журналисты, состоявшие на жаловании у правительства, были засажены за работу с приказом «уписать противников вусмерть». Кабинет министров одновременно занимался увещеванием союзников Англии, что в их интересах начать мирные переговоры с Францией. Все эти страны испытывали понятный страх, что Великобритания обеспечила себе лучшие условия, нежели те, которые она изъявляла желание признать. В самой Англии партия вигов настаивала на продолжении войны, и эта громогласная пропаганда привела к тому, что народ оставался «наполовину заговоренным супротив мира».

Падение героя

Поскольку позиция самого Мальборо в отношении мира оставалась неясной, правительство решило поймать великого полководца на темных делишках. В «Экземинере» появились статейки миссис Деларивьер Мэнли, утверждавшие, что подстрекавшие к продолжению войны виги стакнулись с евреями, наживавшимися на ратных делах. Одним из них являлся поставщик хлеба в армию, сэр Соломон де Медина. Миссис Мэнли сочла скандальным, что молодая герцогиня-виг Монтегю, дочь Мальборо, посетила бал, устроенный поставщиком и «не испытывала ни малейшего отвращения подавать руку, танцуя в паре с грязным евреем». Еще ранее осенью комитет в палате общин допросил Медину, который не стал запираться и признал, что передавал герцогу мзду за свои контракты на поставку хлеба, каковая в общей сложности составила сумму в 63 000 фунтов.

Мальборо, не моргнув глазом, объяснил уполномоченным по отчету об исполнении государственного бюджета, что указанные средства были использованы для сбора разведывательных данных. Полководец добровольно признался, что также брал комиссию в два с половиной процента с иностранных правителей, предоставлявших воинов в распоряжение союзных сил. Набрать нужное количество рекрутов в Англии просто-напросто не представлялось возможным, население было немногим более 5 миллионов человек, и мужчины натуральным образом калечили себя, лишь бы не быть забритыми в армию. В основном этой разновидностью военной работорговли промышляли монархи небольших суверенных германских государств. Например, герцог Эрнст-Аугуст Ганноверский как-то сдал в аренду пять тысяч солдат за 50 тысяч талеров.

Герцог Мальборо предъявил свидетельство, уполномачивавшее его на взимание сей мзды в свою пользу, подписанное королевой в 1702 году, хотя срок действия оного истек давным-давно. Общая сумма удержанных главнокомандующим денег составила как минимум 175 000 фунтов, причем правительство считало ее явно заниженной. Мальборо продолжал утверждать, что эти средства также были затрачены на военную разведку, хотя маловероятно, что этот вид деятельности поглотил столь значительную сумму, часть ее явно осела в карманах главнокомандующего. Сообщение о махинациях герцога потрясло королеву. Ходили также слухи, что Мальборо усердно совещался с голландскими политиками, подстрекая их не стремиться к заключению мира. Анна писала лорду-казначею:

«Известие, каковое вы прислали мне касательно герцога Мальборо, есть нечто чудовищное, и его поступки с тех пор чрезвычайно необычны».

После целого ряда ухищрений политиков, временами весьма сомнительного свойства, Голландия 10 ноября согласилась на проведение в последующем году мирной конференции в Утрехте. Мальборо отказался посещать заседания кабинета, во всеуслышание разглагольствуя, что «не будет делать сего и тем счастлив, ибо вся нация увидит, что он не внес свой вклад в такой мир, каковой заключается».

В парламенте шла самая настоящая битва вокруг получения одобрения на подписание мира. Для того чтобы положительно решить этот вопрос, кабинету министров требовалось большинство голосов в палате лордов. С этой целью королева приняла решение пожаловать титулы пэров двенадцати особам, на которых можно было положиться. Харли[78] включил в этот список мужа Абигайль, Сэмюэля Мэшема, что, впрочем, не пришлось по вкусу Анне. По ее собственным словам, она никогда не желала сделать из Абигайль знатную даму, опасаясь, что потеряет подле себя «полезную служанку». Памятуя, сколь часто Абигайль спала на раскладной кровати в ее опочивальне подобно ночной сиделке, королева была обеспокоена, что «представится оскорблением, ежели супруга пэра будет спать на полу и исполнять прочие низкие обязанности». Она согласилась на пожалование Мэшему титула пэра лишь при условии, что его супруга «останется в должности камер-фрау и будет выполнять те обязанности, которые обыкновенно выполняла». Абигайль же была чрезвычайно довольна, отчасти потому, что пэрство давало ей надежду на «некоторую защиту в случае любого поворота событий». Когда кто-то из окружения королевы усомнился в законности возведения в звание двенадцати персон одновременно, та возразила:

— Я сделала лордами менее особ, нежели любой из моих предшественников; поскольку герцог Мальборо и виги полны решимости терзать меня как только возможно в их силах, мне надлежит сделать все, что я могу, дабы помочь себе.

31 декабря королева объявила на заседании кабинета, что герцог Мальборо должен быть лишен своих должностей, дабы «дело сие имело беспристрастное расследование». Мальборо уведомили об этом письмом, «настолько оскорбительным, что герцог швырнул его в огонь». В январе 1712 года в Англию прибыл принц Евгений Савойский, исключительно с целью убедить Анну снарядить еще более войск, тогда как королева как раз стремилась сократить свои обязательства. По прибытии принца в Англию его предупредили, что «чем меньше он будет видеться с герцогом Мальборо, тем лучше», но тот демонстративно игнорировал это предупреждение и «ежедневно строил козни с вигами в чрезвычайно неприличной манере, подстрекая их поддерживать оппозицию заключению мира». Анна же во время краткой аудиенции заявила, что обо всем касательно мира речь может идти только на Утрехтской конференции.

Герцог Мальборо считал, что отставка сделала его более популярным, утверждая, будто и шагу не может вступить без восторженных одобрительных воплей толпы и на его утренних приемах собирается больше визитеров, чем когда-либо. 24 января его дело было вынесено на слушания в палате общин. Сторонники герцога с пеной у рта защищали его, но большинство сочло, что мзда, принятая им от иностранных правителей, поставлявших войска, была «неоправданной и незаконной» и эти суммы, подобно деньгам, взятым из контрактов по поставке хлеба в армию, являлись «общественными средствами и подлежали отчетности». Эти разоблачения подпортили популярность полководца, были даже сообщения, что, когда портшез Мальборо появился в парке, толпа бросилась за ним с криками: «Держи вора!»

Как было уже сказано выше, в прошлом Харли черпал свою силу из союза с Абигайль, но, утвердившись, стал смотреть на нее как ресурс меньшей ценности. Влияние Абигайль начало падать, частично потому, что королева была твердо намерена не позволять ей слишком утвердиться. Лорд Дартмут говорил о подозрениях Анны, что либо Абигайль, либо ее сестра Элис все время подслушивают под дверью, и это вкупе с некоторым неуважением, высказанным герцогине Сомерсет, привело повелительницу к мысли поменьше общаться с Абигайль. По свидетельству Свифта, когда бы леди Мэшем ни призывала королеву отлучить от двора некоторых особ, «противодействующих ее величеству с великой злобой», Анна постоянно отказывалась и одновременно упрекала ее «за выказывание слишком большой партийной приверженности». Герцогиня Сомерсет в свою очередь поддерживала вигов, но, в отличие от своей предшественницы Сары, она делала это в более тонкой манере, беседуя с королевой «с учтивым спокойствием, подходящим к нраву ее величества». В январе 1713 года, когда Людовик XIV прислал в Англию несколько дорогих подарков, Анна написала Харли:

«Миледи Мэшем сказала мне, что она слышала, будто один из легких экипажей, прибывших из Франции, предназначен для передачи ей. Не сообщайте ей ничего, но узнайте, на самом ли деле сие так, и постарайтесь помешать сему, ибо я думаю, что сие было бы неуместно».

В октябре 1712 года голландский дипломат сообщил о некоторой холодности между королевой и леди Мэшем. Но всего лишь парой недель ранее Анна дала поразительное доказательство привязанности к своей камер-фрау. Будучи на последнем месяце беременности, Абигайль упала во дворе Виндзорского замка, отчего получила синяк под глазом, сильно поранилась, и возникла опасность, что она потеряет ребенка. Анна «столь обеспокоилась…, что снизошла просидеть подле нее три часа поздно ночью у ее изголовья».

В конце 1712 года герцог Мальборо решил покинуть Англию, к чему его постоянно понуждал кабинет министров. В прессе беспрестанно публиковались статьи о его мошеннических проделках. Они оказали такое воздействие на общественное мнение, что на представлении пьесы Д. Фаркера «Офицер-вербовщик» в июле публика с восторгом рукоплескала, когда была пропета песенка о жадности Мальборо. Присутствовавшая там дочь Мальборо, герцогиня Монтегю, «залилась алой краской». В августе казначейство начало предпринимать действия, дабы вынудить герцога возвратить присвоенные им суммы. Все строительство в Бленгейме было прекращено, и даже пошли толки, как бы заставить герцога возместить некоторые затраты на дворец. Вполне вероятно, Харли достиг соглашения с герцогом, что против него не будет возбуждено судопроизводство, если он убудет за границу.

Анна осталась чрезвычайно довольна отъездом Мальборо за границу, назвав его «само по себе разумным», но отказала ему в возможности нанести ей прощальный визит. Сара присоединилась к мужу на континенте в начале следующего года. На самом деле герцога было еще рано списывать со счетов. Он отправил своего квартирмейстера Кэдогана в Гаагу, дабы попытаться организовать международное вторжение в Англию. Там генерал встретился с представителями Голландии, Ганновера и посланником императора Священной Римской империи, проинформировав их, что только осуществление «революции» в Англии может предотвратить реставрацию Стюартов на троне. Мальборо дал заверения в том, что «как только соединенные силы голландцев и Ганновера произведут вторжение, зять герцога, граф Сандерленд, и Джеймс Стэнхоуп будут координировать события в Англии».

После мучительных и длительных переговоров 31 марта 1713 года полномочные представители Великобритании на переговорах в Утрехте подписали мир с Францией и Испанией, за ними последовали прочие союзники. Однако когда в парламенте были изложены полные условия Утрехтского мирного договора, возникли трудности, связанные с введением в силу торгового договора, согласованного с Францией. К этому времени обострились разногласия между лордом-казначеем Харли и государственным секретарем Генри Сент-Джоном, виконтом Болинброком (1678–1751). В августе Харли на несколько недель отлучился от двора, что обошлось ему недешево, ибо в его отсутствие Болинброк сильно укрепил свои позиции. Он втерся в доверие к леди Мэшем в надежде добиться фавора у королевы, напрямую заявив ей:

— Просто срам, что вы, сделавшая столь много важного и не только в опочивальне, никак не обеспечены, — и принялся внушать Абигайль, что уж он-то будет относиться к ней не в пример лучше.

Болинброк никак не мог простить Харли, что тот не уговорил королеву в 1712 году пожаловать ему графский титул, Анна сочла достаточным ограничиться титулом виконта. Свифт по этому поводу сделал следующую запись: «В то время он не состоял у нее в особой милости, некоторые дамы при дворе внушили ей мнение, что он не ведет столь порядочный образ жизни, как ему подобало бы».

На самом деле сатирик высказался еще довольно мягко, ибо распутство Сент-Джона превосходило все границы даже по меркам того времени. Гордясь своими успехами на поприще политики, он стремился также обрести репутацию Алкивиада[79] своей эпохи. Переписка Болинброка с его другом Мэтью Прайором изобилует упоминаниями о женщинах, с которыми он весело проводил время. В одном из этих посланий он хвастался, что «пишет на самой прекрасной конторке в мироздании: на черной заднице Черной Бетти». Обретя титул виконта, Болинброк признавался, что «испытал большее негодование, чем когда-либо в своей жизни», в связи с «пожалованием такой малости королевской милости, каковой только она [Анна] могла ухитриться оделить его». По свидетельству современников, «он бесновался и изрыгал брань в адрес королевы, Р. Харли и прочих». Теперь же Болинброк был намерен взять реванш, жалуясь, что «я и леди Мэшем вынесли его [Харли] на своих плечах и сделали его тем, кто он есть, а нынче он оставляет нас там, где мы и были».

Возвратившись ко двору, Харли совершил то, что он позднее называл «своей глупостью, о каковой я никогда не перестану сожалеть». Устраивая женитьбу своего сына на состоятельной дочери покойного герцога Ньюкасла, он пообещал матери барышни, что обеспечит своей новой невестке возвращение утраченного[80] герцогского титула. Однако Анна отказала ему в просьбе сделать его сына герцогом Ньюкаслом. Леди Мэшем и Болинброк осудили то, как Харли проявил свое глубокое разочарование, Абигайль даже утверждала, что после этого «он никогда не действовал правильно в королевских делах». Зная, насколько Анну покоробила просьба Харли, эта парочка приложила все усилия по усугублению ее недовольства, так что лорду-казначею оставалось лишь сокрушенно признать прискорбный факт:

— Из сего сделали мое преступление.

Разумеется, были и другие основания, раздражавшие королеву. В дополнение ко всем несчастьям Харли 20 ноября скончалась его любимая дочь, и он был настолько потрясен этим горем, что в течение нескольких недель не появлялся при дворе. Этим воспользовался Болинброк, не упустивший случая «занять его место в Виндзоре с чрезвычайным усердием».

Тем временем здоровье королевы, всегда весьма неустойчивое, начало стремительно сдавать. В правительственных кругах начали осознавать, что королева вряд ли доживет до старости. Анна еще пыталась следить за борьбой партий, но становилась все более безучастной к ней. Как писал ганноверский дипломат, «она утверждается в своих чувствах теми, кто постоянно находятся подле нее и овладели ее фавором». Пребывавшая в ссылке на континенте герцогиня Мальборо уже предвкушала, что «оное создание» (как она теперь именовала королеву) долго не протянет. Буквально все английские политики, включая Харли и Болинброка, старавшиеся усидеть на двух стульях и обезопасить себя в случае кончины бездетной Анны, тайно поддерживали связь со Стюартом-претендентом.

В то же время радетели за укрепление протестантизма сплотились на стороне наследников из ганноверской ветви. Ситуация обострилась, когда 28 мая неожиданно скончалась наследница короны Великобритании, 83-летняя курфюрстина Ганноверская София. Теперь наследником становился ее сын Георг-Людвиг. Все это ослабило положение кабинета министров и лорда-казначея Харли. Он даже предпринял шаги к тому, чтобы заключить союз со своим старым врагом, герцогом Мальборо. В конце 1713 года, когда королева тяжело заболела, он внезапно снял запрет с 10 000 фунтов замороженного жалованья Мальборо и известил изгнанника, что ему не следует более опасаться предъявления обвинений в преступлении. Мириться с Харли герцог не пожелал, но начал подумывать о возвращении на родину.

Между тем Болинброк отчаянно сражался, чтобы свалить Харли. Ему это успешно удалось, ибо 27 июля Анна отправила Харли в отставку. Таким образом, Болинброк становился фактическим главой правительства. Бурные политические события вызвали сильное ухудшение здоровья королевы. Ей сделали кровопускание, вызвавшее некоторое улучшение. Леди Мэшем при сообщении о недомогании ее величества упала в обморок, и фаворитку отнесли в ее покои. За королевой ухаживала герцогиня Сомерсет, чья мягкая учтивая манера обеспечивала «нескончаемое внутреннее удовлетворение» Анны.

Ничего не известно о поведении четы Мэшем в последние часы жизни королевы. По слухам, 30 июля Абигайль «на три часа покинула королеву, дабы поехать и вывезти свои вещи из Сент-Джеймсского дворца». В это можно поверить, ибо в декабре 1713 года, всего через несколько часов после начала опасного заболевания королевы, в семь часов рождественского утра Сэмюэль Мэшем разбудил должностное лицо ведомства печатей с требованием выписать ему патент на должность чиновника суда казначейства с годовым жалованьем 1500 фунтов.

1 августа 1714 года, в 7.30 утра, Анна скончалась, не будучи в состоянии принять последнее причастие от епископа Лондонского. В два часа пополудни в Лондоне провозгласили королем Георга I Ганноверского. 1 августа в порт Дувра вошла яхта герцога Мальборо, на борту которой прибыла супружеская чета изгнанников. Через несколько дней Мальборо въехал в столицу с неслыханной помпой. Впереди его кареты бежали скороходы с криками:

— Воззрите на вашего освободителя! Воззрите на воскресившего национальную славу!

Скорбь по упокоившейся Анне была невелика. Она не оставила должным образом оформленного завещания, и, по слухам, финансовое положение леди Мэшем «было прискорбным». Погребение королевы рядом с покойным супругом королевы, согласно ее пожеланию, было произведено по разряду частных, однако же обошлись казне в десять с половиной тысяч фунтов.

Послесловие

Лорд и леди Мэшем были немедленно изгнаны из покоев в различных королевских резиденциях. Сэмюэль Мэшем потерял свое место казначея двора с окладом 2000 фунтов. Всего за две недели до смерти королевы он купил помещичий дом в трех милях от Виндзора, что дало супругам возможность наслаждаться домашним укладом жизни. Сэмюэль в 1716 году воспользовался своим правом занять место чиновника суда казначейства. Хотя эта пара не занимала видное место при дворе, они не стали изгоями. В 1728 году при восшествии на престол Георга II леди Мэшем привлекли для вынесения решения в споре относительно обязанностей камер-фрау в покоях королевы.

Новый король Георг I был весьма не расположен как к Харли, так и к Болинброку. В прах рассыпались все надежды на блестящее будущее виконта Болинброка. Созванный в 1715 году парламент постановил расследовать деятельность лиц, ответственных за заключение мира с Францией, в результате чего Болинброк сбежал во Францию, где поступил на службу к Претенденту. В сентябре в Шотландии было поднято восстание якобитов, но оно потерпело поражение. По деятельности Харли было назначено дознание, растянувшееся на два года, все это время он отсидел в Тауэре, но был оправдан. Это сильно огорчило супругов Мальборо, предкушавших жестокую месть, и герцог «рыдал как дитя», когда Харли вышел на свободу. Король Георг I, который воевал вместе с Мальборо во время Войны за испанское наследство, восстановил его в должности главнокомандующего. Однако это не помешало герцогу лишний раз проявить свою двуличность отсылкой 4000 фунтов Претенденту в 1715 году — так он надеялся застраховаться на случай реставрации Стюарта на троне. Это выглядело более чем пикантно, ибо одновременно Мальборо из Лондона направлял операции против мятежников-якобитов, обеспечив подавление смуты.

Но это были его последние подвиги в ратных делах, поскольку уже в 1716 году он перенес первый из череды апоплексических ударов, погрузивших его в состояние непрекращавшейся меланхолии, усугубленное преждевременной смертью двух дочерей. Впрочем, ему было суждено дожить до того времени, когда часть Бленгеймского дворца, этого монстра, поражающего своим помпезным безвкусием, стала пригодной для проживания. Он скончался 6 мая 1722 года, и благодарное отечество с большой пышностью похоронило его в Вестминстерском аббатстве.

Сара надолго пережила мужа, покинув земную юдоль в 1744 году в возрасте 84 лет. За два года до смерти она опубликовала «Описание поступков вдовствующей герцогини Мальборо», над которым работала три десятка лет. В книге она обильно цитировала письма Анны и повествовала, как страстная любовь королевы к ней «постепенно перешла в ненависть и отвращение». У современников этот опус не вызвал никакого сочувствия к герцогине.

После смерти королевы герцогиня обрела много новых врагов, рассорившись с оставшимися в живых дочерьми и большинством внуков и перестав поддерживать партию вигов. Ее отношения с Ганноверской династией вскоре испортились, в особенности тогда, когда она пожелала выдать свою любимую внучку, леди Диану Спенсер, замуж за наследника престола, принца Уэльского. Для пущего соблазна она посулила дать за ней в приданое 100 000 фунтов, но ее непомерно дерзкие планы расстроил премьер-министр Роберт Уолпол.

В 1722 году по странному стечению обстоятельств овдовел и супруг герцогини Сомерсет, последней фаворитки королевы Анны. К нему недаром прилипла кличка «гордый герцог», ибо он как-то оштрафовал даже собственных сыновей, которые посмели разговаривать с ним, не сняв головных уборов. После смерти жены герцог принялся забрасывать Сару письмами, уверявшими ее в пылкой любви, и сделал ей предложение руки и сердца. На это Сара, весьма польщенная, гордо ответила отказом:

«Даже если бы вы были первейшей из первейших особ королевства, а я — ничтожнейшей из ничтожнейших, ничто не заставило бы меня изменить памяти моего покойного мужа, его светлости герцога Мальборо».

Она сменила гнев на милость в отношении Джонатана Свифта и заявила ему о столь великом наслаждении, полученном от чтения «Путешествий Гулливера», что может простить ему все, что угодно. Бывший капеллан ее мужа растолковал герцогине, что ее скверные отношения с окружающими неизбежны для персоны, проявляющей «дурно обоснованные подозрения, неистовые страсти и неограниченную вольность выражения обиды на особ безо всякого отличия от принца и ниже». Священник пытался внушить ей, что такой уровень прямоты при всеобщем применении разрушит общество. Сара не собиралась перевоспитываться, но сменила политический интерес в жизни на экономический. Она лично управляла состоянием своей семьи и оставила после себя огромное наследство. Согласно ее последней воле, герцогиню похоронили в часовне дворца Бленгейм, рядом с прахом любимого супруга, перенесенным из Вестминстерского аббатства. Так закрылась последняя страница в правлении королевы Анны.

Библиография

Ackroyd, Peter. Queer City. — Paris, Éditions Philippe Rey, 2018.

Anthony, Katharine. Queen Elizabeth. — New York, The Literary Guild, 1929.

Balansó, José. Los diamantes de la Corona. — Barcelona, Plaza & Janes Editores, 1999.

Benzoni, Juliette. Marie des intrigues. — Plon, 2005.

Benzoni, Juliette. Marie des passions. — Plon, 2007.

Boyer, Christian. La duchesse de Chevreuse. — Pygmalion, 2002.

Breton, Guy. Histoires d’amour de l’histoire de France, Tome I. — Paris, Omnibus, 1991.

Cailles, Françoise. Merveilleuses perles. — Paris, Argus Valentine’s, 2006.

Chevallier, Pierre. Louis XIII. — Paris, Fayard, 1979.

Cousin, Victor. La duchesse de Chevreuse: Première partie: Madame de Chevreuse et Richelieu, Revue des Deux Mondes, décembre 1855, vol. 12, No. 5.

Die groβen Dynastien, Karl Müller Verlag, 1996.

Doran, Susan. Queen Elisabeth I. — London, British Library, 2003.

Erlanger, Philippe. George Villiers, duc de Buckingham. — Paris, Librairie académique Perrin, 1973.

Fregnac, Claude. Les bijoux de la Renaissance à la Belle Époque. — Paris, Hachette, 1967.

Herman, Eleanor. Sex with Kings: 500 Years of Adultry. Power, Rivalry and Revenge, 2005.

Levron, Jacques. Les courtisans. — Paris, Éditions du Seuil, 1960.

Panzer, Marita A. Englands Königinnen. — München: Piper Verlag GmbH, 2009.

Parures du pouvoir. — Brussel: Fonds Mercator, 2007.

Pascal, Jean-Claude. L’amant du Roi. Louis XIII–Luynes, Éditions du Rocher, 1991.

Plaidy, Jean. The Queen’s Favourites. — London, Arrow Books, 1966.

Poisson, Georges. La duchesse de Chevreuse. — Paris, Perrin, 1999.

Somerset, Anne. Queen Anne: The Politics of Passion. — Harper Collins, 2012.

Tillinac, Denis. La duchesse de Chevreuse. — Paris, Perrin, 2013.

Дюма, Александр. «Три мушкетера», «Двадцать дет спустя», с/с, тт. 1, 2. — М., «Правда», 1991.

Дюма, Александр. «Жизнь Людовика XIV». — СПб.: Биографический институт «Студиа Биографика», 1993.

Трухановский, В.Г. «Уинстон Черчилль». — М., «Мысль», 1968.

Цвейг, Стефан. «Мария Стюарт», с/с, т. 2. — Тула, «Гриф», 1994.

Иллюстрации

«Портрет принцессы Елизаветы в возрасте 13 лет»

Неизвестный художник. 1546 г.

«Портрет королевы Елизаветы I в платье Армада»

Дж. Гоуэр. 1588 г.

«Портрет королевы Елизаветы I в виде Астреи»

(так называемый «Портрет в радужном платье»)

М. Герертс-младший. 1600 г.

«Портрет Роберта Дадли, графа Лестера»

С. Ван дер Мёлен. 1564 г.

«Портрет Леттис Ноулз, в первом браке графини Эссекс, во втором — графини Лестер»

Дж. Гоуэр. 1577 г.

«Портрет Франсуа, герцога Алансонского»

Ф. Пурбус-старший

«Портрет Роберта Деверё, графа Эссекса»

М. Герертс. 1596–1598 гг.

«Портрет Чарльза Блаунта, барона Монтджоя»

Неизвестный художник

«Портрет герцогини Мари-Эме де Шеврёз»

С. Рошар. 19-й век

«Портрет Шарля д’Альбера, герцога де Люиня»

Ф. Пурбус-младший. 1610 г.

«Портрет Клода Лотарингского, герцога де Шеврёз»

Ф. Пурбус-младший. 1610 г.

«Портрет Генри Рича, графа Холленда»

А. Ван Дейк. 1640 г.

«Портрет Анны Австрийской, королевы Франции»

П.-П. Рубенс. 1620–1625 гг.

«Портрет Джорджа Вильерса, герцога Бекингема»

П.-П. Рубенс. 1625 г.

«Портрет Анны Хайд, герцогини Йоркской»

П. Лели, 1665 г.

«Портрет королевы Анны»

Г. Кнеллер. 1703 г.

«Портрет Джона Черчилля, герцога Мальборо»

Г. Кнеллер. 1702 г.

«Портрет Сары, герцогини Мальборо, гардеробмейстера королевы Анны» (она изображена с золотым ключом от королевской опочивальни, атрибутом ее должности)

Г. Кнеллер. 1702 г.

«Портрет леди Абигайль Мэшем»

Неизвестный художник

Примечания

1

Более подробно об истории маркиза де Сен-Мар см. новеллу «Сердечные друзья короля» в моей книге «Любовь по-французски».

2

Ей посвящена новелла «Самая юная и ветреная» в моей книге «Что губит королев».

3

Protector — защитник (англ.).

4

Джон Хэрингтон (1560–1612) — крестный сын королевы Елизаветы, придворный, поэт и переводчик, но оставшийся в памяти соотечественников как изобретатель смывного туалета.

5

Генри Кэри, приходился Елизавете как сводным, так и двоюродным братом, и она весьма благоволила ему, пожаловав титул виконта Хадсона.

6

Фицрой означает «сын короля».

7

Анна де Пислё, герцогиня д’Этамп (1508–1580), — с 1526 года любовница французского короля Франциска I (1494–1547). Ее называли «самой красивой из ученых дам и самой ученой из красавиц». Обладала исключительным влиянием на короля, была осведомительницей императора Священной Римской империи Карла V. После смерти Франциска I при его сыне впала в опалу.

8

Сестра воспитательницы принцессы Кейт Эшли.

9

Принцесса Мэри (1496–1533) в 1514 году была выдана замуж за французского короля Людовика XII, старше ее на 32 года и вступавшего в третий брак; через год она овдовела и вышла замуж по любви за Чарльза Брэндона, герцога Саффолкского.

10

12 февраля 1554 года леди Джейн Грей и ее муж были казнены.

11

Роза — эмблема королевского дома Тюдоров.

12

Герцогство Савойское — феодальное суверенное государство, существовавшее в 1416–1720 годах, со столицей сначала в Шамбери, затем в Турине, граничившее с Францией и итальянскими государствами Апеннинского полуострова. По итогам Войны за испанское наследство получило статус королевства. Впоследствии стало ядром объединения монархий Апеннинского полуострова в единое королевство Италии.

13

После того, как Мария Стюарт овдовела, отец графа Эрена возобновил попытки добиться заключения брака между ним и Марией. Шотландская королева не дала своего согласия на этот брак; Джеймс принял участие в смуте ее дворянских подданных и вскоре помешался.

14

В 1560 году принц стал королем Швеции: он сватался к нескольким принцессам, включая Марию Стюарт, но женился на простолюдинке Карин Монсдоттер, дочери солдата и рыночной торговки. В 1568 году Эрик XIV помешался, был свергнут с престола и в тюремном заключении отравлен.

15

Barrister — адвокат, имеющий право выступать в судах высшей инстанции (англ.).

16

Гальярда — бальный танец чисто итальянского происхождения в быстром темпе, основным элементом которого являлся высокий прыжок. Исполнение танца требовало известной виртуозности, ибо мужчины танцевали его, не снимая шляпы с головы и придерживая левой рукой шпагу. Сохранилась картинка, изображающая королеву Елизавету, танцующую гальярду. Было множество вариантов этого танца, любопытно название одного из них: «La traditore my fa morire» — «Изменщица доводит меня до смерти» (итал.).

17

Бабка Марии, королева Маргарет, после смерти мужа-короля дважды выходила замуж, и лорд Генри Дарнлей приходился ей внуком.

18

Деверь Марии, французский король Карл IX, в 1572 году заявил: «Сия дура несчастная до тех пор не успокоится, пока не свихнет себе шею. Она дождется, что ее казнят».

19

Синтия — так называл Елизавету в своих стихах У. Рэли.

20

Королева использовала игру английских слов: Walter — Уолтер и water — вода, возможно имея в виду морские путешествия Рэли.

21

Hercule — Геркулес (франц.).

22

Титул герцога Алансонского как брата-наследника французского короля.

23

Еженедельные рукописные письма с новостями, рассылавшиеся по подписке в XVI–XVII веках. Сохранилась коллекция из 15 000 таких писем, направленных из основных городов Европы, Америки, Северной Африки и Азии банкирам-братьям Фуггерам, Октавиану-Секундусу (1549–1600) и Филиппу-Эдуарду (1546–1618). Они охватывают период с 1568 по 1604 г., большая часть написана на немецком и небольшая — на итальянском языке, содержание касается событий в политике, общественной жизни и военных действиях.

24

В состав белил той эпохи входили белый свинец и уксус, что наводит на некоторые мысли об их воздействии на здоровье.

25

От персидского pâdzehr — изгоняющий яд.

26

Вообще-то его имя должно произноситься Деверу, но после успеха оперы Г. Доницетти «Роберто Деверё» более привычным стал этот вариант.

27

В 1587 году, когда испанцы уже готовились к отправке своей Великой армады в направлении Англии, сэр Фрэнсис Дрейк совершил дерзкий налет на порт Кадиса, буквально набитый судами с амуницией и припасами для снабжения похода. Ему удалось уничтожить 39 кораблей (по данным испанцев — 25), во всяком случае, это задержало отплытие Армады на год. Как выразился сам Дрейк, он «подпалил бороду испанскому королю».

28

Крест рядом с кафедрой на открытом воздухе обозначал место для произнесения проповедей.

29

После казни свояка лорд Рич развелся с Пенелопой, но суд отказал ей в праве повторно вступить в брак и иметь законных детей. За успехи в покорении Ирландии Чарльзу Блаунту были пожалованы обширные поместья и титул графа Девонширского. Любовники открыто жили вместе и даже обвенчались, но этот брак был признан незаконным, и король Иаков I отлучил супружескую чету от королевского двора.

30

Палач, некий Томас Деррик, в свое время был приговорен к смертной казни по обвинению в изнасиловании, но был помилован графом Эссексом при условии, что он станет палачем в Тайберне. За свою жизнь он казнил более 3 тысяч человек.

31

Голландская провинция.

32

Вирджинал — клавишный струнный музыкальный инструмент, старинная английская разновидность спинета.

33

По прихоти судьбы, в 1603 году граф Клэнрикад, крупнейший землевладелец Ирландии, женился на вдове Эссекса, Фрэнсис, урожденной Уолсингем (1567–1633). Несмотря на солидный возраст невесты, в этом браке родилось четверо детей.

34

О необычной судьбе этой актрисы см. мою новеллу «Нерыцарский роман» в книге «Что губит королев».

35

Глориана — одно из имен, под которым поэты воспевали королеву-девственницу.

36

В то время Лотарингия была независимым герцогством.

37

В герцогское достоинство были возведены и оба его брата, Оноре и Леон.

38

прекраснейшая и любезнейшая (итал.).

39

Франсуа де Бассомпьер (1579–1646), маршал Франции и дипломат. Поступил на службу при Генрихе IV в 1598 году, звание маршала было пожаловано ему Людовиком XIII в 1622 году. По воспоминаниям современников, Людовик выказывал Бассомпьеру слишком большое благоволение, это насторожило де Люиня, опасавшегося за свое положение фаворита, и он добился назначения соперника послом в Мадрид. После этого Бассомпьер занимал еще ряд дипломатических должностей. После участия в заговоре против кардинала де Ришелье был заключен в Бастилию (1631–1643), где написал весьма интересные мемуары.

40

Граф Карлайл был вторым браком женат на леди Люси Перси, чья бурная жизнь и страсть к политическим интригам сделала ее прообразом леди Винтер в романе «Три мушкетера». См. подробности в новелле «Красавец Бекингем — неотразимый и неукротимый».

41

Буквальный перевод титула и фамилии Мари на русский язык будет что-то вроде «княгиня Козловская», прозвища «Шевретт» — Козочка (от французского chèvre — коза).

42

Людовик всегда был уверен в виновности своей жены; когда он пребывал на смертном одре и Анна Австрийская с рыданиями клялась в своей невиновности, король сказал: «При том состоянии, в каковом я нахожусь, мне должно простить ее, но я не обязан верить ей».

43

Причиной отказа де Шалэ стало то, что незадолго до этого у Лувиньи состоялась дуэль, запятнавшая его. Он вызвал д’Окенкура, впоследствии маршала Франции, и предложил тому снять мешавшие им шпоры. Когда д’Окенкур нагнулся, де Лувиньи пронзил его шпагой, после чего тот полгода находился между жизнью и смертью. Духовник просил раненого простить де Лувиньи, но тот отвечал, что в случае смерти прощает врага, но если выживет — ни в коем случае.

44

Анна де Роган приходилась Мари не только невесткой, но и двоюродной сестрой.

45

В Венсенском лесу располагался Венсенский замок, место заключения высокопоставленных государственных преступников.

46

Ныне площадь Вогезов.

47

Вскоре после казни мужа Элизабет де Бутвиль родила мальчика, будущего маршала Люксембургского, которого называли «обойщиком собора Нотре-Дам», поскольку великое такое множество трофейных знамен было завоевано им в битвах и доставлено в это место славы французского оружия.

48

Именно после объединения Англии и Шотландии в 1707 году, после заключения так называемой Унии, которой Анна придавала огромное значение, за королевством утвердилось название Великобритания.

49

Его настоящее имя — Джеймс, но в российской историографии, литературе традиционно принято имя Иаков, точно так же, как Чарльза именуют Карлом.

50

Пипс, Сэмюэль (1633–1703) — английский мемуарист. Окончил Оксфордский университет, служил чиновником Адмиралтейства. В течение десяти лет вел шифрованный дневник, в котором отразил откровенную картину политических и частных нравов времен Реставрации.

51

Ребенок Джеймса (англ.).

52

Вязкие выделения хвойных деревьев.

53

Почти все они завершались либо выкидышами, либо мертворожденными младенцами. Выжили и достигли совершеннолетия лишь последние сын и дочь, в юности скончавшаяся от оспы.

54

О любопытной истории этой женщины, не только фаворитки Карла II, но и шпионки Людовика XIV, см. главу «Верность всегда и повсюду» в моей книге «Король-Солнце Людовик XIV и его прекрасные дамы».

55

Губернатор (голландск.).

56

Историю потомков курфюрстины Элизабет см. в новелле «Нерыцарский роман» в моей книге «Что губит королев».

57

Целле в то время было герцогством, расположенным на северо-востоке от Ганновера.

58

См. мою новеллу «Нерыцарский роман».

59

Предка императора Петра III, супруга Екатерины II.

60

Ивлин, Джон (1620–1706) — английский дворянин, автор 30 работ по искусству, лесоводству и религии, занимал различные должности, в течение 30 лет вел дневник, являющийся неоценимым источником сведений о той эпохе.

61

О необычноой карьере Антонена де Пегилена, графа де Лозена, см. в моей книге «Король-Солнце Людовик XIV и его прекрасные дамы», главы «Придворные козни» и «Трагедия вечной невесты».

62

Для получения современного эквивалента эту цифру следует умножить на 76.

63

Злое существо — имя персонажа пьесы У. Шекспира «Буря», ставшее нарицательным.

64

Элизабет Вильерс, графиня Оркни (1657–1733), была дочерью Фрэнсис Вильерс, воспитательницы принцесс Марии и Анны Йоркских. Воспитательница полностью использовала служебное положение, чтобы обеспечить своих детей. Когда принцесса Мария в 1677 году вышла замуж за Вильгельма Оранского, в ее свите отправились три фрейлины Анна, Кэтрин и Элизабет Вильерс, а также их брат, позднее ставший шталмейстером. Роман Элизабет с Вильгельмом Оранским начался в 1680 году, причем Иаков II хотел воспользоваться этим фактом, чтобы испортить отношения между своей дочерью и зятем.

65

Фактически он исполнял обязанности современного премьер-министра.

66

Историки до сих спорят, были ли эти толки обоснованными. Во всяком случае, стремительная карьера ван Кеппеля вызвала ревность Бентинка, который писал Вильгельму: «Щедрость, которую ваше величество проявляет по отношению к молодому человеку, и то, каким образом вы позволяете ему вольности и дерзкие выходки, заставляет людей говорить такие вещи, которые я устыжаюсь слышать».

67

Леопольд I Австрийский к тому же носил титул императора Священной Римской империи германской нации.

68

Библейская пророчица и судья Израиля, вдохновившая израильскую армию на разгром полчищ царя Ханаанского.

69

Когда парламент не утвердил пожалование земель в Ирландии его фаворитам, король в качестве компенсации подарил ван Кеппелю 50 тысяч фунтов, ему же оставил по завещанию 200 тысяч фунтов.

70

«Всегда та же самая» (лат.).

71

Эдуард Исповедник (1003–1066) — король Англии с 1042 года, посвятивший себя религии, при нем было построено Вестминстерское аббатство, где его похоронили; канонизирован в 1161 году.

72

Аддисон, Джозеф (1672–1719) — английский писатель, просветитель, сторонник вигов. Издавал журналы «Зритель», «Опекун», сотрудничал в журнале «Болтун».

73

Кстати, именно она первая сделала достоянием широкой публики сведения о том, что герцог Мальборо в молодости состоял на содержании знатных дам. Она получила эти данные из надежного источника, ибо некоторое время дружила с Барбарой Вильерс, любовницей Карла II.

74

Камер-фрау стульчака королевы (или камер-юнкер у короля) издавна числилась самой важной должностью при английском дворе, ибо эта особа считалась ближайшей к монарху. Строго говоря, во времена Анны стульчак как таковой уже был модернизирован, превратившись из обитого бархатом сидения в мраморное, с желобами для спуска воды.

75

Герцог Бервик, Джеймс-Стюарт Фицджеймс (1670–1734) — незаконнорожденный сын Иакова II и сестры Мальборо, Арабеллы Черчилль. Командовал армией Иакова II в Ирландии, после ее разгрома на реке Бойн уехал во Францию, принял французское подданство и дослужился до звания маршала. За успехи в военных действиях против союзников в Испании король Филипп V Испанский пожаловал ему титул гранда.

76

Танжер был получен Англией в качестве приданого за женой короля Карла II, португальской принцессой Катариной Браганса.

77

Конгрив, Уильям (1670–1729) — английский драматург, представитель комедии эпохи Реставрации, отражавшей распущенность и безнравственность дворянства и характеризовавщейся бездумной развлекательностью.

78

В 1711 году Харли был пожалован титул графа Оксфордского.

79

Алкивиад (450–400 гг. до н. э.) — выдающийся древнегреческий политический деятель, оратор и полководец, вел чрезвычайно распутный образ жизни.

80

В Великобритании титул после смерти отца наследуется лишь по мужской линии.

Content

Наталия Николаевна Сотникова
Строптивые фавориты

Вместо предисловия

Поздняя любовь королевы Бесс

Нелюбимое дитя

Неотразимый ловелас

В тенетах Сеймура

Смутные времена

Первый фаворит

Разборчивая невеста

Таинственная смерть

Второй фаворит

Роковая соперница

Увлечения за кулисами

Французский претендент

Королева-солнце

Закат фаворита

После падения занавеса

Последний фаворит

Служба при дворе

Ирландский поход

Непростительный проступок

Легенда о перстне

Мать виконта де Бражелона

Барышня из высшего общества

Укротитель диких соколов

Жена фаворита

Альковные проблемы королевской четы

Жизнь при дворе

Новая любовь

Рискованное предприятие

Вновь при дворе

Высокопоставленные гости

Сваты из Лондона

Несостоявшийся роман

Лондонский триумф

Заговор Шалэ

Побег в Лотарингию

Послабление ссылки и новый заговор

Прощение и союз с кардиналом

Новая любовь — новый заговор

Белошвейка из Тура

На чужбине

Возвращение

Новая ссылка, новый побег

Энергия Фронды

На закате

В тени непобедимого Мальборо

Скандал в королевском семействе

Бремя герцогского титула

Молодая мачеха

Личная жизнь сестер

Принцесса Датская и ее двор

Греховные склонности

Дела семейные

Вера или отец?

Триумф «дурного предприятия»

Новое правление

Двойная игра

Новый век под знаком Марса

Королева — мать нации

Схватки в палатах парламента и на страницах газет

Размолвка с фавориткой

Благоденствие семьи Хилл

Новые фавориты

Окончательный разрыв

Падение героя

Послесловие

Библиография

Иллюстрации

Примечания