Джон Бартон

История Библии: где и как появились библейские тексты, зачем они были написаны и какую сыграли роль в мировой истории и культуре

Посвящается Кэти

John Barton

A HISTORY OF THE BIBLE

The Book and Its Faiths

Original English language edition fi rst published by Penguin Books Ltd, London

Text Copyright © John Barton 2019 The author has asserted his moral rights All rights reserved.

Перевод с английского Владимира Измайлова

© Измайлов В.А., перевод на русский язык, 2021

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

Вступление: Библия в наши дни

Канадский литературный критик Нортроп Фрай (1912–1991) писал о Библии: «…непостижимым образом эта книга, необъятная, совершенно бесцеремонная, восседает, вальяжно раскинувшись, прямо посреди нашего культурного наследия… мешая всем нашим усилиям ее обойти» [1]. Возможно, кому-то покажется удивительным то, сколь велик интерес к Библии в нашей светской эпохе – а то, сколь он велик, ясно показали торжества в честь 400-летия Библии короля Якова, которую порой еще называют и «авторизованной»; даже те, кто не верит в христианство, по-прежнему очарованы мистической силой Книги Книг. В глазах верующих Библия часто предстает как вдохновленная Богом и обладающая высочайшим авторитетом во всем, что имеет отношение к вере и делам. Для неверующих она – стержневой документ западной культуры, и она по-прежнему влечет многих как собрание значимых литературных творений. История этих книг, история их распространения и толкований – это сокровенная суть истории всей литературы Запада.

Эта книга – рассказ о Библии. О далеких временах, когда она зарождалась в фольклоре и мифах; о том, как ее принимали; о том, как ее пытаются толковать в наши дни. Здесь мы поговорим о том, как возникала, передавалась, распространялась Книга Книг, и о том, как ее читали и что обретали в ней во все века, от древности до современной эпохи – и в переводах, и на изначальных языках. И надеюсь, после, когда мы узнаем все это, Библия утратит облик неприкосновенного монолита, затянутого в черный кожаный переплет – и мы снова начнем воспринимать ее как завершение долгого и волнительного пути, а еще ясно увидим, сколь по-разному ее читали на протяжении столетий. Конечно же, прежде всего будет ясно и то, как трудно перейти от Библии к религиозной вере: ни об одной из двух религий, притязающих на то, что в их основе лежат библейские книги – я имею в виду христианство и иудаизм, – в Библии прямым текстом не прочесть. А многое в ней даже таит проблему для иудейских и христианских верований. И это не только широко известные морально предосудительные сцены – скажем, когда Бог уничтожает невинных в историях о том, как израильтяне захватывают Землю Обетованную, – но и разнообразие жанров (повествование, пророчество, поэзия), многие из которых не особенно подходят для догматических дефиниций, и сама обстановка античных культур, которая во многом расходится с нашей. Но в то же время я намерен показать, что Библия – это важный источник религиозных прозрений, только ее нужно читать в изначальном контексте и на фоне условий, преобладавших во время ее написания.

Пока будет длиться мой рассказ о библейских книгах и их создании, история неизбежно примет в себя многое из того, что ей предшествовало. В Библии очень мало книг с простой композицией, написанных одним-единственным автором – напротив, большая их часть в высшей мере разнородна, а некоторые зависимы от других, и видно, как в более поздних книгах принимаются те, что были написаны раньше. По самой своей сути Библия – это запись диалога ее авторов и тех, кто передавал традицию. В одних ее книгах скрыты комментарии на множество других, и таких случаев немало. Да что мелочиться: даже Новый Завет не раз говорит о Ветхом! В том мире, где возник Новый Завет, Ветхий, почти весь, воспринимался как «Святое Писание» (я объясню, какой смысл скрывает этот обманчиво знакомый термин). Стоп, а стоит ли христианам вообще признавать Ветхий Завет? И если да, то в сколь великой мере? И опять же, как тогда читать его в свете новых веяний – идей Иисуса, Павла и других? Эти вопросы волнуют самую суть христианского богословия – и всегда ее волновали. В Новом Завете, во Втором послании к Тимофею 3:16, Ветхий Завет назван «богодухновенным» (в прямом переводе «навеянным дыханием Бога»). Христиане расширили эту идею и на книги Нового Завета. Впрочем, как именно эта вдохновенность влияет на образ воздействия Библии и на природу той власти, какую она проявляет над верующими, неясно. Сказав: «Библия вдохновенна», мы подразумеваем, что Бог причастен к ее созданию, но как в точности это происходит – о таком говорится крайне редко.

Моя дальнейшая цель – доискаться до сути того, как ныне обстоят дела с библеистикой. В наши дни Библию подвергают самому дотошному анализу. Уже появилось целое море теорий о ее истоках, смысле, статусе, – и обычный читатель просто рискует в этом море утонуть. Я расскажу, в чем сейчас согласны ученые – там, где они хоть в чем-то согласны, – а еще мы поговорим о спорах, обсудим альтернативы, достойные внимания, и обозначим области, в которых можно было бы действовать и поусердней.

Но я стремлюсь не только описать обстановку. Я выдвигаю и спорный аргумент, и он звучит так: Библию не «спроецировать» напрямую на систему религиозных верований и обрядов – ни на иудейскую, ни на христианскую. Да, Библия, расцениваемая как свод религиозных текстов, незаменима по многим причинам. Но христианство по сути своей – религия не библейская. Средоточием христианства не является книга, воспринятая как единое святое творение. И иудаизм, пусть он и в высшей степени почитает Еврейскую Библию, на самом деле не столь на ней «центрирован», как принято считать. Возможно, идеальный вариант «религии книги» – это ислам, и в сравнении с ним иудаизм и христианство весьма отдалены от своего главного священного текста. Библия очень непохожа ни на кредо, ни на великие «исповедания» веры – скажем, такие, как Аугсбургское исповедание для лютеран или Вестминстерское исповедание для некоторых кальвинистов. Библия – это истинное столпотворение сведений и фактов, и мало какие из них ясно обращены именно к вопросу о том, во что надлежит верить. А значит, история Библии – это рассказ о взаимном влиянии религии и книги, которых не спроецировать друг на друга «один в один».

Да, порой некие версии христианства притязают на право называться просто «библейскими» (подобного нельзя сказать ни об одной из версий иудаизма), но правда в том, что и устроение, и содержание христианских верований – даже среди христиан, искренне убежденных в том, что их вера целиком и полностью стоит на Библии – организованы и сформулированы совершенно не по-библейски. Это ясно заметно в том же христианском фундаментализме, который боготворит Библию, но понимает ее в высшей степени неверно [2]. Фундаменталисты благоговеют перед Библией, которой на самом деле не существует – и видят перед собой идеальный текст, идеально отражающий то, во что они верят. И мало того что описание Библии (со всеми ее изъянами и недостатками), приведенное ниже, неизбежно смутит тех, кто привык идеализировать Книгу Книг, – я еще и покажу, что Библия не является и не может являться всецелым фундаментом ни для иудаизма, ни для христианства. И я, последовав духу современной библеистики, приведу аргументы, подобающие критическому исследованию – иными словами, обращусь к Библии, не предполагая заранее, что любые ее изречения надлежит считать истиной в последней инстанции [3].

Если быть честным до конца, то никаких версий христианства или иудаизма, точь-в-точь соответствующих всем предписаниям Библии, не существует – просто потому, что Библия часто не является тем, во что ее превратили, и ее не раз читали так, как она читаться не должна. Например, в христианстве есть абсолютно центральные доктрины – скажем, тот же догмат о Троице, – о которых практически не упоминается в Новом Завете; и напротив, ряд главных идей Нового Завета – та же теория святого апостола Павла о «спасении благодатью через веру» – по крайней мере до эпохи Реформации никогда не были частью официальной ортодоксии и даже сейчас отсутствуют в Символах веры. Примерно так же изощренная сложность религиозных обычаев и традиций в ортодоксальном иудаизме выходит далеко за пределы всего, что могла подразумевать Еврейская Библия: например, запрет есть мясо и молоко во время одной трапезы, со всеми его последствиями для дизайна кухонь, в котором все призвано к одному – не допустить даже случайного соприкосновения мясных и молочных частичек, – привязан к строке из Исх 23:19 («Не вари козленка в молоке матери его»)[1], но превосходит все, чего требует и мог бы потребовать сам текст: в большинстве своем это признают и сами иудеи.

Библия центрально важна и для иудаизма, и для христианства – но не как священный текст, из которого неким образом можно «вычитать» целые религиозные системы. Ее содержание проливает свет на истоки обеих религий, знакомит нас с классическими творениями духа, на которых они могут строиться – но не налагает на последующие поколения обязательств в том смысле, как мог бы это делать записанный закон. Библейские смыслы просто не предназначены для подобного. Библия хранит писания, придавшие облик двум религиям – и обретшие под влиянием этих религий свой облик – на разных стадиях их развития. И новые поколения верующих вольны и принимать их, и воспринимать их критически. Приписывать такому документу религиозный авторитет – значит расширить слово «авторитет» до самых его пределов. И поддержать подобное можно только одним путем: изобрести особые способы толкования этой книги и толковать ее иначе по сравнению со всеми остальными.

В священном тексте христианства смешано множество жанров – повествования, афоризмы, поэмы, послания, – и это вносит великую сложность в саму христианскую религию. В католичестве помимо Библии признаны и иные источники авторитета, но принято считать, что Священное Писание обладает неким совершенством. Протестанты создали теории, согласно которым в Библии тем или иным образом присутствует все, что имеет в религии хоть какое-то значение. Иные даже утверждали, что нельзя совершать никаких поступков, если в Библии нет их явного и ясного одобрения, и нельзя разделять никаких убеждений, помимо библейских «официальных директив». Мне кажется, это злоупотребление текстами. Да, они глубоко важны для христианской веры, но, возможно, они просто не в силах вынести бремя, которое на них порой возлагают. Иудаизм подходит к Библии несколько тоньше: иудеи почитают ее, как и многие христиане, но не уверяют, будто все в религии совершается поистине так, как об этом сказано в Библии, и признают развитие в новых направлениях. Тем самым у иудаизма есть священная книга и ряд религиозных верований и обычаев, но книга и вера, пусть и подходят друг другу, все же не соотносятся как «один к одному». Возможно, такая модель позволит нам понять и христианство намного лучше, нежели восприятие доктрин и религиозных практик как напрямую исходящих из Библии, распространенное среди протестантов. Так между Библией и религией появится свободное пространство – и, может быть, оно даст нам услышать, что говорит сама Библия, а религиозная вера сможет развиваться без сдерживающих пут по рукам и ногам. А об отношениях Библии и религии нам нужно говорить непрестанно – и можно даже сказать, что эти отношения требуют постоянных дипломатических переговоров.

Культурная Библия

В современном мире Библия присутствует двояко. Во-первых, в обществе Запада она выживает, как призрак, на границах культуры масс и элит, в облике фрагментов, цитат и аллюзий. Журналисты все еще могут предположить, что их читатели поймут смысл выражения «бой Давида с Голиафом» или уловят намек, если кто-то сошлется на любовь к деньгам как на корень всех зол – хотя, возможно, и не признают верного источника и решат, что это, наверное, Шекспир. Многим, скорее всего, знакомы такие цитаты:

Разве я сторож брату моему? (Быт 4:9)

Не одним хлебом живет человек (Втор 8:3)

Я остался только с кожею около зубов моих (Иов 19:20)

Дней лет наших – семьдесят лет (Пс 89:10)

Нечестивым же нет мира (Ис 48:22)

Соль земли (Мф 5:13)

Не бросайте жемчуга вашего перед свиньями (Мф 7:6)

Не было им места в гостинице (Лк 2:7)

Нет власти не от Бога (Рим 13:1)

Труд любви (1 Фес 1:3)

Но вот точный источник им, скорее всего, неизвестен, и еще менее вероятно, что они знают, какую роль эти фразы играли в своих изначальных книгах. «Библейская грамотность» все еще существует, и рекламодатели (помимо прочих) могут черпать из нее идеи. Кстати, вы не задумывались, сколь вездесущ образ Евы в рекламе? И как мгновенно потребители реагируют на все образные и смысловые аллюзии, связанные с яблоками, змеями и деревьями? [4]

Библия, вопреки предсказаниям атеистов, не исчезла и из массовой культуры – и, как уже говорилось, празднование 400-летия Библии короля Якова показало, сколь широко на Книгу Книг по-прежнему ссылаются грамотные и культурные люди, пусть даже их привлекает не столько смысл, сколько стиль (об этом в главе 18). Одно только издательство Оксфордского университета ежегодно продает четверть миллиона экземпляров Библии короля Якова [5]. Поразительно, сколь часто о Библии хвалебно отзываются атеисты, даже отстраняясь от ее религиозных притязаний. Ричард Докинз явно одобряет ее культурный статус и даже милует библеистов, когда обрушивает свои молнии и громы на теологов [6], а Филип Пулман проводит кампанию за то, чтобы по-прежнему учить школьников библейским историям и притчам, хотя и наряду с фольклорными сказаниями и мифами. У Пулмана есть своя мифология, явленная в его трилогии «Темные начала» (His Dark Materials) [8], и на определенном уровне она представляет собой сознательно антихристианскую переработку истории об Адаме и Еве. Обретение знания и осознание сексуальности он считает не злом, а благом, – вопреки тому, как их порой трактовали христиане, пытаясь истолковать Книгу Бытия.

Библия по-прежнему значительно влияет на культуру в США – в гораздо большей степени, нежели в Европе. Благодаря стойким традициям евангеликов во многих областях Америки Книга Книг сохранила заметное влияние даже на людей нерелигиозных. И если какой-нибудь политик критикует или игнорирует Библию – это политический просчет. Нет, это не значит, будто люди в большинстве своем очень часто и помногу читают Библию: она – икона, символ, знаковый образ, а не предмет для изучения [9]. Ряд штатов время от времени объявляют «год Библии» – например, так поступила Пенсильвания в 2012 году [10]. И даже пусть в теории государство и Церковь в США разделены, Библия широко присутствует в обществе как символ фундамента жизни христианской нации. В Великобритании, где приверженность Библии не столь велика, она по-прежнему исполняет роль священного предмета: например, многие все еще соглашаются приносить в суде присягу «на Библии». А еще можно купить особые Библии в переплете из белой кожи: такие держат невесты, когда их ведут под венец. И даже сейчас, когда привлекательность христианства слабеет и мало кто изучает Библию во всех подробностях, она все равно остается бестселлером почти во всех европейских странах.

Библия в общинах верующих

Второе место присутствия Библии в современном мире – общины верующих христиан и иудеев, и здесь она сохраняет центральную важность. За недавние десятилетия интерес иудеев к Библии возрос многократно: Еврейское издательское общество снова перевело Танах и выпустило двуязычную версию с параллельным английским текстом (1985, 1999); а еще появилась большая и внушительная Еврейская Толковая Библия [11]. (Пусть Библия и пользуется в иудаизме несомненным почтением, правоверные иудеи склонны изучать не ее, а Талмуд.) В христианстве Библия за последние шестьдесят лет тоже пережила великое возрождение. Со дней далекого 1962 года, когда Иоанн XXIII, папа римский, инициировал Второй Ватиканский Собор, стремясь преобразить и обновить Церковь, среди католиков римского обряда поощрялось изучение Библии, и те создали новые переводы Библии на большинство европейских языков и стали применять библейские учебные материалы (комментарии и руководства к чтению Библии) с прежде невиданным размахом. Документы Собора говорят о Библии так:

Поскольку все, утверждаемое богодухновенными авторами, или священнописателями, должно почитаться как утверждаемое Святым Духом, то нужно исповедовать, что книги Писания твердо, верно и безошибочно учат истине, которую Бог ради нашего спасения пожелал запечатлеть Священными Письменами. Итак, «все Писание богодухновенно и полезно для научения, для обличения, для исправления, для наставления в праведности, да будет совершен Божий человек, ко всякому доброму делу приготовлен» (2 Тим 3:16–17, греч.).

Поскольку же Бог говорил в Священном Писании через людей и по человечеству, то истолкователь Священного Писания, дабы уяснить, что Бог хотел нам сообщить, должен внимательно исследовать, что священнописатели в действительности намеревались сказать и что Богу было угодно открыть нам через их слова [12].

В XX веке расцвели и протестантские церкви, сосредоточенные исключительно на Священном Писании – особенно разнообразные движения пятидесятников на «Старом» Западе и, прежде всего, в Латинской Америке, Южной Корее и Африке. В своем отношении к Библии многие из этих церквей подходят под описание консервативных (и даже фундаменталистских). Они настаивают: Библия абсолютно истинна, и Бог вдохновлял в ней каждое слово – причем необязательно диктовал, но явно влиял на ум писателей, чтобы те создали именно такое творение, какое Бог и желал уготовить для Церкви. Толковать Библию, как либералы с их излюбленной критикой? Невозможно! Сухо! Безжизненно! В этом нет веры! Это не подобает христианину! В Великобритании и Северной Америке возрастают, как правило, те церкви, которые склонны разделять подобный «консерваторский» подход к Священному Писанию. В них полагают, что всю христианскую веру можно вывести из Библии, в которой видится единственный источник истины и вдохновения. Так появились по меньшей мере пять принципов для прочтения Библии. Их часто поддерживают и более либеральные христиане, хотя и не в столь «концентрированной» версии.

Во-первых, нам следует читать Библию, ожидая, что все найденное в ней окажется истинным. Для некоторых христиан слова «произошло истинно», означают «случилось в прямом смысле, в реальной истории» – и все, что утверждает библейский текст, они принимают как точный факт. Но даже многие из тех, кто не разделяет подобного подхода, согласятся: Библию надлежит читать как заведомую истину, а не как заведомую ложь. Возможно, в ней скрыта иная истина – заключенная в поэтике, в символике, а не в фактах. Как правило, так и склонны считать более либеральные христиане. Но это не дает нам возможности предполагать, будто весь библейский текст – выражение ошибки. Даже если автор первой и второй глав Книги Бытия неточно выразил продолжительность времени, ушедшего у Бога на создание Вселенной, все же неприемлемо говорить, будто он просто ошибался насчет описываемых событий: должен быть некий уровень, на котором то, что он сказал, истинно. Некоторым библейским консерваторам – скажем, «младоземельным» креационистам – важно верить в то, что истинна хронология Ветхого Завета, согласно которой творение свершилось лишь около 6000 лет тому назад. Благодаря этому феномену возникли библейские тематические парки, в которых Адам и Ева гуляют вместе с динозаврами. Их особенно много в США: хорошим примером станет Парк Сотворения в Петербурге, штат Кентукки [13].

Во-вторых, Священное Писание надлежит читать как релевантное. Даже если апостол Павел говорит о проблеме, стоявшей перед ранней Церковью, но уже не возникающей в той же форме сегодня (например, о том, вольны ли христиане вкушать мясо, приносимое в жертву ложным богам – как в Рим 14 или 1 Кор 8 и 10), это не значит, что упомянутый текст уже не может ничего нам сказать. Именно нам и предстоит различить, что говорит нам Бог через внесение в Библию таких отрывков – это наша задача как читателей Священного Писания. Библия канонична, а значит, авторитетна – и в ней нет отрывков, уместных лишь когда-то давно: все, что написано в ней, дано нам в наставление.

А все, что писано было прежде, написано нам в наставление, чтобы мы терпением и утешением из Писаний сохраняли надежду.

Рим 15:4

Все это… описано в наставление нам, достигшим последних веков.

1 Кор 10:11

Следовательно, мы не можем, столкнувшись со сложным, приводящим в замешательство фрагментом, решить, будто он для нас сегодня просто бесполезен. Его сделали частью Священного Писания, а значит, он вечно важен для верующего христианина.

Принцип релевантности, как кажется, встроен в идею Священного Писания в большинстве религий, у которых есть священная книга – а может, и во всех таких религиях [14]. Ранние христиане возводили этот принцип почти в абсолют: они верили, в самом прямом смысле верили в то, что именно их жизнь, именно их времена были предсказаны в Писании Ветхого Завета. Это к ним обращался апостол как к «достигшим последних веков». А священнописатели предсказали грядущее, ибо их вдохновил Бог. Многие консервативные христиане по-прежнему считают это истиной и верят в то, что тексты Священного Писания относятся к современному мировому порядку, который авторы Библии (или Бог, говоривший через них) предвидели совершенно точно.

Это особенно заметно в таком явлении, как «христианский сионизм». Его приверженцы, христиане-евангелики, поддерживают государство Израиль, ибо возвращение иудеев в Святую Землю – одно из предвестий последних времен, о которых пророчит Библия. (За поддержку, оказанную Израилю, иудеи благодарны, но вот почему их при этом еще и пытаются обратить в христианство, они часто просто не могут понять.) Эти времена начнутся с «восхищения», когда истинно верующие будут взяты с земли и пребудут в безопасности с Иисусом (как и усопшие праведники, которые к тому времени уже будут воскрешены) – на все время бедствий, уготованных земле, прежде чем Иисус вернется и воцарится. Основой этого стал библейский стих из 1 Фес 4:17.

Потом мы, оставшиеся в живых, вместе с ними [с мертвыми] восхищены будем на облаках в сретение Господу на воздухе [16].

Рынок полон «пророческих романов» на эти темы. Самый знаменитый и влиятельный – сериал «Оставленные» (Left Behind). Там, кажется, восемнадцать книг. Первая, так и названная, «Оставленные», представляет «восхищение» как событие, которое свершается во всем мире в мгновение ока. Самолеты падают с неба, когда на небо «восхищаются» пилоты; машины разбиваются в авариях; везде царят невыразимые страдания – но те, кто осознает, что происходит, обращаются в христианскую веру. В сюжет вплетены и другие темы современной американской мысли: русская угроза; нелюбовь к глобальным организациям, той же ООН; необходимость сохранить американскую культуру чистой и непорочной и спасти ее от демонических влияний того же Евросоюза. Естественно, далеко не все американские христиане поддерживают Израиль по причине того, что верят в такой сценарий. Но значительная часть – да, именно поэтому. Премилленаризм, как называют такую систему взглядов, среди евангеликов в англоязычном мире распространен очень широко.

Более либеральные христиане склонны расценивать релевантность Библии как непрестанную – иными словами, они считают, что Священное Писание говорит о важном во все времена, а не просто предсказывает точные обстоятельства современной эпохи. Очень многие христиане посещают курсы по изучению Библии, на которых участники вчитываются в строки и пытаются понять, чему Бог учит их через тот или иной фрагмент Библии. «Ничему» – этот ответ неприемлем.

В-третьих, в Библии все важно и проникнуто глубочайшей мудростью. В Писании нет никаких тривиальностей, ничего, что следует читать как поверхностное или незначительное – и в этом смысле данный пункт близок к предыдущему, о релевантности Библии. Библия – книга божественной мудрости. В ней нет никаких неважных текстов. Понять и принять это сложно: многие склонны считать, что некоторые части Священного Писания важнее других. Протестантам Послание к Римлянам ближе, нежели, скажем, Второе послание Иоанна или Послание Иуды – ведь именно Послание к Римлянам, с его доктриной «оправдания верой», стало краеугольным камнем большей части Реформации в XVI веке (смотрите главу 16). Но, строго говоря – и даже традиционалисты с этим согласятся – в Священном Писании нет иерархии: все вдохновлено Богом, а значит, все важно. Лютеране порой говорят о «каноне внутри канона», о главных текстах, поистине значимых, сокрытых в полумраке не столь значительных. Но почти все остальные протестанты, равно как и католики, не приняли такого подхода.

В-четвертых, Священное Писание непротиворечиво. Как считается, христианин-читатель не должен «натравливать» одну часть Библии на другую. Если кажется, что два текста противоречат друг другу, нужно вчитаться пристальнее и увидеть, что на самом деле их связь логична. Классический пример – мнимое расхождение апостолов Павла и Иакова во взглядах на благие дела, иными словами, на поступки, достойные награды. На первый взгляд апостол Павел отрицает, что люди оправдываются делами (см.: Рим 3:21 – 4:12), тогда как апостол Иаков утверждает, что благие дела жизненно важны – по сути, что «вера» в отрыве от благих дел пуста и ложна (см.: Иак 2:14). Некоторым христианам это расхождение казалось непримиримым. Мартин Лютер (1483–1546) даже предлагал исключить Послание Иакова из Библии – как противоречащее словам апостола Павла. Но для консервативных христиан подобное недопустимо. Они пытаются показать, что апостолы не противоречат друг другу, а их послания, пусть и ставят разные акценты, в конечном итоге совместимы. В каком-то смысле непротиворечивость Священного Писания подразумевается уже в утверждении о том, что оно истинно – ведь из двух посланий, несовместимых друг с другом, оба не могут оказаться правдой. И поскольку так все голоса Священного Писания обретают гармонию, непонятные фрагменты всегда можно объяснить в свете более ясных.

Кажется, непротиворечивость священных текстов заведомо признается во всех религиях, такими текстами обладающих. Иудаизм явно основан на предпосылке о том, что Библия логически последовательна, и в раввинистической литературе ряд споров призван показать, что мнимые расхождения на самом деле возможно примирить. В Вавилонском Талмуде (Шаббат, 13б) мы читаем о подвиге Анании, сына Езекии, примирившего мнимые противоречия между Книгой пророка Иезекииля и Пятикнижием (первыми пятью книгами Библии, от Бытия до Второзакония) – и пока он примирял все эти противоречия, на поддержание огня в его лампаде ушло триста больших кувшинов масла! Но иудаизм признает, что тексты Библии порой могут вступать в диалог друг с другом и из их «творческого конфликта» может родиться нечто благое, тогда как в христианстве такая точка зрения не снискала себе многих сторонников. Христиане склонны полагать, что все святые тексты должны звучать в унисон. В этом убеждении и скрыта истинная причина стремления услышать созвучие Евангелий и увидеть за повествованиями в различных Евангелиях, на первый взгляд разными, единый и связный рассказ. У таких трудов давняя традиция, восходящая к первым векам христианства. Порой христиане могут считать, что незначительные расхождения в Евангелиях на самом деле не имеют значения – так, скажем, считал Августин [19] – поскольку в важных вопросах, связанных с истинностью послания, они единодушны [20]. Но ревнителям традиций это, наверное, покажется началом опасного пути по скользкому склону – прямо к сомнениям в истинности уже самой Библии.

В-пятых, Священное Писание предназначено для того, чтобы читать его в согласии с сутью христианской веры – иными словами, с тем, что ранние христиане называли «правилом веры» (смотрите главу 13). Это своего рода основа вероисповедания, краткий итог того, во что надлежит верить. Порой современные поборники так называемого богословского прочтения Библии говорят, что мы должны читать «по правилам», и используют этот термин формально, ссылаясь на то, что Священное Писание подвластно правилу веры [21]. Если толкование библейского отрывка идет вразрез с тем, во что верят христиане – значит, это неверное толкование! У этой идеи есть параллели и в иудаизме, хотя там этот вопрос особо не обсуждается. Но в обеих религиях неприемлемо читать Библию, заведомо полагая, будто она противоречит главным доктринам веры – особенно если эти верования, как принято считать, изначально почерпнуты именно из Библии (а так считается по крайней мере во многих формах христианства). Отношения веры и Библии можно понимать по-разному, и мы увидим, что это в высшей степени сложная проблема, – но предполагается, что они взаимно поддерживают друг друга, а не пребывают в противоречии.

Кстати, Послание Иакова может дать нам прекрасный пример – вот к нему и предлагаю вернуться. Если теория оправдания одной лишь верой поистине играет в христианстве центральную роль, тогда в строки Послания Иакова нужно вчитываться как в подтверждение этой мысли, пусть внешне их смысл говорит об ином. Должно быть, о том, что вера мертва без добрых дел, послание говорит не в прямом смысле, – а на самом деле в нем сказано, что настоящую веру можно увидеть только в добрых делах, совершаемых верующими: без таких дел их вера только мнима. (Может быть, это и есть верное истолкование Послания Иакова, но я говорю лишь о том, что приверженность идее согласованности Библии с христианским учением обязывает толковать его именно так – в той или иной степени.) Примирение Библии с традициями веры – дело непростое, пусть даже те, кто им занимается, могут сказать, что примирять-то и нечего, а вера и Библия сочетаются идеально, просто иногда нужно показать, что это так – из-за того, что верующие порой сомневаются и боятся. А я, помимо прочего, стремлюсь показать другое – то, что на самом деле непримиримые моменты есть, а вероисповедания, притязающие на единодушие с Библией, совпадают с ней не во всем, хотя и очень тесно связаны. В более консервативных христианских и иудейских кругах этого сразу не примут, хотя есть и иудеи, и христиане, более открытые к идее о том, что религия и святой текст отличаются друг от друга. Впрочем, есть и те, кто даже не уделяет Библии особого внимания. Но условия спора, как правило, в обеих религиях устанавливают почитатели традиций. И я постараюсь охватить самые разные убеждения, имеющие отношение к Священному Писанию – по мере рассказа о том, как Библия и вера соотносились в веках.

Мир древний и современный

Итак, Библия ни в коей мере не исчезла из современного мира. Но она живет скорее как культурный или религиозный символ. Она отличается от других книг. И в светском мире, и в религиозном мире ее не читают – ее почитают. И в культуре, и в религии она воспринимается как уникальная, особенная книга, и многие вопросы, которые мы задаем о других книгах, просто игнорируются. Как ее написали? Кем были ее авторы? И прежде всего – каков ее истинный смысл? Во многих христианских кругах заведомо предполагают, что Библия обращена к общинам современных христиан и что вопросы о ее истоках и истории – это дело десятое. Но более светские читатели, как и христиане менее консервативного толка, все же иногда задают такие вопросы. И, возможно, их удивит то, сколь на многие из них можно ответить.

Библия может считаться вполне современной книгой – в том смысле, что она по-прежнему жива в обычаях христианства и иудаизма. Но она определенно и древняя, и ее можно понять лишь как итог долгой и часто загадочной истории. Модель духовного авторитета, принятая в фундаментализме, и даже официальное отношение к ней в церквях, к фундаменталистам не принадлежащих, замалчивают этот исторический аспект, воспринимая Библию в каком-то смысле как единую книгу. Например, Церковь часто отвечает на те или иные вопросы «на библейских основаниях», оценивая Библию как единый и неразрывный источник – в отличие от разнообразия более поздних писаний. И с точки зрения истории это не только уводит нас по неверному пути, но и заглушает разные голоса в Библии, не позволяя нам их услышать – даже пусть почтение к Библии по-прежнему остается благоговейным. По словам англиканина Ричарда Хукера (1554–1600), великого литератора XVI века, «невероятные восхваления, воздаваемые людям, часто преуменьшают и принижают доверие к тем похвалам, которые заслужены ими с полным правом, и подобным же образом нам надлежит, проявив великую осторожность, не приписывать Священному Писанию более того, чем оно может обладать, чтобы этим неправдоподобием не ослабить благоговейное почтение к его истинным преизобильным дарам» [22].

Хукер создает фон для моего отношения к Библии в этой книге. Я хочу показать, как она появилась, как развивалась, чему служила и как ее толковали на протяжении лет в христианстве и иудаизме. В ходе этого я подвергну сомнению склонность приверженцев религии воспринимать Библию как нечто столь уникальное, что ее нельзя читать, как любую другую книгу – «приписывать Священному Писанию более того, чем оно может обладать», как это выразил Хукер. И тем не менее, в то же время я не стремлюсь преуменьшать чувство, которое разделяют и верующие, и многие неверующие: чувство того, что Библия – это собрание великих книг. То, что она не идеальна (да и какая книга может считаться идеальной?), вовсе не значит, будто она плоха – напротив, в Священном Писании присутствуют одни из самых проникновенных текстов, какие только созданы родом человеческим. У меня нет намерения «ослабить благоговейное почтение к его истинным преизобильным дарам». Сперва это, возможно, поразит некоторых читателей и покажется некой неуклюжей попыткой сохранить баланс. Но, надеюсь, к концу книги я сумею показать: именно этот подход отдает должное реальной Библии, той, какой она является на самом деле, а не воображаемой Библии, существующей лишь в некоем теоретическом измерении. Вот что сказал об этом полтора века тому назад Чарльз Уиклиф Гудвин:

Если мы признаем, а исторически и по существу это так, что миссией еврейского народа было заложить на земле основы религии и что по воле Провидения народ этот стремился именно к такой цели, разве не наше дело и не наш долг рассмотреть то, как это происходило в действительности? И разве не следует нам, не строя для себя теорий о том, каким следует быть откровению – или как мы справились бы с этой задачей, если бы ее доверили нам, – спросить о том, как Богу было угодно это сделать?.. Есть расхожее мнение, согласно которому Библия, неся на себе отпечаток Божественной власти, должна быть завершенной, идеальной и безупречной во всех своих частях, и тысячи сложностей и нелогичных доктрин проистекли именно из этой теории [23].

План книги

Ветхий Завет, называемый также Еврейской Библией, пришел к нам с Ближнего Востока. И нам не понять его смысла, если мы не будем знать, как складывалась история Израиля в то время и какие языки звучали тогда на его земле. Я начну с IX–VIII веков до нашей эры, с эпохи великих пророков и двух царств, на которые разделился еврейский народ, когда книги начали обретать облик. Все, или почти все книги были завершены к эпохе Александра Македонского (356–323 гг. до н. э.).

Потом я перейду к содержанию Еврейской Библии и подробно опишу четыре ее главных жанра: прозаическое повествование, наставления в законе и мудрости, пророчества, а также псалмы и другие поэмы. Разнообразные стили повествований (глава 2) помогут нам лучше понять их характер и дадут кое-какие подсказки и об их авторах, и о том времени, когда сочинялись книги. А когда мы прочтем их, встанет проблема, к которой мы будем возвращаться снова и снова. Книги просто рассказывают историю! Они не дают указаний насчет того, во что верить или как поступать! Выходит, путь от библейского текста к религиозным верованиям и обычаям, принятым в иудаизме и христианстве наших дней, крайне извилист? Наставления в законе и мудрости (глава 3), как кажется, более откровенны в плане требований и советов. Но даже столь универсальные тексты, как Десять заповедей, предполагали наличие общества совершенно иного, нежели наше. И они были написаны именно для него – а сегодня их не применить, если не истолковать при этом очень широко. И в еще большей степени это справедливо для книг пророков (глава 4). Пророки творили в дни различных политических кризисов в израильской истории – и очень часто говорили загадками. И, наконец, я рассмотрю поэтические тексты (глава 5), особенно Псалтирь, и мы поговорим об истоках и назначении псалмов. Псалмы, согласно датировкам, появлялись в самые разные периоды истории Израиля, от эпохи царя Давида (XI или X века до нашей эры) до эры Маккавеев (II век до нашей эры). Одна важная теория предполагает, что псалмы предназначались для литургического богослужения в Храме Соломона, но многие из них могли возникнуть и как личные молитвы. С уверенностью можно сказать одно: псалмы дают краткое представление о многих религиозных темах, характерных для мысли Древнего Израиля, – и эти темы повторяются в позднем иудаизме и в христианстве.

Новый Завет, как и Ветхий, имеет смысл лишь на фоне своего исторического контекста. В главе 6 описан мир, в котором возникло христианство, и особенное внимание уделено расцвету иудаизма в различных общественных и религиозных группах: среди фарисеев, саддукеев и третьей группы, в будущем самой успешной – первых христиан. Самые ранние уцелевшие тексты этой новой религии – это не Евангелия, а послания апостола Павла, написанные, как указывает датировка, в 50-х годах нашей эры, примерно двадцать лет спустя после распятия Иисуса. Толкование посланий Павла – важная отрасль библеистики, и того, что в ней воцарится единодушие, пока, что говорится, не стоит опасаться. Но мы можем отобрать ряд важных элементов в его мировоззрении и учении – о спасении людей; об отношении христианства к иудаизму; о значении смерти и воскресения Иисуса; а также о том, как они связаны с апогеем человеческой истории, который, как считал апостол Павел, был близок и неминуем. Евангелия и Деяния апостолов (глава 8) возникли во второй половине I столетия. Сейчас почти всеми признано, что Евангелие от Марка появилось первым, а Евангелие от Иоанна – последним. Но как именно и где были написаны три синоптических Евангелия – от Марка, Матфея и Луки? Какими источниками пользовались их авторы? Для всех ли христиан предназначались Евангелия – или только для общины, в которой возникли? Эти вопросы бесконечно интересны библеистам. Скажем, Книга Деяний образует второй том Евангелия от Луки. Но была ли она написана одновременно с первым? Или гораздо позже? В этой главе я стремлюсь показать, как мало нам известно, несмотря на великое множество теорий.

Весьма распространено убеждение в том, что содержание Библии определялось на нескольких церковных Соборах, первый из которых прошел лишь в IV веке нашей эры, и там церковные авторитеты исключили значительный корпус трудов, сочтя их еретическими. В третьей части книги это убеждение оспаривается. На самом деле мало какие решения принимались о том, чему быть каноничным, а чему – нет. Все, или почти все книги Ветхого Завета (Еврейской Библии) принимались как Священное Писание при самой широкой и единодушной поддержке, и порой даже вскоре после того, как их сочинили. Споры возникали лишь на периферии. В ранней Церкви (глава 10), как и в иудаизме, книги принимались и цитировались задолго до того, как появлялись любые формальные постановления о рамках канона. Там, где такие постановления были, они, как правило, просто подтверждали уже существующее положение дел, в то же время оставляя кое-какие книги в непрестанно «подвешенном» состоянии. Книги, которые исключались активно (глава 11) почти всегда были написаны позднее и оказывались не столь надежны, как принятые. Тем, что у нас вообще есть Библия, мы обязаны поколениям писцов, делавшим рукописные копии текстов. И дальше (глава 12) я перейду к тому, как они передавали Библию. Здесь проявится очень важный контраст: иудаизм уже давно наделил авторитетом единый текст Еврейской Библии, в то время как у христиан официального текста никогда не было – они располагали лишь множеством разных рукописных традиций. Все отпечатанные Еврейские Библии восходят к единому манускрипту XI века, а вот все отпечатанные экземпляры Нового Завета основаны на сравнении различных рукописей. Об искусстве такого сравнения я расскажу на примерах, и должен предупредить, что точный порядок слов в Новом Завете определить очень сложно: всему виной недостаток такого текста, с истинностью которого согласились бы все.

Есть ли у Библии единая тема или всеохватный смысл? Христиане, как правило, говорят «да». В главе 13 я попытаюсь определить эти тему и смысл, а наряду с этим устрою фон для последующих глав, в которых этот вопрос рассмотрен уже в деталях. В раввинистических прочтениях Библию склонны воспринимать не как неразрывное произведение, а как собрание изречений, каждое из которых способно пролить свет на другие. Я приведу примеры такого контраста в главе 14. Да, иудейские и христианские толкования временами влияли друг на друга. Но по большей части они формируют две отдельные системы, хотя в обеих Священное Писание по традиции толковали в поддержку своих религиозных воззрений. Эти воззрения частью взяты из Библии, частью нет. Очарование библеистики отчасти кроется именно в том, как взаимно влияют друг на друга поверхностный смысл библейского текста и те смыслы, которые вложили в него толкователи. В Средневековье (глава 15) склонность читать текст в свете своих верований проявляется еще ярче – впрочем, как и акцент на Библии (верно понятой) как на источнике всей религиозной истины. В эпоху Реформации (глава 16) Библию читали по средневековым лекалам – но тогда же и подготовили почву для критических вопросов, которым предстояло стать характерной чертой эпохи Просвещения и современной библеистики. Мартин Лютер особенно яро проявил себя в роли первопроходца, готового оспорить части Библии на основе богословских принципов.

Обсуждение эпохи Просвещения и ее современного наследия (Глава 17) я начну с идей Спинозы (1632–1677). Спиноза сомневался в библейских чудесах и искал им естественных объяснений. А еще он оспорил традиционно приписываемое авторство библейских книг и ввел различие между смыслом текстов и их истинностью, ставшее ключевым для всех последующих библейских исследований. Библейская критика развилась в XVIII–XIX веках; именно тогда она и разработала типичные аргументы и выводы, представленные в первой части этой книги. В главе 18 я исследую библейские переводы – начиная с III или II века до нашей эры, когда Еврейскую Библию переводили на греческий, и заканчивая нашей эпохой. Я рассмотрю версию короля Якова и ее наследие, а также дальнейшие попытки перевести Библию на английский с самого начала. Переводы ставят вопросы не только о смысле текста, но и о его истолковании, и в посвященной им главе я обсуждаю и те пути, по которым ряд современных переводов проник в споры толковников.

Да, изучение Библии бросает вызов религиозной вере и обычаям. Но оно же и питает их. И потому завершающую главу я посвящу размышлениям о том, как Библия относится к своим обетованиям, и о том, в чем именно она не полностью совпадает с иудаизмом и христианством.

I. Ветхий Завет

1. Древний Израиль: язык и история

Родина Библии – Восток Средиземноморья. Почти весь Ветхий Завет, названный так христианами, возник на землях, ныне принадлежащих Израилю и Палестине, причем большую его часть, вероятно, написали в Иерусалиме. Возможно, кое-что пришло из Месопотамии (ныне Ирак), куда многих евреев изгнали в VI веке до нашей эры, и из Египта, где с тех же времен обитала зажиточная еврейская община. Можно предположить, что в Ветхом Завете есть очень древние фрагменты, созданные в X, а то и в XI столетии до нашей эры. Но в наше время ученые склонны полагать, что первые книги Ветхого Завета возникли в VIII веке, в ту же эпоху, когда, как считают, творил Гомер, а последняя по времени – Книга Даниила[2] – появилась во II веке до нашей эры.

Да, уже здесь нас поджидают сюрпризы! Как можно такое предполагать? А как же вера в то, что целые разделы Библии намного старше? А истории Авраама, Исаака, Иакова в Книге Бытия? Они ведь восходят ко второму тысячелетию до нашей эры! Да, библейская история охватывает очень долгий период. Но книги, которые о нем рассказывают, не восходят в своей письменной форме к столь древним временам. Это почти несомненно. И ранние истории в Книге Бытия, и рассказы о деяниях Моисея в Книге Исхода – скорее всего, просто записанная версия сказаний, изначально передаваемых из уст в уста в культуре, по большей части неграмотной. Ряд библеистов даже склонен считать их сознательным вымыслом. (Достоин внимания тот факт, что и Моисей, и его предшественники после первых рассказов о них крайне редко упоминаются снова – до своего нового появления в литературе, которая, в чем мы уверены, восходит к VI веку до нашей эры; особенно это касается Книги пророка Исаии, глав 40–55.) Выходит, история об истоках Израиля – это в лучшем случае народная память, та самая, которая сильно теряет в точности спустя пару-тройку поколений. А значит, у нас почти нет никаких представлений об истории Израиля в те времена, о которых говорят первые книги Библии – Пятикнижие (на греческом это название звучит как «Пентатевх», «пять свитков»: Бытие, Исход, Левит, Числа и Второзаконие).

А что, если взглянуть на другой конец хронологии? Это вряд ли широко известно, но некоторые из книг Ветхого Завета появились позже древнегреческих трагедий и трудов Платона и Аристотеля. Отчасти все обстоит так потому, что поздние книги склонны притязать на древнее происхождение: Книга Екклесиаста (на иврите «Кохелет») притязает на то, что ее автором был царь Соломон, живший в X веке до нашей эры, а Книга Даниила – на то, что написана почти в то время, когда жил пророк Иеремия, то есть в годы Вавилонского плена, а это VI век до нашей эры. Но сейчас все сходятся на том, что обе книги – творения гораздо более позднего периода. Причем Книга Даниила создана весьма и весьма поздно – во II веке до нашей эры, в эпоху Маккавеев, бывших иудейскими борцами за свободу, а потом основавших собственную династию. Итак, Ветхий Завет не восходит к какому-либо единому периоду в истории Израиля, а рожден в самых разных временах и местах. Это национальная литература маленького народа: Израиль по размерам сходен с Уэльсом или со штатом Мэн. До современной эпохи Израиль был по-настоящему независим лишь на протяжении нескольких кратких столетий, возможно, с X по VII век до нашей эры. Все остальное время он пребывал под властью главных держав, правивших в регионе, будь то Египет, Ассирия, Вавилония – или эллинистические государства, что властвовали на Ближнем Востоке после смерти Александра Македонского в 323 году до нашей эры. Израиль сам по себе не играл никакой сколь-либо важной роли в геополитическом плане, но лежал в самом центре различных ближневосточных торговых путей и был открыт для влияний более крупных и значимых соседей.

И если мы хотим понять развитие национальной литературы Израиля, то должны держать в уме краткий очерк его истории, проходившей в древнем мире Ближнего Востока, – мире гораздо более обширном. Но история, воссозданная учеными наших дней, заметно отличается от ветхозаветной – и потому сперва мы коротко расскажем именно о последней, а потом перейдем к современным реконструкциям.

Библейская история

Ветхий Завет создает впечатление того, что корни израильского народа уходят в глубь второго тысячелетия до нашей эры. От времен Авраама, Исаака и Иакова, от жизни Иосифа и его двенадцати братьев до деяний Моисея минует очень много лет. Много их проходит и от дней Моисея до эпохи первых царей Израиля – Саула, Давида и Соломона. В Книге Бытия праотцы переселяются из Месопотамии в Землю Обетованную, но по-прежнему поддерживают отношения со своими родичами, оставшимися на востоке. После, в дни голода, они уходят в Египет, а Иосиф, ушедший туда прежде них – или, вернее, уведенный с караваном как раб, – к тому времени становится влиятельным египетским сановником. Ветхий Завет слегка упоминает о хронологии событий, позволяя нам предположить, что все они, возможно, свершились в XIV веке до нашей эры. Потом еврейский народ возвращается в Землю Обетованную – на этот раз с запада, из Египта, под предводительством Моисея. Евреи сорок лет странствуют по пустыне, получают Десять заповедей и другие законы и наконец входят в Землю Обетованную; возглавляет их уже Иисус Навин. Примерно к XI веку до нашей эры, уже обосновавшись в Земле Обетованной, они живут под властью людей, которых Ветхий Завет называет «судьями»: это племенные вожди, которые возвысились настолько, что стали править всем Израилем. Им противостоят другие местные народы, скажем, те же мадианитяне. Впрочем, первой серьезной угрозой становятся филистимляне, чужаки, пришедшие на запад Земли Обетованной (сейчас там сектор Газа). Местный вождь Саул, оказавшись на высоте положения, отражает нападение филистимлян и становится первым царем над всеми коленами Израилевыми на севере Земли Обетованной, – и лишь южное колено Иуды сохраняет свою независимость. Саул погибает в битве с филистимлянами, и ему на смену приходит Давид, иудей из Вифлеема. Он объединяет Иудею и Израиль в единое царство со столицей в Иерусалиме, но союз нестабилен и непрестанно рождает конфликты. В эпоху Давида и его сына Соломона Израиль расширяет свое господство на земли малых народов, населяющих округу – Моав, Аммон, Идумею и даже Арам (ныне Сирия), так что можно говорить даже об Израильской империи. А помимо этого, Соломон строит в Иерусалиме величественный храм – как центр почитания Бога.

Это апогей истории Израиля – в том виде, в каком ее представляет Ветхий Завет. После смерти Соломона старый раскол между севером и югом проявляется вновь и возникают две области: Южное царство, или Иудея, и Северное Израильское царство. Последнее иногда называют «землей Ефремовой» – по имени главного колена, населявшего его территорию. Впрочем, творцов Ветхого Завета – которые, как можно предположить, по большей части жили в Иерусалиме – интересует именно Иудейское царство. И все же у нас есть истории и о севере – те же предания о пророках Илии и Елисее, вершивших свои деяния в IX веке до нашей эры при разных царях. Среди этих правителей были и печально известный Ахав, и его царица Иезавель, причисленные в ветхозаветной Третьей книге Царств к отступникам от истинной религии Израиля за поклонение богу Ваалу. Израиль непрерывно, хотя и не очень решительно, воюет с Арамом на протяжении всего века, пока в VIII столетии до нашей эры Ассирийская держава со столицей в Ниневии (в наше время там неподалеку Мосул), стремительно возрастив боевую мощь, не уничтожает Северное царство.

И пошел царь Ассирийский на всю землю, и приступил к Самарии, и держал ее в осаде три года. В девятый год Осии взял царь Ассирийский Самарию, и переселил Израильтян в Ассирию.

4 Цар 17:5–6

Иудейское царство, как говорит нам Библия, выживает и остается крошечным и независимым, но в начале VI века до нашей эры, в свою очередь, падает под натиском вавилонян, к тому времени занявших место ассирийцев. Храм уничтожен, земля разорена. Так начинается Вавилонский плен: все вожди или казнены, или уведены в Вавилон, и оставлены лишь «несколько из бедного народа земли» (4 Цар 25:12).

Ветхий Завет называет ряд важных деятелей эпохи Вавилонского плена – главным образом это Иеремия и Иезекииль, – но почти ничего не сообщает нам о том, что делали изгнанники и какие страдания им пришлось перенести. В том же VI веке до нашей эры, только чуть позже, персидский властитель Кир Великий покоряет Вавилон, бывший под властью последнего вавилонского царя Набонида, и политика империи меняется: пленным позволяют вернуться в родные края.

…так говорит Кир, царь Персидский: все царства земли дал мне Господь Бог небесный, и Он повелел мне построить Ему дом в Иерусалиме, что в Иудее. Кто есть из вас, из всего народа Его, – да будет Бог его с ним, – и пусть он идет в Иерусалим, что в Иудее, и строит дом Господа Бога Израилева [1].

1 Ездр 1:2–3

Группа евреев возвращается в Иудею и начинает заново строить Храм (как правило, его называют Вторым Храмом, отличая тем самым от изначального Храма, построенного при Соломоне). Об их деяниях гласят Книги Ездры и Книга Неемии. Все представлено так, будто именно Ездра и Неемия управляют жизнью евреев согласно Торе – великой книге закона, данной самим Богом; видимо, под ней нам следует понимать Пятикнижие. После Книги Неемии мы узнаем еще кое-что о периоде владычества персов, и, судя по Ветхому Завету, значимая история Израиля – проходящая под водительством Бога Израилева – в той или иной степени завершена. Попытку рассказать о жизни еврейского народа при персах предпринимает лишь Книга Есфири.

В конце IV века до нашей эры, а если точнее, то в 333 году до Рождества Христова, в битве при Иссе, Персию сокрушает Александр Македонский. О том, как евреи живут в Земле Обетованной при его преемниках, мы читаем уже только в Книгах Маккавейских[3]. И узнаем, что один из преемников, Антиох IV Эпифан, в начале II века до нашей эры пытался искоренить иудаизм, но против него выступили Иуда Маккавей с братьями. Иосиф Флавий, иудейский историк, сообщает нам, что потомки Маккавеев основали в Иерусалиме новую царскую династию, и впервые со времен Вавилонского плена иудеями правил царь-еврей. Но эти сведения исходят не из Ветхого Завета: там история Израиля сходит на нет еще в эпоху персов.

Современные реконструкции

Наверное, в истории Израиля – в ее «ветхозаветном» виде – нет ни единого эпизода, во мнениях о котором ученые наших дней согласны во всем. Одни, ревностно следуя традициям, воспринимают ветхозаветное повествование как вполне точный отчет о событиях – если не доказано обратное, – и склонны считать даже рассказы о раннем Израиле (до монархии) правдивыми в общих чертах [2]. Другие, которых часто называют минималистами, полагают, что история эта – по большей части вымысел. Некоторые даже полагают, что очень малая часть Ветхого Завета была написана до эпохи Александра и его преемников, иными словами – прежде IV века или даже начала III столетия до нашей эры. Почти все ученые, изучающие Ветхий Завет, пребывают меж этих двух крайностей. Датировать библейские тексты необычайно сложно. У нас нет манускриптов, восходящих к библейским временам, и самые древние наши источники – это свитки Мертвого моря, созданные самое раннее во II веке уже нашей эры. Поэтому основой датировки могут стать лишь содержание библейских книг, их стиль и их лексикон – а не веские доказательства, скажем, такие, как время создания реальных свитков, – и полного согласия нам не достичь. А кроме того, трудно не поддаться впечатлению того, что воссоздание истории Израиля по большей части зависит от темперамента исследователей, вовлеченных в него, и от их скептицизма или, напротив, легковерия, а часто и от их религиозных установок. Считают ли они Библию Святым Писанием – то есть священным текстом, обладающим признаками, о которых мы кратко говорили выше? Равнодушны ли они к этой идее? А может, враждебны по отношению к ней? И пока мы пытаемся узнать хоть что-нибудь ценное об истории Израиля и выстроить прочный исторический остов, в рамках которого сможем решать, когда были написаны разные книги Библии (а ведь именно это нас сейчас и заботит), можно просто прийти в отчаяние. Ведь если у нас нет согласованной истории народа, нам никогда не написать историю его национальной литературы!

Впрочем, это неуместный пессимизм. На самом деле историю Израиля в определенные периоды воссоздать можно. И мы часто можем сказать, где библейское повествование приближается к вымыслу, а где оно основано на исторической действительности. Древняя история – период, предшествующий расцвету монархии – поистине фрагментарна. В Библии патриархи (Авраам, Исаак, Иаков и его двенадцать сыновей) и поколение, возглавленное Моисеем, представлены как последовательные: Авраам приходит в Землю Обетованную, его потомки отправляются в Египет, потом они же под началом Моисея возвращаются назад. Но, возможно, мы заметим здесь иные, фундаментальные традиции. Одни предки израильского народа пришли с востока, из Месопотамии или Сирии; другие – с запада, из Египта. Ряд ученых предполагает, что Библия упорядочила традиции, желая создать впечатление того, что еврейский народ испытал и то, и другое. Но за объединенной историей кроются две другие, совершенно различные, и произошли они с двумя абсолютно разными группами [4]. В обоих преданиях видна уверенность в том, что израильтяне не происходили из Палестины, а пришли откуда-то еще, и эта идея, как кажется, прочно укоренена в традициях Пятикнижия. Но предания отражают впечатления и народную память тех, кто населял Землю Обетованную в период, который мы ассоциируем с эпохой «судей», которая предшествовала монархии! Они почти ничего не говорят о втором тысячелетии до нашей эры! «Израиль» один раз упоминается на стеле, найденной в египетских Фивах в 1896 году – в памятной надписи в честь одержанной над ним победы. Стела принадлежит Мернептаху, фараону Египта. Возвели ее, скорее всего, примерно в 1215 году до нашей эры – и это знак того, что люди, называвшие себя израильтянами, в XIII веке до нашей эры уже населяли Палестину, бывшую в то время под властью египтян. Но больше нам ничего о них не сообщают. Да и Израиль, помимо этого случая, никогда не упоминается ни в каких древнеегипетских текстах.

В XX веке некоторые библейские археологи развили теорию, согласно которой в преданиях о патриархах отражены обычаи, известные по текстам второго тысячелетия до нашей эры – из месопотамских документов, найденных в городах Мари и Нузи, – а не те, по которым жили в более поздние времена в Израиле. И потому, уверяли они, эти предания истинны – или, по крайней мере, основаны на традициях того периода! Например, в Книге Бытия есть три истории, в которых один из патриархов выдает свою жену за сестру, после чего ее забирает в свой гарем чужеземный правитель, а мужа благодаря этому оставляют в живых (Быт 12, 20, 26).

Когда же он [Аврам] приближался к Египту, то сказал Саре, жене своей: вот, я знаю, что ты женщина, прекрасная видом; и когда Египтяне увидят тебя, то скажут: это жена его; и убьют меня, а тебя оставят в живых; скажи же, что ты мне сестра, дабы мне хорошо было ради тебя, и дабы жива была душа моя чрез тебя.

Быт 12:11–13

Сторонники такой теории утверждали, что в Мари и правда порой заключались браки между братом и сестрой, а в Израиле в более поздние времена кровосмесительная связь считалась инцестом. Выходит, эти предания – из «доисторических» времен! И у нас есть верные сведения о древнейших праотцах народа Израильского! [5] Впрочем, со временем от такой цепочки рассуждений по большей части отказались. В этом конкретном случае вся суть истории в том, что женщина, о которой идет речь, не приходится сестрой патриарху. Называя ее «сестрой», он стремится себя защитить, идет на обман и скрывает истину, а вот это как раз и предполагает, что сестры не могли быть еще и женами, – как и обстояло в исторические времена. Мы все еще можем верить в то, что предания о патриархах хранят некую народную память из прежних эпох. Их имена в более позднее время встречаются в Израиле весьма нечасто. Может, они и правда происходят из эпохи, предшествующей монархии? Но насколько именно они древние – этого мы сказать не в силах [6].

Сходная ситуация и с именами, связанными с Исходом. Иногда они несомненно египетские. Отзвук имени Моисея слышен в широко известных египетских именах, таких как Тутмос. Аарон и Финеес, другие герои предания, тоже наделены египетскими именами. Должно быть, традиция Исхода сохранила некую народную память о том, как праотцы Израиля пребывали в Египте. Но это вовсе не значит, будто они непременно были потомками той группы, которая во главе с патриархом изначально пришла с востока, из Месопотамии. И возможно, мы, как предполагалось выше, имеем дело с двумя параллельными потоками воспоминаний. Неясно даже, чье предание древнее. Если стела Мернептаха сообщает о группе, заселившей земли под предводительством Иисуса Навина, преемника Моисея, а предания о эпохе патриархов касаются народа, жившего под властью людей, которых мы называем «судьями», тогда, вероятно, традиции в Книге Исхода на самом деле древнее тех, что отражены в Книге Бытия. Племена, над которыми властвуют «судьи», носят имена двенадцати сыновей Иакова, и может быть, предания о них, приведенные в Книге Бытия, могли легко отразить народную традицию из эпохи «судей». Впрочем, это все спекуляции, и вполне вероятно, что последовательность рассказов, которую предлагает нам Библия, верна.

И что нам теперь делать? Ведь уже одно это раздирает библейскую историю о Древнем Израиле на лоскуты! Что у нас остается? Чувство того, что праотцы израильтян не родились в Палестине, а пришли откуда-то еще – как те же филистимляне, которые в то же время явились, скорее всего, с Крита? Недавние археологические находки ставят под сомнение даже это! [7] Книга Иисуса Навина создает впечатление того, что израильтяне покорили Землю Обетованную в ходе сражений с хананеями. Но раскопки древних израильских поселений ничем не свидетельствуют о том, будто повседневная жизнь хоть как-то прерывалась: да, население возросло, но нет свидетельств широких разрушений, и ключевые маркеры идентичности – те же типы гончарных изделий – остаются неизменными. И потому кажется, что любые чужаки, скорее всего, были немногочисленны и приходили редко. Впрочем, прародители некоторых израильтян, видимо, все же явились откуда-то из-за границ Земли Обетованной – иначе сложно понять, почему возникли и развились такие традиции: мало где обретаешь блага, представляя себя как детей иммигрантов.

Но археологические свидетельства, а вместе с ними – анализ библейских повествований и то, что нам известно о создании народной памяти, предполагают, что большая часть поздних «израильтян» на самом деле относилась к хананеям, иными словами – к потомкам изначальных насельников Земли Обетованной. Мало кто верил, будто все пошли от евреев, некогда ушедших с Моисеем из Египта, и неведомо, что их вдохновляло – теология или идеология. Но со временем народ впитал эту идею и перенял ее. И в дальнейшем весь Израиль, ликуя, праздновал Песах, почитая освобождение евреев из плена Египетского, – хотя на самом деле предки многих и ведать не ведали про Египет. Когда создается нация, часто ширится и народная память, изначально важная лишь для немногих. Американцы ведь празднуют День благодарения! И даже те, чьи предки о нем и не знали – а таких большинство! Да и история у многих жителей Америки совершенно иная.

Даже в XI–X веках до нашей эры – эпохе первых царей – нелегко быть уверенным в том, что мы ступаем на твердую почву. Раскопки в Иерусалиме показали: в то время он не был большим городом [8]. Да, в конце второго тысячелетия до нашей эры, в ту эпоху, когда Египет правил Ханааном и возвели стелу Мернептаха, Иерусалим сохранял свою важность как административный центр. Но Библия представляет Давида и Соломона как императоров, покоривших все соседние народы и строивших с величайшим размахом! Почти несомненно, что это преувеличение. В Ветхом Завете очень много преданий об этих царях, как и об их предшественнике Сауле, но современные историки склонны полагать, что эти рассказы сродни художественному творчеству. Впрочем, вполне вероятно, что основаны они на некоторых поистине исторических сведениях.

На самом деле лишь начиная с IX–VIII веков до нашей эры библейский рассказ начинает подтверждаться записями из внешних источников. И свидетельства показывают, что он предвзят, но, вероятно, соприкасается с исторической действительностью. Ассирийцы вели хроники отношений с Северным Израильским царством и упоминали его как «дом Амврия» («дом Омри»). Как гласит шестнадцатая глава Третьей книги Царств, Амврий был не столь значительным царем, и двенадцать лет его правления характеризуются главным образом его неповиновением Богу Израилеву и поклонением иным богам – в этом, как правило, и винили владык Северного царства. А вот согласно ассирийским хроникам, Амврий был важным и влиятельным правителем. Даже в VIII веке до нашей эры за Израилем сохраняется имя «дома Амврия», а Ииуй – царь, который, согласно девятой главе Четвертой книги Царств, сверг династию Омридов – упоминается как «сын Амврия» на Черном обелиске (ныне обелиск находится в Британском музее в Лондоне), где изображено, как он присягает на верность Салманасару III, царю Ассирии. Под властью Амврия и его династии Северное Израильское царство процветало и сохраняло независимость – и, возможно, было могущественнее Иудейского царства, своего не столь богатого южного соседа [9].

VIII век до нашей эры – это время, когда у нас впервые появляются ясные исторические свидетельства о жизни обоих царств. Библеисты в большинстве своем полагают, что именно в эту эпоху появились первые достоверные писания. Вероятно, именно тогда начали собирать и редактировать и предания о прежних царях, и народную память о времени, предшествующем монархии. Кроме того, с этого периода мы обретаем изречения пророков – таких как Амос, Исаия, Осия и Михей; впрочем, на их слова, как мы увидим в главе 4, наложены поздние добавления. В тот период обоим царствам выпала краткая передышка от вторжений иных держав. Арамеи, доставившие столько хлопот в предыдущем столетии, почти не оказывали противодействия, а ассирийцы несколько лет бились на других фронтах, особенно на северном, где им чинило неприятности государство Урарту. Несколько десятилетий, с 760 по 730 год, Израиль и Иудея наслаждались свободой и покоем и, можно даже сказать, процветали. Пророки были дальновиднее других – и уже предчувствовали, что это процветание будет кратким; так оно в конечном итоге и оказалось. В 745 году на престол Ассирии взошел Тиглатпаласар III, сторонник экспансии. Он двинул войска на запад, и к концу века не имевшее прочно установленной династии Северное царство, которым всегда было сложнее управлять, нежели Южным, было уничтожено и превратилось в ассирийскую провинцию. Иудея (величиной со среднее английское графство) осталась единственной жизнеспособной частью «народа Израильского»: иудеи по-прежнему именовали себя так [10].

О судьбе Иудеи в VII веке до нашей эры мы узнаем из завершительных глав Четвертой книги Царств, а также из обширных повествовательных разделов Книги пророка Иеремии – и многие библеисты, изучающие Ветхий Завет, считают эти источники надежными; по крайней мере, те согласуются с хрониками Ассирии и Вавилона. Ассирия подпала под власть Вавилонии в 612 году до нашей эры (эта победа отражена в библейской Книге пророка Наума). Но для иудеев все стало только хуже. Такое впечатление, что прежде чем вавилонский царь Навуходоносор окончательно уничтожил Южное царство – а это случилось в начале VI века до нашей эры, – последние иудейские цари верили, что смогут избежать вавилонского ига. Иеремия, возвещавший свои пророчества в последние годы Иудеи, непрестанно убеждал предводителей принять господство Вавилона и не предпринимать никаких безрассудных авантюр во имя возвращения независимости, но все было напрасно. В 598 году до нашей эры вавилоняне вторглись в Иудею и увели из Иерусалима царя Иехонию со множеством свиты и сановников.

В то время подступили рабы Навуходоносора, царя Вавилонского, к Иерусалиму, и подвергся город осаде. И пришел Навуходоносор, царь Вавилонский, к городу, когда рабы его осаждали его. И вышел Иехония, царь Иудейский, к царю Вавилонскому, он и мать его, и слуги его, и князья его, и евнухи его, – и взял его царь Вавилонский в восьмой год своего царствования.

4 Цар 24:10–12

Иехонию сменил иудейский царь Седекия, вавилонский ставленник. Одиннадцать лет спустя, подстрекаемый безрассудными советниками, он открыто восстал. На этот раз армия Вавилона опустошила Иерусалим, разрушила храм, увела Седекию – и вавилоняне его ослепили, а прежде казнили его сыновей у него на глазах. Иудея перестала существовать как государство. Впрочем, что вполне естественно, в Земле Обетованной оставались многие, и чиновник по имени Годолия правил ими из города под названием Массифа, расположенного к северу от разоренного Иерусалима. Всего через несколько лет Годолию убил один из притязавших на престол, и после этого мы больше ничего не знаем о событиях на родине иудеев.

Вероятно, Вавилонский плен коснулся лишь части жителей, населявших Иудею до изгнания, и в Библии могут присутствовать сочинения оставшихся – та же Книга Плача (скорее всего, она, вопреки устоявшемуся мнению, не принадлежит Иеремии, хотя и близка ему по духу). Видимо, общину в изгнании возглавил пророк Иезекииль. Как мы увидим, его значимые литературные труды вполне могли расходиться среди изгнанников. Тех не наказывали и не заключали в темницы, им даже дали устроить поселение, и с тех пор в Вавилонии всегда были евреи. Иехония явно считался законным царем, и, согласно записям на клинописной табличке («хронике Вайднера»), его даже снабжали провизией – это подтверждает такой библейский рассказ:

В тридцать седьмой год переселения Иехонии, царя Иудейского, в двенадцатый месяц, в двадцать седьмой день месяца, Евилмеродах, царь Вавилонский, в год своего воцарения, вывел Иехонию, царя Иудейского, из дома темничного и говорил с ним дружелюбно, и поставил престол его выше престола царей, которые были у него в Вавилоне; и переменил темничные одежды его, и он всегда имел пищу у него, во все дни жизни его. И содержание его, содержание постоянное, выдаваемо было ему от царя, изо дня в день, во все дни жизни его.

4 Цар 25:27–30

В следующем столетии, как мы узнаем из табличек Мурашу (их нашли на территории, которая в наше время составляет юг Ирака), еврейская община, следуя совету Иеремии – обустраиваться и привыкать к жизни в Вавилоне (см.: Иер 29), основала предприятия и даже банк.

Мы не знаем, сколь тесно общались изгнанники с теми, кто остался в Иудее. Иезекииль, уведенный в плен в 598 году до нашей эры, говорит, что через двенадцать лет (в 587 году до Р. Х.) к нему явился посланник из Иерусалима и сказал, что город разрушен (Иез 33:21–22). Но бесспорно, что в те дни, когда Кир, царь Персидский, нанес поражение последнему вавилонскому царю Набониду, часть иудейских изгнанников вернулась в Землю Обетованную, стремясь снова устроить там жизнь народа и даже отстроить храм. В Книге Ездры даже вроде как сохранены версии указа Кира, гласящего именно об этом, хотя многие историки сомневаются в их достоверности [11]. В любом случае, персидские власти явно не препятствовали этому начинанию, и из книг пророков Аггея и Захарии мы узнаем, что к 520 году до нашей эры фундамент нового Храма уже заложили, а народом управляли потомок Иехонии по имени Зоровавель и первосвященник Иисус, сын Иоседека. С этого времени в жизни евреев появляются два «средоточия»: диаспора – в Вавилоне и других местах, в том же Египте, куда иудеи бежали после падения Иерусалима – и остальная часть в родных краях.

О том, что случилось за долгие годы, пока Израилем правили персы, мы можем только догадываться. Вероятно, к этому времени восходят различные книги Библии, в том числе Книга Иова; Книга Паралипоменон, или Летописи (она же Книга Хроник); возможно, впервые появляется Пятикнижие в его окончательной форме (многие его части, как мы увидим, относятся к более ранней эпохе). Но ни одна из этих книг не отражает исторических событий того периода. Даже когда по древнему Ближнему Востоку, изменив всю картину мира и власти, лавиной прошла армия Александра Македонского, Библия не отреагировала на это ровным счетом никак: в ней мы лишь увидим, сколь ощутимо влияли на еврейскую общину преемники Александра. В 323 году до нашей эры Александр умер. Империю разделили его полководцы. Палестина сперва перешла под власть Птолемеев, воцарившихся в Египте, и они, если судить по библейским свидетельствам, пусть и довольно скудным, правили еврейской общиной милостиво и благотворно. Но во II веке до нашей эры они лишились господства в регионе, уступив династии Селевкидов, правящей в Сирии.

В 160-х годах до нашей эры Антиох IV, правитель Сирии, сам себе давший прозвание Эпифан («Бог явил»), решил, что эллинизация евреев – иными словами, их обращение к греческим обычаям и образу жизни – проходит недостаточно широко. И он начал силой принуждать евреев к соблюдению тех практик, к которым многие из них относились с ненавистью и отвращением. Родителям не позволяли обрезать сыновей. Лояльность иудеев к империи проверяли, насильно кормя их свининой. Соблюдение шаббата запрещалось. К тому времени многие евреи уже привыкли к этим мерам и не противились им [12], но группа ревнителей, возглавляемая семьей Маккавеев (само слово означает «молот»), выступила против Антиоха с оружием. Они вновь освятили храм, в котором царь прежде установил статую Зевса, и какое-то время правили еврейским государством: так оно впервые за много веков обрело свободу. Вскоре династия Маккавеев запуталась в тенетах политики, первосвященнические должности стали приобретать за деньги, и, как бы там ни было, независимость иудеев продлилась лишь до того момента, пока в Левант не пришли римляне. Палестина стала частью Римской империи, разделенной под властью различных местных владык, в той или иной степени бывших подданными Римской державы, и так было до 70 года нашей эры, когда Иерусалим разграбила римская армия под началом Тита – и так иудеи лишились национального государства, точно так же, как в VI веке до нашей эры.

И когда же за всю эту непростую историю были написаны книги Ветхого Завета? Эксперты, хоть и не без шероховатостей, сходятся на том, что библейские книги, скорее всего, восходят к эпохе не более поздней, чем IX–VIII века до нашей эры – иными словами, к эпохе Амврия, Илии, Амоса и Исаии. До нее, как мы видели, «Израиль» являл собой довольно-таки туманное образование со слабо централизованной властью. Давид и Соломон, которые, как говорят, основали огромные империи, не оставили археологам почти никаких следов, и о них ничего не сказано в хрониках других народов, населяющих регион. Лишь в IX веке до нашей эры ассирийцы начинают упоминать «дом Амврия». Кажется невероятным, будто Израиль или Иудея могли прежде этого времени располагать неким подобием царской администрации. А она требовалась для появления писцов, способных создать библейские книги – и более того, именно ей предстояло этих самых писцов обучить [13]. Да, письменность возникла в Шумере (юг Ирака) в третьем тысячелетии до нашей эры, и примерно в то же время – в Египте, так что против того, что даже в древнейших народах могли найтись люди, владевшие искусством письма, принципиально не возразить. Но письменность в таких обществах всегда была прерогативой особого класса писцов. И клинопись, и иероглифическое письмо слишком сложны, чтобы мысль о широкой грамотности стала похожей на правду. А вот древнееврейский алфавит, напротив, довольно прост: в нем всего лишь двадцать две буквы. И тем не менее у нас очень мало свидетельств, способных подтвердить, что грамотность была широко распространена в Израиле прежде VII века до нашей эры. (Почти все наши доказательства из более ранних эпох исчерпываются календарем из Гезера – это краткий текст, в котором упоминаются времена года для различных сельскохозяйственных работ. Его нашли километрах в тридцати к западу от Иерусалима при раскопках и датируют, как правило, X веком до нашей эры. Но он никак не может подтвердить, будто грамотность в ту эпоху была повсеместной.)

Ученые ревностно спорят о том, была ли письменность вообще важна в Древнем Израиле и существовали ли там школы писцов – как, скажем, в Месопотамии и Египте, где они совершенно точно были [14]. Книги Ветхого Завета, что почти несомненно, не возникли как народная литература, а были созданы городской элитой Иерусалима и, возможно, других крупных городов, той же Самарии. Основой их вполне могли послужить не только ранние документы, те же государственные архивы, на подобие которых ссылаются Книги Царств («книга царей Израильских и Иудейских»), а и древние легенды, передаваемые из уст в уста. Отследить развитие и переход от устной традиции к письменному тексту – это одна из самых сложных задач в библеистике, и ее результаты в лучшем случае умозрительны. Как и при любом исследовании античного мира, у нас нет независимого доступа к какой-либо устной традиции, на которой основан текст. Да, можно предаться восхитительным фантазиям – но правда в том, что первые строки Библии как книги, скорее всего, появились лишь в IX веке до нашей эры, и не раньше.

Книги, составившие тот свод, который мы сейчас называем Ветхим Заветом, вероятно, возникли в период с IX по II век до нашей эры. Это не обязательно значит, что записи о прошлых эпохах – чистый вымысел. Но очень трудно принять те подробности, о которых они сообщают, как исторические свидетельства, достойные доверия. Многие, читая Библию, признают, что рассказы о древней истории мира – Ноев ковчег, Вавилонская башня – это мифы или легенды. Но, может быть, гораздо сложнее помыслить о том, что предания об Аврааме, Иакове или Моисее – это тоже, по сути своей, легенды, даже пусть люди, носившие эти имена, вполне могли существовать. Конечно, ни у кого нет права сказать, будто эти предания совершенно точно не являются правдой. Но нет и справедливых свидетельств, которые могли бы подтвердить их истинность. Так же все обстоит и c преданиями о древних царях – о Сауле, Давиде и Соломоне, хотя рассказы о них и согласуются с тем периодом (XI–X века до Р. Х.), о котором нам кое-что известно благодаря находкам археологии. Что же касается более поздних царей, правивших в VIII–VII веках до нашей эры (скажем, Езекии и Иехонии), то сведения о них подтверждены хрониками Ассирии и Вавилона, и наш путь становится чуть светлей. Но даже ряд рассказов о жизни евреев после Вавилонского плена, в период владычества персов, вполне может оказаться фантазией: например, большинство библеистов сходится на том, что та же Книга Есфири – это, скорее, своего рода новелла, а не фрагмент исторического повествования. Впрочем, более поздняя датировка сама по себе не означает, что та или иная книга окажется менее точной: многое, как мы увидим в следующей части, зависит от жанра.

Итак, библейские книги Ветхого Завета охватывают временной промежуток в восемь веков, хотя и могут вбирать в себя более ранние письменные источники – те же древние поэмы, – а иногда, возможно, опираются на давние воспоминания, передаваемые из уст в уста. Но, видимо, большая часть писаний, возникших в Древнем Израиле, восходит к стержневому периоду – VI–V векам до нашей эры, и создавалась в особые периоды: например, многие полагают, что в эпоху Вавилонского пленения появилось очень много текстов. Вероятно, так же обстояли дела и в начале персидского владычества, хотя мы немногое знаем о политических событиях того времени. Итак, расцвет израильской литературы наступил за пару веков до того, как в Греции настала эпоха классической античности. В общем и целом, Ветхий Завет древнее, чем большая часть греческой литературы, – но не сказать, что намного. А если сравнить его с литературами Древней Месопотамии или Древнего Египта, так он и вовсе «прибыл с опозданием».

Термин «Ветхий Завет»

Свод текстов, о котором здесь идет речь, я до сих пор называл «Ветхим Заветом». Но этот термин проблематичен. Так его называют христиане, по контрасту с Новым Заветом (кстати, термин «Новый Завет» восходит к Мелитону, епископу Сард [он умер в 180 году нашей эры]). Конечно же, в священные писания евреев Новый Завет не входит совершенно, и они предпочитают давать Ветхому Завету иное имя. Порой они ограничиваются простым «Библия», а иногда используют слово «Танах», образуя акроним по первым буквам трех разделов, на которые Библия разделена в еврейской традиции: это Закон (Тора), Пророки (Невиим) и Писания (Ктувим), и в их число входят Псалтирь, Книга Притчей Соломоновых, Книга Ездры-Неемии и Книга Хроник. В мире академической библеистики яро спорят о том, какой термин лучше. С «Ветхим Заветом» есть проблема: слово «ветхий» можно воспринять как негативное или уничижительное – «мол, те Писания ветхие и старые, а в Новом Завете у нас теперь есть кое-что и получше». Такой подход согласуется с давней христианской традицией, известной как теология замещения, или суперсессионизм: это убеждение в том, что христианство улучшило иудаизм и тем самым пришло ему на смену. Вероятно, основой подобного воззрения стала строка из новозаветного Послания к Евреям, где Иисус представлен как «ходатай нового завета» (Евр 9:15).

В современных академических сочинениях заметна склонность применять термин «Еврейская Библия» или «Еврейские Писания». У него есть свои достоинства: прежде всего, он совершенно не связан с религией, а создан в академическом мире, в рамках которого, за редкими исключениями, его и используют. Конечно, из-за этого термин «Новый Завет» оказывается в слегка трудном положении, поскольку нет ничего, чему служило бы контрастом слово «новый». Но, как принято считать, это достойная цена за термин, не выказывающий враждебности к иудаизму. Мы еще увидим, что термин этот неточен: не все в Еврейской Библии на самом деле написано на еврейском, – но все же он близок к истине. Впрочем, термин «Ветхий Завет» по-прежнему в ходу среди широкой публики и во многих христианских церквях, и он остается нормой в печатных христианских Библиях, а значит, достоин того, чтобы по-прежнему им пользоваться – при условии, что его будут применять нейтрально и без каких-либо намеков на суперсессионизм; более того, так его используют даже некоторые еврейские ученые. В этой книге термины «Ветхий Завет» и «Еврейская Библия» в какой-то мере взаимно заменяют друг друга, причем первый присутствует чуть чаще в том контексте, где ветхозаветные книги рассматриваются как часть большей по охвату христианской Библии, а второй – когда на главный план выходят либо проблемы, имеющие отношение к евреям, либо чисто академические вопросы. Лично мне кажется, что название «Ветхий Завет» вовсе не искажено до такой степени, будто к нему совершенно нельзя прибегнуть. А иногда я воспринимаю его как термин, принятый по умолчанию – ибо именно так люди западной культуры в большинстве своем имели обыкновение называть этот свод книг.

Язык Ветхого Завета

Несмотря на все вышесказанное, слова «Еврейская Библия» напоминают нам о том, что изначально большая часть библейских книг была написана на так называемом библейском, или, как иногда говорят, классическом иврите. Иврит принадлежит к семитской семье языков, не связанной с европейскими языками[4]. На семитских языках говорил в древности весь Ближний Восток – и говорит на них по сей день. Самым значимым их примером в современном мире, возможно, послужит арабский. Он развился в важный мировой язык и в своей классической форме – как язык Корана – знаком многим в народах, чьи языки не входят в семитскую семью. Иврит принадлежит к северо-западной ветви семитских языков, наряду с другими местными языками южного Леванта – такими, как ныне исчезнувшие угаритский, финикийский и моавитский. Есть и другие ветви: к восточносемитским принадлежит аккадский, язык Ассирии и лингва франка всего Ближнего Востока почти до середины первого тысячелетия до нашей эры: именно на нем вели переписку египтяне и ассирийцы. (Шумерский язык, возникший еще раньше на территории, ныне принадлежащей Ираку, к семитским не относится. Он вообще не относится ни к какому из известных языков.) Древние и современные языки Эфиопии входят, как и арабский, в южносемитскую ветвь.

Еще один семитский язык северо-западной ветви – арамейский. Порой некоторые неверно полагают, что арамейский происходит от иврита или даже является его более поздней версией. На самом деле эти языки совершенно различны, хотя и тесно связаны – столь же тесно, как, скажем, немецкий и нидерландский или испанский и португальский: они явно схожи, но это вовсе не значит, что говорящие на них поймут друг друга. Впрочем, арамейский намного важнее в аспекте истории. Возник он, вероятно, в Сирии (древний Арам), и со временем тоже возвысился до уровня ближневосточного лингва франка. В первом тысячелетии до нашей эры даже персы (чей родной язык относился к индоевропейской семье) вели на арамейском – как говорят, на имперском арамейском – дипломатическую переписку и административное управление. К эпохе Нового Завета арамейский уже заменил иврит в роли языка повседневного общения, и еврейские общины начали переводить на него Еврейскую Библию. Эти переводы получили название таргумов (см. главу 18). Совершенно ясно, что Иисус и его последователи говорили на арамейском, хотя они знали и Библию на иврите. Арамейский жив и сейчас – это литургический язык Ассирийской церкви Востока и Сиро-яковитской православной церкви. А в одной из своих форм, называемой сирийским языком [16], он широко представлен в христианской литературе. И пусть на Западе она не слишком известна, в ней прекрасные гимны и поэзия.

Иврит по-прежнему знали. На нем составлялась Мишна, подробнейший свод толкований иудейского Закона, или Торы, сведенный в единую систему в III веке нашей эры – и потому его назвали мишнаитским. Люди, способные говорить и писать на иврите, оставались вплоть до XX столетия, когда он возродился, приобрел множество новых форм и конструкций и развился в современный иврит, национальный язык государства Израиль с 1947 года. В древние времена иврит был просто местным языком Израиля и Иудеи и не имел широкого значения. Именно Библия позволила ему выйти на большую сцену.

В первом тысячелетии до нашей эры многие евреи совершенно спокойно читали и на иврите, и на арамейском. Это поразительно ясно проявляется в самой Библии: в двух библейских книгах, сохранившихся до наших дней в своем самом раннем состоянии, присутствуют фрагменты на обоих языках. Это Книга Ездры и Книга пророка Даниила (обе они находятся в числе завершительных книг Еврейской Библии) [17]. В Дан 2:4 переход с иврита на арамейский происходит прямо в середине стиха, а потом книга продолжается на арамейском до самого конца седьмой главы. Есть разные теории, призванные объяснить, почему так случилось. Но, видимо, это знак того, что и автор, и читатели могли совершенно спокойно воспринимать и тот и другой язык, возможно, даже не замечая перемены. Известно, что люди, владеющие многими языками, иногда начинают фразу на одном и заканчивают на другом. Строго говоря, это означает, что термин «Еврейская Библия» не совсем верен, поскольку Библия не написана исключительно на иврите, – но все же близок к истине, и это приемлемо.

Как уже упоминалось, в письменном иврите лишь двадцать две буквы, и главным образом все они отражают согласные звуки. В давние времена, как и в современном иврите, гласные на письме не отображались. Возможно, кому-то покажется, что из-за этого на языке сложно читать. Но в иврите гласные можно предсказать чаще, чем в том же английском, и во многих фразах прочесть текст, записанный лишь согласными, не сложнее, чем фразу на родном языке, скажем, такую: «В дрвнврйскм нт глснх», особенно если в прочтении, как здесь, помогает контекст. Но даже при этом еще в глубокой древности появился обычай отображать как согласные, так и гласные. Например, буква «йуд», которая, как правило, обозначает звук [й], может заменять гласные звуки [э] или [и]. Так и в английском буква y («уай») способна обозначать согласный звук, звуча как [й] (скажем, в слове yellow – ‘желтый’), и гласный, звуча как [и] (например, в слове easy – ‘легкий’). Подобное стали еще чаще практиковать в более поздних текстах. И в свитках Мертвого моря, в большинстве своем восходящих к I веку до нашей эры, эта более полная огласовка встречается чаще, чем в Еврейской Библии в ее традиционной форме. Следует этой практике и современный иврит.

Уже по прошествии долгого времени с начала христианской эры еврейские писцы начали разрабатывать изощренную систему обозначения гласных при помощи точек и черточек над буквами и под ними («вокалических значков»), как принято и в арабском. А значит, Библия в том виде, в каком мы читаем ее сейчас, содержит все слова в полной фонетической транскрипции. Да, система появилась значительно позже, нежели тексты, записанные с ее помощью. Но это не означает, будто она ненадежна: Библию по давней традиции зачитывали вслух, передавая произношение слов, и то, что записали масореты – те самые писцы, продумавшие систему вокалических значков – не было их изобретением. В наши дни библеисты склонны считать, что вокализация, в ее известном виде, порой неправильна – но в поразительном большинстве случаев практически несомненно верна. Масореты, трудившиеся с VI по X век в Палестине (в Тиверии и в Иерусалиме) и в Вавилонии, разработали приемы, позволяющие убедиться, что их вокализацию в точности передадут последующие поколения. А множество «пометок на полях», оставленных ими, привлекает внимание к любым неожиданным моментам, способным соблазнить будущих переписчиков на внесение изменений. У этих примечаний есть и название: Масора.

Современные печатные Библии, как правило, основаны на конкретном масоретском манускрипте, Ленинградском кодексе (в библеистике ему присвоена сигла L). Он создан в 1008 году, и это самый древний полный манускрипт, которым мы располагаем. Но среди свитков Мертвого моря найдены намного более древние фрагменты – например, почти вся Книга пророка Исаии, причем сразу в нескольких манускриптах. Эти рукописи, которые появились на добрую тысячу лет раньше, чем Ленинградский кодекс, часто отличаются в важных моментах от текстов, известных нам. Хотя если взглянуть в общем и целом, переданы они на удивление точно. Мы определенно читаем те же самые книги, даже пусть порядок слов порой слегка изменен, а некоторые абзацы длиннее или, напротив, короче по сравнению с Ленинградским кодексом. Только в двух случаях, связанных с Книгой пророка Иеремии и Псалтирью, мы встречаем по-настоящему значительные различия в порядке и иногда даже в содержании глав, и это скорее исключение, а не правило. Но даже свитки Мертвого моря на несколько веков старше изначальных текстов – как и писания, дошедшие до нас из Греции и Рима, – так что для Еврейской Библии у нас нет «автографов», то есть рукописей, написанных изначальными авторами. Есть только более поздние манускрипты. Именно в этом и скрыта причина столь ярых противоречий во взглядах на датировку изначальных текстов: они непременно старше, чем свитки Мертвого моря, но насколько старше – об этом спорят каждый раз.

Впрочем, на самом деле почти во всем, о чем сказано в этой главе, библеисты единодушны. Кое-кто из них намного более оптимистичен в плане доверия к библейским преданиям о Древнем Израиле, но, в общем-то, все склонны сомневаться в точности ветхозаветных повествований до эпохи Амоса и Исаии, наступившей в VIII веке до нашей эры. А в том, что говорилось об иврите и масоретской традиции, царит совершенное согласие. Но вопросы, затрагиваемые в данной книге, имеют далеко идущие последствия. Истоки Библии, и в особенности Еврейской Библии, скрыты за темной пеленой. Как и любой свод книг, дошедший до нас из Древнего мира, Библия происходит из множества разных времен и создавалась в самых различных обстоятельствах. Ее исторические отчеты необязательно точны: отчасти потому, что в ней присутствуют легенды, а отчасти оттого, что подобные отчеты в ней всегда диктовались интересами и приверженностью рассказчиков. Скажем, идея, согласно которой Иудейское царство было важнее Израильского, может быть богословской или идеологической, но исторического суждения она собой не представляет. Еврейская Библия не составлялась в один день. Это антология книг. И, как мы увидим, порой эти книги сами по себе являются антологией. Приверженцы религии, как мы видели во вступлении, склонны полагать, что в общем и целом Библия непротиворечива и связана в единое целое, но это сложно показать эмпирически. И когда мы углубимся в историю Библии, первое, что нас поразит – это ее разнообразие и сложность.

2. Еврейские повествования

В Еврейской Библии есть великая поэзия. Но более чем треть ее – от Книги Бытия до Книги Есфири – написана прозой. Прозаический рассказ – главное средство, призванное поведать об истории Израиля и даже об истории мира, начиная с Сотворения и заканчивая периодом владычества персов. Дух античной греческой литературы воплощен в стихотворном эпосе (Илиада и Одиссея Гомера), это же справедливо и для эпических поэм Месопотамии (Эпос о Гильгамеше), но для еврейской литературы характерной формой изложения является повествование в прозе [1].

И именно так, в прозе, длится непрерывный рассказ обо всем – о Сотворении мира, об Адаме и Еве, о Ное и Всемирном потопе, о Вавилонской башне; об истории праотцов Израиля – Авраама, Исаака, Иакова; о жизни Иосифа (все это в Книге Бытия); затем следуют длинные повествования о свершениях Моисея (Исход, Левит, Числа, Второзаконие) и хроника покорения Земли Обетованной (Книга Иисуса Навина). Рассказы продолжаются и говорят нам о «судьях» – начальниках местных племен (Книга Судей), о первых царях (Первая и Вторая книги Царств), переходят к периоду ассирийского и вавилонского господства (Третья и Четвертая книги Царств) и заканчиваются Вавилонским пленением. В Книге Паралипоменон предложен иной рассказ о том же самом периоде – от Адама до Вавилонского плена, – только он больше сосредоточен на эпохе монархии и в завершение упоминает о том, что уведенные в Вавилон евреи, возможно, сумеют вернуться в Иерусалим. На этом рассказ перестает быть непрерывным. Книги Ездры и Неемии относятся к событиям, случившимся в дни персидского господства, как и Книга Есфири, но чувство связной истории уже потеряно.

Три стиля еврейских повествований

Еврейские повествования не всегда одинаковы. Мы легко сможем различить три их стиля, вполне очевидные даже в переводах. В большинстве своем прозаические книги – в число которых входят почти все библейские предания, известные широкой публике, – написаны простым и лаконичным стилем, который почти ничего не говорит ни о чувствах, ни о внешнем облике персонажей, и нам остается лишь самим судить о том, что скрыто в глубине [2]. Бог иногда играет роль в сюжете, но зачастую мы очень мало узнаем о том, как Он реагирует на описываемые события. Нам не говорят, одобряет ли Он то, что совершают герои, или не одобряет – вывод об этом приходится делать самим. Этот стиль я назову «стилем саги»: он напоминает мне стиль исландских саг – и в какой-то мере тоже склонен затрагивать сходные темы, скажем, события в семье. Этот термин нестандартен для библеистики, но, как мне кажется, параллели с кратким и резким стилем исландской саги делают его подходящим.

Вот пример такого стиля – из предания о том, как Давид воцаряется над Северным Израильским царством вместо Иевосфея, сына Саула, а помогает ему в этом один из генералов Саула, Авенир. Давид требует вернуть ему жену, которую отдали одному из подручных Саула:

И послал Авенир от себя послов к Давиду [в Хеврон, где он находился], сказать: чья эта земля? И еще сказать: заключи союз со мною, и рука моя будет с тобою, чтобы обратить к тебе весь народ Израильский. И сказал [Давид]: хорошо, я заключу союз с тобою, только прошу тебя об одном, именно – ты не увидишь лица моего, если не приведешь с собою Мелхолы, дочери Саула, когда придешь увидеться со мною. И отправил Давид послов к Иевосфею, сыну Саулову, сказать: отдай жену мою Мелхолу, которую я получил за сто краеобрезаний Филистимских [3]. И послал Иевосфей и взял ее от мужа, от Фалтия, сына Лаишева. Пошел с нею и муж ее и с плачем провожал ее до Бахурима; но Авенир сказал ему: ступай назад. И он возвратился.

2 Цар 3:12–16

Как отмечает Джонатан Магонет: «Это всего лишь пара-тройка предложений посреди великих переговоров и соперничества царей – но в этих фразах заключена трагедия человека в вихре событий, над которыми он не властен; человека, чья жизнь и любовь уничтожены в мгновение ока и которому никак и ничего не изменить, – он просто пущен в расход» [4]. Автор не делает по этому поводу никаких комментариев: он просто заносит случай в хронику. И тем не менее все явно задумано именно с целью создать у нас впечатление того, как безутешен Фалтий, как жесток Давид и как он, возможно, сам любит Мелхолу, которая поддерживала его в трудные времена (см.: 1 Цар 19:11–17).

Истоки «стиля саги» окутаны тайной. Если не считать свитков Мертвого моря, созданных в течение двух последних веков до нашей эры, у нас, помимо Библии, почти нет текстов на иврите – разве что отдельные надписи или фрагменты. И потому библейские предания – это единственное свидетельство такого стиля. Все совершенно иначе с Египтом или Месопотамией: там у нас тысячи текстов в их изначальной форме – на папирусах и на глиняных табличках. А в случае с Израилем у нас лишь библейские тексты, и манускрипты, их сохранившие, написаны гораздо позже, чем возникли сами предания (см. главу 12). Нам не сказать, как израильтяне сумели развить этот довольно сложный и в то же время лаконичный стиль прозы, и если Библия хорошо нам знакома, то мы можем и не осознать, сколь он примечателен.

Но есть и другие места. И в них мы находим рассказы, в которых божественное отношение к поступкам людей проявляется несомненно ясно. А кроме того, открыто судятся деяния героев – то, правильно или неправильно они поступили; впрочем, о том, что именно они сделали, говорится крайне мало. Подобное можно увидеть в частых «резюме», подводящих итоги жизни и свершений израильских и иудейских владык в Книгах Царств. Примером станет отношение к Амврию, правившему Северным царством где-то спустя столетие с эпохи Давида, в Третьей книге Царств:

В тридцать первый год Асы, царя Иудейского, воцарился Амврий над Израилем и царствовал двенадцать лет. В Фирце он царствовал шесть лет. И купил Амврий гору Семерон у Семира за два таланта серебра, и застроил гору, и назвал построенный им город Самариею, по имени Семира, владельца горы. И делал Амврий неугодное пред очами Господа и поступал хуже всех бывших перед ним. Он во всем ходил путем Иеровоама, сына Наватова, и во грехах его, которыми тот ввел в грех Израильтян, чтобы прогневлять Господа Бога Израилева идолами своими. Прочие дела Амврия, которые он сделал, и мужество, которое он показал, описаны в летописи царей Израильских. И почил Амврий с отцами своими и погребен в Самарии. И воцарился Ахав, сын его, вместо него.

3 Цар 16:23–28

Об Амврии мы читали в предыдущей главе. Он играл значительную роль, пребывая на престоле; ему сопутствовал успех; и даже век спустя ассирийцы по-прежнему называли Израиль «домом Амврия». И все же автору Третьей книги Царств почти нечего о нем сказать, кроме того, что Амврий почитал идолов и тем обрек Израиль на грех, – как и его далекий предок Иеровоам, взошедший на престол в X веке до нашей эры, после Соломона. В рассказе нет описаний – лишь краткий итог совершенных дел. Стиль таких пассажей часто называют «второзаконническим», поскольку критерии, принятые ими для оценки людей, как кажется, восходят к Книге Второзакония. А она делала ярчайший акцент на том, сколь важно уничтожать местные святилища, где могли поклоняться идолам, и совершать богослужения в одном месте (предположительно, таким местом был Иерусалим):

Истребите все места, где народы, которыми вы овладеете, служили богам своим, на высоких горах и на холмах, и под всяким ветвистым деревом; и разрушьте жертвенники их, и сокрушите столбы их, и сожгите огнем рощи их, и разбейте истуканы богов их, и истребите имя их от места того. Не то должны вы делать для Господа, Бога вашего; но к месту, какое изберет Господь, Бог ваш, из всех колен ваших, чтобы пребывать имени Его там, обращайтесь и туда приходите.

Втор 12:2–5

Кроме того, к чертам «второзаконнического стиля» относится и нагромождение синонимов, призванных обозначить закон Божий, например:

И было слово Господа к Соломону, и сказано ему: вот, ты строишь храм [5]; если ты будешь ходить по уставам Моим, и поступать по определениям Моим и соблюдать все заповеди Мои, поступая по ним, то Я исполню на тебе слово Мое, которое Я сказал Давиду, отцу твоему, и буду жить среди сынов Израилевых, и не оставлю народа Моего Израиля.

1 Цар 6:11–13

Позже, посвящая Богу возведенный Храм и вознося молитву, Соломон сам говорит «второзаконническим стилем»:

Да будет с нами Господь Бог наш, как был Он с отцами нашими, да не оставит нас, да не покинет нас, наклоняя к Себе сердце наше, чтобы мы ходили по всем путям Его и соблюдали заповеди Его и уставы Его и законы Его, которые Он заповедал отцам нашим.

1 Цар 8:57–58

«Второзаконнический стиль» часто встречается и в Книге пророка Иеремии – возможно, в какой-то мере в знак того, что сама книга появилась в VII веке до нашей эры, примерно в дни реформ царя Иосии, которые, вероятно, коснулись и Иеремии. Здесь сосредоточенность на законе Божием, или Торе, становится главным моментом религии. Это ранний пример того, чему в будущем предстояло стать нормой иудаизма вплоть до нашего времени: неустанное стремление верно упорядочить жизнь по божественным указаниям, закрепленным в предписаниях закона. Как мы увидим в главе 5, эту идею прославляют псалмы 18 и 118.

Третий стиль мы встретим во многих пассажах, особенно в Пятикнижии. Части, написанные им, называют, как правило, «Священническим кодексом». Вот его пример – он взят из предания о том, как израильтяне странствовали по пустыне под предводительством Моисея:

В тот день, когда поставлена была скиния, облако покрыло скинию откровения, и с вечера над скиниею как бы огонь виден был до самого утра. Так было и всегда: облако покрывало ее [днем] и подобие огня ночью. И когда облако поднималось от скинии, тогда сыны Израилевы отправлялись в путь, и на месте, где останавливалось облако, там останавливались станом сыны Израилевы. По повелению Господню отправлялись сыны Израилевы в путь, и по повелению Господню останавливались: во все то время, когда облако стояло над скиниею, и они стояли; и если облако долгое время было над скиниею, то и сыны Израилевы следовали этому указанию Господа и не отправлялись; иногда же облако немного времени было над скиниею: они по указанию Господню останавливались, и по указанию Господню отправлялись в путь; иногда облако стояло только от вечера до утра, и поутру поднималось облако, тогда и они отправлялись; или день и ночь стояло облако, и когда поднималось, и они тогда отправлялись; или, если два дня, или месяц, или несколько дней стояло облако над скиниею, то и сыны Израилевы стояли и не отправлялись в путь; а когда оно поднималось, тогда отправлялись; по указанию Господню останавливались, и по указанию Господню отправлялись в путь.

Чис 9:15–23

Возможно, мы сочтем, что уловили суть, еще не дочитав пассаж. Для этого стиля характерны тягучие повторения и склонность к стереотипным формулировкам. Он совершенно иной в сравнении с вольным и спонтанным изложением, свойственным библейским «сагам». Ассоциация со священниками связана с тем, что многие пассажи, представленные в таком стиле, касаются не политики и не бытовых событий, а ритуальной чистоты, богопочитания и порядка богослужений. Классический пример «священнического стиля» – первая глава Книги Бытия:

В начале сотворил [6] Бог небо и землю. Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною, и Дух Божий носился над водою. И сказал Бог: да будет свет. И стал свет. И увидел Бог свет, что он хорош, и отделил Бог свет от тьмы. И назвал Бог свет днем, а тьму ночью. И был вечер, и было утро: день один.

И сказал Бог: да будет твердь посреди воды, и да отделяет она воду от воды. [И стало так.] И создал Бог твердь, и отделил воду, которая под твердью, от воды, которая над твердью. И стало так. И назвал Бог твердь небом. [И увидел Бог, что это хорошо.] И был вечер, и было утро: день второй.

И сказал Бог: да соберется вода, которая под небом, в одно место, и да явится суша. И стало так. [И собралась вода под небом в свои места, и явилась суша.] И назвал Бог сушу землею, а собрание вод назвал морями. И увидел Бог, что это хорошо. И сказал Бог: да произрастит земля зелень, траву, сеющую семя [по роду и по подобию ее, и] дерево плодовитое, приносящее по роду своему плод, в котором семя его на земле. И стало так. И произвела земля зелень, траву, сеющую семя по роду [и по подобию] ее, и дерево [плодовитое], приносящее плод, в котором семя его по роду его [на земле]. И увидел Бог, что это хорошо. И был вечер, и было утро: день третий.

И сказал Бог: да будут светила на тверди небесной [для освещения земли и] для отделения дня от ночи, и для знамений, и времен, и дней, и годов; и да будут они светильниками на тверди небесной, чтобы светить на землю. И стало так. И создал Бог два светила великие: светило большее, для управления днем, и светило меньшее, для управления ночью, и звезды; и поставил их Бог на тверди небесной, чтобы светить на землю, и управлять днем и ночью, и отделять свет от тьмы. И увидел Бог, что это хорошо. И был вечер, и было утро: день четвёртый.

И сказал Бог: да произведет вода пресмыкающихся, душу живую; и птицы да полетят над землею, по тверди небесной. [И стало так.] И сотворил Бог рыб больших и всякую душу животных пресмыкающихся, которых произвела вода, по роду их, и всякую птицу пернатую по роду ее. И увидел Бог, что это хорошо. И благословил их Бог, говоря: плодитесь и размножайтесь, и наполняйте воды в морях, и птицы да размножаются на земле. И был вечер, и было утро: день пятый.

И сказал Бог: да произведет земля душу живую по роду ее, скотов, и гадов, и зверей земных по роду их. И стало так. И создал Бог зверей земных по роду их, и скот по роду его, и всех гадов земных по роду их. И увидел Бог, что это хорошо. И сказал Бог: сотворим человека по образу Нашему [и] по подобию Нашему, и да владычествуют они над рыбами морскими, и над птицами небесными, [и над зверями,] и над скотом, и над всею землею, и над всеми гадами, пресмыкающимися по земле. И сотворил Бог человека по образу Своему, по образу Божию сотворил его; мужчину и женщину сотворил их. И благословил их Бог, и сказал им Бог: плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю, и обладайте ею, и владычествуйте над рыбами морскими [и над зверями,] и над птицами небесными, [и над всяким скотом, и над всею землею,] и над всяким животным, пресмыкающимся по земле. И сказал Бог: вот, Я дал вам всякую траву, сеющую семя, какая есть на всей земле, и всякое дерево, у которого плод древесный, сеющий семя; – вам сие будет в пищу; а всем зверям земным, и всем птицам небесным, и всякому [гаду,] пресмыкающемуся по земле, в котором душа живая, дал Я всю зелень травную в пищу. И стало так. И увидел Бог все, что Он создал, и вот, хорошо весьма. И был вечер, и было утро: день шестой.

Так совершены небо и земля и все воинство их. И совершил Бог к седьмому дню дела Свои, которые Он делал, и почил в день седьмый от всех дел Своих, которые делал. И благословил Бог седьмой день, и освятил его, ибо в оный почил от всех дел Своих, которые Бог творил и созидал.

Быт 1:1–2:3

Здесь повторяются одни и те же формулировки – «и стало так», «по роду и по подобию», «и был вечер, и было утро» – и рассказ аккуратно выстраивается по модели: в большей части дней вершится один акт творения, и только в третий и шестой день – по два. (Некоторые полагают, что за этим скрыт рассказ о творении за восемь дней.) Медленное, неторопливое течение прозы слегка завораживает. В ней совершенно отсутствуют разнообразие и яркость «стиля саги». Авторы, предпочитающие «священнический стиль», редко рассказывают истории с обилием персонажей и любопытными случаями, а скорее декламируют эпизоды событий, превращенных в ритуал. Достоинство и мощь таких произведений несомненны – как и то, что их творцы отходят и от библейских «саг», и от сочинений «второзаконнической школы».

Предполагают, что «священнический стиль» восходит к тем, в чьей власти находился Второй Храм – или, возможно, к их предшественникам, которые в годы Вавилонского плена стремились детально проработать правила храмового богослужения и свести их в систему. В Книге пророка Иезекииля, священника, вершившего свои труды среди изгнанных, есть пассажи, представленные в схожем стиле – особенно в наставлениях, касающихся жизни в восстановленной Земле Обетованной (Иез 40–48). Примером самой современной аналогии, наверное, может стать юридический английский: в нем никогда не пытаются избежать повторений или многословия, поскольку необходимо совершенно точно выразить суть.

Мы могли бы ожидать, что в одном из этих трех стилей будут написаны целые книги – но оказывается, что в Еврейской Библии это совершенно не так. Даже в одном-единственном предании могут проявиться два стиля, а то и все три. Пример такой нелепости – вторая глава Третьей книги Царств, в которой «второзаконнический стиль» смешан со «стилем саги», отчего речь умирающего царя Давида весьма приводит в замешательство:

Приблизилось время умереть Давиду, и завещал он сыну своему Соломону, говоря: вот, я отхожу в путь всей земли, ты же будь тверд и будь мужествен и храни завет Господа Бога твоего, ходя путями Его и соблюдая уставы Его и заповеди Его, и определения Его и постановления Его, как написано в законе Моисеевом, чтобы быть тебе благоразумным во всем, что ни будешь делать, и везде, куда ни обратишься…

Еще: ты знаешь, что сделал мне Иоав, сын Саруин, как поступил он с двумя вождями войска Израильского, с Авениром, сыном Нировым, и Амессаем, сыном Иеферовым, как он умертвил их и пролил кровь бранную во время мира, обагрив кровью бранною пояс на чреслах своих и обувь на ногах своих: поступи по мудрости твоей, чтобы не отпустить седины его мирно в преисподнюю… Вот еще у тебя Семей, сын Геры Вениамитянина из Бахурима; он злословил меня тяжким злословием, когда я шел в Маханаим; но он вышел навстречу мне у Иордана, и я поклялся ему Господом, говоря: «я не умерщвлю тебя мечом». Ты же не оставь его безнаказанным; ибо ты человек мудрый и знаешь, что тебе сделать с ним, чтобы низвести седину его в крови в преисподнюю[5].

3 Цар 2:1–3, 5–6, 8–9

В то время как основная речь (стихи 5–9, второй абзац вверху) вроде как вдохновляет наследника престола – Соломона, сына Давидова – свести старые счеты и убить злейших врагов отца (ведь он «человек мудрый»), первый абзац, в котором приведены стихи 1–3, напротив, в явно «второзаконническом стиле» велит ему соблюсти закон и заповеди Моисея (которые политическое убийство не поощряют). Это противоречие лучше всего объясняется тем, что основную речь сочинили прежде, чем «второзаконнический» пассаж, – а потом добавили и его, пытаясь чуть приглушить постыдный призыв к кровожадной мести и перестроить образ царя, наделив его ролью проповедника закона. (В более поздних преданиях, приведенных в Книге Паралипоменон, Давид обратится главным образом в священника.) Если это и правда так, то вторая глава Третьей книги Царств – не единый и цельный текст, а такой, куда со временем внесли дополнения поздние сочинители. Такие «второзаконнические» вставки – не редкость в Еврейской Библии. Мартин Нот, немецкий ученый, исследователь Ветхого Завета, в 1943 году предположил [7], что целый корпус исторических повествований от Книги Иисуса Навина до Четвертой книги Царств самым тщательным образом отредактировали, чтобы его можно было читать как единое целое, и придали ему «второзаконнический» вид. И с тех пор, как появились труды Нота, эти книги, и в их числе саму Книгу Второзакония, принято называть «Второзаконнической историей» [8]. Эти исправления и дополнения ни в коей мере не устраняли целиком и полностью древний оригинал, и довольно большие отрывки, представленные в «стиле саги», в той или иной мере присутствуют на всем протяжении текста. Рассказы о Сауле и Давиде в Первой и Второй книгах Царств почти не проявляют признаков «второзаконнической» редактуры – и потому образы обоих царей, представшие перед нами, сложны и далеко отстоят от шаблонности «второзаконников». Цари изображены героями, но не лишены недостатков, и оба они – далеко не лучший образец для подражания в плане покорности Богу или свершения моральных деяний. Но во всех остальных случаях, особенно в Книге Судей и в Книгах Царств, рука «второзаконников» заметнее, и, вероятно, ярче всего она проявляется в пассажах, «подводящих итог» – в тех, где царей объявляли хорошими или плохими в зависимости от того, брались ли те уничтожать местные языческие святилища, как того требовала Книга Второзакония, или нет.

Выходит, «стиль саги» древнее, чем «второзаконнический», и более сложные истории, с обилием нюансов, предшествовали моралистическим рассказам и вставкам. Большинство ученых датирует «второзаконнический стиль» VII–VI веками до нашей эры, поскольку сама Книга Второзакония (или одна из ее ранних версий), как долгое время считалось, была связана с реформами богослужения при царе Иосии, а они, согласно 4 Цар 22:3, прошли примерно в 621 году до нашей эры. Как принято считать, при Иосии жертвоприношения стали совершаться в Иерусалиме, и это соотносится с главным требованием Втор 12. Таким образом, «стиль саги» оказывается древнее этого события и, вероятно, восходит к VIII веку нашей эры. А как мы видели в главе 1, к этому времени восходит и вся еврейская литература. Впрочем, это не значит, что «стиль саги» прекратили использовать. «Второзаконнический стиль» его не заменил, а просто кое-где, как говорится, «лег поверх». Итак, «Второзаконническая история» представляет собой редактуру древних преданий с расчетом на то, чтобы, пусть и небрежно, вписать их во «второзаконническую» повестку дня. Оба стиля – работа обученных писцов. Но те, кто записывал «саги», по большей части опирались на древние, и, вероятно, в основном устные источники, или же сочиняли свободно. А «второзаконнические» редакторы брали уже существующие писания и обновляли их в свете своих забот и проблем.

«Священнический стиль» мы по большей части встречаем в Пятикнижии. У него много примеров – таковы, скажем, предписания закона, часто связанные с порядком богослужения в Израиле. По сути, именно в «священническом стиле», как кажется, создан главный раздел Пятикнижия – вторая половина Книги Исхода, вся Книга Левит и первая половина Книги Чисел. Кроме того, «священнические» писания переплетаются с более древними «сагами» в Книге Бытия и в первой половине Книги Исхода, где ряд широко известных преданий о патриархах и Моисее представлен в двух версиях: в «стиле саги» и в «священническом стиле». В Быт 2:4–25 сохранена «сага» о сотворении рода человеческого. И от версии, представленной в Быт 1:1–2:3, она отличается не только в деталях (мужчина создан прежде женщины; они созданы в разное время; сотворение животных проходит после того, как создан мужчина, но до создания женщины). Она отличается и стилем повествования, и это сейчас заботит нас больше. «Сага» гораздо больше, нежели «священническая» версия, похожа на предание. В ней Бог говорит с человеком, приказывает ему (не есть «с дерева познания добра и зла»), а потом экспериментирует с созданием животных, уготованных человеку в спутники, и когда это ни к чему не приводит, создает женщину. И в этом предании Бог намного ближе к персонажу рассказа, чем всемогущий образ в «священнической» версии сотворения мира. А кроме того, в «саге» нет никаких стереотипных формулировок.

Переплетение

Впрочем, «священнические» версии и «саги» не всегда просто соседствуют. Они порой и объединяются, порождая довольно-таки путаные истории, и это приводит в немалое замешательство. Классический пример – предание о Ное и Всемирном потопе [10] (Быт 6–9). Здесь мы встретим расхождения и в продолжительности потопа (сорок дней по одной версии, год по другой), и в том, сколь много животных вошло в ковчег – согласно тому, кто записал «священническую версию», их было «по паре» (Быт 6:19–20), а иная версия говорит о семи парах чистых животных и семи парах нечистых (Быт 7:2–3). Многие детали обеих версий восходят к глубокой древности. Мы находим их уже в месопотамских версиях предания о Всемирном потопе – среди таких можно назвать аккадский Эпос о Гильгамеше, созданный во втором тысячелетии до нашей эры [10]. К подобным деталям, например, относится эпизод, когда Ной выпускает из ковчега голубя и ворона, желая проверить, не сошла ли вода. Так что ни один из тех, кто записал Книгу Бытия, не сочинял свободно. Но они вносили в историю свои акценты. Кто бы ни записывал «священническую» версию (в библеистике условно принято обозначать такие версии литерой P, от первой буквы немецкого слова Priesterkodex, а также английского слова priest – «священник»), его явно волнует точная датировка, и он вписывает рассказ о Ное в гораздо более широкую хронологическую схему, проходящую сквозь всю Еврейскую Библию. Она проявится позже, в таких местах, как 3 Цар 6:1. А еще, кто бы ее ни записал, он предполагает, что любые законы о «чистоте» были неведомы до откровения, обретенного Моисеем на горе Синай. А значит, никакого различения на «чистых» и «нечистых», проведенного в позднем предании, во времена Ноя еще просто не могло возникнуть. И в итоге два связных и логичных рассказа переплетаются в один слегка непоследовательный. Этого, может, и не увидеть при поверхностном прочтении, но если вчитаться внимательно – скажем, представьте, что нужно сделать по этому преданию фильм и уделить внимание каждой детали, – то вскоре становится очевидным, что рассказ просто не сходится. Можно предположить (хотя на самом деле этого никто не знает), что редактор или редакторы Книги Бытия соединили обе версии, почитаемые в их время, желая их сохранить, но просто не могли поставить их рядом – как будто было два великих потопа, – и вплели один рассказ в другой. Какими бы ни были их мотивы, кажется, именно это они и сделали. С переплетением текстов мы встретимся еще не раз в обоих Заветах – и в Ветхом, и в Новом.

Это дает нам подсказку о том, как формировалось Пятикнижие. Если отложить в сторону пятую книгу, Второзаконие, которая по большей части представляет собой отдельный элемент, то Библия, начиная с Книги Бытия и заканчивая Книгой Чисел, будет сочетанием «Священнического кодекса» и тем, что к нему не относится (в библеистике такие источники обозначаются как ‘non-P’, я же назвал их «сагами»). По традиции принято считать, что оба источника – и P, и non-P – проходят сквозь текст от Книги Бытия до Книги Чисел и представляют собой непрерывный рассказ о древней истории Израиля. Выходит, Пятикнижие составлено по меньшей мере из трех источников: это «Священнический кодекс» (источник P); то, что в него не входит (источник non-P); и Второзаконие. Нам уже знаком характерный лексикон «второзаконнических» писаний: это уставы, постановления, заповеди, определения и законы. «Священнический кодекс» и источники, не принадлежащие к нему, отличаются от «второзаконнических» не только лексиконом, но и стилем. Например, там, где «священнический стиль» применит выражение «поставлять завет», текст, взятый из других источников, прозвучит гораздо проще и просто призовет «заключить завет» [на иврите выбранный глагол еще любопытнее – karath, «отрубить»].

Есть и другая сложность: источники, не принадлежащие к «Священническому кодексу», могут сами по себе оказаться составными. Ряд ученых до сих пор придерживается восходящей еще к XVIII веку теории [12], согласно которой все сведения, не взятые из «Священнического кодекса», проистекали из двух различных источников, один из которых был чуть древнее другого. Эти источники различались в одном важном моменте, а именно в вопросе о том, когда израильтяне начали использовать имя «Яхве» как имя Бога[6]. Один источник (найденный в Быт 4:26) полагает, что так поступали еще задолго до эпохи патриархов, в то время как другой (Исх 3:13–15) утверждает, что впервые имя Бога было открыто Моисею, с чем согласны и творцы «Священнического кодекса» (Исх 6:2–3). В соответствии с этим первый источник свободно использует имя Бога в преданиях, предшествующих эпохе Моисея, а второй, наравне со «Священническим кодексом», начинает использовать это имя лишь после того, как Бог открывает его Моисею, явившись в неопалимой купине. Поскольку имя Яхве на немецком пишется как Jahwe, а именно немецкие ученые развили теорию об источниках и придали ей окончательную форму, первый источник сокращенно назвали источником J («Яхвист»). Второй был сокращенно назван источником E, от первой буквы еврейского слова Elohim («Элохим», откуда и его полное название – «Элохист»). На иврите «Элохим» – не собственное, а скорее нарицательное имя Бога, и в этой форме оно и применяется во втором источнике. И, кратко обозначив книгу Второзакония и «второзаконнические» пассажи, которые время от времени встречаются в первых книгах Пятикнижия, литерой D (от латинского Deuteronomium – «Второзаконие»), мы получим аббревиатуру JEDP – и ею сможем описать все источники, из которых и собиралось Пятикнижие.

В XIX столетии ученые приложили немалые усилия, пытаясь установить сравнительные даты четырех источников. Изначально предполагали, что самым древним был источник P, содержащий все законные правила для устроения святилища и богопочитания и запреты употреблять ту или иную пищу. Но благодаря долгим исканиям и в особенности трудам Юлиуса Велльгаузена (1844–1918) [13] все постепенно склонились к мнению о том, что источник P на самом деле появился позже других – даже после возвращения из Вавилонского плена, – и он, иными словами, восходит к VI–V векам до нашей эры. Мнение изменилось главным образом потому, что исторические книги, подробно излагавшие историю Израиля до Вавилонского пленения, по всей видимости, не содержали совершенно никаких сведений обо всей системе ритуальной чистоты, жертвоприношений и требований к питанию, обнаруженных в источнике P. Это был спорный вывод и во времена Велльгаузена, да и сейчас он остается спорным. Во многом именно источник P стал фундаментом позднего иудаизма, и когда Велльгаузен предположил, что «Священнический кодекс» появился так поздно, некоторые даже сочли его антисемитом. Велльгаузен описывал источник P как основополагающий документ не древней израильской религии, а иудаизма, и тем самым подразумевал, что между ними есть разрыв. Несомненно, иудаизм, явленный в источнике P, Велльгаузен считал упадочным в сравнении с религиозными прозрениями, например, великих пророков, которые, как ему казалось, звучали ближе к духу Яхвиста и Второзакония – источников J и D. Но эта субъективная оценка, в сущности, отделима от вопросов датировки. Можно согласиться с тем, что источник P появился сравнительно поздно, как считал Велльгаузен, но при этом счесть его религиозно глубоким – и даже развившим небрежное и грубое религиозное мировоззрение, проявленное в Яхвисте и Элохисте – источниках J и E. За вопросом о датировке источника P кроются важные проблемы, связанные с богословскими убеждениями и суждениями, и на карту поставлено многое. Так что этот вопрос остается одной из немногих областей библеистики, где ученые, исследующие христианскую Библию и Танах, часто держатся на расстоянии друг от друга.

Теория о разделении источников J и E в последние годы возродилась – благодаря сторонникам так называемой неодокументальной гипотезы [14]. Но большая часть ученых склонна говорить просто об источнике P и об источнике non‑P (иными словами, о «Священническом кодексе» – и обо всем, что к нему не принадлежит), причем источник non‑P считается более древним. В современной немецкой библеистике даже распространились воззрения [15], согласно которым источник non-P никогда не существовал как непрерывный, а составлен из блоков прежде независимых повествований. Иными словами, предания об Аврааме, Исааке, Иакове, Иосифе и Моисее, возможно, никогда изначально не существовали как единая «сага» ни в одном из источников, но могли передаваться независимо друг от друга в разных группах до тех пор, пока редактор Пятикнижия, уже по завершении Вавилонского плена, не свел их воедино. Это согласуется с предположением, сделанным в главе 1, согласно которому прибытие Авраама в Палестину с востока и переселение Моисея и его людей с запада, возможно, не совершались в указанном порядке, а проходили в одно время, – а может быть, Авраам и его потомки даже жили после Моисея. Они вполне могут принадлежать к периоду, который мы, как правило, называем эпохой судей, то есть к XI столетию до нашей эры: именно тогда мы слышим о коленах Израилевых, названных именами двенадцати сыновей Иакова. Но, как бы ни соединились тексты, составившие источник non-P, его отличие от источника P и источника D не вызывает сомнений. Стиль его, как мы видели, отличается от обоих, и лично мне кажется, что он по большей части восходит ко временам, предшествовавшим Вавилонскому пленению [16].

Недавно среди ученых, изучающих Ветхий Завет, проявилась склонность сдвигать датировку значительных разделов Еврейской Библии ближе к нашему времени. И теперь некоторые из них утверждают, что даже источник non-P восходит к эпохе, наступившей вслед за Вавилонским пленением, – иными словами, они говорят, что он возник во время владычества персов. Будь это так, источник non-P и источник P могли бы соотноситься не как более древний и более поздний, а как возникшие в одно и то же время и происходящие из разных течений мысли [17]. В любом случае правда в том, что те или иные писцы брали на себя обязанность соединять предания, оставляя большую часть каждого источника в целости и сохранности.

В преданиях, представленных в других книгах, тоже проявляются знаки того, что те составлены из более древнего материала. И еще там встречаются нелогичные версии одних и тех же историй. К примеру, как Давид познакомился с царем Саулом? В 1 Цар 16 его представляют Саулу как человека, искусного в игре на гуслях – но в 1 Цар 17, где Давид убивает Голиафа, ясно, что Саул никогда не встречался с ним прежде. Впрочем, даже так в этих книгах есть пространные участки довольно-таки связных повествований. В «Истории двора Давидова», приведенной в 2 Цар 9–20 [18], где описаны дворцовые интриги, связанные с наследованием трона Давида [19], искусство создания характеров и сложность сюжета доходят почти до уровня романа, и здесь мало что свидетельствует о множестве исходных источников. Как и большая часть библейских повествований, не связанных со «Священническим кодексом», история увлекает читателей, и они переживают вместе с героями, даже пусть те и обозначены лишь через действия и автор не делает комментариев о том, что у них на душе. Когда Авессалом, сын Давида, восстает против отца и погибает от руки Иоава, одного из царских полководцев, мы видим, что Давиду это не приносит радости:

Вот, пришел и Хусий [вслед за ним]. И сказал Хусий [царю]: добрая весть господину моему царю! Господь явил тебе ныне правду в избавлении от руки всех восставших против тебя. И сказал царь Хусию: благополучен ли отрок Авессалом? И сказал Хусий: да будет с врагами господина моего царя и со всеми, злоумышляющими против тебя то же, что постигло отрока!

И смутился царь, и пошел в горницу над воротами, и плакал, и когда шел, говорил так: сын мой Авессалом! сын мой, сын мой Авессалом! о, кто дал бы мне умереть вместо тебя, Авессалом, сын мой, сын мой!

И сказали Иоаву: вот, царь плачет и рыдает об Авессаломе. И обратилась победа того дня в плач для всего народа; ибо народ услышал в тот день и говорил, что царь скорбит о своем сыне. И входил тогда народ в город украдкою, как крадутся люди стыдящиеся, которые во время сражения обратились в бегство.

2 Цар 18:31–19:3

Как говорилось выше, один пассаж во «Второзаконнической истории» (1 Цар 2) – это «сага», в которую писцы «второзаконнического стиля» внесли изменения, желая, чтобы она более традиционно и лестно представляла образ царя Давида. Возможно, вся «История двора Давидова» не раз подвергалась такой обработке. Американские ученые в большинстве своем уверены, что первая ее редактура прошла в VII веке до нашей эры, в дни царя Иосии, а еще одна – вскоре после Вавилонского пленения [20]. В то же время немецкая «Геттингенская школа» полагает, что «История двора Давидова» подверглась по меньшей мере двум последовательным переработкам, при каждой из которых, соответственно, оказывали свое влияние интересы пророков и священников [21]. Конечно, стоит помнить: у нас нет никаких текстов, кроме окончательной версии, и все ранние варианты – гипотетические, пока не найдут манускрипт хотя бы с одним из них. Впрочем, это не значит, будто такая гипотеза неразумна. Стоит внимательно присмотреться, и мы тут же увидим свидетельства того, что библейские повествования часто составлены из разных источников – и, следовательно, появились, когда переписчик, копируя ранний текст, что-то добавил или изменил.

Возможно, приведенный ниже пример переплетения позволит понять это лучше. Обратимся к Исх 24:

1. И Моисею сказал Он: взойди к Господу ты и Аарон, Надав и Авиуд и семьдесят из старейшин Израилевых, и поклонитесь [Господу] издали; 2. Моисей один пусть приблизится к Господу, а они пусть не приближаются, и народ пусть не восходит с ним. 3. И пришел Моисей и пересказал народу все слова Господни и все законы. И отвечал весь народ в один голос, и сказали: все, что сказал Господь, сделаем [и будем послушны]. 4. И написал Моисей все слова Господни и, встав рано поутру, поставил под горою жертвенник и двенадцать камней, по числу двенадцати колен Израилевых; 5. и послал юношей из сынов Израилевых, и принесли они всесожжения, и заклали тельцов в мирную жертву Господу [Богу]. 6. Моисей, взяв половину крови, влил в чаши, а другою половиною окропил жертвенник; 7. и взял книгу завета и прочитал вслух народу, и сказали они: всё, что сказал Господь, сделаем и будем послушны. 8. И взял Моисей крови и окропил народ, говоря: вот кровь завета, который Господь заключил с вами о всех словах сих. 9. Потом взошел Моисей и Аарон, Надав и Авиуд и семьдесят из старейшин Израилевых, 10. и видели [место стояния] Бога Израилева; и под ногами Его нечто подобное работе из чистого сапфира и, как самое небо, ясное. 11. И Он не простер руки Своей на избранных из сынов Израилевых: они видели [место] Бога, и ели и пили. 12. И сказал Господь Моисею: взойди ко Мне на гору и будь там; и дам тебе скрижали каменные, и закон и заповеди, которые Я написал для научения их. 13. И встал Моисей с Иисусом, служителем своим, и пошел Моисей на гору Божию, 14. а старейшинам сказал: оставайтесь здесь, доколе мы не возвратимся к вам; вот Аарон и Ор с вами; кто будет иметь дело, пусть приходит к ним. 15. И взошел Моисей на гору, и покрыло облако гору, 16. и слава Господня осенила гору Синай; и покрывало ее облако шесть дней, а в седьмой день [Господь] воззвал к Моисею из среды облака. 17. Вид же славы Господней на вершине горы был пред глазами сынов Израилевых, как огонь поядающий. 18. Моисей вступил в средину облака и взошел на гору; и был Моисей на горе сорок дней и сорок ночей.

Исх 24:1–18

Если просто быстро просмотреть этот текст, у нас останется впечатление, что Моисей и остальные поднялись на гору Синай, он получил законы, передал их народу, и избранная группа устроила трапезу в присутствии Божьем. Но стоит вглядеться пристальнее, и мы заметим странности. Сколько раз Моисей восходил на гору, ни разу не спустившись при этом вниз? Если он взошел на нее в стихе 9, то как же ему могли приказать взойти в стихе 12? И опять же, если он взошел на гору в стихе 15, как он мог опять взойти на нее в стихе 18?

И кто поднимался на гору вместе с ним? Согласно стихам 1 и 9 – Аарон, Надав, Авиуд и семьдесят старейшин. Но стих 13 гласит, что с Моисеем взошел Иисус Навин (прежде не упомянутый), в то время как Аарон и Ор (тоже прежде не упомянутый) остались со старейшинами, которые не пошли с Моисеем. А потом, в стихе 18, Моисей восходит на гору один.

Когда Моисей получил законы для народа? В стихах 3–8 он уже получил книгу, которую дал ему Бог, и народ обещает покориться ее законам. И все же в стихе 12 Моисею дается повеление взойти на гору и получить книгу, или, скорее, каменные скрижали.

Есть и различие в том, как определен Бог. В стихах 9–11 Он назван «Богом» (Элохим), но в стихах 15–18 Он – «Господь», Яхве. Мы уже видели, что это и есть одно из самых характерных различий в источниках Пятикнижия.

Здесь, как и в повествовании о Всемирном потопе, тоже, как кажется, переплетен ряд в той или иной мере связных историй. В стихах 12–15 приводится один рассказ, довольно простой и прямолинейный: Моисей и Иисус Навин, его помощник, призваны взойти на гору, оставив Аарона и Ора взамен себя. В стихах 16–18 говорится, как Моисей взошел на гору один и присутствие Божье было подобно огню. Стихи 1–11 – это третье предание: Моисей уже получил закон, но восходит на гору со свитой, желая насладиться трапезой в присутствии Божьем. В этом рассказе Бога видит не только Моисей, Его видят все старейшины, и это не причиняет им никакого вреда. В том виде, в каком представлена глава, она смешивает рассказы и создает весьма туманное впечатление о событиях, лишенных четкой последовательности. Но в ее основе лежат три совершенно простых истории, и в каждой свой акцент и даже разные представления о Боге и Его отношении к людям, которым Он открывает Себя. А кроме того, в них по-разному представлены важные предводители, возглавлявшие народ Израильский в дни странствий в пустыне.

Конечно, можно с уверенностью сказать, что этот рассказ, хоть и путаный, расставляет некоторые поистине важные религиозные акценты: авторитет Моисея, центральность закона, возвышенность Бога. И, естественно, предшествующей историей текста никто интересоваться не обязан. Но стоит только заметить противоречия, и любой, чей ум пытлив, вероятно, захочет узнать, как они появились. И как раз здесь, скорее всего, и появится мысль провести своеобразный анализ и увидеть в пассаже ряд разных источников. А затем сам собой возникнет вопрос, зачем писцу сплетать три истории в одну и превращать три связных повествования в одно несвязное. Пока что, как мне кажется, лучше всего предположить так: он пытался убедиться, что ни одна часть традиции не пропадет. Он не писал связную историю Моисея, как делали бы биографы нашего времени – но собирал отдельные традиции, учившие о Моисее, и соединял их вместе, желая уберечь [23]. А значит, окончательный текст он представлял не в виде последовательного и логичного произведения – в отличие от того, как мы представляем себе роман или исторический отчет, – а скорее всего, стремился создать что-то вроде архива.

Изначальная история и другие предания

Итак, у нас теперь два великих повествования – Пятикнижие и «Второзаконническая история», заключившие в себе всю Еврейскую Библию от Книги Бытия до Книг Царств. Иногда весь свод этих текстов называют Изначальной историей. Этим он отличается от другого собрания текстов, которое, как повсеместно принято считать, появилось гораздо позже. Речь идет о Летописях, или Хрониках (Первой и Второй книгах Паралипоменон, в прямом смысле – «книгах пропущенного»). Они охватывают тот же период, что и Изначальная история: от Сотворения мира (во всяком случае от Адама) до конца Вавилонского пленения. Впрочем, большая часть истории в них подается просто как генеалогия с очень кратким повествованием: это перечни важных имен и вплетенные в них крошечные фрагменты преданий. Рассказ об Израиле не прерывается на Вавилонском плене – и этим Летописи отличаются от «Второзаконнической истории» в 4 Цар 25 – а завершается тем, что Кир, владыка персов, позволяет народу изгнанников вернуться в Землю Обетованную: последнее слово Второй книги Паралипоменон (2 Пар 36:23) звучит как veya‘al, «и пусть он туда идет» – иными словами, пусть любой изгнанник, если того желает, вернется на родину. Еврейская Библия выстроена так, что именно это слово ее и завершает: надежда приходит на смену отчаянию (смотрите главу 13).

Сейчас все склонны согласиться в том, что автор Книг Паралипоменон не располагал независимым материалом, на который мог бы опереться, и по большей части просто переписал древнюю историю, желая подвести ее к тому, что его волновало. А прежде всего его волновало израильское литургическое богослужение, и кроме того, он стремился показать, что люди получают то, чего заслуживают – причем показывал он это в гораздо большей мере, чем беспорядочные предания минувших дней. Например, тем, кому знакома «Второзаконническая история», известна и проблема с Манассией, царем Иудейским, жившим в VII столетии до нашей эры. В Четвертой книге Царств (4 Цар 21) сказано, что он едва ли имел себе равного в злодеяниях и не только поклонялся идолам, но и принес собственного сына в жертву на костре [25]. И тем не менее Манассия царствовал дольше, чем любой из иудейских царей (пятьдесят пять лет, согласно 4 Цар 21:1). И Летописец воспринимал это как богословскую проблему. Как вышло, что Бог позволил столь злому царю так долго править страной? Проблему нужно было решать – и был создан рассказ о покаянии Манассии. В 2 Пар 33 военачальники царя Ассирийского уводят закованного Манассию в Вавилон, как он того поистине заслуживал, но…

И в тесноте своей он стал умолять лице Господа Бога своего и глубоко смирился пред Богом отцов своих. И помолился Ему, и Бог преклонился к нему и услышал моление его, и возвратил его в Иерусалим на царство его. И узнал Манассия, что Господь есть Бог.

2 Пар 33:12–13

Гораздо более поздний текст, Молитва Манассии, появился в греческом переводе Ветхого Завета и оттуда перешел в протестантские апокрифы. Его нет ни в Еврейской, ни в Латинской Библии. Но он притязает на то, чтобы считаться той самой покаянной молитвой, которую возносил Манассия.

В Еврейской Библии есть и повествования иного характера. Книги Ездры и Неемии слегка несвязно и путано сообщают о событиях в общине, вернувшейся из Вавилонского плена, и в обоих случаях повествование ведется от первого лица (1 Ездр 7:27 – 9:15; Неем 1–7 и 13). Библеисты (может быть, легковерно) часто были склонны доверять рассказу от первого лица как явно надежному и допускали, что он и правда исходит от двух деятелей, хотя то, как и когда именно они вершили свои труды, остается загадкой. Должно быть, и Ездра, и Неемия вели активную деятельность в V или, предположительно, в IV веке до нашей эры, и судя по тому, как представлены их образы, персидский царь признал их право распоряжаться делами в персидской провинции Йехуд (так тогда звалась Иудея). Как и в Книгах Паралипоменон, иврит в Книгах Ездры и Неемии отличается от иврита, на котором написаны библейские «саги». В нем проявляются черты долгого развития, заметен ряд арамейских заимствований и, как отмечалось в главе 1, несколько пассажей в Книге Ездры полностью написаны на арамейском.

Есть и повествования, которые обычно называют еврейскими новеллами [26]. Они короткие, и их герои, возможно, вымышлены. Это Книга Руфи, Книга Ионы, Книга Есфири и ряд историй в Книге пророка Даниила 1–6 (а также Книга Товита и Книга Иудифи, отнесенные у протестантов к апокрифам). Эти книги проявляют все признаки того, что составлялись как законченное целое, повествование в них ведется последовательно, сюжет ясен, понятен и четко спланирован, и почти ничего не свидетельствует о том, будто в их основе лежат древние народные предания или устная традиция. Вероятно, они созданы в персидский или даже эллинистический период, иными словами, за время с V по II век до нашей эры. Большинство современных библеистов воспринимает их как сознательный вымысел и даже не предполагает в них и намека на историчность – в общем и целом, это «небылицы»: Иону глотает огромная рыба – и извергает его живым; Есфирь разрушает заговор против евреев, и многие избегают погибельной резни; Даниил спасается невредимым из львиного рва. Даже сторонники традиций не всегда убеждены в том, что эти рассказы историчны, и иногда охотно расценивают их не как рассказ о реальных событиях, а как притчи или нравоучительные сказки. Впрочем, и по сей день многие интересуются, нет ли в Средиземном море огромной рыбы, способной проглотить человека.

В наше время исследователи библейских повествований занимают полярные позиции. Некоторые ученые, особенно в немецкоязычном мире – впрочем, в Северной Америке и Израиле такие тоже есть, – по-прежнему стремятся в первую очередь узнать о том, откуда пришли эти повествования и как они развивались. Они разрабатывают сложнейшие теории, призванные объяснить, как устные и письменные материалы, соединившись, сформировали те книги, которыми мы теперь обладаем [27]. Других библеистов, и особенно в Северной Америке, намного сильнее интересуют литературные аспекты текстов, и в этом случае повествования читают синхронически, иными словами, как завершенное целое и как великую литературу, не задавая никаких вопросов об их истоках и развитии [28]. А что касается плодотворнейших выводов, к которым могут привести оба этих подхода, то насчет них ни в том, ни в другом лагере нет ни малейшего намека на согласие. Первым интересно, как возникла Библия; вторым – как ее читать в окончательной форме. Если они хоть в чем-то и согласны, так только в том, что книги повествований – это важная часть Ветхого Завета и их нельзя считать второстепенными по отношению к книгам пророков, а именно так по традиции и читали Библию христиане. (Раннехристианские писатели цитировали исторические книги очень нечасто – по сравнению с тем, сколь много цитат они брали из пророческих книг [29].) Тот факт, что Библия содержит повествования – это часть ее особенного характера, и этим она отличается от поздних вероучений и сформулированных доктрин. Ряд библейских преданий соприкасается с историей и дает нам свидетельства о том, как жил Древний Израиль. Но большая их часть – либо вымысел, либо искусно сочиненная история, даже в том случае, когда в основу рассказов ложится историческая правда.

Цель еврейских повествований

Как же использовались книги повествований в Древнем Израиле? Библеисты по большей части полагают, что рассказы читались вслух: грамотность не была уделом многих. И, возможно, это подразумевает, что читались они в контексте богослужения, вполне вероятно, на каком-либо из ежегодных празднеств, совершаемых в Иерусалиме, причем и до Вавилонского пленения, которое свершилось в VI веке до нашей эры, и после него. Может быть, рассказы об упадке и падении Израиля и Иудеи, приведенные в Книгах Царств, служили неким выражением народной скорби или исповеданием общей вины [30]. И скорее всего, именно в дни владычества персов возникли синагоги – здания, где иудеи собирались ради молитвы и учебы. А к эпохе Нового Завета прочтение исторических книг, хотя и избирательное, вошло в богослужение. Иудаизм уже шел к тому, чтобы сделать акцент на изучении текстов и молитв, не связанных с жертвоприношением, на местном уровне – даже хотя в то время Второй Храм еще не был разрушен и там каждый день приносились жертвы. Ранние христиане тоже читали некоторые разделы исторических книг на своих литургических торжествах – как часть хроники отношений Бога с Его народом с древних времен. По сути, именно богослужение стало одним из главных контекстов, в которых с Библией встретились как евреи времен позднего иудаизма, так и христиане.

Но как могут рассказы, собранные в книги, играть важную религиозную роль? И в чем именно они были важны для религиозной мысли Древнего Израиля? Они определенно не были «учением» в нашем понимании этого слова. Возможно, они подавали пример правильной жизни, но для этого ветхозаветные рассказы часто слишком сложны и не помогают напрямую. (Согласитесь, непросто вывести наставление «живи правильно» из упомянутого выше предания о том, как Моисей много раз восходил на вершину Синайской горы.) Весьма вероятно, что они могли служить для привлечения внимания и для того, чтобы вовлечь слушателей в мир, о котором спешил поведать рассказ, и не вели ни к каким определенным выводам, а просто показывали, пусть и не прямо, то, в каком состоянии пребывали люди. И если так, это очень далеко от того, как их читали в некоторых отраслях позднего иудаизма и христианства, часто сокращая до источника моральных наставлений и указаний.

В современной библеистике заново открыли «элемент предания» в тех книгах, которые по традиции именовали историческими, и тем признали, что просто и ясно об истории Израиля нам в них ничего не прочесть. Они важны не как архивный материал, а как способ определить своеобразие израильского народа. Они – это национальная литература. Исторические книги часто вносят свой вклад в то, как мы понимаем историю народа, и позволяют нам догадаться о том, как во время их написания воспринимались события и общественные движения. Они не дают надежных сведений об истории времени, которое пытаются описать. Это понимание приходит с первых же строк Книги Паралипоменон, которую ученые долго трактовали главным образом как свидетельство религиозных позиций и отношения к истории в эру владычества персов, – но не как источник достоверных сведений о том периоде истории, который в нем исследован. Идея, согласно которой и сама Изначальная история – лишь плод воображения и на самом деле сообщает нам не о праотцах Израиля и не о его царях начиная со второго тысячелетия до нашей эры, а лишь о том, что думали израильтяне с VIII по V век до нашей эры, появилась намного позже, но теперь повсеместна. Порой она по-прежнему шокирует ревностных иудеев или христиан: в подобном им видятся нападки на статус и авторитет Библии. Но многие верующие, не столь приверженные традициям, уже давно признали, что, скажем, первая глава Книги Бытия – это вовсе не точный отчет о том, как создавался мир. И после того, что мы поняли о первой главе Библии, мы вполне вольны сомневаться и в деталях библейских рассказов, – но наряду с этим можем и с непрестанным благоговением относиться к библейским текстам, увидев в них религиозно вдохновенные и содержательные источники. Но остается вопрос: а насколько далеко мы можем зайти в своих сомнениях, прежде чем утратим любое соприкосновение с традиционным пониманием Библии – и традиционным обращением с ней? В конце книги я еще вернусь к этому вопросу – как и ко многим другим очень важным проблемам, поднятым в современной библеистике.

3. Закон и мудрость

Почему люди читают Библию? Одна из причин такова: они пытаются понять, как жить. И мы видели, что библейские рассказы лишь иногда говорят об этом прямо, – а чаще предпочитают своего рода «окольный» подход. Впрочем, в Библии есть и советы, и даже указания, и они гораздо яснее звучат в двух литературных формах: «словах мудрости» и «словах закона».

Мудрость в Еврейской Библии и на Древнем Ближнем Востоке

По давней традиции определенные библейские книги сводятся в группу «учительных»: это Книга Притчей Соломоновых, Книга Екклесиаста и Книга Иова, а также Книга Премудрости Иисуса, сына Сирахова (она же «Премудрость Сираха» или «Екклесиастик») и Книга Премудрости Соломона [1]. В них много афоризмов – кратких изречений, выражающих плоды познания или дающих явный совет о том, как надлежит поступать. И многие из них, как кажется, отражают жизнь в селении или в малой общине. А источником их «назиданий» становится, скажем, возделывание земли:

Много хлеба бывает и на ниве бедных;

но некоторые гибнут от беспорядка.

Притч 13:24

Что уксус для зубов и дым для глаз,

то ленивый для посылающих его.

Притч 10:26

Праведный печется и о жизни скота своего,

сердце же нечестивых жестоко.

Кто возделывает землю свою, тот будет насыщаться хлебом;

а кто идет по следам празднолюбцев, тот скудоумен.

Притч 12:10–11

Подобных изречений немало и в других культурах, и их можно расценить как часть народной мудрости – сравните наши «У семи нянек дитя без глазу» или «Семь раз отмерь, один отрежь».

Но такое чувство, что некоторые изречения скорее подходят не израильской глубинке, а царскому двору:

Когда сядешь вкушать пищу с властелином,

то тщательно наблюдай, что перед тобою,

и поставь преграду в гортани твоей,

если ты алчен.

Притч 23:1–2

Человек мудрый силен,

и человек разумный укрепляет силу свою.

Поэтому с обдуманностью веди войну твою,

и успех будет при множестве совещаний.

Притч 24:5–6

Как небо в высоте и земля в глубине,

так сердце царей – неисследимо.

Притч 25:3

Не величайся пред лицем царя,

и на месте великих не становись;

потому что лучше, когда скажут тебе: «пойди сюда повыше»,

нежели когда понизят тебя пред знатным…

Притч 25:6–7

По этой причине библеисты, можно сказать, согласились в том, что изречения, скорее всего, сводили в книги не в сельских общинах, а при царском дворе в Иерусалиме, хотя некоторые из них явно возникли как народная мудрость или народная мораль. Это еще вероятнее в свете того факта, что, насколько нам известно, в городах Египта и Месопотамии делали сборники афоризмов, и несметное их число найдено в наши дни. Их составлением занимались писцы, люди не просто грамотные: искусством письма они зарабатывали на жизнь и, как правило, служили при дворе правителя.

Египетские источники охватывают особенно долгий период. Если один из них, Поучения Птаххотепа, и правда восходит к великому управителю, или визирю, по имени которого назван, то он, возможно, был создан в третьем тысячелетии до нашей эры, а другой, Поучение Аменемопе – вероятно, в VII веке до нашей эры. В библейской Книге Притчей есть раздел (Притч 22:17–24:22), столь близкий к Поучению Аменемопе, что его, должно быть, заимствовали из египетского документа, хотя здесь все непросто (откуда израильским писцам знать египетский?). Одна поразительная параллель касается святости границ:

Не передвигай межи давней

и на поля сирот не заходи,

потому что Защитник их силен;

Он вступится в дело их с тобою.

Притч 23:10–11

Не переноси межи давней

На границах пахотной земли,

И мерного шнура не трогай;

Не желай жадно локтя земли,

Не захватывай поле вдовицы.

Поучение Аменемопе 6

Более того, в Притч 22:20 сказано о неких идущих дальше «тридцати изречениях»[7] (точно разграничить сложно), что соответствует тридцати «главам» в Поучении Аменемопе. Примерно в половине содержания два документа близки достаточно для того, чтобы усмотреть в этой близости литературную связь.

Это дает нам интересную возможность – представить социальную организацию Израиля в эпоху царей. Да, этому нет явных подтверждений, ни текстовых, ни археологических, но кажется вероятным, что Израиль (а возможно, и оба царства), подобно Египту, должен был располагать школами для обучения писцов – в которых бы не просто учили грамоте, а выпускали секретарей в полном смысле этого слова, начиная от грамотных людей, способных написать обычное письмо, до Секретарей королевской канцелярии. Видимо, «мужи Езекии, царя Иудейского», упомянутые в Притч 25:1 как переписчики[8] разнообразных изречений, попадают в категорию последних. Иными словами, в Израиле во времена царей была государственная гражданская служба, и те, кто создавал сборники афоризмов, принадлежали, как и их египетские «коллеги», к этому классу общества. В таком контексте становится понятным, почему Книгу Притчей приписывают царю Соломону, – ведь царь покровительствовал трудам своих чиновников.

Но даже если допустить, что Книга Притчей восходит к израильской гражданской службе, учреждению явно светскому, в ней все же часто отражено богословское мышление. Да, никакие изречения в книге не приписываются Богу как их источнику: в отличие от пророчеств, они не притязают на право считаться божественными репликами, – это просто размышления о жизни. И все же они зачастую подразумевали вмешательство божественной десницы в дела человеческие. Есть теория, согласно которой древнейшие изречения – это совершенно светские наблюдения за жизнью, а в последующих уже проявляется морализаторский тон; что же касается самого недавнего по времени пласта, он уже откровенно богословский [2]. Скажем, изречение «Нашел ты мед, – ешь, сколько тебе потребно, чтобы не пресытиться им и не изблевать его» (Притч 25:16) – наблюдение, основанное исключительно на опыте; фраза «Как снег летом и дождь во время жатвы, так честь неприлична глупому» (Притч 26:1) принадлежит к морализаторскому пласту, а реплика «Не будь мудрецом в глазах твоих; бойся Господа и удаляйся от зла» (Притч 3:7) – это часть третьей, теологической стадии в развитии мудрости и знак того, что мудрость уже входит в религиозную культуру Израиля, перестав быть прерогативой учителей народа или царских чиновников.

Да, теория неплохая, но довольно спекулятивная. Египетские параллели, если уж о них говорить, тяготеют к иному пути развития: в самом древнем наставлении (Поучение Птаххотепа) богословский характер выражен намного сильнее, нежели в сравнительно недавнем (Поучение Аменемопе). Вероятно, нам не выстроить изречения на подобной временной шкале. Впрочем, справедливо заметить, что учительная литература начинает ссылаться на особый опыт Израиля и его уникальные богословские традиции определенно не раньше эпохи владычества персов и даже эллинистического периода. Так, Книга Премудрости Соломона, написанная в I веке до нашей эры и отнесенная в большинстве Библий к апокрифам, обстоятельно исследует историю Израиля в главах 10–19; а «Екклесиастик», или Сирах, упоминает великих героев народной истории в главах 44–49, начиная со слов: «Теперь восхвалим славных мужей». Но там, где в Книге Притчей появляется Бог (или Яхве), нет никаких отсылок ни на Исход из Египта, ни на Вавилонский плен, ни на любой другой исторический опыт народа, – говорится только о том, какое место отводится всему, что связано с Богом, в жизни отдельных людей или семей. В этом смысле израильские изречения вневременны: они – не отражение особого периода в истории народа, и потому их сложно датировать. В любом случае некоторые из них, вероятно, восходят к незапамятным временам, даже пусть в сборники их и свели гораздо позже.

Книга Притчей содержит несколько меньших сводов (1–9; 10:1 – 22:16; 22:17–24:22; 24:23–34; 25–29; 30 и 31), внесенных в окончательную версию. Они могли возникнуть в разные времена. Главы 1–9 часто считаются позднейшим собранием и состоят не только из отдельных изречений, но и из кратких параграфов с единым смыслом:

Сын мой! если ты примешь слова мои

и сохранишь при себе заповеди мои,

так что ухо твое сделаешь внимательным к мудрости

и наклонишь сердце твое к размышлению;

если будешь призывать знание

и взывать к разуму;

если будешь искать его, как серебра,

и отыскивать его, как сокровище,

то уразумеешь страх Господень

и найдешь познание о Боге.

Притч 2:1–5

Было бы трудно извлечь из Книги Притчей некое отдельное «послание». В целом она учит вести воздержанный и спокойный образ жизни, в духе египетских Поучений, восхваляющих «мирного человека», который «отпускает сердце свое в святилище» и не устраивает смут. Но за пределами этого учение разнообразно, и можно даже сказать, диалогично [3]: в нем часто противопоставляются точки зрения, и читателям не говорится, как нужно между ними выбирать. Так, подкуп и продажность порицаются:

Корыстолюбивый расстроит дом свой,

а ненавидящий подарки будет жить.

Притч 15:27

Нечестивый берет подарок из пазухи,

чтобы извратить пути правосудия.

Притч 17:23

И все же подмечено, что взятка может при необходимости облегчить жизнь:

Подарок у человека дает ему простор

и до вельмож доведет его.

Притч 18:16

Подарок тайный тушит гнев,

и дар в пазуху – сильную ярость.

Притч 21:14

Стремление к богатству одобряется, а бедного жалеют, ибо у него нет друзей; и все же чрезмерное богатство коварно, а мирному бедняку лучше, чем богачу в раздоре. Книга Притчей восхваляет разумных и уравновешенных – тех, кто способен пройти «по минному полю» и не увлечься ни к одному из противоборствующих притязаний.

Слегка экстраполировав библейский текст, пусть и без оснований, и предположив, что его контекст – царский двор, описанный нами выше, Эрик Хитон так изображает портрет человека, представленного в Книге Притчей:

Человек Книги Притчей – целеустремленный мещанин… Он не отождествляет себя ни с богатыми, ни с бедными… и ему не по нраву, когда люди разного положения лицемерят и скрывают свою суть… Он знает, что деньги – это не главное, что в жизни есть многое и помимо них, и хочет верно расставить приоритеты. И более того, у него есть дом и семья, он думает о них, стремится уберечь их от опасности… Его поддерживает необычайно преданная искусница-жена. Она не только готовит трапезу и чинит одежду детям, но и непрестанно работает, желая принести побольше в дом. Человек Книги Притчей уверен, что для кого-то в его положении жена неимоверно важна. Он придает огромное значение миру в семье и сочувствует тем, у кого «сварливая жена в пространном доме», где дети все время противоречат отцу и печалят мать… Именно поэтому он решает, что будет строг к своим сыновьям – и вобьет в них немного здравого смысла… Человек Книги Притчей открыт и весел, он говорит то, что думает, и делает все, что в его силах, лишь бы все жили в добрососедстве… Врагам, считает он, не нужно мстить – с ними следует поступать столь же великодушно, как и с теми, кто в нужде. Он не намерен отрицать, что имеет свои принципы, но предпочитает говорить о себе как о «человеке дела», для которого всецело важен результат, даже если ради него порой приходится чем-то и поступиться. Скажем, бывают случаи, когда взятка действует «как драгоценный камень», и закрыть на это глаза – единственный разумный выбор… Такой вот он реалист, и в этом секрет его успеха… В конце концов важнее всего именно эти «тайны мастерства», рожденные из опыта и навыка усердно мыслить [4].

Да, возможно, это уже чересчур – так дотошно систематизировать поучения Книги Притчей: их послания довольно переменчивы, да и часто они, как мы видели, «тянут в разные стороны», – но все же это описание вполне согласуется с изысканным и утонченным духом книги.

Мудрость скептиков

Если в Книге Притчей диалог ведется скрыто, то в двух других учительных текстах Ветхого Завета, Книге Иова и Книге Екклесиаста, он совершенно откровенен. И к богословию они обе гораздо ближе, чем самые религиозные изречения в Книге Притчей. В них заданы прямые вопросы о сути и характере Бога – причем имя Яхве редко звучит в Книге Иова и ни разу не появляется в Книге Екклесиаста. Книга Иова, практически несомненно возникшая в эпоху владычества персов, диалогична в самом прямом смысле. К повествованиям здесь относятся только пролог и эпилог, рассказывающие привычную историю о человеке, которого преследует сатана, или «противник» – своего рода небесный «адвокат дьявола», желающий проверить набожность Иова. А главный корпус книги составлен из трех диалогических циклов. Беседуют Иов и трое его друзей: Елифаз, Вилдад и Софар, – а потом вступит и четвертый, Елиуй (но это, вполне возможно, поздняя вставка). Подобное в духе ранних трагедий школы Эсхила: каждый персонаж произносит заученную речь, которая не обязательно соединяется с предыдущими, но преследует свою цель. После каждой речи Иов произносит свои реплики, но, опять же, редко дает ответ на заданные ему вопросы. Все речи построены как притчи, а иногда даже звучат прямые цитаты из Книги Притчей и Псалтири. В одной поразительной реплике Иов как будто пародирует псалом:

Что́ есть человек, что Ты помнишь его,

и сын человеческий, что Ты посещаешь его?

Пс 8:4

Что такое человек, что Ты столько ценишь его

и обращаешь на него внимание Твое,

посещаешь его каждое утро,

каждое мгновение испытываешь его?

Иов 7:17́

Там, где Псалмопевец поражен тем, сколь Бог заботится о сотворенных Им людях, Иов скорбит о том, что Бог проявляет к человечеству столь навязчивый и непрошеный интерес.

Во всей книге звучит главная тема беседы: почему Иов, явно невинный и набожный, страдает от страшных болезней, разорен и презираем? Друзья предлагают ответы на эту загадку, и их версии согласуются с общим тоном Книги Притчей. Возможно, в Иове больше зла, нежели кажется? («Верно, злоба твоя велика, и беззакониям твоим нет конца», Иов 22:5). Или его испытывают? («Блажен человек, которого вразумляет Бог, и потому наказания Вседержителева не отвергай», Иов 5:17). Или, может, его страдания окажутся краткими и вскоре забудутся, когда Бог вернет ему здоровье и благополучие? («И если вначале у тебя было мало, то впоследствии будет весьма много», Иов 8:7). Иов отвергает все эти ложные объяснения. Кульминация книги – появление Бога (в чем-то оно сродни deus ex machina греческих трагедий). И Бог саркастически говорит Иову, что тот ничего не знает, ибо ничтожен в сравнении с мощью Создателя:

Где был ты, когда Я полагал основания земли?

Скажи, если знаешь.

Кто положил меру ей, если знаешь?

или кто протягивал по ней вервь?

На чем утверждены основания ее,

или кто положил краеугольный камень ее,

при общем ликовании утренних звезд,

когда все сыны Божии восклицали от радости?

Иов 38:4–7

Но кроме того, Бог исцеляет Иова, благословляет его и таинственно провозглашает, что Иов «говорил верно», а его друзья – нет (Иов 42:8). Книга остается сокровенной – и показывает, что даже в учительном тексте, темой которого откровенно избраны притязания самой традиции мудрости, мы не находим окончательного разрешения затронутых богословских проблем. В этом Книга Иова отличается от сходных трудов на всем Древнем Ближнем Востоке, например от вавилонского текста, который начинается со слов: «Восхвалю я Господа мудрости» [5]. В последнем ясно сделан совершенно иной вывод: страдающий праведник поистине виновен в грехах против богов.

Книга Екклесиаста (Кохелет) пронизана сомнениями в еще большей мере, нежели Книга Иова. В целом она стремится найти глубинный смысл жизни – и отрицает, что это возможно. Все – «суета», на иврите, гевель – «бессмыслица», «нелепость». И дело не в том, будто мы зря тщеславимся из личной гордыни. Все просто по природе своей напрасно, тщетно и ни к чему не ведет. Даже знаменитый отрывок про «всему свое время» в контексте становится иллюстрацией к неизбежности бессмысленных событий – и это ясно, когда мы приведем его с последней строкой (которую часто опускают).

Всему свое время, и время всякой вещи под небом:

время рождаться, и время умирать;

время насаждать, и время вырывать посаженное;

время убивать, и время врачевать;

время разрушать, и время строить;

время плакать, и время смеяться;

время сетовать, и время плясать;

время разбрасывать камни, и время собирать камни;

время обнимать, и время уклоняться от объятий;

время искать, и время терять;

время сберегать, и время бросать;

время раздирать, и время сшивать;

время молчать, и время говорить;

время любить, и время ненавидеть;

время войне, и время миру.

Что пользы работающему от того, над чем он трудится?

Еккл 3:1–9, курсив добавлен

Как и Иов, Екклесиаст часто цитирует изречения, сами по себе предполагающие, будто в том, что происходит на земле, есть порядок и польза, но перестраивает их контекст, желая показать тщету человеческих стремлений:

Доброе имя лучше дорогой масти, и день смерти – дня рождения.

Еккл 7:1

Все, что может рука твоя делать, по силам делай; потому что в могиле [6], куда ты пойдешь, нет ни работы, ни размышления, ни знания, ни мудрости.

Еккл 9:10

По сути, это пародия на учительную книгу. Она подрывает все устои премудрости. Почти все библеисты полагают, что она написана в эллинистический период – отчасти оттого, что в ней есть признаки позднего иврита, – а если это так, то она могла кое-что заимствовать и у греческого скептицизма. Ее называют словами «сына Давидова» (Еккл 1:1), и обычно это воспринимали в том смысле, что она (как и Книга Притчей) притязает на право считаться творением Соломона, – но, возможно, здесь просто речь о царе из рода Давида. И равно так же, как Книга Иова заключает мудрость своих изречений в границы повествований – пролог и эпилог – Книга Екклесиаста содержит ряд очень кратких историй, призванных показать, отчего дела человеческие пошли столь плохо и не имеют конечного смысла:

Вот еще какую мудрость видел я под солнцем, и она показалась мне важною: город небольшой, и людей в нем немного; к нему подступил великий царь и обложил его и произвел против него большие осадные работы; но в нем нашелся мудрый бедняк, и он спас своею мудростью этот город; и однако же никто не вспоминал об этом бедном человеке. И сказал я: мудрость лучше силы, и однако же мудрость бедняка пренебрегается, и слов его не слушают.

Еккл 9:14–16

Возможно, некоторые из этих историй – или же все – содержат завуалированные отсылки к событиям израильской истории [7], но обезличены, чтобы казаться типичным отражением «суеты желаний человеческих» [8]. Редактор добавил в книгу эпилог, призванный силой ввернуть ее поучения обратно к библейской ортодоксии:

Выслушаем сущность всего: бойся Бога и заповеди Его соблюдай, потому что в этом всё для человека; ибо всякое дело Бог приведет на суд, и все тайное, хорошо ли оно, или худо.

Еккл 12:13–14

Почти для всех, кто читает Книгу Екклесиаста в наши дни, этот эпилог слишком запоздал. Ее сомнения уже впечатаны в наш разум – задолго до того, как мы достигнем этой резко диссонирующей посылки. Кажется, автор стремится научить нас одному: довольствуйтесь тем, чего способен достичь род человеческий – и не обрекайте себя, пытаясь понять мир. Как и у Вольтера в Кандиде [9], мораль проста: нам следует «возделывать свой сад» и наслаждаться жизнью, которая нам дана, а не пытаться достичь недостижимого.

Так учительная литература не просто устанавливает закон, а вовлекает читателя в диалог о человеческой жизни и ее устроении. Она склонна не к догматизму, а к «открытым финалам». А если в ней и предлагается знание о мире и путях его, то через притчи и мудрые изречения, над которыми предстоит размышлять, а не через суровые диктаты, которые можно только принять – и следовать им беспрекословно. Вероятно, наиболее типичны краткие параграфы в Притч 30, где проводятся аналогии между человеческой жизнью и миром природы, а нас приглашают подумать о них, не делая никаких конкретных и практических выводов:

Вот трое имеют стройную походку,

и четверо стройно выступают:

лев, силач между зверями,

не посторонится ни перед кем;

конь и козел, [предводитель стада,]

и царь среди народа своего.

Притч 30:29–31

Правильно или нет поступает царь, ходя среди народа своего, нам не говорят: это просто наблюдение за миром и жизнью.

Кем были авторы учительных книг? Мы видели: Книга Притчей могла стать творением дворцовых писцов, собиравших и народные изречения, и реплики мудрецов. Но Книга Иова и Книга Екклесиаста кажутся сочинениями отдельных писателей, хотя нам и неизвестны их имена. В каком обществе они жили? Мы не знаем, оно скрыто от нас, и это искушает. Подобные произведения непременно должны были читать и обсуждать на каком-либо фоне, но нам никак не подтвердить существование иудейских философских школ – какие были, скажем, в Древней Греции. Единственное наше свидетельство – это сами тексты.

Олицетворенная мудрость

Последующее развитие учительных традиций, которому предстояло привести к важным последствиям в христианском прочтении Библии – олицетворение мудрости. Почти во всех разделах Книги Притчей, считающихся древними (Притч 10:1 – 22:16), «мудрость» – просто абстрактное существительное со значением «свойство быть мудрым», как в английском языке. Впрочем, в какой-то момент возникла идея о том, что мудрость – или, скажем еще точнее, премудрость – была неким существом, своего рода богиней, и проявляла благосклонность к тем, кто следовал ее указаниям:

Не премудрость ли взывает?

и не разум ли возвышает голос свой?

Она становится на возвышенных местах,

при дороге, на распутиях;

она взывает у ворот при входе в город,

при входе в двери:

«к вам, люди, взываю я,

и к сынам человеческим голос мой!

Научитесь, неразумные, благоразумию,

и глупые – разуму…

Примите учение мое, а не серебро;

лучше знание, нежели отборное золото;

потому что мудрость лучше жемчуга,

и ничто из желаемого не сравнится с нею…

Мною цари царствуют

и повелители узаконяют правду;

мною начальствуют начальники

и вельможи и все судьи земли.

Любящих меня я люблю,

и ищущие меня найдут меня.

Притч 8:1–5, 10–11, 15–17

Здесь премудрость – некое подобие египетской богини Маат, первопричины нравственного порядка в мире [10]. Маат была в прямом смысле богиней – дочерью бога солнца Ра; впрочем, в Израиле премудрость никогда не почитали так, как Маат в Египте [11]. Но стоило сделать лишь шаг, и олицетворенную премудрость стали воспринимать как посредницу Бога в творении, практически второе божественное создание, подчиненное лишь Богу:

Господь имел меня началом пути Своего,

прежде созданий Своих, искони;

от века я помазана,

от начала, прежде бытия земли.

Я родилась, когда еще не существовали бездны,

когда еще не было источников, обильных водою…

Когда Он уготовлял небеса, я была там.

Когда Он проводил круговую черту по лицу бездны,

когда утверждал вверху облака,

когда укреплял источники бездны…

тогда я была при Нем художницею,

и была радостью всякий день,

веселясь пред лицем Его во все время,

веселясь на земном кругу Его,

и радость моя была с сынами человеческими.

Притч 8:22–24, 27–28, 30–31

Вероятно, это развитие произошло спустя какое-то время после освобождения евреев из Вавилонского плена, а может быть, даже в эллинистический период – где-то в 300 году до нашей эры. Позже, в I веке до нашей эры, в Книге Премудрости Соломона, олицетворенная Премудрость становится и посредницей Бога в управлении историей мира, а особенно – историей Израиля:

Она сохраняла первозданного отца мира, который сотворен был один,

и спасала его от собственного его падения:

она дала ему силу владычествовать над всем…

Она не оставила проданного праведника, но спасла его от греха:

она нисходила с ним в ров и не оставляла его в узах.

Прем 10:1–2, 13–14

Эти пассажи явно относятся к Адаму и Иосифу; и со всеми важными персонажами Пятикнижия поступают примерно так же.

Итак, Премудрость становится верной помощницей Бога и выступает как Его посредница в сотворении мира и истории рода человеческого. В раввинизме, главной форме иудаизма, этот ход мысли не приобрел особой важности. Но в раннем христианстве он расцвел. Христиане, убежденные в том, что Иисус был божественен, но не идентичен единому Богу, сочли, что все, сказанное об олицетворенной Премудрости, прекрасно позволит выразить то, как соотносятся Иисус и Бог. В великих спорах о природе Христа, шедших в IV веке, все вовлеченные богословы приняли как данность то, что Премудрость, о которой гласила Книга Притчей (Притч 8:22), означала Христа. А спорили они о том, переводить ли этот стих как «Господь создал меня началом пути Своего» (такой перевод сделан в английской Библии) или же как «Господь имел меня началом пути Своего»: последнее могло бы подразумевать, что Премудрость (то есть Христос) существовала извечно. Никому и не пришло на ум, что текст может вообще не относиться к Христу или что они ведут спор не об изначальном тексте, написанном на иврите, а о его переводе на греческий, – и фрагмент из Притч 8:22 стал ключевым текстом христологии, иными словами, доктрины о природе Христа (см. главу 14).

Иудейский закон на Древнем Ближнем Востоке

В иудаизме принято считать, что вся Еврейская Библия составляет «закон» для иудейского сообщества. Но здесь слово «закон» – на иврите тора, – имеет особое значение. Его изначальный смысл – «учение». И относится он не к своду законодательных актов, а к наставлениям и советам, которые в древние времена давали священники, а со II века до нашей эры – раввины, писцы и другие духовные наставники. В наши дни Тора – это целая система предписаний, по которой живут религиозные иудеи, причем в Библии мы найдем лишь часть этих правил. Кроме того, так могут обозначать и Пятикнижие, и даже всю Библию, и свод поучений, созданный раввинами на протяжении веков («Устная Тора»). В самой Библии слово «тора», как кажется, сперва обозначало личное решение священника по поводу какого-либо спорного вопроса (подобный случай приведен в Книге пророка Аггея, 2:11–13), а после так стали называть весь образ жизни, уготованный Богом народу Его: такой смысл раскрыт в Псалтири, особенно в псалмах 1, 18 и 118[9].

Но в законе Господа воля его,

и о законе Его размышляет он день и ночь!

Пс 1:2

Закон Господа совершен,

укрепляет душу;

откровение Господа верно,

умудряет простых.

Повеления Господа праведны,

веселят сердце;

заповедь Господа светла,

просвещает очи.

Пс 18:8–9

Как люблю я закон Твой!

Весь день размышляю о нем.

Заповедью Твоею Ты соделал меня мудрее врагов моих.

Пс 118:97–98

Но в Библии, если рассмотреть ее как Тору, много отдельных законов и кодексов в более повседневном смысле. Там есть и повеления касательно того, что делать в тех или иных обстоятельствах, о которых нужно выносить судебное решение. Есть и немало общих предписаний или запретов, данных от имени Бога. Важный пример последних – Десять заповедей, иногда известные как Декалог (от греческого «десять слов»). Законы приведены в Пятикнижии – отчего оно порой называется Торой – в рамках рассказа об откровении, которое Бог дал Моисею в дни странствий людей Израильских к Земле Обетованной. (К этому моменту я еще вернусь.) Как гласит Исх 19–20, это случилось на горе Синай, где-то на юге пустыни, и там же Моисей передал законы народу. Согласно Второзаконию, Моисей получил законы на Синае – хотя и в самой книге, и во «второзаконнических» источниках у горы другое название, Хорив, – а народу их передал только тогда, когда иудеи, перейдя Иордан, вышли на равнины Моава и готовились войти в Землю Обетованную. И в Исходе, и во Второзаконии Десять заповедей появляются первыми (Исх 20 и Втор 5), а более подробные законы, возникшие вслед за ними, представлены как разъяснение особого смысла первых, более общих норм. Но вероятно, изначально подробные законы существовали независимо от Десяти заповедей – причем как своды правил, наделенные правовой силой.

В Еврейской Библии три главных свода законов. Первый часто называют Книгой Завета или Кодексом Завета, и он приведен в Исх 21–23. Ученые согласны в том, что это древнейший библейский кодекс. Он предполагает наличие оседлого общества, но такого, которым не правит явный царь, и часто полагают, что этот свод восходит ко временам, предшествующим израильской монархии. Если народ Израильский странствовал по пустыне, то в кодексе это не отражено: законы обращены к тем, кто имеет дома и домашних животных и живет в городах, где есть местные святилища. И принять расхожее убеждение, совпадающее с тем, что говорит нам Ветхий Завет – иными словами, то, что законодательство восходит к Моисею и пустыне – довольно сложно после того, как мы немного поразмыслим над деталями этих законов. Обратите внимание на фрагменты, выделенные курсивом, они указывают на оседлую жизнь, свойственную земледельцам, живущим в домах:

Если купишь раба Еврея, пусть он работает [тебе] шесть лет, а в седьмой [год] пусть выйдет на волю даром; но если раб скажет: люблю господина моего, жену мою и детей моих, не пойду на волю, – то пусть господин его приведет его пред богов[10] и поставит его к двери, или к косяку, и проколет ему господин его ухо шилом, и он останется рабом его вечно.

Исх 21:2, 5–6

Если кто раскроет яму, или если выкопает яму и не покроет ее, и упадет в нее вол или осел, то хозяин ямы должен заплатить, отдать серебро хозяину их, а труп будет его.

Исх 21:33–34

Если кто потравит поле, или виноградник, пустив скот свой травить чужое поле, [смотря по плодам его пусть заплатит со своего поля; а если потравит все поле,] пусть вознаградит лучшим из поля своего и лучшим из виноградника своего.

Исх 22:5

Не медли [приносить Мне] начатки от гумна твоего и от точила твоего.

Исх 22:29

Второй свод – Второзаконие, главы 12–26. По охвату тем он шире, чем свод в Книге Исхода, но, когда касается тех же вопросов, выглядит обновленной версией Кодекса Завета. Ярчайший пример мы снова найдем в законе о рабах-евреях:

Если купишь раба Еврея, пусть он работает [тебе] шесть лет, а в седьмой [год] пусть выйдет на волю даром; если он пришел один, пусть один и выйдет; а если он женатый, пусть выйдет с ним и жена его; если же господин его дал ему жену и она родила ему сынов, или дочерей, то жена и дети ее пусть останутся у господина ее, а он выйдет один… Если кто продаст дочь свою в рабыни, то она не может выйти, как выходят рабы.

Исх 21:2–4, 7

Если продастся тебе брат твой, Еврей, или Евреянка, то шесть лет должен он быть рабом тебе, а в седьмой год отпусти его от себя на свободу; когда же будешь отпускать его от себя на свободу, не отпусти его с пустыми руками, но снабди его от стад твоих, от гумна твоего и от точила твоего: дай ему, чем благословил тебя Господь, Бог твой.

Втор 15:12–14

В главе 2 мы упоминали теорию, согласно которой Книга Второзакония была сводом правил, провозглашенных при царе Иосии в VII веке до нашей эры (см.: 4 Цар 22:8–13). Эта теория очень хорошо согласуется со свидетельством о том, что древние законы обновились по более поздним идеальным образцам.

Третий свод законов – Книга Левит 19–26. Он известен как Кодекс святости, потому что начинается с предписания быть святым, как свят Бог (Исх 19:2). В этом своде отмечен ряд признаков источника P, или «Священнического кодекса», и прежде всего – озабоченность проблемой ритуальной чистоты. Соответственно, его обычно датируют эпохой Вавилонского пленения или временем вскоре после него – как и остальной источник P. Но на самом деле мало что позволяет обозначить конкретную дату. Возможно, Кодекс святости древнее, чем Второзаконие 12–26. Он очень близок к источнику P, он уделяет намного больше внимания общему богослужению и жертвоприношению, нежели два других свода, и аккуратно помещает истоки всех законов в то время, когда народ Израильский странствовал по пустыне и поклонялся Богу в священной скинии; впрочем, как считают в большинстве своем толкователи, скиния на самом деле означала Иерусалимский Храм.

В Пятикнижии тоже намного больше глав с правилами и законами, где подробнейшим образом расписано богопочитание, приведены предписания насчет разрешенной и запретной пищи и говорится о других проблемах ритуальной чистоты. В пример можно привести Исход 24–30, Левит 1–18 и Числа 5–9. В наше время эти разделы Библии кажутся многим читателям (особенно христианам) наименее интересными, хотя в них есть свое очарование – скажем, для социального антрополога [12], а также для любого, кто хочет верно понять иудаизм. На них во многом основана система законов о ритуальной чистоте, по-прежнему правящая жизнью религиозных иудеев и придающая ей своеобразный стиль. Возможно, большая часть этих законов обрела свою нынешнюю форму после Вавилонского плена, но их корни уходят гораздо глубже в саму суть израильского общества [13].

Три главных кодекса особенно тесно связаны с другими законами на Древнем Ближнем Востоке. Многие, и среди них те, что восходят к глубине второго тысячелетия до нашей эры, были обнаружены в Месопотамии – например, Кодекс Хаммурапи (XVIII век до Р. Х.), Законы Липит-Иштара (первая половина второго тысячелетия до Р. Х.), Законы Ур-Намму (XIX век до Р. Х.) и Среднеассирийские законы (XV век до Р. Х.). Никаких подобных сводов из Египта у нас нет – как, к сожалению, и из Леванта. Порой в этих кодексах содержатся постановления, столь близкие к тем, какие мы видим в еврейском законе, что между ними непременно должна быть связь. Возможно, это следствие общей правовой культуры, длившейся на протяжении веков – если, конечно, израильские писцы не владели аккадским и не заимствовали законы напрямую, ведь Кодекс Хаммурапи оставался во множестве копий после создания. Самая поразительная параллель – «закон о бодливом воле».

Если вол забодает мужчину или женщину до смерти, то вола побить камнями и мяса его не есть; а хозяин вола не виноват; но если вол бодлив был и вчера и третьего дня, и хозяин его, быв извещен о сем, не стерег его, а он убил мужчину или женщину, то вола побить камнями, и хозяина его предать смерти… Если вол забодает раба или рабу, то господину их заплатить тридцать сиклей серебра, а вола побить камнями.

Исх 21:28–29, 32

Если вол, идя по дороге, забодает кого-нибудь насмерть, это дело не подлежит иску. Если чей-нибудь вол бодлив и чиновники городского совета сообщили хозяину вола о том, что его вол бодлив, то если он не притупит ему рогов или не спутает своего вола и этот вол забодает свободного насмерть, хозяин вола обязан уплатить полмины серебра.

Кодекс Хаммурапи 250–251

Можно спорить о том, что схожесть этого древнего кодекса с законами в Книге Исхода возникла, поскольку оба свода были написаны примерно в одно и то же время; хотя, конечно, немногие будут датировать эпоху Моисея началом второго тысячелетия до нашей эры. Но Кодекс Хаммурапи состоит из законов городской культуры – достаточно продвинутой, чтобы в ней был городской совет. И подобного никак не представить у Моисея и странствующих израильтян – даже как бездоказательное допущение. Для того чтобы Израиль подпал под влияние этих законов, израильтяне должны были вести оседлую жизнь в поселках и городах и развить культуру писцов, хотя бы сопоставимую с культурой Древней Месопотамии в дни Хаммурапи. Книга Завета – явно не документ, созданный группой кочевников, живущих в шатрах. И никакая подобная группа, пусть даже грамотная (что уже само по себе почти непредставимо), не заимствовала бы у другого общества законы, указывающие, как поступать со сбежавшими волами. Да, Библия ассоциирует законы с Моисеем. Но стоит взглянуть на их подтекст, и эта связь становится невероятной.

Десять заповедей

А что же тогда с Десятью заповедями? Ниже они приведены в версии, представленной в Книге Исхода 20:2–17 (есть еще одна во Второзаконии 5:1–21).

Я Господь, Бог твой, Который вывел тебя из земли Египетской, из дома рабства; да не будет у тебя других богов пред лицем Моим.

Не делай себе кумира и никакого изображения того, что на небе вверху, и что на земле внизу, и что в воде ниже земли; не поклоняйся им и не служи им, ибо Я Господь, Бог твой, Бог ревнитель, наказывающий детей за вину отцов до третьего и четвертого рода, ненавидящих Меня, и творящий милость до тысячи родов любящим Меня и соблюдающим заповеди Мои.

Не произноси имени Господа, Бога твоего, напрасно, ибо Господь не оставит без наказания того, кто произносит имя Его напрасно.

Помни день субботний, чтобы святить его; шесть дней работай и делай [в них] всякие дела твои, а день седьмой – суббота Господу, Богу твоему: не делай в оный никакого дела ни ты, ни сын твой, ни дочь твоя, ни раб твой, ни рабыня твоя, ни [вол твой, ни осел твой, ни всякий] скот твой, ни пришлец, который в жилищах твоих; ибо в шесть дней создал Господь небо и землю, море и все, что в них, а в день седьмой почил; посему благословил Господь день субботний и освятил его.

Почитай отца твоего и мать твою, [чтобы тебе было хорошо и] чтобы продлились дни твои на земле, которую Господь, Бог твой, дает тебе.

Не убивай.

Не прелюбодействуй.

Не кради.

Не произноси ложного свидетельства на ближнего твоего.

Не желай до́ма ближнего твоего; не желай жены ближнего твоего, [ни поля его,] ни раба его, ни рабыни его, ни вола его, ни осла его, [ни всякого скота его,] ничего, что у ближнего твоего.

Несомненно, это фундамент законов Израиля, ведь так? И уж они-то, по крайней мере, точно восходят к эпохе Моисея? Опять же, спросим: какие ситуации предполагаются в заповедях? Два перечня, в Исх 20 и Втор 5, почти не различаются. В них входят нравственные принципы, принятые почти для всех человеческих обществ (запреты на воровство, прелюбодеяние и убийство), и эти принципы могли возникнуть в любой момент истории Израиля. Но в заповедях содержится и законодательство, опять же подразумевающее оседлую земледельческую общину. Тот, к кому обращено повеление хранить день субботний, имеет рабов и домашних животных, помогающих ему вести хозяйство на ферме; а у его соседа есть дом, который можно возжелать. Этот человек – явно не кочевник, и он живет не в пустыне, а на плодородной земле. Сохранить связь заповедей с Моисеем мы можем только в одной теории – если усмотрим в Библии подтекст, согласно которому Моисей давал эти законы в пророческом предвидении, зная, что те потребуются коленам Израилевым, когда те войдут в Землю Обетованную. Но при любой стандартной оценке истоков подобного законодательства мы рассудим, что оно пришло из оседлой культуры, которая доминировала в эпоху израильских царей или чуть более древнюю – как гласит о том Книга Судей.

К концу XIX века многие исследователи Ветхого Завета, как правило, полагали, что Десять заповедей – это квинтэссенция этического учения великих пророков, таких как Амос, Осия и Исаия. В XX столетии произошла мощная обратная реакция против столь поздней датировки; ее питало и то, что библейская археология подорвала скептицизм ученых по поводу Древнего Израиля. Впрочем, этот оптимизм, призывающий воссоздать историю Древнего Израиля, продержался недолго – об этом мы уже говорили в главе 1. И сейчас почти все библеисты склонны считать, что о Моисее как историческом деятеле нам известно мало, а может, и вообще ничего, – не больше, чем об Аврааме и его потомках. И наряду с этим многие готовы вновь рассмотреть возможность того, что Декалог – сравнительно недавнее творение и, возможно, появился позже, чем отдельные законы в Кодексах Завета и Второзакония – а их просто организовали так, что именно они казались детальным разъяснением сложностей Декалога. Сейчас Десять заповедей в обоих контекстах предваряют подробные законы, словно пролог – но, вероятно, составлялись заповеди позже (так и вступление ко многим книгам обычно пишется в последнюю очередь).

И в любом случае заповеди могли сочиняться поэтапно. Некоторые пытались воссоздать изначальную суть всего лишь десяти лаконичных правил – но так и не пришли к согласию, и идею решили оставить, а вместо этого рассматривать тексты как сплав элементов из разных времен. Про «убийство, прелюбодеяние и воровство» говорят многие древние тексты, скажем, Книга пророка Осии («Клятва и обман, убийство и воровство, и прелюбодейство крайне распространились», Ос 4:2) и Книга пророка Иеремии («Как! вы крадете, убиваете и прелюбодействуете, и клянетесь во лжи и кадите Ваалу…?», Иер 7:9). Начальный раздел, в котором Яхве представлен как Бог, выведший народ Израильский из Египта, больше кажется размышлением над преданиями Пятикнижия, уже принявшими свой окончательный облик. Заповедь «не возжелай» кажется странной, поскольку запрещает мысленный грех, в то время как другие запрещают грех деятельный. Общины, в которых почитаются Заповеди, не могут даже согласиться в том, как разделять их на десять четких правил: иудеи и многие протестанты различают предписание не иметь иных богов, кроме Яхве, как Первую заповедь, а запрет на образы – как Вторую; а католики и лютеране объединяют оба этих аспекта в один грех, а потом делят Десятую заповедь на: а) запрет желать дом соседа своего и б) запрет желать всего, что у соседа твоего, и так у них получается требуемая «десятка». (Иудейское разделение кажется более логичным, ведь почитание лишь одного Бога и запрет использовать образы – это два разных вопроса, а вот разделять заповедь «не возжелай» особых причин вроде бы нет). Это само по себе показывает, что текст не полностью последователен как перечень именно из десяти пунктов, и должен был пройти через некую историю и развитие, даже если мы не можем их воссоздать. И еще ясно то, что некоторые заповеди объясняются долго и пространно, в то время как другие – простые и четкие, и любой библеист-эксперт тут же предположит наличие долгой цепочки передачи, за время которой и был приукрашен текст.

Веди себя хорошо!

Такое чувство, что, какой бы ни была история законов в Пятикнижии – это, по крайней мере, законы – иными словами, ясные и четкие предписания и проскрипции за те или иные поступки. Как религиозные иудеи, так и «библейские христиане» видят в них повеления, основанные на верховной воле Божьей, исполняют их беспрекословно и противятся всему, что ослабляет чувство их «священного долга», – даже если в основе этой тенденции лежит изучение их истории. Впрочем, нужно помнить о двух важных моментах.

Первый в том, что часто у законов есть «мотивирующие оговорки» – стимулы, призванные к тому, чтобы законам подчинялись. Они нередко связаны с тем, к чему ведет послушание или непослушание – и выглядят как обещания и угрозы. Ясный пример обещания – это мотивирующая оговорка, добавленная к заповеди о почитании отца и матери: «…чтобы продлились дни твои на земле, которую Господь, Бог твой, дает тебе» (Исх 20:12). А во Второзаконии мы найдем развернутый вариант:

И если вы будете слушать законы сии и хранить и исполнять их, то Господь, Бог твой, будет хранить завет и милость к тебе, как Он клялся отцам твоим, и возлюбит тебя, и благословит тебя, и размножит тебя, и благословит плод чрева твоего и плод земли твоей, и хлеб твой, и вино твое, и елей твой, рождаемое от крупного скота твоего и от стада овец твоих, на той земле, которую Он клялся отцам твоим дать тебе.

Втор 7:12–13

Об угрозах, скорее всего, известно лучше. Бог грозит наказанием всем непокорным – скажем, когда Второзаконие велит строителю дома сделать перила на плоской крыше, «…чтобы не навести тебе крови на дом твой, когда кто-нибудь упадет с него» (Втор 22:8). Во Второзаконии немало пространных и общих угроз за непослушание Богу, и они выражены в многословных проклятиях, приведенных в главе 28:

Если же не будешь слушать гласа Господа Бога твоего и не будешь стараться исполнять все заповеди Его и постановления Его, которые я заповедую тебе сегодня, то придут на тебя все проклятия сии и постигнут тебя.

Проклят ты [будешь] в городе и проклят ты [будешь] на поле.

Прокляты [будут] житницы твои и кладовые твои.

Проклят [будет] плод чрева твоего и плод земли твоей, плод твоих волов и плод овец твоих.

Проклят ты [будешь] при входе твоем и проклят при выходе твоем.

Втор 28:15–19

После мы видим, как Моисей перечисляет очень, очень много особых проклятий, которыми обернется непослушание: это сумасшествие, слепота, притеснения и потери, моровая язва, порабощение, неплодородность и каннибализм (см.: Втор 28:20–68).

Но есть и другие стимулы, и они встречаются гораздо чаще, нежели тревога за будущее. Один – обращение к прошлому Израиля и настоятельный призыв быть покорным Богу и исполнять Его требования – в благодарность за Его былые благословления. Это особенно частый мотив во Второзаконии, где воззвания, связанные с Исходом из Египта и обретением в дар Земли Обетованной, повторяются постоянно и служат как стимул для послушания:

Люби́те и вы пришельца, ибо сами были пришельцами в земле Египетской. Господа, Бога твоего, бойся [и] Ему [одному] служи, и к Нему прилепись и Его именем клянись: Он хвала твоя и Он Бог твой, Который сделал с тобою те великие и страшные дела, какие видели глаза твои… Итак[11] люби Господа, Бога твоего, и соблюдай, что повелено Им соблюдать, и постановления Его и законы Его и заповеди Его во все дни.

Втор 10:19–21, 11:1, курсив добавлен

Это «итак» подразумевается уже в первой из Десяти заповедей, хотя и неясно:

Я Господь, Бог твой, Который вывел тебя из земли Египетской, из дома рабства; да не будет у тебя других богов пред лицем Моим.

Исх 20:2–3

Возможно, есть кое-что еще более удивительное, чем апеллирование к будущим последствиям или обретенным в прошлом благам – это тенденция утверждать, что законы хороши сами по себе и читающие могут сразу же усвоить их суть. В Книге Исхода есть закон, устанавливающий правила залогов. Он говорит о крайнем случае, когда человеку нечего заложить, кроме верхней одежды, и о том, как здесь следует поступать:

Если возьмешь в залог одежду ближнего твоего, до захождения солнца возврати ее, ибо она есть единственный покров у него, она – одеяние тела его: в чем будет он спать? итак, когда он возопиет ко Мне, Я услышу, ибо Я милосерд.

Исх 22:26–27

Здесь скрыта угроза, обращенная к потенциальному обидчику, и исходит эта угроза от Бога, который услышит крик бедного и, предположительно, отомстит за него. Но видна и попытка воззвать к разуму оскорбителя: разве праведно лишать кого-то единственной возможности укрыться? Это призыв к общему опыту людей, и благодаря ему закон становится не деспотическим повелением, а неким естественным моральным принципом. Книга Второзакония открыто утверждает, что законы Израиля благи и справедливы:

Вот, я научил вас постановлениям и законам, как повелел мне Господь, Бог мой, дабы вы так поступали в той земле, в которую вы вступаете, чтоб овладеть ею; итак храните и исполняйте их, ибо в этом мудрость ваша и разум ваш пред глазами народов, которые, услышав о всех сих постановлениях, скажут: только этот великий народ есть народ мудрый и разумный. Ибо есть ли какой великий народ, к которому боги его были бы столь близки, как близок к нам Господь, Бог наш, когда ни призовем Его? И есть ли какой великий народ, у которого были бы такие справедливые постановления и законы, как весь закон сей, который я предлагаю вам сегодня?

Втор 4:5–8

Это уже подразумевает наличие некоего способа судить о достоинствах законов и тем самым выводит нас за рамки идеи о том, что это всего лишь повеления, которым надлежит покоряться, ибо они исходят от Бога. Любой может понять, что эти законы – благие.

Есть и другой момент, о котором стоит помнить: законы встроены в рамки повествования. Мы не располагаем ни одним «отдельно взятым» израильским законом хотя бы в том виде, в каком находим их в кодексах Месопотамии – в виде некой данности, наделенной правовой силой. У нас есть только одни законы, и те, кто записывал Библию, связали их с жизнью Моисея и людей, следовавших за ним. Иными словами, мы встречаем закон как часть предания, как часть рассказа о связи Бога с Израилем. Пусть иудаизм и настаивает на том, что законам, безусловно, нужно подчиняться, в нем все же больше тонких отличий, нежели в традиционных формах христианства, – и ему легче увидеть эти законы как часть диалога с народом Израильским, под которым понимаются все поколения евреев вплоть до нынешнего. Закон – это не ряд неприкрытых требований, а одна из сторон отношений Бога с Его народом. Мы видели: Тора – это не «закон» в любом простом его понимании: ее приходится адаптировать под изменчивые обстоятельства, хотя и нельзя отменить. А те христиане, которые столь жаждут «вернуться к заповедям», часто воспринимают все намного грубее и игнорируют явленную в Библии связь закона с культурным контекстом.

Но в Пятикнижии законы не просто находятся в рамках рассказов – они и сами порой становятся развернутыми повествованиями, как подчеркнула израильский адвокат и библеист Аснат Бартор [14]. Она цитирует множество пассажей в законах, где законодатель, увлекая читателей, рассказывает им (очень короткую) историю об этически противоречивой ситуации:

Если же будет у тебя нищий кто-либо из братьев твоих, в одном из жилищ твоих, на земле твоей, которую Господь, Бог твой, дает тебе, то не ожесточи сердца твоего и не сожми руки твоей пред нищим братом твоим, но открой ему руку твою и дай ему взаймы, смотря по его нужде, в чем он нуждается.

Втор 15:7–8

Если найдешь вола врага твоего, или осла его заблудившегося, приведи его к нему; если увидишь осла врага твоего упавшим под ношею своею, то не оставляй его; развьючь вместе с ним [15].

Исх 23:4–5

И даже когда речь идет о преступлениях, ситуация подается как повествование.

Кто ударит человека так, что он умрет, да будет предан смерти; но если кто не злоумышлял [16], а Бог попустил ему попасть под руки его, то Я назначу у тебя место, куда убежать [убийце]; а если кто с намерением умертвит ближнего коварно [и прибежит к жертвеннику], то и от жертвенника Моего бери его на смерть.

Исх 21:12–14

По поводу третьего пассажа Бартор замечает:

Закон в целом описывает три эпизода. В первом участвуют три персонажа: нападавший; тот, кто умер под ударами нападавшего; и дополнительный, неопознанный персонаж, чья роль в том, чтобы свершить смертный приговор. Во втором эпизоде персонажей уже четверо: «тот, кто не злоумышлял»; Бог; законодатель, явивший себя во фразе «Я назначу»; и адресат, чье присутствие раскрыто в прямом обращении «у тебя». Погибший не упомянут, и если бы не первый эпизод, то было бы непонятно, что закон призван иметь дело с убийством; в конце концов, протагонист не выполнил никаких действий (он не злоумышлял), и нам не говорят, что произошло в результате божественного вмешательства. В третьем эпизоде тоже четверо персонажей: убийца; убитый; законодатель, явивший себя в словах «от жертвенника Моего»; и адресат, которого привлекают к участию через повеление «бери его» [17].

Закон, указывающий, как поступать в случае непредумышленного убийства – это еще более яркий рассказ:

И вот какой убийца может убегать туда [18] и остаться жив: кто убьет ближнего своего без намерения, не быв врагом ему вчера и третьего дня; кто пойдет с ближним своим в лес рубить дрова, и размахнется рука его с топором, чтобы срубить дерево, и соскочит железо с топорища и попадет в ближнего, и он умрет, – такой пусть убежит в один из городов тех, чтоб остаться живым.

Втор 19:4–5

Перед нами не просто набор правил – мы ясно представляем ситуацию, размышляем над ней, вовлекаемся в нее. Вспомнив мотивирующие оговорки и взглянув на то, как изложены многие законы, мы обнаружим, что законодатели обращаются к людям, побуждают их воображать типичные ситуации – и потом строить на их основе верные и правильные суждения в сходных случаях. Законы не пытаются охватить все возможности. Они всего лишь дают примеры, а мы, представляя себе похожие ситуации, приходим к благоразумным решениям. О роли закона в сложно устроенных обществах Джереми Уолдрон замечает следующее: «Добиться того, чтобы кто-либо в своих поступках руководствовался нормой – это значит не просто прояснить эту норму и согласовать чье-либо поведение с ее условиями. За этим скрыто более сложное вовлечение практического разума. И когда мы видим применение стандартов, то можем считать, что субъект права способен не просто исполнять указания, но и вовлекаться в практические размышления» [19].

Итак, соблюдение законов и принуждение к их исполнению – не просто вопрос о неких абсолютах. В нем требуется то, чему в христианской нравственной традиции предстояло получить имя казуистики – иными словами, рассмотрение требований каждого отдельного случая. Среди тех, кто изучает англоязычную традицию общего права, возникла школа «закона как литературы». Она делает акцент на том, что размышление о законе часто похоже на чтение и обдумывание рассказа, а не на принуждение к исполнению правила. Бернард Джексон, выдающийся сторонник этой точки зрения, предположил, что библейские законы больше похожи на мудрость, а не на устав [20]. По сути, он и описывает их как «мудрые законы» (англ. ‘wisdom-laws’). Они не предназначались для судей и адвокатов и не создавались как кодекс, обладающий силой закона – нет, их формировали ради людей, в самом широком смысле, как утверждение общих правовых принципов. Возможно, это равно так же истинно и для кодексов Месопотамии. Может быть, судьи принимали решения вполне свободно – и при этом помнили о сводах законов, но знали и то, что те не установили абсолютные правила, а скорее выразили, что законодатель считал справедливым и благоразумным поступком при решении гражданских и уголовных дел. Реальные случаи, скорее всего, разрешались в большинстве своем по прецеденту. В Древнем Израиле ими больше занимались городские старейшины, а не профессиональные судьи, – а статьи в сводах законов направляли ход мыслей старейшин, ни к чему не принуждая.

Если это так, то в том самом месте, где мы более всего расположены увидеть повеления – в законах Ветхого Завета – мы на самом деле встретим некое подобие наблюдений за мудростью законотворцев, причем с возможностью поправок. (Возможно, своды законов записали именно те, кто создал «учительные книги».) Конечно, в кодексах есть и абсолютные правила. Иногда они выражаются в аподиктической, иными словами, неопровержимой форме, как Десять заповедей – хотя даже там, как мы видели, есть мотивирующие оговорки, взывающие к сердцу и уму, а не просто требующие повиновения. Но большая часть законов по своей форме казуистическая – она предлагает то, как поступать в различных случаях по мере их возникновения. И, возможно, их следует толковать не как постановления, а скорее как побуждение найти аналогии и параллели к тому случаю, который представлен на суд, и перейти к общим принципам и прецедентам. Правосудие в Древнем Израиле, как кажется, вершили не централизованные суды, а старейшины местных общин («у ворот», то есть на рыночной площади прямо за городскими вратами). И старейшины обращали внимание на элементарные кодексы, но это не значит, что они обязательно были связаны строгой буквой закона.

Оказывается, закон и мудрость гораздо ближе, чем кажется на первый взгляд. Они в какой-то мере диалогичны по форме и побуждают читающих войти в беседу о морали, а не закрыть любую полемику с самого начала. Безусловно, есть и абсолютные заповеди, но по большей части литература прагматична, и в основе ее лежат отдельные случаи.

Законы сводятся в канон

И как же разнообразный законотворческий материал Еврейской Библии сумели объединить и совместить с повествованиями? Как создали известное нам Пятикнижие? Если «священнические» разделы повествований Пятикнижия (см. главу 2) и «священнические» законы, такие как Кодекс святости, формировались незадолго до Вавилонского пленения, в саму его эпоху и в период чуть после него – иными словами, в VI–V веках до нашей эры, в чем сейчас широко согласны библеисты – то окончательная редактура Пятикнижия не могла пройти позже конца V века до нашей эры. Как в иудейской традиции, так и в критической науке, восходящей еще к трудам Баруха Спинозы (1632–1677, см. главу 17), центральной фигурой в создании «чеканного» Пятикнижия, или окончательной Торы, был Ездра, священник и книжник. Из восьмой главы Книги Неемии мы узнаем, что вернувшиеся изгнанники собрались в Иерусалиме, желая услышать, как Ездра в течение дня читает книгу «закона». А левиты толковали ее (или, возможно, переводили) ради людей, которые иначе бы ничего не поняли. Нам не определить, что содержал в себе «закон», который читал Ездра, да и сам рассказ вполне может оказаться легендой. Но идею о том, что он читал некую версию Пятикнижия, с тех пор приняли широко. Стоит заметить, что реформы храмового богослужения, которые, согласно Книге Ездры и Книге Неемии, свершил именно Ездра, вовлекают в себя правила из всех сводов закона, какие только есть в Пятикнижии. Может быть, это свидетельствует в поддержку теории. Содержал ли «закон» Ездры какие-либо повествования – это определить с уверенностью уже намного труднее. В любом случае, он вряд ли мог прочесть вслух все Пятикнижие за один день, особенно если книгу одновременно с этим толковали или переводили.

Как мы увидим в главе 18, вероятно, в какой-то момент в IV веке до нашей эры Пятикнижие перевели на греческий в Египте. Значит, к тому времени в нем явно видели текст, заслуживающий доверия и еврейской диаспоры в Египте, и евреев, живших в Земле Обетованной. Точная датировка миссии Ездры – если предположить, что это исторический факт – не определена. Но скорее всего, она вершилась где-то в V веке до нашей эры. Это хорошо согласуется с тем, что законы и повествования были сведены в кодекс и обрели силу канона именно в тот период израильской истории, когда провинцией Йехуд правили персы. А возможно ли, что персидские власти сами приняли участие том, чтобы наложить на иудеев законы Пятикнижия? В 1990-х годах широко распространилась теория, согласно которой персы, проявляя уважение к местным законам народов, пребывавших под их подданством, стремились удостовериться в том, что эти законы будут должным образом сводиться в кодексы и проводиться в жизнь. Так может, нечто подобное произошло и с Пятикнижием в провинции Йехуд? [21]. Впрочем, эта теория в лучшем случае спекулятивна: сложно представить, что персидский сатрап, властвовавший над огромной областью Заевфратья, в которой провинция Йехуд была крошечным островком, тщательно проверил все пять книг закона Моисеева, желая убедиться, что они соответствуют взглядам персов на правосудие и справедливость. И еще сложнее поверить в то, что он читал повествования и множество правил, касавшихся храмового богослужения. В общем и целом, вероятнее всего, иудеи, и только они сами, просто решили, что Пятикнижие будет играть роль свода их законов, а также станет их основополагающим историческим документом. Так в иудаизме времен персидского владычества Тора обрела силу закона, обязательного для исполнения, и за ней признали право определять институты иудейской религии, ее обычаи и меры по урегулированию общественных споров. Это не значит, что текст Торы стал абсолютно непреложным и неизменным. Даже в свитках Мертвого моря мы увидим расхождения в книгах Пятикнижия. Одно особое произведение, «Храмовый свиток», даже стремится примирить противоречия разных кодексов – и тем самым, возможно, создать документ, обладающий большим авторитетом, чем уже существующие законы Пятикнижия [22]. Но с V века до нашей эры и в дальнейшем иудаизму предстояло стать религией закона, в формальном смысле – религией Торы.

Почему все так переменилось? Во Второзаконии уже проявлено то благоговейное почитание, которое израильтяне обязались оказывать Богу. Оно заключено в законах и настоятельных предостережениях, которые, как утверждают, передал Моисей. Обращение Торы в канон, свершенное в иудаизме времен персидского владычества – логичное развитие этой тенденции, восходящей, возможно, еще к эпохе до Вавилонского плена. Но как именно в иудейской мысли начал столь высоко цениться в первую очередь закон – это остается неизвестным.

Олицетворение Торы

После эпохи Вавилонского плена поразительным развитием иудаизма стало олицетворение Торы, чем-то похожее на олицетворение Премудрости. Особенно ясно это видно в Книге Премудрости Иисуса, сына Сирахова (середина II века до нашей эры). Ее автор первым перенимает олицетворение Премудрости из восьмой главы Книги Притчей – и развивает его образность:

Премудрость прославит себя

и среди народа своего будет восхвалена.

В церкви Всевышнего она откроет уста свои,

и пред воинством Его будет прославлять себя:

«я вышла из уст Всевышнего

и подобно облаку покрыла землю;

я поставила скинию на высоте,

и престол мой – в столпе облачном;

я одна обошла круг небесный

и ходила во глубине бездны.

Сир 24:1–5

Но потом он переходит в новую тональность – и связывает Премудрость именно с Израилем:

В волнах моря и по всей земле

и во всяком народе и племени имела я владение:

между всеми ими я искала успокоения,

и в чьем наследии водвориться мне.

Тогда Создатель всех повелел мне,

и Произведший меня указал мне покойное жилище и сказал:

поселись в Иакове

и прими наследие в Израиле.

Прежде века от начала Он произвел меня,

и я не скончаюсь во веки.

Я служила пред Ним во святой скинии

и так утвердилась в Сионе.

Сир 24:6–10

И чуть дальше в этой главе мы обнаруживаем, что Премудрость и Тора – на самом деле одно и то же:

Все это – книга завета Бога Всевышнего,

закон, который заповедал Моисей

как наследие сонмам Иаковлевым.

Сир 24:25–26

Итак, божественная Премудрость приняла, так сказать, гражданство Израиля. Истинная мудрость теперь заключалась в том, чтобы соблюдать заповеди Торы. Так Тора возвысилась – и, как было сочтено, традиция ее почитания в Израиле превзошла традицию мудрости, восходящую к давним временам: «…автор притязает на то, что иудейский закон имеет вселенскую важность, и, поступая так, он, несомненно, встревожен – ведь на иудейскую религиозную мысль и обычаи, витавшие в то время, обрушатся обвинения в интеллектуальном обскурантизме и ксенофобии, и придется за них отвечать!» [23]. И при персах, и позже неевреи относились к евреям с подозрением, в частности потому, что те не почитали богов, как «нормальные» люди, а настаивали на поклонении лишь своему единому Богу – и исключали всех остальных. Из-за этого евреи обособились – и стали особенными. Впрочем, сами они на подобные выпады отвечали, что именно они – нормальные и что их закон – вселенский, поскольку они признали нормы и правила, которые превыше любых идей других народов, и именно в этих нормах и правилах, отраженных в Торе, и обретается истинная мудрость.

Так в Еврейской Библии мудрость и закон почти подходят к тому, чтобы стать руководством для жизни, за которым многие и обращаются к Библии. И все же это не кодекс на все времена: и мудрость, и закон прочно укоренены в изначальной жизни Древнего Израиля. Эти слова не призваны отрицать ни того, что они оба служат примером моральных принципов, свидетелями которых мы часто становимся и в современных спорах об этике, ни того, что их разделяли и другие народы на Древнем Ближнем Востоке. Впрочем, уже из-за этого трудно применить библейские учения буквально. И это показывает: связь Библии с современным христианством или иудаизмом уже не столь пряма.

4. Пророчества

Пророки и их Книги

Христиане всегда восторгались пророчествами. В Новом Завете Иисус представлен как исполнение пророчеств о Мессии в Еврейской Библии, и прочтение всех библейских книг с акцентом на пророчествах о грядущем и знаках его скорого пришествия обрело очень большую популярность (особенно среди евангеликов). В число классических мессианских пророчеств входят и строки из Книги пророка Исаии 9:2–7:

Ибо Младенец родился нам —

Сын дан нам;

владычество на раменах Его,

и нарекут имя Ему:

Чудный, Советник, Бог крепкий,

Отец вечности, Князь мира.

Ис 9:6

В ортодоксальном иудаизме, напротив, Книги пророков читали как своего рода комментарий к Торе и приглушали «предсказывающий аспект» пророчеств, хотя были и другие виды иудаизма, отходящие от главного направления, и вот как раз они сосредотачивались на божественных предсказаниях о грядущем [1]. В давние времена община, создавшая свитки Мертвого моря, как и ранние христиане век или два спустя, расценивали свою жизнь и историю как исполнение древних пророчеств.

В особенности в Евангелии от Матфея пассажи из пророческих книг цитируются после главных событий в жизни Иисуса с такой формулировкой: «да сбудется реченное Господом через пророка». Например, Матфей рассказывает о том, как Дева Мария непорочно зачала Иисуса (Мф 1:22–23): «А все сие произошло, да сбудется реченное Господом через пророка, который говорит: се, Дева во чреве приимет и родит Сына…» В одном из свитков Мертвого моря [2], в комментарии на Книгу пророка Аввакума, мы находим формулировку «толкование его таково» (или «истолкованное, это гласит о…»), за которой следует отсылка к чему-то в нынешней жизни общины, создавшей свитки:

Посмотрите между народами и внимательно вглядитесь, и вы сильно изумитесь; ибо Я сделаю во дни ваши такое дело, которому вы не поверили бы, если бы вам рассказывали.

Авв 1:5

Истолкованное, это гласит о тех, кто был неверен вместе со Лжецом, ибо они не послушали слов, обретенных Учителем Праведности из уст Божиих. И это гласит о неверных нового завета, ибо они не верили в завет Божий и хулили Его святое имя (1QpHab 2) [3].

В стремлении извлечь из пророческих книг предсказания о собственной жизни и временах и Кумранская община, и христиане должны были считать эти книги тайными в самой сути, ведь на первый взгляд пророки говорят совершенно о другом, и мы это увидим. Сами эти произведения можно разделить на Книги великих пророков (более длинные) – это Книги Исаии, Иеремии и Иезекииля; и Книги малых пророков (более краткие). Авторами последних являются двенадцать пророков: Осия, Иоиль, Амос, Авдий, Иона, Михей, Наум, Аввакум, Софония, Аггей, Захария и Малахия. Даниил в понимании христиан тоже относится к великим пророкам, а вот в иудаизме его Книга появляется в другой части Библии, в Писаниях (Ктувим) – о них в главе 9 [4].

Возможно, эти книги окажутся самой сложной частью Библии для современного читателя – как по форме, так и по содержанию. Неудивительно, что их считали тайными: из них нелегко извлечь хоть какое-то ясное послание. Большая их часть кажется хаотичной. Книги малых пророков в особенности выглядят так, словно их располагали, не думая о порядке. Но и Книги великих пророков путаны и туманны. Чуть позже мы рассмотрим главу из Книги пророка Исаии, особенно яркий пример. Более того, смысл часто непонятен, и пророки словно говорят загадками. Отчасти проблема вызвана тем, сколь далеко наше время отстоит от этих книг, и нам нелегко сразу же уловить отсылки, вероятно, очевидные для первых читателей. Но помимо того, книги резко переходят с одной темы на другую, отчего в древние времена их было столь же сложно читать, как нам сейчас. Когда Августин, епископ Иппонийский (354–430), обрел христианскую веру, он спросил у Амвросия, епископа Медиоланского (340–397), что теперь читать, и получил совет начать с Книги пророка Исаии. Августин пишет, что просто ничего в ней не понял [5].

Прежде чем мы поймем пророческие книги, нужно осознать: пророки не писали длинных и связных текстов. Они произносили краткие, лаконичные реплики, не больше абзаца, и обычно стихами. Эти прорицания, как их часто называли, собирались позже, либо самим пророком, либо – что вероятнее – его последователями, а потом над сформированными собраниями работали писцы, та же самая каста ученых людей, которая редактировала библейские рассказы, законы и изречения и создала книги в том виде, в каком те пребывают сейчас. Они не всегда знали, когда именно в своей жизни пророк изрек эти прорицания, и иногда располагали их в том порядке, какой сочли хронологическим верным, но порой – просто по темам или на основе ключевых слов. Так, в Книге пророка Исаии два на первый взгляд не связанных изречения (Ис 1:9 и Ис 1:10) стоят рядом, поскольку в обоих содержатся отсылки к Содому и Гоморре.

Если бы Господь Саваоф

не оставил нам небольшого остатка,

то мы были бы то же, что Содом,

уподобились бы Гоморре.

Слушайте слово Господне,

князья Содомские;

внимай закону Бога нашего,

народ Гоморрский!

Первое прорицание – о разрушении Содома и Гоморры (см. Быт 19:24–25), второе – об их злодействах. Но они поставлены рядом лишь из-за повторенных имен, даже несмотря на то что первое, вероятно, имеет смысл в контексте позднего периода жизни Исаии, когда Иерусалим был разрушен почти до основания, а второе – в контексте гораздо более раннего времени, когда он порицал грех народа.

И более того, слова тех, кто говорил и писал после, часто располагались рядом с фразами изначального пророка – стремясь либо усилить, либо исправить его слова, либо придать той или иной реплике авторитет, приписав ее пророку. И так возникли те приводящие в замешательство книги, которые мы видим в Библии, и если нам интересны изначальные слова пророка, чье имя носит книга, то без досконального анализа не обойтись – и это единственный путь. (О возможности того, что нам эти слова не интересны, я буду говорить чуть дальше в этой же главе.)

Пророчества – социальный феномен, существовавший на всем Древнем Ближнем Востоке. Из Древней Месопотамии до нас дошло немало текстов о людях, в которых мы бы опознали пророков – особенно много их в архиве, найденном в городе Мари на Евфрате [6]. Пророк или пророчица обладали особыми способностями, из-за которых удостаивались чести прямого доступа к богам. К пророкам обращались правители, планируя какое-нибудь важное предприятие. А порой пророки даже брали на себя инициативу и предостерегали владык, например, от военной кампании – или упрашивали воздержаться от нее. Так, в Письме 7 из архива Мари пророк выступает против того, чтобы царь Зимри-Лим заключал перемирие с городом Эшнунной [7]. Иногда пророки в Мари по своей инициативе предсказывали, что некий образ действия, выбранный правителем, окончится плохо [8], хотя, насколько нам известно, никто не заходил так далеко, чтобы открыто противиться царю – в отличие от того, чему мы становимся свидетелями в Израиле и Иудее. Один чужеземный пророк, знакомый нам по страницам Библии, Валаам (см. Числа 22–24), упоминается на сирийской настенной надписи [9].

Израильские пророки, о которых говорят книги Царств [10], в какой-то мере похожи на пророков из Мари. Но они отличаются в двух важных аспектах. Во-первых, они порой говорят не об исходе определенной битвы или кампании, а о будущем народа или правящей династии в целом:

Тогда сказал Самуил: ныне отторг Господь царство Израильское от тебя и отдал его ближнему твоему [Давиду], лучшему тебя.

1 Цар 15:28

Еще важнее то, что иногда они выходят за рамки своей роли советников в делах политики и говорят о нравственности царей Израильских и Иудейских и о тех поступках, которые вершат цари – причем такого нет нигде на Древнем Ближнем Востоке. Классический пример – Илия, использующий свое привилегированное положение пророка, чтобы обвинить и осудить царя Ахава и его жену Иезавель – и он даже рукополагает другого пророка, Елисея, чья задача – помочь уничтожить династию Ахава:

И сказал Ахав Илии: нашел ты меня, враг мой! Он сказал: нашел, ибо ты предался тому, чтобы делать неугодное пред очами Господа [и раздражать Его]. [Так говорит Господь: ] вот, Я наведу на тебя беды и вымету за тобою и истреблю у Ахава мочащегося к стене и заключенного и оставшегося в Израиле. И поступлю с домом твоим так, как поступил Я с домом Иеровоама, сына Наватова, и с домом Ваасы, сына Ахиина, за оскорбление, которым ты раздражил Меня и ввел Израиля в грех. Также и о Иезавели сказал Господь: псы съедят Иезавель за стеною Изрееля. Кто умрет у Ахава в городе, того съедят псы, а кто умрет на поле, того расклюют птицы небесные.

3 Цар 21:20–24

И сказал ему Господь: пойди обратно своею дорогою чрез пустыню в Дамаск, и когда придешь, то помажь Азаила в царя над Сириею, а Ииуя, сына Намессиина, помажь в царя над Израилем; Елисея же, сына Сафатова, из Авел-Мехолы, помажь в пророка вместо себя; кто убежит от меча Азаилова, того умертвит Ииуй; а кто спасется от меча Ииуева, того умертвит Елисей.

3 Цар 19:15–17

Возможно, рассказы слишком преувеличивают: о династической борьбе в Израиле в IX веке до нашей эры, – а предполагается, что именно тогда и свершались описываемые события – нам известно очень немногое. Но, видимо, в более поздние эпохи такие истории казались читателям вполне разумными, и это подразумевает, что такие поступки вполне считались правдоподобными там, где шла речь о важных пророках.

Возможно, пророки, подобные Илии, могли представать в столь необычном свете именно из-за того, как запомнились образы поздних пророков, тех, которым приписываются книги: для них типична именно роль порицателей общества и предсказателей несчастий, грозящих всему народу. Возможно, в те времена предполагали, что все пророки были именно такими. Подобный образ мы впервые встречаем в Книге Амоса, самого первого из «малых» пророков, в VIII веке до нашей эры [11]. Как кажется, Амос пророчествовал в то время, когда в Израиле близился к концу период сравнительного процветания и начинался расцвет Ассирии (см. главу 1). К Амосу не обращается никто из владык; он сам, незваным, осуждает Иеровоама II, царя Северного Израильского царства, и пророчит падение его «дома» (иными словами, династии):

И послал Амасия, священник Вефильский, к Иеровоаму, царю Израильскому, сказать: Амос производит возмущение против тебя среди дома Израилева; земля не может терпеть всех слов его.

Ибо так говорит Амос: «от меча умрет Иеровоам, а Израиль непременно отведен будет пленным из земли своей».

Ам 7:10–11

Кроме того, Амос не только грозит чужеземным странам (Ам 1:3–2:3), что, вероятно, было для пророков обычным делом, но и самому Израилю (Ам 2:6–8; 3:10; 5:21–24). Он говорит, что социальная несправедливость, царящая в Израиле (угнетение бедных различными уловками закона), в нравственном смысле неотличима от военных преступлений, совершаемых против соседних народов, и предвещает полный крах нации:

Так говорит Господь:

за три преступления Израиля

и за четыре не пощажу его,

потому что продают правого за серебро

и бедного – за пару сандалий.

Жаждут, чтобы прах земной был на голове бедных,

и путь кротких извращают;

даже отец и сын ходят к одной женщине,

чтобы бесславить святое имя Мое.

На одеждах, взятых в залог,

возлежат при всяком жертвеннике,

и вино, взыскиваемое с обвиненных,

пьют в доме богов своих[12] [12].

Ам 2:6–8

Отражает ли это реальный смысл послания Амоса или нет, составители Библии, видимо, решили, что ее подобное представление похоже на правду. Похожую весть мы находим у более ранних современников Амоса – Осии, тоже вершившего свои труды в Северном царстве, и у иудейских пророков Михея и Исаии; в дальнейших столетиях она воплотится в прорицаниях Иеремии, Софонии и Иезекииля. Все они порицают упадок в нравах, который видят вокруг, и пророчат крах народа под натиском ассирийцев – или, позже, вавилонян (см. главу 1).

В VI веке до нашей эры – в эпоху Вавилонского пленения и после него – мы уже встречаем другую весть: пророки предвещают восстановление и мир в иудейском народе. Это часть послания в более поздних прорицаниях Иеремии и Иезекииля (см. такие пассажи, как Иер 31:10–14 и Иез 34). Оба пророка жили в те дни, когда Иерусалим пал, а царь и правящие классы были уведены в плен. Особенно ясно эта весть проявляется в шестнадцати главах книги Исаии (Ис 40–55). Их мы рассмотрим чуть позже. Она очень ясна и в Книге пророка Захарии, вершившего свою миссию в 520-х годах до нашей эры, когда только начинали заново строить разрушенный Храм, и именно Захария предсказал, что духовно возрожденный народ обретет благословление Божье:

Посему так говорит Господь: Я обращаюсь к Иерусалиму с милосердием; в нем соорудится дом Мой, говорит Господь Саваоф, и землемерная вервь протянется по Иерусалиму. Еще провозгласи и скажи: так говорит Господь Саваоф: снова переполнятся города Мои добром, и утешит Господь Сион, и снова изберет Иерусалим.

Зах 1:16–17

Так говорит Господь Саваоф: опять старцы и старицы будут сидеть на улицах в Иерусалиме, каждый с посохом в руке, от множества дней. И улицы города сего наполнятся отроками и отроковицами, играющими на улицах его.

Зах 8:4–5

Исследователи Ветхого Завета сходятся на том, что прорицания или благословления, явленные в книгах ранних пророков, были внесены позднее: писцы добавили их к изначальному основному тексту, пронизанному пессимизмом. Этого не доказать, и некоторые склонны верить в то, что самые древние пророки действовали скорее по месопотамскому образцу и, как правило, предсказывали народу или царю успех в начинаниях, и лишь впоследствии, когда Вавилонский плен был уже неминуем, им приписали погибельные пророчества [13]. Но большинство ученых полагают, что ранние пророки – особенно Амос, Исаия и Михей – были пророками горестной судьбы, и лишь потом, благодаря поздним добавлениям, их весть стала чуть светлее. Эти поздние труды проявляются в пассажах, подобных тому, что приведен ниже; курсивом в нем выделены слова, которые кажутся добавлениями, смягчающими изначальную весть о гибели:

Вот, очи Господа Бога – на грешное царство,

и Я истреблю его с лица земли;

но дом Иакова не совсем истреблю,

говорит Господь.

Ам 9:8

Ибо так сказал Господь: вся земля будет опустошена, но совершенного истребления не сделаю.

Восплачет о сем земля,

и небеса помрачатся вверху,

потому что Я сказал, Я определил,

и не раскаюсь в том, и не отступлю от того.

Иер 4:27–28

Склонность пророков предвозвещать благие вести – а именно в таком свете их, вероятно, воспринимают христиане, – на самом деле явление поздних эпох. Такого развития мысль достигла уже после Вавилонского пленения – и уже памятуя о ней, ранние пророчества перечитали заново. Некоторые даже считают, что предсказание в любом случае было не столь и важно в древних пророчествах, а преобладало порицание общества, – такое толкование особенно распространено в англоязычном мире, и оно влияло и влияет на то, как ныне воспринимаются слова «пророк» и «пророческий»: они относятся не к предсказателям будущего, а к тем, кто осуждает нынешние грехи общества. Впрочем, вполне может оказаться так, что великие пророки Израиля не столь далеко ушли от обычных «стандартов» древних пророков. Скорее всего, они, благодаря некоему ясновидению, увидели, что надвигается беда – или даже просто поняли, как все обстояло, ведь во всем, что касалось политики, они были осведомлены лучше многих, – и объяснили эту беду как следствие греха народа.

Приходила ли пророкам мысль о том, что погибели можно избежать? Это спорный вопрос. Амос, как кажется, не слишком-то надеется на какое-либо спасение нации [14], а вот Осия вроде бы предсказывает по крайней мере какое-то возрождение после катастрофы, а возможно, и до нее. Книга Исаии, как мы увидим, сложна настолько, что почти невозможно узнать, чему на самом деле учил пророк. Насчет Иеремии можно, по крайней мере, быть уверенным в одном: когда вавилоняне осадили Иерусалим, пророк говорил об исходах, зависящих от обстоятельств: реши Иудея сдаться, и ей бы несомненно удалось избежать реального разрушения, а если нет, все завершалось неизбежной резней – как и завершилось. И все же дальнейшие прорицания в книге, Иеремии они принадлежат или нет, говорят о славном, блистающем возрождении под властью нового царя из рода Давидова:

В те дни и в то время возращу Давиду Отрасль праведную, и будет производить суд и правду на земле. В те дни Иуда будет спасен и Иерусалим будет жить безопасно.

Иер 33:15–16

Иеремия – единственный пророк, который, как утверждают, написал книгу своих прорицаний – или, по крайней мере, сделал так, чтобы ее написали:

В четвертый год Иоакима, сына Иосии, царя Иудейского, было такое слово к Иеремии от Господа: возьми себе книжный свиток и напиши в нем все слова, которые Я говорил тебе об Израиле и об Иуде и о всех народах с того дня, как Я начал говорить тебе, от дней Иосии до сего дня… И призвал Иеремия Варуха, сына Нирии, и написал Варух в книжный свиток из уст Иеремии все слова Господа, которые Он говорил ему.

Иер 36:1–2, 4

(Свиток впоследствии уничтожает царь Иоаким, но потом его записывают снова – см.: Иер 36:5–32.) С самого своего появления пророческая книга предстает как нечто замечательное, и можно предположить, что пророки не имели обыкновения писать и даже не нанимали для этого секретарей. И в поисках истока пророческих книг мы снова возвращаемся к вездесущим писцам, которым, в конечном итоге, мы обязаны всей Еврейской Библией. Варух, секретарь Иеремии – один из немногих, кого мы знаем по имени. Если внимательно присмотреться к пророческим книгам, они кажутся итогом нескольких этапов компоновки или редактуры, как правило, направленной на то, чтобы смягчить изначально суровую весть о правосудии, типичную для ранних пророков.

Одним из видов пророчеств, внесенных на этом позднем этапе – возможно, уже после Вавилонского пленения, – были прорицания, подобные тому, что цитировалось выше из Книги пророка Иеремии: о грядущем царе, который вновь утвердит власть Яхве над царством Иуды (и даже над Израилем, давно утраченным Северным царством):

…так говорит Господь Бог: вот, Я возьму сынов Израилевых из среды народов, между которыми они находятся, и соберу их отовсюду и приведу их в землю их. На этой земле, на горах Израиля Я сделаю их одним народом, и один Царь будет царем у всех их, и не будут более двумя народами, и уже не будут вперед разделяться на два царства… А раб Мой Давид будет Царем над ними и Пастырем всех их, и они будут ходить в заповедях Моих, и уставы Мои будут соблюдать и выполнять их.

Иез 37:21–22, 24

Этот царь, как и древний Давид, будет помазанником. На иврите это слово звучит как машиах, от глагола со значением «помазывать», «совершать миропомазание», и позже, через греческую транслитерацию μεσσιασ оно прошло к нам в знакомой форме мессия. К приходу новозаветной эры ряд групп в иудаизме развил из этих намеков идею о грядущем Спасителе, который будет править во имя Бога не только над возрожденным Израилем, но и над всем миром. Но именно такого мессианизма почти не увидеть в самой Еврейской Библии, где «новый Давид» – это в прямом смысле новый царь освобожденного, но ограниченного Израильского или Иудейского царства, которое вернется в свои прежние (или чуть расширенные) границы. Нам придется выйти за границы Еврейской Библии и обратиться к более поздним текстам, Псалмам Соломона[13] (это восемнадцать текстов эллинистического периода, созданные во II–I веках до нашей эры), где мы найдем мессианские надежды:

Призри на них, Господи, и восставь им царя их, сына Давидова,

в тот час, который Ты знаешь, Боже, да царит он над Израилем, отроком Твоим.

И препояшь его силою поражать правителей неправедных.

В премудрости и справедливости, да изгонит он грешников от наследия Твоего…

Сокрушит жезлом железным всякое упорство их.

И соберет он народ святой, и возглавит его в справедливости…

И возьмет он народы язычников служить ему под игом его…

И очистит он Иерусалим, освятив его, как был он в начале.

Придут племена от края земли, дабы видеть славу его, неся в дар истомленных сынов…

И сам справедливый царь научен будет Богом о них.

И нет неправедности во дни его среди них, ибо все святы, а царь их – помазанник Господень.

Псалмы Соломона, 17:23–36

Столь грандиозные ожидания появляются и в другом виде пророчеств – предвещающих конец света, или апокалиптических. Их главным представителем в Еврейской Библии является Книга пророка Даниила. Предсказания скорого и неминуемого будущего (таким оно, по крайней мере, казалось автору) спроецированы на образ из давнего прошлого: почти так же поступали и при редактуре пророческих книг. Например, Книга пророка Даниила несомненно была написана не раньше II века до нашей эры, но сам Даниил представлен как живший во времена Вавилонского плена. Предсказания в ней обретают намного больший масштаб и касаются не только Израиля, а всего известного мира. Скажем, во второй главе мы встречаем распространенный древний троп о четырех мировых империях, последним и окончательно благополучным из которых оказывается – что неудивительно – империя Израиля, которая, как считает автор, возникнет уже в его дни (начало II века до нашей эры). Он приписывает пророчества Даниилу, прекрасно известному в традиции: предполагают, что Даниил был современником Иеремии и Иезекииля, живших в VI веке до н. э. Но подобные апокалиптические тексты отличаются от истинно древних пророческих писаний: причудливые образы, символические звери и странные живописные картины начали появляться в Книге пророка Захарии, но их почти не найти ни в каких произведениях ранних пророков:

Начав речь, Даниил сказал: видел я в ночном видении моем, и вот, четыре ветра небесных боролись на великом море, и четыре больших зверя вышли из моря, непохожие один на другого. Первый – как лев, но у него крылья орлиные; я смотрел, доколе не вырваны были у него крылья, и он поднят был от земли, и стал на ноги, как человек, и сердце человеческое дано ему. И вот еще зверь, второй, похожий на медведя, стоял с одной стороны, и три клыка во рту у него, между зубами его; ему сказано так: «встань, ешь мяса много!» Затем видел я, вот еще зверь, как барс; на спине у него четыре птичьих крыла, и четыре головы были у зверя сего, и власть дана была ему. После сего видел я в ночных видениях, и вот зверь четвертый, страшный и ужасный и весьма сильный; у него большие железные зубы; он пожирает и сокрушает, остатки же попирает ногами; он отличен был от всех прежних зверей, и десять рогов было у него.

Дан 7:2–7

И вышел Ангел, говоривший со мною, и сказал мне: подними еще глаза твои и посмотри, что это выходит? Когда же я сказал: что это? Он отвечал: это выходит ефа[14], и сказал: это образ их по всей земле[15]. И вот, кусок свинца поднялся, и там сидела одна женщина посреди ефы. И сказал он: эта женщина – само нечестие, и бросил ее в средину ефы, а на отверстие ее бросил свинцовый кусок. И поднял я глаза мои и увидел: вот, появились две женщины, и ветер был в крыльях их, и крылья у них как крылья аиста; и подняли они ефу и понесли ее между землею и небом.

Зах 5:5–9

Кроме того, в апокалиптических книгах острее, чем в других произведениях пророков, чувствуется, что все предопределено Богом. Царства сменяют друг друга в заранее установленном порядке следования, и никто и никак не может ускорить или замедлить божественный план. Иногда считают, что это соотносится с происхождением литературы: ее создавали уже не люди, способные влиять на целый народ, как некоторые из древних пророков, а маленькие и угнетаемые секты, осознающие свою беспомощность [15]. Но, как бы там ни было, в новозаветную эпоху от пророчеств ждали именно апокалиптического стиля; когда же читались пророческие книги, в них усматривали именно такую суть. Мы знаем: если бы кто-то, кто угодно, чьи мысли формировались по таким лекалам, вдруг ощутил, что на него снизошел пророческий дух, он создал бы текст лишь одного рода – Книгу Откровения. Она описана как «книга слов сего пророчества» или «слова пророчества книги сей» (Откр 22:18–19) – мешанина странных событий, происходящих на Небесах, с ангелами, странными зверями и старцами в белых одеждах, павших ниц перед Богом и Агнцем Его. Это величественная картина – но не это Амос или Илия имели в виду под пророчеством. Для них пророческая весть могла быть какой угодно, только не тайной. И предназначалась она для того, чтобы те, кто услышит или прочтет ее, утратили свои иллюзии, а не ломали головы над тем, как решить загадку.

Развитие Книги Исаии

Возможно, Книга пророка Исаии – это произведение, составление которого заняло больше всего времени среди всех пророческих книг. Нет причин сомневаться в том, что отчасти она действительно восходит к пророку Исаии, который вершил свои труды в Иерусалиме в дни царей Иоафама, Ахаза и Езекии (Ис 1:1), начав их в 742 году до нашей эры, в год смерти Озии (см. Ис 6:1) и продолжая по меньшей мере до 701 года до Р. Х., когда Иерусалим осадили войска ассирийского царя Сеннахирима. Рассказ об осаде приводится в Ис 36–39, и он либо заимствован из Книги Царств (4 Цар 18–19), либо перенесен туда, но это ясный фон для Ис 30–31. Кажется, что Исаия был вовлечен в ряд политических кризисов и играл двойную роль: как пророк и как царский советник или чиновник.

Первый кризис пришел в 730-х годах до нашей эры, когда Северное Израильское царство и арамеи из Дамаска создали альянс против Ассирии – и принуждали Иудею присоединиться. Против нее выступили Ризон II (Рецин), царь Арама, и Факей, сын Ремалиин, в Израиле («земле Ефремовой», как говорит Исаия), и план состоял в том, чтобы возвести на престол Иудеи своего ставленника-марионетку, кого-то, кто известен нам лишь под именем «сына Тавеилова». На этом фоне происходят события, о которых говорится в Ис 7–8. Ахаз, царь Иудейский, поддался соблазну воззвать к ассирийцам и просить у них помощи в отражении угрозы с севера, и Исаия решительно этому воспротивился. Очевидно, он уверял, что ассирийцы в любом случае уничтожат коалицию, и Иудее незачем привлекать их внимание какими-либо дипломатическими обращениями. Ахаз не послушал, обратился к ассирийцам, и те в должный час сокрушили альянс. Только теперь Иудее пришлось расплачиваться: ассирийцы начали проявлять к ней повышенное внимание – хотя, возможно, это произошло бы и так, поскольку они все равно стремились расширить свое царство на запад (см. главу 1).

И сказал Господь Исаии: выйди ты и сын твой Шеар-ясув навстречу Ахазу, к концу водопровода верхнего пруда, на дорогу к полю белильничьему, и скажи ему: наблюдай и будь спокоен;

не страшись и да не унывает сердце твое от двух концов этих дымящихся головней, от разгоревшегося гнева Рецина и Сириян и сына Ремалиина.

Сирия, Ефрем и сын Ремалиин умышляют против тебя зло, говоря: пойдем на Иудею и возмутим ее, и овладеем ею и поставим в ней царем сына Тавеилова.

Но Господь Бог так говорит: это не состоится и не сбудется… Если вы не верите, то потому, что вы не удостоверены[16].

Ис 7:3–7, 9b

Горький урок – крах коалиции и последующая гибель Северного Израильского царства в 720-х годах до нашей эры – не пошел впрок другим: примерно лет через десять маленькие государства, соседствующие с Иудеей, все еще продолжали политиканствовать против Ассирии, вовлекая филистимлян и живших еще дальше к западу египтян. Исаия вновь советовал не вмешиваться и уверял царя (уже Езекию), что Египет – «переломленный тростник»:

Ибо помощь Египта будет тщетна и напрасна;

потому Я сказал им:

сила их – сидеть спокойно[17].

Ис 30:7

Здесь он ссылается на древний миф о чудовище, которого убил Яхве. Но пророк вновь говорил впустую, и в 701 году до нашей эры ассирийцы вторглись в Иудею и подошли к стенам Иерусалима. Что там произошло, до конца неясно. С одной стороны, Езекии явно пришлось платить дань ассирийскому царю Сеннахириму, и он утратил львиную долю своей независимости (4 Цар 18:13–16). С другой стороны, город не разграбили и ассирийская армия отступила. Со временем стали рассказывать о том, что Бог вмешался и изничтожил армию ассириян, – см. 4 Цар 18:17–19:37 и параллельный рассказ в Ис 36–37. Этот сюжет пересказан в поэме Джорджа Байрона (1788–1824) «Поражение Сеннахирима», которая начинается со строк: «Ассири́яне шли, как на стадо волки́»:

…

Ангел смерти лишь на ветер крылья простер

И дохнул им в лицо – и померкнул их взор,

И на мутные очи пал сон без конца,

И лишь раз поднялись и остыли сердца.

…

Вот и всадник лежит, распростертый во прах,

На броне его ржа и роса на власах;

Безответны шатры, у знамен ни раба,

И не свищет копье, и не тру́бит труба.

И Ассирии вдов слышен плач на весь мир,

И во храме Ваала низвержен кумир,

И народ, не сраженный мечом до конца,

Весь растаял, как снег, перед блеском Творца![18]

Равно так же неясна во всем этом и роль Исаии. Советовал ли он сдаться, предсказал ли несчастье, если царь откажется слушать? Или он (верно) предсказал великое освобождение? Был ли он пророком горя и погибели, как считали поколения ученых, исследующих Ветхий Завет, или просто обычным пророком Древнего Ближнего Востока, предвозвещавшим (по крайней мере условное) спасение? Ответы зависят от того, какие из приписываемых пророку изречений, произнесенных в дни несчастья, мы сочтем принадлежащими именно ему, а какие – позднейшей вставкой редакторов с их собственными идеями. Но эти же ответы и определят наше решение.

Скажем как есть: текст в Книге пророка Исаии очень запутан. В дни первого кризиса, когда возник союз Израиля и Арама, мы видим, что Исаия упоминает символическое имя, которое дал сыну – Шеар-ясув, на древнееврейском – «остаток возвратится». Здесь слово «возвратится» может означать многое: «покается», «вернется домой (из плена)» или, возможно, «пребудет». Добрую ли весть несет это имя – или злую? Это зависит от того, чего в большинстве своем ожидали люди. Если они полагали, что политика Ахаза – обратиться за помощью к Ассирии – приведет к миру и процветанию, тогда это имя, скорее всего – отзвук зловещего знамения: «…только остаток народа продолжит существовать», – сравните с Ис 6:13: «И если еще останется десятая часть на ней и возвратится, и она опять будет разорена…» Но если везде царил страх, тогда, возможно, Исаия давал хоть какое-то утешение – «выживет хотя бы остаток» – хотя утешение это в лучшем случае сурово. И мы видим две сопредельных возможности в Ис 10:20–23:

И будет в тот день: остаток Израиля и спасшиеся из дома Иакова не будут более полагаться на того, кто поразил их, но возложат упование на Господа, Святаго Израилева, чистосердечно. Остаток обратится, остаток Иакова – к Богу сильному. [Надежда и утешение]

Ибо, хотя бы народа у тебя, Израиль, было столько, сколько песку морского, только остаток его обратится; истребление определено изобилующею правдою; ибо определенное истребление совершит Господь, Господь Саваоф, во всей земле. [Угроза]

Некоторые из тех изречений, которые приписаны Исаии, поистине обретают смысл в контексте этих разнообразных несчастий – как и его нравственное обличение единоплеменников, которое продолжается в духе Амоса.

Горе вам, прибавляющие дом к дому,

присоединяющие поле к полю,

так что другим не остается места,

как будто вы одни

поселены на земле.

В уши мои сказал Господь Саваоф:

многочисленные домы эти будут пусты,

большие и красивые – без жителей.

Ис 5:8–9

Так осудить богачей, угнетающих бедный люд, Исаия мог в любой момент своей жизни, но, скорее всего, эти слова произнесены еще до начала кризиса, когда Иудея, как и Израиль, наслаждалась сравнительным процветанием.

Если подвести итог всему вышесказанному, то можно предположить, что в главах 1–8 и 28–31 есть изречения, действительно принадлежащие пророку Исаии. Но остальная книга составлена из текстов, которые порой могут восходить к последователям Исаии (если допустить, что те у него были) или к деятельности писцов, стремившихся приукрасить книгу, – иногда написав продолжения к словам Исаии, а иногда добавляя целые блоки изречений неизвестного происхождения. К первой категории – иными словами, к расширенным текстам – вероятно, относятся стихи, добавленные для того, чтобы придать изначально негативной вести Исаии более положительную направленность, как это делалось и с книгами других пророков:

И будешь унижен, с земли будешь говорить,

и глуха будет речь твоя из-под праха,

и голос твой будет, как голос чревовещателя,

и из-под праха шептать будет речь твоя.

Множество врагов твоих будет, как мелкая пыль…

Ис 29:4–5, курсив добавлен

Во вторую категорию входят несколько сводов прорицаний, все вместе составляющие более чем две трети книги. Они весьма разнообразны.

Во-первых, в главах 13–23 мы встречаем феномен, присутствующий и в других пророческих книгах: прорицания против иноземных народов. Их уже целое собрание в Книге пророка Амоса (Ам 1–2), но у Исаии они выходят за пределы ближайших соседей Израиля и обращены к Вавилону, ставшему угрозой лишь в конце VII века до нашей эры, иными словами, спустя много десятилетий с тех дней как жил пророк, давший книге свое имя. Да, книга стала очень важной в дальнейшем развитии мысли. В ней содержится насмешка над царем Вавилона, которого сравнивают с богом утренней звезды (по-латыни lucifer), упавшим с небес, и в сочетании с другим ветхозаветным и более поздним материалом, связанным с сатаной и различными демонами, это привело к появлению христианской идеи о падении дьявола. Но, тем не менее, предсказание о падении Вавилона в главе 13–14 вряд ли восходит к самому пророку Исаии. А Исаия 13–23 – это собрание разнородных прорицаний, ряд которых, возможно, основан на изречениях, действительно принадлежащих Исаии, но большинство отражает более поздние события.

Во-вторых, главы 24–27 давно признаны собранием пассажей, пронизанных апокалиптическим тоном, и получили название «Апокалипсис Исаии». Эти фрагменты могли появиться довольно поздно, может быть, в III столетии, или даже во II веке до нашей эры: в них отражены идеи, некое подобие которых мы находим в Книге Даниила – о суде, который свершится и на небесах, и на земле, – и даже намеки на жизнь после смерти, весьма запоздавшие в литературе Израиля:

И будет в тот день: посетит[19] Господь

воинство выспреннее на высоте

и царей земных на земле…

И покраснеет луна, и устыдится солнце,

когда Господь Саваоф воцарится

на горе Сионе и в Иерусалиме,

и пред старейшинами его будет слава.

Ис 24:21, 23

Оживут мертвецы Твои, восстанут мертвые тела!

Воспряни́те и торжествуйте, поверженные в прахе:

ибо роса Твоя – роса растений[20],

и земля извергнет мертвецов.

Ис 26:19

О том, являются ли эти строки пророчеством о реальном воскресении, ведутся споры. Как и знаменитая «долина сухих костей» (Иез 37), это, возможно, лишь символический способ сказать о духовном возрождении народа. Но может быть, это и правда мысль о воскресении мертвых, как в Книге Даниила: «И многие из спящих в прахе земли пробудятся…» (Дан 12:2).

В-третьих, вся Книга пророка Исаии после сороковой главы имеет смысл лишь в тот период, когда евреи, пребывая в плену Вавилонском, ожидали, когда же Кир II, царь персов, придет, одолеет Вавилон и разрешит им вновь поселиться в Земле Обетованной. Имя Кира упоминается в Ис 44:28 и 45:1 (эти стихи следуют друг за другом), а в главах 46–47 приводится пространная насмешка над вавилонянами: их боги высмеиваются как ничто, как истуканы из дерева и камня, которые сделались «бременем для усталых животных», и этих богов сравнивают с Яхве, который, напротив, «носит» Израиль (Ис 46:1–4). Среди ученых царит согласие в том, что вторая часть Книги пророка Исаии состоит из двух основных сводов (и, возможно, оба добавлены писцами позднейших эпох) – это главы 40–55 и 56–66. Первый из них обычно называют Второисаией, а второй – Тритоисаией. В названиях подразумевается то, что это не просто расширение слов Исаии, а изначально полноправные и независимые книги, «привинченные» к главам 1–39.

Второисаия – это значительная часть Еврейской Библии, и тому есть несколько причин. Эта книга говорит почти исключительно об одном: о благословлениях, которые прольются на Израиль, – и тем представляет новую отправную точку после мрачной в сути своей вести древних пророков, прорицавших в эпоху до Вавилонского плена – всех до Иеремии, считая и его. И Второисаия не преуменьшает пророческую идею, согласно которой ссылка была наказанием за грехи Израиля – но просто говорит о том, что теперь она в прошлом:

Воспряни, воспряни,

восстань, Иерусалим,

ты, который из руки Господа

выпил чашу ярости Его,

выпил до дна чашу опьянения, осушил…

Тебя постигли два бедствия,

кто пожалеет о тебе? —

опустошение и истребление, голод и меч:

кем я утешу тебя?..

Так говорит Господь твой,

Господь и Бог твой, отмщающий за Свой народ:

вот, Я беру из руки твоей чашу опьянения,

дрожжи из чаши ярости Моей:

ты не будешь уже пить их.

Ис 51:17, 19, 22

Второисаия предсказывает не только возвращение изгнанников из Вавилонии, но и собирание иудеев, рассеянных по всем краям земли, приток столь великий, что стены Иерусалима не смогут сдержать новых жителей – в этом книгу можно назвать первой манифестацией сионизма в Библии:

Распространи место шатра твоего,

расширь покровы жилищ твоих;

не стесняйся, пусти длиннее верви твои

и утверди колья твои;

ибо ты распространишься направо и налево,

и потомство твое завладеет народами

и населит опустошенные города.

Ис 54:2–3

И, что невероятно важно для более позднего богословского мышления в иудаизме и христианстве, Второисаия содержит первые ясные формулировки иудейского монотеизма, веры в то, что Бог Израиля есть истинный Бог и что все остальные ложные боги суть ничто: не соперники, даже не бессильные соперники единого Бога – их просто не существует:

Так говорит Господь, Царь Израиля,

и Искупитель его, Господь Саваоф:

Я первый и Я последний,

и кроме Меня нет Бога.

Ис 44:6

Это поразительное заявление: Яхве, которого, как можно было бы подумать, победили вавилонские боги, на самом деле – единственный существующий Бог, и именно Он властвует и над вавилонянами, и над Киром, окончательно завоевавшим Вавилон. Именно в этом свете с тех пор мыслили о природе Бога в иудаизме и христианстве. Все пророки – безоговорочные монотеисты, в том смысле, что они не признают никакой иной силы, имеющей право действовать во вселенной, кроме Бога Израиля. Но Второисаия впервые формулирует это столь откровенно и недвусмысленно. Изначально ли его произведение отличалось от сборников прорицаний (в том их виде, в каком они предстали в VI веке до нашей эры), или его сознательно создавали для добавления к основному тексту Книги пророка Исаии – до конца не ясно. Можно достойно обосновать вторую теорию, поскольку в Ис 1–39 есть места, в которых видны признаки редактуры в духе Второисаии. Например, Ис 12 по тону очень похожа на Ис 40–55 [17]. Но и в том, и в ином случае Ис 40–55 представляет собой крупный блок текстов Еврейской Библии, благодаря которому богословская мысль сделала большой шаг вперед. (Стоит заметить, что откровенно выраженный здесь монотеизм – примерный современник философии досократиков в Греции, которые приближались к тем же самым идеям. И ни в том, ни в другом случае неясно, что стало причиной столь характерного развития.)

Тритоисаия – не столь единый свод прорицаний, как Второисаия, и его можно разделить на множество малых сборников. Некоторые из них (скажем, Ис 57:1–3) возвращаются к древнему пророческому стилю порицания, делая замечания по поводу религиозных обычаев и практик (детали их подробно не раскрыты), которые, как кажется автору, уродуют современный ему иудаизм – вероятно, это происходит вскоре после переселения в Землю Обетованную в 530-х годах до нашей эры. Другие (например, Ис 60–62) продолжают и даже усиливают восторженный тон Второисаии – и говорят не только об изгнанных евреях, но и о чужеземцах, притекающих в Иерусалим и полагающих начало новой Израильской империи, где царит мир и счастье для всех:

Возведи очи твои и посмотри вокруг:

все они собираются, идут к тебе;

сыновья твои издалека идут

и дочерей твоих на руках несут[21].

Тогда увидишь, и возрадуешься,

и затрепещет и расширится сердце твое,

потому что богатство моря обратится к тебе,

достояние народов придет к тебе.

Множество верблюдов покроет тебя – дромадеры

из Мадиама и Ефы;

все они из Савы придут, принесут золото и ладан

и возвестят славу Господа.

Ис 60:4–6

К этому тексту есть параллель в знаменитом пассаже из Первоисаии (Ис 2:2–4), который, возможно, тоже создан в этот поздний период – он появляется и в Книге пророка Михея (Мих 4:1–4):

И будет в последние дни,

гора дома Господня

будет поставлена во главу гор

и возвысится над холмами,

и потекут к ней все народы.

И пойдут многие народы и скажут:

придите, и взойдем на гору Господню,

в дом Бога Иаковлева,

и научит Он нас Своим путям

и будем ходить по стезям Его…

И будет Он судить народы,

и обличит многие племена;

и перекуют мечи свои на орала,

и копья свои – на серпы:

не поднимет народ на народ меча,

и не будут более учиться воевать.

Ис. 2:2–3, 4

Сион (Иерусалим) как средоточие для спасения целого мира – это видение, характерное для эпохи, наступившей почти сразу вслед за Вавилонским пленением, когда надежды окрыляли и приземленная реальность повседневной жизни в малозначительной провинции державы Ахеменидов еще не осознавалась так сильно.

И опять же, мы не знаем, существовал ли Тритоисаия отдельно от остальных. Возможно, эту книгу сознательно добавили в конец Второисаии, а возможно, сборник уже сформировался в своем нынешнем виде еще до того, как писец пригвоздил его к растущему свитку с Книгой пророка Исаии.

Изучение одной только Книги пророка Исаии может потребовать всей жизни – столь сложны возрастание и развитие этого произведения. Но того, что уже сказано, хватит, чтобы показать: оно может стать малоразмерной иллюстрацией к тому, как сводились воедино книги пророков. Другие длинные пророческие книги – Книга пророка Иеремии и Книга пророка Иезекииля – являют схожие свидетельства дополнений и добавления. Вероятно, каждая пророческая книга проходила ряд редактур на пути к своему нынешнему облику: это справедливо даже для Книги пророка Авдия, самой короткой из всех: она состоит лишь из одной главы, но и ту, как кажется, писал не один автор.

Редактура книг

И теперь, когда мы принимаем как факт то, сколь разнообразны составляющие элементы произведений, подобных Книге пророка Исаии, возникает вопрос: как именно их сводили? Ученые, и особенно немецкие библейские критики, часто считают, что имел место некий сложный процесс, подразумевающий неоднократную редактуру каждой книги, и иногда это рождает гипотезы до того запутанные, что они просто обречены на провал. Что касается Пятикнижия, то, видимо, лучше всего предположить, что оно прошло лишь несколько редактур, хотя каждый раз, когда книгу переписывали, писец мог внести небольшие изменения в те или иные отдельные стихи. Большинство из тех, кто изучает книги пророков, считает, что первое издание каждой из ранних пророческих книг собирали последователи самого пророка, а второе издание сделали в эпоху Вавилонского плена, когда стало ясно, что мрачные предсказания этих пророков свершились, и забрезжила надежда на новое будущее. Подобное происходило с большей частью текста, который мы находим в Книгах Амоса, Осии, Михея, Исаии, Иеремии и Иезекииля. Что же касается поздних пророков, явившихся уже по завершении эпохи Вавилонского пленения – это Аггей, Захария и Малахия – то, возможно, мы с самого начала имеем дело не с произнесенным, а с записанным пророчеством, и в любом случае сами предсказания уже не грозят абсолютной погибелью – хотя все трое пророков очень язвительно порицают тех, к кому обращаются.

Но даже здесь немало признаков поздней доработки. В Книге пророка Захарии главы 9–14 столь отличаются от остального текста – и отражают ситуацию из столь позднейших эпох, – что их часто называют Второзахарией. В Книгу пророка Исаии, как мы уже видели, текст добавляли не только в эпоху Вавилонского пленения и почти сразу после нее (Ис 40–66), но, возможно, и еще позднее: в Ис 24–27, где говорится об апокалипсисе, мы можем встретить прорицания из эллинистического периода. Так что мы просто должны предположить, что книги пророков, живших до эпохи Вавилонского плена, редактировались не только в период пленения: примерно так же их дополняли и пересматривали в кругах писцов после освобождения из Вавилона – и даже вплоть до эпохи Второго Храма. Обновление книг пророков было для писцов важным делом. Можно предположить, что они служили при Иерусалимском Храме, где больше не было царского двора, или же работали в администрации провинции Йехуд.

В какой-то момент ко многим книгам пророков были добавлены указания на то время, когда свершались описываемые в них события. Их добавляли в форме заглавий – скажем, так:

Видение Исаии, сына Амосова, которое он видел о Иудее и Иерусалиме, во дни Озии, Иоафама, Ахаза, Езекии – царей Иудейских.

Ис 1:1

Слова Иеремии, сына Хелкиина, из священников в Анафофе, в земле Вениаминовой, к которому было слово Господне во дни Иосии, сына Амонова, царя Иудейского, в тринадцатый год царствования его, и также во дни Иоакима, сына Иосиина, царя Иудейского, до конца одиннадцатого года Седекии, сына Иосиина, царя Иудейского, до переселения Иерусалима в пятом месяце.

Иер. 1:1–3

Окончательная форма

Тот вид анализа, который мы только что описали, иногда, как кажется, вредит религиозному пониманию и применению книг пророков – равно как критика источников Пятикнижия взволновала и лишила покоя многих читателей – как иудеев, так и христиан. Например, такое впечатление, что воссозданный образ Исаии делает его совсем непохожим на пророка любой веры: он не был учителем Торы, он не предвозвещал пришествие Мессии – он просто был политическим игроком, и его глубоко тревожили катастрофы, которые в дни его жизни произошли в Израиле и Иудее. Даже добавления в книгу, а их немало, не особо сосредоточены на Мессии (возможно, единственными исключениями станут Ис 9:2–7 и Ис 11:1–9), но необычайно озабочены событиями в современном пророку мире и влиянием этих событий на народы Израиля и Иудеи. То же самое справедливо не только для большинства книг пророков, но и для образов самих пророков, стоящих за этими книгами. Эти люди – часть истории иудаизма и христианства, но то, чему они учили, не близко ни той, ни другой вере в тех формах, в каких они известны нам.

Впрочем, анализ компонентов, лежащих в основе пророческих книг, не дает нам изучить их в полной мере, поскольку в какой-то момент их, должно быть, сшили воедино, и книги обрели тот облик, в котором мы читаем их в наши дни. Уже больше века минуло с тех пор, как книги «разобрали по кирпичикам», желая увидеть, из чего они состоят, и в последние десятилетия библеисты снова стали проявлять интерес к «окончательной форме», как ее обычно называют – иными словами, к той, в которой книги представлены в Библии. В печатной Библии (или, в данном случае, в Еврейской Библии, написанной от руки) нет ни Второисаии, ни Тритоисаии, ни Апокалипсиса Исаии, ни Прорицаний против народов – есть только Книга пророка Исаии. Так не заслуживает ли ее существующий облик такого изучения, какое подобает ему по праву?

Побуждение пересмотреть окончательную форму пророческих книг шло с двух сторон. Литературные исследования, проведенные в конце XX века, поставили под сомнение «археологическую модель» анализа библейских текстов – как ее называет Роберт Альтер. В этой модели различные текстовые слои определяются и тщательно рассматриваются, можно сказать, процеживаются сквозь сито. Сейчас вместо такой модели в большей степени проявляется тяга к эстетике – и к тому, как тексты предстают перед нами. Некто предназначил их к тому, чтобы мы читали их именно в такой форме; или, даже если никто и не имел такого намерения, книги в их нынешнем облике приглашают нас прочесть и воспринять их целостно. Об этом повороте к окончательной форме мы скажем больше в главе 17. Но с этой формой связана и богословская проблема, и ее источник – то, что порой называют «каноническим подходом» к Библии: это интерес к текстам как к части канона христианского или иудейского Священного Писания. Он придает всему богословский смысл, согласно которому библейские книги – это нечто большее, чем просто сумма частей, собравшихся воедино, если говорить в историческом плане, и создавших тексты, которыми мы теперь располагаем. С каждой из этих точек зрения, и литературной, и богословской, имеет смысл вновь подойти к текстам в их нынешнем облике и спросить, согласуются ли они с иудейской или христианской верой, даже если этого не делают их компоненты.

Тот, кто желал бы защитить традиционное мессианское толкование Книги пророка Исаии, мог бы, допустим, сказать, что книга глубоко связана с царствованием. Она проявляет интерес к поступкам царей Иудейских и содержит прорицания, в которых предвидится пришествие новых владык (опять же сошлемся на Ис 9:2–7 и Ис 11:1–9). Да, в главах 40–66 не говорится ни о каком новом царе, хотя Кир, царь Персидский, описан в них как помазанник Яхве (Ис 45:1). Но у пророчеств, согласно которым вернутся изгнанники и соберутся чужеземцы, есть связь с более поздними представлениями иудеев и христиан о мессианской эре, даже пусть Мессия как таковой здесь и не упомянут. В таком духе можно воспринять и понять всю книгу как связанную с поздним мессианизмом, – в котором тексты из книги использовались несомненно ради поддержки идей, что мы видели на примере типично мессианских текстов из «Псалмов Соломона», процитированных выше. И равно так же можно поспорить, что Книга Исаии в своем нынешнем облике дает нам ряд этических учений, которые все еще могут оказаться уместными для приверженцев религии в ее поздней форме: пророк Исаия порицает грех – и дает нам увидеть за этим соответствующие добродетели.

Горе тем, которые храбры пить вино

и сильны приготовлять крепкий напиток,

которые за подарки оправдывают виновного

и правых лишают законного!

Ис 5:22–23

Впрочем, в обоих случаях такие прочтения, как кажется, идут против самой сути книги. Цари интересны Исаии в большей мере, нежели другим пророкам, но книга не предвещает прихода одного Мессии. На самом деле, если воспринять ее как целое, она выглядит еще менее мессианской, чем когда мы «разбираем ее на атомы» и вчитываемся лишь в определенные тексты, скажем, в Ис 9:2–7. В общем и целом, Книга пророка Исаии главным образом посвящена Иудее, Иерусалиму и их истории, их несчастьям и торжествам, – и это впечатление устраняется только аллегорическим толкованием, в свете которого Иерусалим преобразится в Небесный Град Божий (см. главу 15). Книга также содержит ряд ценных повелений, предписывающих читателю, как поступать, и ее можно рассмотреть как наставление в Торе – но только если наложить Тору поверх, превратить ее во внешние рамки и поставить условие, по которому Книгу пророка Исаии надлежит читать именно в этих рамках: никаких внутренних черт, способных нас к этому склонить, мы просто не сможем заметить. Книгу пророка Исаии можно обратить и в мессианское пророчество, и в этическое наставление, но лишь насильственно исказив то впечатление, которое она производит на читателя. Да, если сосредоточиться на окончательной форме, книга и правда воспринимается по-другому, чем если думать лишь о мельчайших деталях «кирпичиков», ее составляющих, – но это не делает ее хоть сколь-либо ближе ни к иудейскому, ни к христианскому пониманию Священного Писания.

И пророческие книги, и даже их отдельные части – это по сути своей ниспровергатели. Они подрывают и фундамент государственной религии, особенно религиозных культов древнееврейских царств, в эпоху, предшествующую Вавилонскому плену, а незадолго до пленения бьют по самим основам политических махинаций. Это можно скрыть, если выборочно подбирать цитаты, но стоит прочесть книги в целом, и перед нами проявится ясное осуждение того, что считалось религией в обществах, к которым обращались пророки. Возможно, их погибельные предсказания были чуть смягчены, когда добавились прорицания, внушавшие надежду – но они не были отменены: пророк Исаия говорит о том, как Бог «утешит народ Свой» (Ис 40:1), но только после того, как на них пало божественное воздаяние. И вряд ли можно сказать, будто он хотя бы намекает на то, что такого воздаяния можно избежать. Пророки бичуют грех народа, их удары ни на мгновение не ослабевают, и они не проявляют ни сочувствия, ни понимания того, что могло толкнуть людей на столь плохие поступки. Они всегда суровы и непреклонны. В них нет любезности, и в их книгах ее тоже нет: они не говорят «Мир, мир», когда мира нет (см.: Иер 6:14). Но в Еврейской Библии есть не только их слова – а другие тексты, как мы видели, ободряют намного сильнее. Поздний иудаизм принял близко к сердцу некоторые черты пророческой вести, особенно осуждение многобожия и поклонения кумирам, но и слегка смягчил голоса пророков, превратив их из обличителей в учителей: примерно так же христианство прислушивалось к голосам своих критиков, но главным образом видело в них глашатаев Благой Вести, предвозвещавших пришествие новой эры. Но при всей их изначальной суровости пророки дают нам ясное, четкое и характерное свидетельство, и, как мы увидим, его нелегко встроить ни в одну из религиозных систем, притязающих на пророческие книги как на часть своего Священного Писания.

5. Поэмы и псалмы

В месопотамской культуре и в традициях Древней Греции очень ценили поэзию. Греция первой из культур развила «критическое» историописание в трудах Геродота и Фукидида, писавших прозой, но традиционный эпос, поэмы Гомера, как и месопотамский Эпос о Гильгамеше, написаны в стихах. «Исторические книги» Еврейской Библии, напротив, практически полностью состоят из прозы, а стихотворных повествований в Библии совершенно нет.

И тем не менее, в Библии тоже очень много поэзии. Порой, как кажется, древние поэмы словно впечатаны в прозаический рассказ. Превосходным примером станет плачевная песнь Давида о смерти царя Саула и царевича Ионафана и битве с филистимлянами на Гелвуйской горе (2 Цар 1:19–27) с ее рефреном: «Как пали сильные!» Говорится (2 Цар 1:18), что у нее даже было свое название – «Песнь Лука».

Краса твоя, о Израиль, поражена на высотах твоих!

Как пали сильные!

Не рассказывайте в Гефе,

не возвещайте на улицах Аскалона,

чтобы не радовались дочери Филистимлян,

чтобы не торжествовали дочери необрезанных.

Горы Гелвуйские!

да [не сойдет] ни роса, ни дождь на вас,

и да не будет на вас полей с плодами,

ибо там повержен щит сильных,

щит Саула, как бы не был он помазан елеем.

Без крови раненых,

без тука сильных

лук Ионафана не возвращался назад,

и меч Саула не возвращался даром.

Саул и Ионафан, любезные и согласные в жизни своей,

не разлучились и в смерти своей;

быстрее орлов,

сильнее львов они были.

Дочери Израильские! плачьте о Сауле,

который одевал вас в багряницу с украшениями

и доставлял на одежды ваши золотые уборы.

Как пали сильные на брани!

Сражен Ионафан на высотах твоих.

Скорблю о тебе, брат мой Ионафан;

ты был очень дорог для меня;

любовь твоя была для меня

превыше любви женской.

Как пали сильные,

погибло оружие бранное!

Предполагается, что эта поэма, наряду с другой, была записана в Книге Праведного (Нав 10:13 и 2 Цар 1:18); читаем мы и о «Книге браней Господних» (Чис 21:14) – но этих книг больше не существует. Есть и другие песни, которым текст не присваивает никаких имен, но многие согласны с тем, что эти песни, вероятно, скрыты в более древних разделах Еврейской Библии. Таковы, скажем, песнь, воспетая Моисеем при переходе через Красное море (Исх 15:1–18) – иногда ее в наши дни называют «Песнью Моря»; Песнь Деворы в пятой главе Книги Судей; и молитва Анны в 1 Цар 2:1–10.

Все, сказанное выше, позволяет предположить, что прозу и поэзию разделяет ясная и четкая граница. Но на самом деле это не так. В традиционной Еврейской Библии очень мало текстов, написанных в стихах, и Исх 15:1–18 – одно из редких исключений. (Печатные экземпляры Еврейской Библии, скажем, та же Biblia Hebraica Stuttgartensia [1], по которой большая часть людей изучает Ветхий Завет, часто располагают текст стихотворной строкой в книгах пророков, в Псалтири и в исторических книгах, но к такому соглашению пришли уже в наши дни – а в древние времена подобного никто не делал.) Только с XVIII века у нас появились довольно ясные критерии, позволяющие опознать стихи, а кроме того, во многих текстах разграничить поэзию и прозу очень непросто. Как принято считать, четкие и явно выраженные характеристики древнееврейской поэзии установил Роберт Лаут, епископ Лондона (1710–1787), в своей работе «О священной поэзии евреев» [2].

Лаут совершил свое открытие, увидев, что еврейская поэзия определялась не рифмой и не ритмом, а иным аспектом содержания поэм. Он назвал этот аспект параллелизмом (parallelismus membrorum). В еврейском стихе, как правило, пара последовательных строк либо говорит об одном и том же через синонимы, либо о разном через антонимы. Пример синонимического параллелизма – Пс 90:1.

Живущий под кровом Всевышнего

под сенью Всемогущего покоится.

Жить/покоиться, кров/сень, Всевышний/Всемогущий – это три ясных пары, выражающих одну и ту же мысль, но с вариациями в лексиконе.

Намного более редкий антонимический параллелизм (иногда называемый антитетическим) можно встретить в Притч 21:28.

Лжесвидетель погибнет;

а человек, который говорит, что знает,

будет говорить всегда[22].

Параллелизм встречается не во всех текстах, в которых можно распознать стихи, но он необычайно распространен. Как критерий он замечателен еще и тем, что прекрасно сохраняется и при переводе на другие языки, и изначальное впечатление от еврейских стихов если и ослабевает, то не столь заметно. С системами, устроенными по-другому, дело порой обстоит совершенно иначе.

Есть и более сложные виды стихов, в которых использован так называемый «ступенчатый» параллелизм – такова, например, «Песнь Деворы», где слышна злая радость, вызванная смертью Сисары, вражеского воина, от рук Иаили (подробности в Суд 4).

[Левую] руку свою протянула к колу,

а правую свою к молоту работников;

ударила Сисару,

поразила голову его,

разбила и пронзила висок его.

К ногам ее склонился,

пал и лежал,

к ногам ее склонился, пал;

где склонился, там и пал сраженный.

Суд 5:26–27

Любой, кто прочтет эти строки, поймет, что это стих – даже если расположить их по образцу прозаического текста. Но во многих случаях присутствие поэзии не столь очевидно, и когда Лаут ввел свой критерий параллелизма, мы сделали огромный шаг вперед в изучении Библии. Это помогло опознать многие пророческие тексты как поэзию: в Библии короля Якова они напечатаны как проза, но, возможно, знание об их поэтической сути нас обогатит. Раздел, известный нам как Второисаия (Ис 40–55), содержит много пассажей с ярко выраженным параллелизмом на всем их протяжении.

А ныне слушай, Иаков, раб Мой,

и Израиль, которого Я избрал.

Так говорит Господь, создавший тебя

и образовавший тебя, помогающий тебе

от утробы матерней:

не бойся, раб Мой, Иаков,

и возлюбленный [Израиль][23], которого Я избрал;

ибо Я изолью воды на жаждущее

и потоки на иссохшее;

излию дух Мой на племя твое

и благословение Мое на потомков твоих.

И будут расти между травою,

как ивы при потоках вод.

Ис 44:1–4

Со времен Лаута многие из тех, кто изучал еврейскую поэзию, указывали, что один лишь параллелизм не может стать достаточным критерием для опознания стихов: есть стихотворные строки, в которых он не проявлен.

Я же беден и нищ,

но Господь печется о мне.

Пс 39:18

Что хвалишься злодейством, сильный?

милость Божия всегда со мною[24].

Пс 51:1

В таких случаях иногда используют термин «синтетический параллелизм». Но это скорее шаг отчаяния, призванный спасти принцип, согласно которому параллелизм в стихах проявляется всегда, даже если об этом ничто не свидетельствует. На самом деле есть еще один критерий, позволяющий распознать стихи, – согласно ему, стих наличествует там, где можно разделить текст на краткие строки, как в примерах, приведенных выше. Для этих строк характерен определенный ритмический рисунок, как правило, с тремя сильными акцентами: Живу́щий под кро́вом Всевы2шнего под се́нью Всемогу́щего поко́ится (правда, такой рисунок сохраняется не всегда и не во всех языках). Рискованно говорить о стихотворном метре в еврейской поэзии сверх того, что уже сказано, и все же для нее, как кажется, характерен некий особый паттерн ударений. В большинстве случаев строк всего две, в каждой из них по три ударения, а там, где такую модель варьируют, это делается с определенной целью. Например, в Книге Плача мы встречаем много двустиший в плачевных песнях (на иврите «кинот»), где вслед за строкой с тремя ударениями следует другая, в которой ударений уже не три, а два, из-за чего стих словно «прихрамывает». В приведенном ниже фрагменте акценты, сделанные в еврейском стихе, совмещены со строками на русском, насколько это возможно:

Я человек, испытавший горе

от жезла гнева Его.

Он повел меня и ввел

во тьму, а не во свет.

Так, Он обратился на меня

и весь день обращает руку Свою.

Плч 3:1–3

То, что нам удалось открыть древнееврейскую поэзию, влечет за собой важные последствия. Она не только ценна сама по себе, но и дает нам возможность различить паузы между стихами и прозой и тем может внести свой вклад в теорию о том, как сочинялись библейские книги. Скажем, Книгу пророка Иеремии изучают иначе с тех пор, как мы увидели, что некоторые пассажи написаны в стихах, а некоторые – в прозе: благодаря этому появилась гипотеза о том, что два вида текстов, вероятно, исходят из разных источников. Может быть, Иеремия был поэтом, а более поздние редакторы добавили широкие разделы в прозе (и часто «второзаконнической» прозе – см. главу 2) [4].

Псалтирь [5]

В число главных собраний стихов в Еврейской Библии входят Книга Иова и Книга Притчей. Мы уже рассмотрели их как «учительные книги». Но Псалтирь – это классический пример еврейской поэзии. Библейские псалмы не образуют отдельный жанр, как «учительные книги», повествования и пророчества, но представляют собой разнообразный свод самых различных стихотворений. В большинстве своем это молитвы, обращенные к Богу, либо личные, либо возносимые в группе (а порой и те и другие), и часто их относят к «плачевным песням», хотя иногда термин «прошения» мог бы подойти лучше.

Господи! услышь молитву мою,

и вопль мой да придет к Тебе.

Не скрывай лица Твоего от меня;

в день скорби моей

приклони ко мне ухо Твое;

в день, [когда] воззову [к Тебе],

скоро услышь меня.

Пс 101:1–2

Для чего, Боже, отринул нас навсегда?

Возгорелся гнев Твой на овец пажити Твоей?

Вспомни сонм Твой, который Ты стяжал издревле,

искупил в жезл достояния Твоего[25].

Пс 73:1–2

Из этих примеров видно: молитву или псалом можно возносить и от имени отдельного человека, и от имени всего сонма Израильского. Следовательно, у нас есть право говорить о «личных» и «общих» молитвах. Но все сложнее: порой псалмы меняют фокус и переходят на другой. Псалом 101 – хороший пример. Первые двенадцать его стихов выглядят как личная молитва: человек обращается к Богу, прося помочь в некоей серьезной болезни, приносящей страдания. А потом мы читаем:

Ты восстанешь, умилосердишься над Сионом,

ибо время помиловать его, —

ибо пришло время;

ибо рабы Твои возлюбили и камни его,

и о прахе его жалеют.

Пс 101:13–14

Такое впечатление, что личная плачевная песнь преобразилась в общее стенание о разрушении Иерусалима. Эта тема продолжается в дальше, на всем протяжении псалма, но личная скорбь все равно прорывается снова:

Изнурил Он на пути силы мои,

сократил дни мои.

Я сказал: Боже мой! не восхити меня

в половине дней моих.

Твои лета

в роды родов.

Пс 101:23–24

И тем не менее в конце мы возвращаемся к общему упоминанию:

Сыны рабов Твоих будут жить,

и семя их утвердится пред лицем Твоим.

Пс 101:29

Можно объяснить это тем, что два псалма просто сплели воедино – но вот именно здесь это не выглядит вероятным. Псалом внушает ясное впечатление единства и связности. Возможно и то, что личная плачевная песнь обрела общий характер – а может, напротив, общее стенание стало глубоко личным, – благодаря тому, что добавили дополнительный текст. Но опять же: чувство единства выставляет это предположение в непривлекательном свете, хотя, конечно, есть псалмы, для которых оно могло бы показаться вполне разумным – скажем, псалом 129.

Из глубины взываю к Тебе, Господи.

Господи! услышь голос мой.

Да будут уши Твои внимательны

к голосу молений моих.

Если Ты, Господи, будешь замечать беззакония, —

Господи! кто устоит?

Надеюсь на Господа, надеется душа моя;

на слово Его уповаю.

Душа моя ожидает Господа

более, нежели стражи – утра,

более, нежели стражи – утра.

Да уповает Израиль на Господа,

ибо у Господа милость

и многое у Него избавление,

и Он избавит Израиля

от всех беззаконий его.

Пс 129:1–3, 5–8

Кажется, здесь личная молитва о прощении была усилена двумя стихами, обращенными к народу. Тот же паттерн виден в псалмах 124 и 127: благословления провозглашаются на праведных и их семьи, но завершаются псалмы так: «Мир на Израиля!» (Пс 124:5, 127:6).

Возможно, в псалме 101 – как и в других сложных псалмах – нужды человека отождествляются с нуждами народа, и текст сознательно плавно переводится от личных тревог к всеобщим и обратно. Тот, от чьего лица звучит обращение к Богу в псалме 101, отождествляет свою беду с горем своего народа, и наоборот, и не видит никакой неуместности в том, чтобы упомянуть сперва себя, а потом и всех. Возможно, кто-то захочет предположить, что такова черта древнего менталитета, но лично мне кажется, что мы не так далеко ушли: в наши дни человек может отождествлять себя с корпорацией, нацией, политической партией, церковью или спортивным клубом. Границы между «я» и «мы» могут быть очень подвижными.

Как применялись псалмы?

Фокус псалмов перемещается, словно маятник, то к личному, то к общему, и стоит нам только спросить: а как применялись псалмы в Древнем Израиле? – и колебания становятся еще сложнее, чем те, о которых мы только что говорили. В Еврейской Библии не так много свидетельств того, как именно использовалось собрание псалмов, хотя в Книгах Паралипоменон есть упоминание о том, что они их пели в Храме во время богослужения. Это подтверждение такого обычая во Втором Храме, возведенном после освобождения евреев из Вавилонского плена – а не в Первом, который построил царь Соломон, хотя летописец притязает на то, что он говорит именно о Храме Соломона (см.: 1 Пар 16, 2 Пар 5). Даже если в Храме и пелись плачевные песни, вероятно, их не пели в собрании: нам не следует воображать себе ни конгрегационное пение, ни даже большой хор. Личные плачевные песни, скорее всего, и пелись в одиночку – и пели их не обязательно сами страждущие, а скорее всего, наемные плакальщицы. Иеремия упоминает «плакальщиц, искусниц в этом деле», которые могли пропеть погребальную песнь над усопшим – см. Иер 9:17–22, где те поют: «Смерть входит в наши окна, вторгается в чертоги наши». Но это же может оказаться справедливым и для общих стенаний, когда один человек поет плачевную песнь от лица всего народа. Как только мы рассмотрим эту возможность, граница между общими и личными плачевными песнями станет еще более зыбкой.

Но были ли псалмы написаны именно для богослужений? Этого мы не знаем. В современном мире лирические поэмы, созданные для личного прочтения, порой используются именно так. Например, Джордж Херберт (1593–1633) создал немало стихотворений, которые часто поются как гимны в англиканских Церквях епископальной традиции. Равно так же можно размышлять над песнями, написанными для общего исполнения, и делать их частью личной молитвы – так поступают со многими гимнами Лютера. Если у нас только текст и не указано, где именно его применяли, в каком контексте он звучал и с какой целью составлялся, мы ничего не можем сказать об этом – и, в любом случае, у многих псалмов со временем могла поменяться роль.

До этих пор мы говорили о «плачевных песнях», но в Псалтири много и других псалмов, и хвалебных, и благодарственных, – и о них тоже можно спросить: а как их читали – как выражение личных или общих чувств? Некоторые выглядят так, словно их предназначали для общего, публичного контекста.

Воскликните Господу, вся земля!

Служи́те Господу с веселием;

идите пред лице Его с восклицанием!

Познайте, что Господь есть Бог,

что Он сотворил нас, и мы – Его,

Его народ и овцы паствы Его.

Входите во врата Его со славословием,

во дворы Его – с хвалою.

Славьте Его, благословляйте имя Его,

ибо благ Господь:

милость Его вовек,

и истина Его в род и род.

Пс 99

Радуйтесь, праведные, о Господе:

правым прилично славословить.

Славьте Господа на гуслях,

пойте Ему на десятиструнной псалтири;

пойте Ему новую песнь;

пойте Ему стройно, с восклицанием.

Пс 32:1–3

К таким псалмам мог обратиться и одиночка, но только воспринимаемый как «один из народа Израильского». Но есть и личные благодарения, например, псалмы 33 и 39.

Благословлю Господа во всякое время;

хвала Ему непрестанно в устах моих.

Господом будет хвалиться душа моя;

услышат кроткие и возвеселятся…

Я взыскал Господа, и Он услышал меня,

и от всех опасностей моих избавил меня…

Сей нищий воззвал, – и Господь услышал

и спас его от всех бед его.

Пс 33:2–3, 5, 7

Твердо уповал я на Господа,

и Он приклонился ко мне и услышал вопль мой;

извлек меня из страшного рва,

из тинистого болота,

и поставил на камне ноги мои

и утвердил стопы мои;

и вложил в уста мои новую песнь —

хвалу Богу нашему.

Пс 39:1–3

Здесь мы, опять же, можем вообразить, как группа поет или читает псалом, в котором идет обращение от лица лишь одного псалмопевца: личность тут можно понимать как представителя группы. А с другой стороны, одиночка, обратившийся к общим благодарениям в личной молитве, как делали и продолжают делать многие иудеи и христиане.

Ряд библейских псалмов не обращается к Богу ни с плачем, ни с молитвой: в них содержится учение. В пример можно привести псалмы 1, 36, 48, 72, 111. Вот, например, псалом 36:

Не ревнуй злодеям,

не завидуй делающим беззаконие,

ибо они, как трава, скоро будут подкошены

и, как зеленеющий злак, увянут.

Уповай на Господа и делай добро;

живи на земле и храни истину.

Утешайся Господом,

и Он исполнит желания сердца твоего.

Пс 36:1–4

Здесь речь ведет не певец, а умудренный опытом человек, и сложно представить, чтобы такие псалмы пели в большом собрании. Если они появились к Книге Притчей, никому бы и не пришло в голову переносить их в Псалтирь. Их пели и поют на христианском богослужении (на иудейской литургии это происходит не так часто), но на подобном фоне они выглядят несколько странно. Еще более странен псалом 118. Он, как и некоторые другие псалмы, написан акростихом, но сложным: в каждом из его двадцати двух разделов каждый из восьми стихов начинается с соответствующей буквы алфавита. Таким образом, в нем есть раздел «алеф», раздел «бет» – и так далее вплоть до раздела «тав», обозначаемого последней буквой еврейского алфавита. Сложно представить, будто он предназначался не для чтения, а для какой-либо иной цели. Это пространное размышление о прелести созерцания Торы, и в каждой строке стоит синоним, обозначающий Тору – законы, суды, постановления… Если взглянуть на природу псалма, то в нем молитва – или плачевная песнь – соединяется с хвалой. Вот показательный отрывок:

Удел мой, Господи, сказал я,

соблюдать слова Твои.

Молился я Тебе всем сердцем:

помилуй меня по слову Твоему.

Размышлял о путях моих

и обращал стопы мои к откровениям Твоим.

Спешил и не медлил

соблюдать заповеди Твои.

Сети нечестивых окружили меня,

но я не забывал закона Твоего.

В полночь вставал славословить Тебя

за праведные суды Твои.

Общник я всем боящимся Тебя

и хранящим повеления Твои.

Милости Твоей, Господи, полна земля;

научи меня уставам Твоим.

Пс 118:57–64

Некоторых этот псалом утомляет. Безусловно, 176 его стихов кажутся бесконечными. Но я соглашусь с тем, что сказал о нем Клайв Стейплз Льюис: это прекрасное творение, еврейский эквивалент идеального сонета [6]. В христианской традиции он долгое время читается вслух на «Малых часах» – молитвенных службах между утренним и вечерним богослужением; такому порядку в большей мере следуют в религиозных общинах, нежели в миру – и в таком контексте псалом помогает утвердить приверженность общины законам Господним во всех аспектах жизни.

Литургическое толкование псалмов

Говоря выше о псалмах, мы рассматривали их в свете распространенного представления – как произведения, предназначенные для общего богослужения в одном из двух Храмов Древнего Израиля (или в том, который возвел Соломон, или во Втором Храме, построенном после освобождения из Вавилонского плена) – или же, в сущности, в местных святилищах, о которых уже многие знали к I столетию до нашей эры. Мы сейчас называем их синагогами – домами для молитвы и учебы. Когда появились синагоги, доподлинно неизвестно, но к I веку до нашей эры они несомненно существовали в Палестине и среди диаспоры, и именно в них передавались и изучались будущие библейские тексты. Разумно предположить, что часть псалмов все же использовалась на общих богослужениях, но мы мало о чем можем уверенно судить. В какой бы обстановке ни применялись псалмы до появления синагог, мы о ней способны только догадываться. И нам неизвестно, кто и когда написал псалмы. Некоторые явно предполагают эпоху, предшествующую Вавилонскому пленению – например псалом 136: «При реках Вавилона, там сидели мы и плакали, когда вспоминали о Сионе» (Пс 136:1). Другие, тот же псалом 71, подразумевают, что на престоле все еще пребывает царь. Но большая часть могла возникнуть в самые разные периоды истории Израиля, и, возможно, их создали писцы, храмовые певцы или другие поэты, чья роль в обществе нам неизвестна.

Впрочем, в XX веке появилась школа толкования псалмов – главным образом в Скандинавии, но также и в Великобритании, – и, согласно ее притязаниям, мы могли яснее разобраться в том, как и когда использовались псалмы. Сама школа возникла благодаря трудам Германа Гункеля, немецкого библеиста, исследователя Ветхого Завета (1862–1932) [7]. Гункель одним из первых начал изучать псалмы, проявляя интерес именно к тому, как их могли использовать в Древнем Израиле. Он воспринимал их как религиозную лирику, а не как тексты, предназначенные для общих молитв или песнопений – но при этом, что принципиально важно, он утверждал, что псалмы создавались по образцу текстов, используемых на общих собраниях прежде, в древние времена. Он выделил различные виды псалмов и распределил их в систему: на нее я и ориентировался, когда говорил, скажем, о личных и общих плачевных песнях. Его ученик, норвежский библеист Зигмунд Мовинкель (1884–1965) [8], счел, что позиция Гункеля была слишком нерешительной: почему бы не предположить, что для общих собраний использовались те самые псалмы, которые у нас есть? Как мы видели, это предположение вполне разумно. И Мовинкель решил разработать метод изучения, который мог бы помочь нам лучше понять, какую роль играли псалмы на общих собраниях. И лишь недавно его подход уступил место иным вопросам о Псалтири.

Позиция Мовинкеля представляет собой слияние двух подходов. Первый – сравнительное изучение богослужений в иных культурах Древнего Ближнего Востока, и в особенности в месопотамских цивилизациях Ассирии и Вавилонии. Клинописные таблички довольно много сообщают нам о религиозных ритуалах этих культур – и, в частности, то, что в обеих проводили торжественный новогодний праздник, на котором читали эпос о сотворении мира, а царь проходил ритуал смирения, прежде чем его снова возводили на трон для царствования в грядущем году. Мовинкель предположил, что у этого фестиваля – его называли акиту – определенно были параллели в Древнем Израиле, и выдвинул гипотезу о том, что в Иерусалиме до эпохи Вавилонского плена проводилось новогоднее торжество с похожими чертами. Ряд псалмов мог бы хорошо подойти к такому фестивалю – скажем, те, где говорится о царственном правлении Яхве над народами и над миром, например псалом 92 и псалмы 95–98, а возможно, подошли бы и те, что провозглашали о сотворении мира, как псалом 103.

Другим ключом к воссозданию древнееврейской литургии, согласно Мовинкелю, была новаторская работа Гункеля, проведенная в рамках направления, которое сейчас называют критикой форм. Этот метод (важный и в изучении Евангелий, как мы увидим в главе 8) состоит вот в чем: нужно определить жанр текста, который выражает устную традицию, лежащую в его основе, и построить теорию о том, как могли использоваться такие тексты в том или ином социальном окружении (немцы применяли термин Sitz im Leben, «жизненное местопребывание»). Скажем, ряд преданий из Книги Бытия можно воспринять как ответы на вопрос ребенка: «А почему тут этот соляной столб?» – «Это жена Лотова, которая оглянулась, когда погибали Содом и Гоморра». В рамках критики форм такие истории попадают в категорию этиологий, объясняющих первопричины. Первая глава Книги Бытия – этиология мира, разъясняющая все на свете. Остальные библейские этиологии намного «легковеснее»: они раскрывают смысл названий мест (например, в Быт 32:30 место, где Иаков встретил Бога лицом к лицу, названо Пенуэл – «лик Божий»), естественных явлений (того же соляного столба в Быт 19:26) и обычаев (скажем, запрет на пищу, упоминаемый в Быт 32:32, объясняется тем, что Иаков повредил бедро, борясь с Господом или с Его ангелом, и потому израильтяне не едят особую часть бедра животных). Можно распределить по категориям и тексты, подобные псалмам – согласно той вероятной обстановке, в которой они могли приносить практическую пользу. Как мы уже видели, псалмы можно разделить на личные плачевные песни, общие плачевные песни, благодарственные песни… Но мы можем размышлять и над тем, какую именно роль они играли в израильском храмовом богослужении.

К примеру, при внимательном прочтении мы увидим, что в некоторых псалмах сетование или просьба сочетаются с благодарением – как в этом тексте о победе в грядущей войне:

Да услышит тебя Господь в день печали,

да защитит тебя имя Бога Иаковлева.

Да пошлет тебе помощь из Святилища

и с Сиона да подкрепит тебя.

Да воспомянет все жертвоприношения твои

и всесожжение твое да соделает тучным.

Да даст тебе [Господь] по сердцу твоему

и все намерения твои да исполнит.

Мы возрадуемся о спасении твоем

и во имя Бога нашего поднимем знамя.

Да исполнит Господь все прошения твои.

Ныне познал я, что Господь спасает помазанника Своего,

отвечает ему со святых небес Своих

могуществом спасающей десницы Своей.

Пс 19:2–7

Психологически текст воспринимается как лирика, и это странно: как соотнести завершающее уверение в победе – и первые строки, где звучит молитва о ее даровании? Впрочем, если истолковать псалом литургически, тогда, возможно, окажется, что перед нами два псалма, а между ними могло быть прорицание или благословление от священника или некоего пророка, уверявшее верующего (или верующих) в успешном исходе. В одном псалме, как кажется, такое прорицание даже сохранилось – как и отклик на него (псалом 60), но есть и множество других псалмов, в которых переход от прошения к благодарности мог появиться по причине некоего вмешательства в богослужение между двумя частями псалма (таковы, например, псалмы 6, 7, 9, 11, 12, 21, 27, 30, 53, 58, 68, 70). Вот псалом 27:

К тебе, Господи, взываю:

твердыня моя! не будь безмолвен для меня…

Услышь голос молений моих,

когда я взываю к Тебе,

когда поднимаю руки мои

к святому храму Твоему.

Не погуби меня с нечестивыми

и с делающими неправду,

которые с ближними своими говорят о мире,

а в сердце у них зло…

Благословен Господь,

ибо Он услышал голос молений моих.

Господь – крепость моя и щит мой;

на Него уповало сердце мое,

и Он помог мне, и возрадовалось сердце мое;

и я прославлю Его песнью моею.

Пс 27:1, 2–3, 6–7

В конце, неведомо откуда, вдруг появляется несомненная уверенность в том, что Бог действительно поможет. Да, может быть, это психологический сдвиг, но кажется, то, что его вызвало, случилось прямо посреди декламации псалма.

Стоит уловить суть подобного истолкования, и многие псалмы раскроют нам самые подробные детали литургии. Возьмем, например, псалом 117, в котором точка зрения – а, возможно, и тот, от чьего лица совершается обращение – меняется не раз. Такое чувство, что он предназначен для шествия к Храму: в стихе 19 процессия подходит к воротам, и собравшиеся возносят молитву:

Отворите мне врата правды;

войду в них, прославлю Господа.

И ответ дан в стихе 20:

Вот врата Господа;

праведные войдут в них.

Примерно так же в стихе 26 благословляются собравшиеся:

Благословен грядущий во имя Господне!

Благословляем вас из дома Господня.

Конечно, никакие подобные выкладки не основаны на веских доказательствах, но в их свете хотя бы немного ясны частые перемены в тоне псалмов и в том, кто их произносит.

Если мы применим критику форм в сочетании со сравнительным изучением того, как проходили богослужения на Древнем Ближнем Востоке, то можем зайти и дальше. Псалом 88 говорит об унижении царя Иудеи – и оно явно противоречит обещаниям, которые дал тому Яхве (см. стихи 39–46). По традиции это толкуют как размышления о горестных переживаниях в плену Вавилонском, а упомянутым царем считают Иехонию или Седекию: обоих увели в плен в VI веке до нашей эры, когда Иерусалим пал под натиском вавилонян. Метод Мовинкеля позволяет нам предположить совершенно иное: что, если речь здесь идет не об определенном царе, а о каждом правителе Иудеи, которому приходилось ежегодно проходить ритуал унижения на новогоднем празднестве, как в Месопотамии на фестивале акиту? Тогда псалом становится не откликом на конкретное историческое событие, а текстом, который можно использовать снова и снова, каждый год обращаясь с такими словами к царю. Стоит нам увидеть такую возможность, и многое становится на места: в псалме не упоминаются никакие четко названные враги, ничто в нем не позволяет найти опору для датировки текста, а царя не то что не называют по имени – его даже не опознать!

Мовинкель и его последователи в деталях воссоздали богослужение в Храме Соломона, основанное на «двойном подходе» – сравнительном методе и критике форм, – и все их реконструкции привлекательны и убедительны. Впрочем, ни одну из них нельзя продемонстрировать: они основаны на аргументах из разряда «А что, если?» и «Несомненно!» Сила подхода, предпочитаемого школой Мовинкеля, не столько в определенных реконструкциях, неизбежно умозрительных, сколько в постижении двух истин. Одна состоит в том, что Израиль существовал в мире официальных культовых празднеств, и израильтяне, должно быть, знали о них – а значит, вполне вероятно, что они их имитировали; другая – в том, что литургические тексты, те же псалмы, вполне могут иметь отношение к конкретному контексту богослужения и способны дать нам намеки на то, как воссоздать эти контексты. Стоит прочесть работы Мовинкеля, и Псалтирь уже никогда не будет прежней.

Порядок псалмов

Все академические веяния проходят. Вот и теориям Мовинкеля не суждено было господствовать всегда. Литургического толкования псалмов никто широко не отвергал, и в школе Мовинкеля до сих пор остаются библеисты, по-прежнему заинтересованные в воссоздании образа Израиля в эпоху, предшествующую Вавилонскому плену, – а мы благодаря им обретаем ценные сведения о самой сути израильского богослужения, которых по-иному бы не получили никак. Но интересы библеистов, изучавших Ветхий Завет, сменились, фокус исследований, в общем и целом, сместился к периоду, наступившему вслед за Вавилонским пленением – иными словами, к эпохе Второго Храма, – и внимание уже стали привлекать не отдельные псалмы и их Sitz im Leben, а сама Псалтирь – как завершенный свод [9].

Завершенная Книга псалмов, или Псалтирь, явилась на свет вряд ли прежде 300 года до нашей эры: в ней есть отдельные псалмы, возникшие, вероятно, не раньше последних лет персидского владычества (которое закончилось, когда держава Ахеменидов пала под ударами армий Александра Македонского в 330-х годах до нашей эры). Это справедливо и для псалма 118, восхваляющего Тору – выше мы о нем уже говорили, и для других – например для таких, как псалом 48, где заметны точки соприкосновения с Книгой Екклесиаста, или псалом 1, опять же посвященный Торе и, как кажется, созданный именно как вступление к Псалтири. Все предполагает, что развитие Книги псалмов было невероятно сложным. В своем нынешнем облике она, подобно Пятикнижию, или, иными словами, Торе, делится на пять «книг» (псалмы 1–40; 41–71; 72–88; 89–105; 106–150). Но эти разделения не соответствуют временным промежуткам или смысловым переменам – например, псалом 106 стоит в начале новой книги, и тем не менее он очень похож на псалмы 104 и 105 своим началом: «Славьте Господа…»

Потом, есть и меньшие пары псалмов – к таким относятся, скажем, псалмы 104 и 105, два «исторических» псалма; псалмы 102 и 103, с одинаковым началом: «Благослови, душа моя, Господа…»; и псалмы 20 и 21, посвященные царской победе. Надписания к псалмам, которые, скорее всего, появились позже самих текстов, показывают, что еще ранее должны были существовать и малые собрания, те же «Псалмы Давида» (3–40, 50–69, 107–109, 137–143, за несколькими исключениями), «Псалмы сынов Кореевых» (41–48, 84, 86–87) и «Псалмы Асафа» (72–82), частично соответствующие делению книги. Должно быть, эти своды пришли в беспорядок, когда Псалтирь собирали в ее нынешней форме и добавляли в нее множество псалмов, лишенных всякого надписания – особенно это касается тех, которые попали в Книгу 5[26].

Если коротко, то Псалтирь – это полный хаос. И скажем больше: у нас есть свидетельства того, что в древности их порядок был иным. В «Свитке Псалмов» из Кумранской пещеры № 11 книга 5 сильно отличается от масоретской традиции, и псалмы в ней располагаются так: 100, 101, 102, 108, 104, 145, 120–131, 118, 134, 135, 117, 144, 138, 137, 92, 140, 132, 143, 141, 142, 149, 150, 139, 133. Порой предполагали, что это лишь литургическое перераспределение и что Кумранская община знала о том порядке псалмов, какой известен нам, а иной вариант избрала потому, что именно так их в ней пели или читали – примерно так современная община иудеев или христиан может сделать себе молитвенник, где псалмы будут располагаться в том порядке, в каком звучат на богослужении, ничем не намекая на то, что библейский порядок «неправилен». Но библеисты в большинстве своем полагают, что порядок псалмов в свитках Кумранской общины – это и в самом деле иное распределение и что оно не обязательно отвергало порядок, принятый в масоретской традиции – если этот порядок в то время уже существовал, – но все же показывало, что в эпоху, когда создавались свитки Мертвого моря, иными словами, в период, охватывающий два последних столетия до нашей эры, этот порядок был все еще очень изменчивым. (Не зафиксировано даже окончательное число псалмов: в греческой версии Библии содержится 151 псалом, а в сирийской еще добавлены псалмы 152–155).

В свете того, что возрос интерес к завершенным книгам пророков – и удалось найти последовательность там, где библеисты прежних лет видели лишь несвязанные антологические произведения, порядок, принятый в масоретской традиции, стал полноправным объектом исследований. Желание отыскать единственный истинно верный порядок псалмов в Псалтири, по крайней мере сейчас, настолько велико, что поутихли даже попытки воссоздать древнюю литургию, идущие полным ходом со времен Мовинкеля. Если говорить все как есть о нынешнем интересе к «окончательной форме текста», то у него могут быть два мотива. Первый – тревога, связанная с литературным аспектом: Псалтирь – текст древний и почитаемый, и вполне вероятно, что он сводился воедино на основе неких логичных принципов, нужно только суметь понять, какими именно они были. Второй мотив – богословский: иудейские и христианские общины получили текст с псалмами, расположенными согласно масоретской традиции, и следует предположить, что религиозное послание скрыто не только в тексте каждого из псалмов, читаемых поочередно или в отрыве от других, а в полном собрании окончательной Псалтири.

Конечно, нельзя сказать, что поиски глубинного смысла в Псалтири, рассмотренной как единое целое, завершились полным успехом, но кое-что поразительное найти удалось. Псалмы 1 и 2 (не имеющие надписаний), как кажется, представляют собой пролог к Псалтири, и еще они прекрасно гармонируют: согласно древним свидетельствам, некоторые расценивали их как один псалом. Иустин Мученик (100–165), раннехристианский литератор, цитирует их как один неразрывный текст в своей Первой апологии, в главе 40. В Книге Деяний 13:33 апостол Павел, цитируя строку из псалма 2, говорит, что она находилась «во втором псалме» – и так в большинстве манускриптов – но есть и другая традиция, в которой в упомянутом стихе Книги Деяний стоят слова «в первом псалме»: возможно, это намек на то, что некогда эти два псалма воспринимались как один [10]. В них заключены две темы, которые будут непрестанно повторяться на протяжении всей Псалтири: Тора и царь. Потом начинается Книга 1 – с утреннего гимна (псалом 3), за ним следуют вечерний гимн (псалом 4) и еще один утренний гимн (псалом 5), хотя, как кажется, чередование после этого перестает соблюдаться. Любой, кто прочтет три завершающих псалма Псалтири – псалмы 147–150, – увидит, что они нарастают, словно крещендо, и переходят в призыв восхвалять Бога, звучащий в каждом стихе последнего псалма. Есть и не столь ясно заметные черты сознательного упорядочивания: например, псалмы 110 и 111 говорят соответственно о Боге и о праведнике в поразительно схожих словах, и это дает предположить, что их расположили в паре вовсе не случайно. Впрочем, в Псалтири почти нет свидетельств масштабного формирования структуры, такой, которая позволила бы читать всю книгу хоть с каким-либо чувством общего смысла. Примерно как и Книга Притчей Соломоновых, Псалтирь – это, по сути своей, антология. В антологиях может проявляться некое внутреннее упорядочивание, могут даже присутствовать тематические связки, но искать в них неразрывного смысла не стоит – это будет неправильно. И, вероятно, Псалтирь, как и многие антологии, восходит к разным эпохам и выражает различные богословские точки зрения, а потому собрать их в подобие единого, логичного целого просто невозможно.

В этом Псалтирь, если говорить в общем, представляет собой ветхозаветный микрокосм. И лишь если мы твердо решим отыскать в ней порядок и единство, мы сумеем преодолеть то впечатление неразберихи, которое она производит на большинство читателей. Псалмы, как и весь Ветхий Завет в целом, могут поделиться с нами множеством богословских идей, как уже поделились правилами древнееврейской поэзии: они говорят о царствовании Бога, о праведных и злых и о творческом и искупительном Провидении Божьем. Но они не рассказывают целостную и связную историю. Этого не делает и сам Ветхий Завет, если взглянуть на него в целом: он полон недосказанности и неожиданных поворотов. И это, кстати, одна из причин, по которой его так сложно считать единым Священным Писанием.

Темы псалмов

Псалмы связаны с широким спектром религиозных вопросов, поднимаемых во всем Ветхом Завете.

Сотворение мира. Многие полагают, что о сотворении мира в Библии главным образом повествует Книга Бытия. Но отсылки к нему есть и в других местах, скажем, в Книге Иова (Иов 38), просто их очень легко упустить из вида. В Псалтири тоже есть ряд пассажей, где говорится о том, как представляли сотворение мира в Древнем Израиле, и с рассказом, приведенным в Книге Бытия, некоторые из них явно не согласуются. В псалме 103 подробнейшим образом отражены размышления о том, как Бог сотворил землю и как Он дал Своим творениям – животным и людям – все необходимое для жизни и процветания.

Ты произращаешь траву для скота,

и зелень на пользу человека,

чтобы произвести из земли пищу,

и вино, которое веселит сердце человека,

и елей, от которого блистает лице его,

и хлеб, который укрепляет сердце человека.

Пс 103:14–15

В псалме перечисляется длинный ряд созданий, сотворенных Богом – птицы, скот, аисты, дикие серны, скалистые даманы[27], львы – хотя ничего не говорится о том, когда и как Бог всех их создал.

Но есть и другая традиция, рассказывающая о сотворении мира, и в Книге Бытия она отсутствует. Она время от времени проявляется в Псалтири, возводя происхождение мира к древней битве богов. Мы находим ее и в вавилонском космогоническом эпосе, названном, по своим первым словам, Энума элиш («Когда наверху…»). Этот текст восходит к началу второго тысячелетия до нашей эры. В нем материальный мир творит верховный бог Мардук, и творит он его из тела побежденной богини по имени Тиамат, олицетворяющей воды хаоса, которые существовали еще до сотворения упорядоченного мира. Возможно, отзвук этого появляется в первой главе Книги Бытия, в образе вод, над которыми парит Дух Божий (Быт 1:2): на иврите эти воды названы «техом», «бездна» (tehom —), и это слово может относиться к Тиамат, но здесь нет никакой божественной битвы: Бог властвует над всем, и для этого Ему не требуется прилагать никаких усилий. Впрочем, в Псалтири миф по-прежнему жив:

Ты владычествуешь над яростью моря:

когда воздымаются волны его, Ты укрощаешь их.

Ты низложил Раава, как пораженного;

крепкою мышцею Твоею рассеял врагов Твоих.

Твои небеса и Твоя земля;

вселенную и что наполняет ее, Ты основал.

Пс 88:10–12

Ты расторг силою Твоею море,

Ты сокрушил головы змиев в воде;

Ты сокрушил голову левиафана…

Твой день и Твоя ночь:

Ты уготовал светила и солнце;

Ты установил все пределы земли.

Пс 73:13–14, 16–17

Раав и Левиафан – чудовища, как и Тиамат, хотя и наделены мужскими именами. Левиафан упоминается в текстах, написанных на угаритском языке, родственном ивриту, и найденных в Сирии, а Раав за пределами Еврейской Библии неизвестен (и не стоит путать его с другой Раав, блудницей, которую мы встречаем во второй главе Книги Иисуса Навина).

Не стоит и говорить, что битва с богом-драконом как основа сотворения мира – это намного менее монотеистический рассказ о том, как появилось все на свете, чем тот, что приводится в Книге Бытия, – ведь он подразумевает, что Богу пришлось побеждать враждебные силы, чтобы придать вселенной форму и облик.

Бог и Израиль. Во многих псалмах отражены мысли об особых отношениях Бога и Израиля. В них вспоминаются заветы, заключенные с Богом через Авраама и Моисея, и прославляется статус Израиля как народа Божьего. Псалом 73, процитированный выше, завершается молением к Богу с просьбой вспомнить завет Свой, а враги Израиля приравниваются к враждебным силам, над которыми Он одержал победу при сотворении мира.

Призри на завет Твой;

ибо наполнились все мрачные места земли

жилищами насилия.

Да не возвратится угнетенный посрамленным;

нищий и убогий да восхвалят имя Твое…

Не забудь крика врагов Твоих;

шум восстающих против Тебя непрестанно поднимается.

Пс 73:20–21, 23

В псалме 136 перечисляются все великие деяния, которые совершил Бог ради Израиля: Он поразил всех первенцев в земле Египетской; Он устроил Исход; Он разделил воды Красного моря; Он ниспроверг фараона и армию его; Он покорил царей в земле Ханаанской, таких как Сигон и Ог; и Он вселил народ Израильский в Землю Обетованную. А в псалме 113 мы слышим, как Бог благословит Израиль и его части, тот же дом Ааронов (Пс 113:20–21).

Сквозь всю Псалтирь красной нитью проходит принятое как аксиома предположение о том, что Израиль – это народ Божий, а враги Израиля – враги Божьи.

О, если бы Ты, Боже, поразил нечестивого!

Удалитесь от меня, кровожадные!..

Мне ли не возненавидеть ненавидящих Тебя, Господи,

и не возгнушаться восстающими на Тебя?

Полною ненавистью ненавижу их:

враги они мне.

Пс 138:19, 21–22

Тот, от чьего лица ведется речь в псалме, приравнивает своих врагов к врагам Божьим – и в этом состоит одна из главных проблем, с которыми сталкиваются в наше время иудеи и христиане, обращаясь к Псалтири. В ее основе лежит идея о том, что есть особые люди, которых Бог поддерживает и оберегает, но есть и недостаток: в ее свете может показаться, что Бог безразличен или даже враждебен к другим народам. В обеих религиях возникали направления, делавшие акцент на теме враждебности Бога к чужим – но появлялись и другие, в которых уникальность Израиля (или христианской общины) рассматривалась как средство, позволяющее донести знание о Боге и блага этого знания до всего человечества. И даже несмотря на порой мстительный тон эта тема присутствует даже в Псалтири. Например, псалом 148 проходит по всем аспектам сотворенного мира, призывая их восхвалять Бога (это ангелы, солнце и луна, звезды, великие рыбы, огонь и град, снег и туман[28], горы и все холмы), и продолжается так:

Цари земные и все народы,

князья и все судьи земные!

Пс 148:11

Здесь явно нет чувства того, что чужеземцы отсечены от возможности прославлять Бога. И тем не менее в завершении псалма мы слышим:

Он возвысил рог народа Своего,

славу всех святых Своих,

сынов Израилевых, народа, близкого к Нему.

Пс 148:14

Бог и личность. В большей части Еврейской Библии показаны главным образом отношения Бога со всем народом Израильским – как с единым целым, – но, несмотря на это, в Псалтири много скорбных и благодарственных песней, в которых неявно выражается мысль о том, что Бог близок и с человеком самим по себе – пусть даже, как мы видели, под словом «я» в псалмах может порой подразумеваться группа. Молитвенные крики, вознесенные в страдании, отражают искреннее чувство того, что Богу небезразлична молитва каждого человека:

Сердце мое трепещет во мне,

и смертные ужасы напали на меня;

страх и трепет нашел на меня,

и ужас объял меня.

И я сказал: «кто дал бы мне крылья, как у голубя?

я улетел бы и успокоился бы.

Пс 54:5–7

То, что Бог неравнодушен к беде просящего и беспокоится о нем, подразумевается как данность.

Можно было бы ожидать, что некто, пребывая в страдании, задумается об отношении Бога к Израилю как к целому, но свидетельств подобного хода мысли практически нет. За исключением псалма 77 в личных сетованиях почти никогда не отражается то, что сделал Бог для народа. Личность не сочтена всего лишь «подмножеством» единого коллектива – народа: ее отношения с Богом никак не связаны с благосостоянием нации. Бог беспокоится о каждом в отдельности.

У Тебя исчислены мои скитания;

положи слезы мои в сосуд у Тебя, —

не в книге ли они Твоей?

Пс 55:9

Здесь Бог представлен как некий хронист, ведущий учет несчастий того, кто верует в Него, и ничего не предполагает, будто это часть некоей более великой по охвату летописи народа.

Процветание и страдание. «Учительные» псалмы в особенности отражают мысли о том, как страдают праведные и преуспевают злые, и порой звучат близко к духу Книги Иова, но никогда не доходят до ее скептических выводов, с которыми мы уже познакомились. Псалмы 36 и 72 размышляют о процветании злодеев, но заключают, что либо это процветание кратко, либо стоит намного меньше, чем чувство единства с Богом, которым услаждаются праведники, – а может быть, истинно и то и другое.

Не ревнуй злодеям,

не завидуй делающим беззаконие,

ибо они, как трава, скоро будут подкошены

и, как зеленеющий злак, увянут.

Пс 36:1–2

И думал я, как бы уразуметь это,

но это трудно было в глазах моих,

доколе не вошел я во святилище Божие

и не уразумел конца их.

Так! на скользких путях поставил Ты их

и низвергаешь их в пропасти…

…Но я всегда с Тобою:

Ты держишь меня за правую руку;

Ты руководишь меня советом Твоим

и потом примешь меня в славу.

Кто мне на небе?

И с Тобою ничего не хочу на земле.

Пс 72:16–18, 23–25

Псалом 48, по духу близкий к Книге Екклесиаста, отражает мысли о том, что и добрых, и злых ждет одна судьба, так что злодеям нечем хвалиться: «Каждый видит, что и мудрые умирают… Человек, который в чести и неразумен, подобен животным, которые погибают» (Пс 48:11, 20). И тем не менее, добродетельные живут дольше тех, кто вершит злодеяния, ведь Бог «избавляет душу их» от власти преисподней (Пс 48:15), а злые уходят иной дорогой, «могила – жилище их» (Пс 48:15).

В других псалмах отражена «образцовая» ветхозаветная убежденность в том, что Бог благословляет праведных: псалмы 1, 5, 15 и 111 совершенно четко и ясно в этом уверяют. Нет ни одного псалма, в котором бы о страданиях праведников говорилось лишь умозрительно – хотя многие псалмы явно представляют собой молитвенные прошения, в которых те, кто считает себя праведными, просят избавить их от страданий. И еще есть покаянные псалмы, в которых просят о прощении совершенных грехов. Классический пример – псалом 50. Его знаменитое музыкальное переложение создал Грегорио Аллегри (1582–1652).

Помилуй меня, Боже,

по великой милости Твоей,

и по множеству щедрот Твоих

изгладь беззакония мои.

Многократно омой меня

от беззакония моего,

и от греха моего очисти меня.

Пс 50:1–2

Следуя традиции, говорят о семи покаянных псалмах, одном за каждый из семи смертных грехов: это псалмы 6, 31, 37, 50, 101, 129 и 142. Не все они на самом деле относятся к покаянным: псалом 6 – это личная плачевная песнь, и в ней не сказано ни о каком грехе Псалмопевца: он просит избавить его от нападок врагов. В Псалтири сравнительно редко упоминаются грехи и проступки, совершенные человеком, возносящим молитву, и гораздо чаще говорится о нечестии его злобствующих врагов.

Суть Бога. Бог Книги псалмов – Бог поистине мстительный (см. Пс 93:1, «Боже отмщений, Господи, Боже отмщений, яви Себя!»), но еще Он милосерден и прощает тех, кто молится Ему. И что важнее всего, он представляется достойным непрестанных молитв, о чем свидетельствуют многие хвалебные и благодарственные псалмы. В нескольких псалмах приведены пространные размышления о характере Бога, о Его провидении и о Его величии:

Благослови, душа моя, Господа

и не забывай всех благодеяний Его.

Он прощает все беззакония твои,

исцеляет все недуги твои;

избавляет от могилы жизнь твою,

венчает тебя милостью и щедротами;

насыщает благами желание твое:

обновляется, подобно орлу, юность твоя.

Пс 103:2–5

Щедр и милостив Господь,

долготерпелив и многомилостив.

Благ Господь ко всем,

и щедроты Его на всех делах Его…

Очи всех уповают на Тебя,

и Ты даешь им пищу их в свое время.

Пс 145:8–9, 15

Итак, Бог поддерживает все, что Он создал, и спасает тех, кто доверяет Ему, от различных несчастий. Все это часть традиционных иудейских и христианских представлений о Боге, и Псалтирь вносит в них очень значимый вклад. И, конечно же, подразумевается, что такой Бог заслуживает почитания: отсюда и множество хвалебных и благоговейных песнопений, особенно в пяти последних псалмах Псалтири, каждый из которых начинается словами: «Хвалите Господа!» (на иврите «аллилуйя» – hallelu-yah,).

Бог, сотворивший мир; Бог, который своим Провидением направляет пути всей земли и «дает пищу всякой плоти» (Пс 135:25); Бог, избравший и оберегающий Израиль; и Бог, который заботится о каждом, кто верует в Него – это один и тот же Бог. Эти роли не распределяются между разными богами, что могло бы произойти в политеистической системе, все они – аспекты одного и единственного Бога. Псалтирь уже выражает идеи единобожия, хотя в ней не рассматриваются никакие монотеистические теории – как не рассматриваются они нигде в Ветхом Завете, за исключением, возможно, Второисаии.

Бог и Давид. По традиции Книгу псалмов называют «Книгой царя и пророка Давида», даже несмотря на то, что ему приписывают лишь ряд фрагментов из всего текста, а некоторые псалмы приписаны другим: скажем, псалом 71 – Соломону, а псалом 89 – Моисею. Впрочем, во многих псалмах явно прослеживается связь с монархией, а в ряде случаев упоминается Давид. Неудивительно, если какие-нибудь псалмы звучали на церемониях в Храме Соломона, который, по существу, был в Иудейском царстве «королевской капеллой», и отчасти смысл ее существования сводился к прославлению монархии. Псалмы, с ликованием провозглашавшие «Господь царствует» (92, 96 и 98), вполне могли предназначаться для того, чтобы укрепить монархию: Бог есть царь, а значит, земной владыка тем самым признается и получает поддержку в Его царствовании. Можно прочесть и иначе: Бог есть единственный царь, и для земного правителя просто нет места. Так, пророк Самуил попрекает израильтян, требовавших царя, «тогда как Господь Бог ваш – Царь ваш» (1 Цар 12:12). Впрочем, в Древнем мире цари, как правило, считались земными представителями небесного Царя.

Два псалма – 88 и 131 – открыто говорят о тех обещаниях, какие Бог давал Давиду: в первом вспоминается, как Бог сказал, что никогда не оставит и не отвергнет род Давидов, – но потом, в стихах 39–52, звучит скорбь, ибо Бог, как кажется, забыл свое обещание. Возможно, это отсылка к Вавилонскому пленению и сопутствующей утрате монархии, – правда, только в том случае, если Мовинкель ошибался, когда счел, что эти слова относятся к ритуальному унижению короля на ежегодной церемонии. Другие псалмы не столь явно упоминают Давида. Псалом 2 и псалом 109 играли важную роль для творчества раннехристианских литераторов: считалось, что упоминание царя в них наделено мессианским смыслом, и Новый Завет отнес их к Иисусу:

Возвещу определение:

Господь сказал Мне: Ты Сын Мой;

Я ныне родил Тебя.

Пс 2:7

Сказал Господь Господу моему:

седи одесную Меня,

доколе положу врагов Твоих в подножие ног Твоих.

Клялся Господь и не раскается:

Ты священник вовек по чину Мелхиседека.

Пс 109:1, 4

Здесь сам Бог обращается к царю и возвеличивает его почти до статуса полубога. Отсылка к Мелхиседеку, древнему царю-священнику Иерусалима (см. Быт 14:18–20), возможно, служит знаком того, что род Давида унаследовал все права царей Иерусалимских, правивших в городе прежде, чем его захватили израильтяне.

Итак, царь удостоен в Псалтири очень высокого статуса, и ни один из псалмов не критикует монархию. Выше мы видели, что те или иные псалмы вполне могли звучать на царских ритуалах, но уверенности в этом у нас нет.

Иерусалим. С монархией тесно связан статус Иерусалима, «города Давида». Вот что нам говорит псалом 121:

Иерусалим, устроенный как город,

слитый в одно…

Там стоят престолы суда,

престолы дома Давидова.

Пс 121:3, 5

В ряде псалмов Иерусалим прославлен как центр и цитадель царства, а еще в нескольких упомянута традиция, согласно которой город был неприступен, поскольку Бог всегда его оберегал – вера в это некоторым образом связана с пророком Исаией; очень сложно сказать, разделял ли он сам эту убежденность или выступал против нее. Псалом 47 – классический пример темы, которую библеисты, изучающие Ветхий Завет, обычно называют «нерушимостью Сиона» [11]:

Велик Господь и всехвален

во граде Бога нашего,

на святой горе Его.

Прекрасная возвышенность,

радость всей земли

гора Сион; на северной стороне ее [12]

город великого Царя…

ибо вот, сошлись цари

и прошли все мимо[29];

увидели и изумились,

смутились и обратились в бегство.

Пс 47:1–2, 4–5

Псалом 75 подтверждает подобный взгляд на Иерусалим, место, где «сокрушил Он [Господь] стрелы лука[30], щит и меч и брань» (Пс 75:3).

В каком контексте использовались псалмы, посвященные этой теме? Можно вообразить, что их читали перед битвой – а может быть, напротив, на регулярной основе, чтобы внушить уверенность в город царя. Артур Вайзер [13] предположил, что псалмы могли петься на ежегодном «царском фестивале в Сионе» – но так предполагали обо всех фестивалях, реконструкции которых воссоздавались учеными. Идея о нерушимости и, следовательно, безопасности Иерусалима, безусловно, владела умами многих читателей Псалтири, и она нигде не проявляется столь же ярко, как в псалме 45, по образцу которого Мартин Лютер создал свой знаменитый гимн «Ein feste Burg ist unser Gott» («Наш Бог – великий наш оплот»).

Бог нам прибежище и сила,

скорый помощник в бедах…

Речные потоки веселят град Божий,

святое жилище Всевышнего.

Бог посреди его; он не поколеблется:

Бог поможет ему с раннего утра.

Восшумели народы; двинулись царства:

[Всевышний] дал глас Свой, и растаяла земля.

Пс 45:1, 5–7

Тора. И, наконец, главной темой некоторых псалмов является Тора. Мы уже отмечали это в псалмах 1 и 118. На Торе сосредоточена и вторая половина псалма 18, и такое впечатление, что в ней Тора сравнивается с солнцем – о котором говорит первая половина. Некоторые полагают, что здесь два псалма, последовательно соединенных воедино, но даже если так, кто-то, должно быть, видел связь двух тем: как солнце дает свет миру, так и Тора озаряет своим светом добродетельную жизнь.

Закон Господа совершен,

укрепляет душу;

откровение Господа верно,

умудряет простых.

Повеления Господа праведны,

веселят сердце;

заповедь Господа светла,

просвещает очи.

Страх Господень чист,

пребывает вовек.

Суды Господни истина,

все праведны;

они вожделеннее золота

и даже множества золота чистого,

слаще меда

и капель сота.

Пс 18: 8–11

По сути, псалом 18 – это подробнейшее разъяснение совершенства Торы, и он весь написан в таком духе, какой мы видели в строках, представленных выше; а псалом 1 восхваляет того, кто верен Торе, и обещает ему процветание. Впрочем, в целом Псалтирь, вероятно, древнее, чем подобные воззрения на Тору: помимо трех упомянутых псалмов они мало в каких оставили такой же след. В общем, псалмопевцы одобряют жизнь, устроенную согласно закону и порядку, но у них еще нет формальной лексики соблюдения Торы, позволяющей описать такую жизнь.

Все эти темы невозможно просто объединить друг с другом, представив все так, словно для Псалтири характерно единое богословие, но они охватывают очень многое из того, о чем Еврейская Библия говорит в целом, и в этом отношении мы можем расценить Книгу псалмов как Еврейскую Библию в миниатюре.

Как читают Псалтирь иудеи и христиане

Псалтирь ставит острейший вопрос об авторитете Библии. В случае с «учительными книгами» и предписаниями закона тексты по форме своей императивны, и можно, по крайней мере, увидеть, какой смысл они могли скрывать, если счесть их наделенными авторитетом, даже божественным авторитетом. Но Псалтирь, как и библейские повествования, не представлена в форме божественного обращения к своим читателям. По большей части речь там ведется от лица тех или иных людей, и порой они обращаются к другим людям (яснее всего это заметно в «учительных псалмах»), но чаще всего – к Богу. И как нам читать свод текстов, обращенных от человеческих созданий к Богу, воспринимая его как некое божественное обращение к нам? Христиане и иудеи, как правило, выбрали для этого разные подходы. Христиане уже давно склонны читать Псалтирь, да и другие книги Еврейской Библии, как пророчество. В Новом Завете Давида (предполагаемого творца Псалтири) часто называют пророком (например в Деян 2:25–36; 4:23–28), а отдельные стихи выбираются как примеры его пророческого дара – с акцентом на том, что он был способен предсказать приход Мессии в лице Иисуса:

Будучи же пророком и зная, что Бог с клятвою обещал ему от плода чресл его воздвигнуть Христа во плоти и посадить на престоле его, Он прежде сказал о воскресении Христа, что не оставлена душа Его в аде, и плоть Его не видела тления [цитата из псалма 15].

Деян 2:30–31

Иудеи, с другой стороны, склонны принимать Псалтирь по образцу Торы – и даже те псалмы, что обращены к Богу, они считают божественным указанием к народу Израиля, побуждающим хранить Тору и лучше ее толковать. Например, в Мишне, своде иудейских учений, созданном в начале III века, мы находим такие строки:

Как доказать, что в День Очищения умащение [маслом] так же запрещено, как употребление напитков? Хотя для этого нет прямого доказательства, однако есть подтверждение в стихе: «Да войдет оно, как вода, во внутренность его и, как елей, в кости его» (Пс 108:18)[31].

Мишна. Шаббат 9:4

Постановили в приветствиях упоминать имя [Бога] на основании стихов… «Время Господу действовать: закон твой разорили» (Пс 118:126)[32].

Мишна. Берахот 9:5

Тех, кто читает Псалтирь в наше время, эти подходы, возможно, поразят неестественностью, но в давние времена и тот и другой казались соответствующим общинам интуитивно ясными – и они по-прежнему пользуются уважением в группах ортодоксальных иудеев и христиан. Как мы увидим в главе 14, оба этих подхода – понятные ответы на необходимость строить мостик от разнообразного текста Священного Писания, с его дефицитом божественных повелений и сформулированных доктрин, к практическим потребностям религий, принявшим Священное Писание как свой основополагающий документ. Псалтирь была важна в обоих вероучениях, но по разным причинам. И несмотря на то что и в иудаизме, и в христианстве псалмы звучали во время литургии, все же, когда дело дошло до толкования, религии избрали разные пути [14].

Кто бы ни читал Псалтирь сейчас, христианин, иудей или некто, не относящий себя ни к одной из этих религий, ее ценность скрыта не в подходах к ее толкованию, а в том, сколь много они охватывают библейских тем. Возможно, псалмы – это и не божественное откровение, но они способны открыть очень многое – и о самых разных аспектах Бога Библии, и об отношениях Бога с родом человеческим.

II. Новый Завет

6. Начала христианства

В экземплярах христианских Библий два Завета, Ветхий и Новый, кажутся просто двумя разделами, неравновеликими, но принадлежащими к одному и тому же всеохватному жанру: святым творениям, или Священному Писанию. Мы уже начали понимать, что такая оценка не подходит должным образом к разнообразным ветхозаветным текстам, а теперь продолжим и посмотрим, в сколь туманной и расплывчатой форме предстает перед нами и Новый Завет. Кроме того, высказанная точка зрения упускает из виду то, что между двумя Заветами есть ряд важных различий. Ветхий Завет – это литература народа, создаваемая на протяжении веков, и характер ее явно официален. Новый Завет – литература маленькой секты, рассеянной по всему Восточному Средиземноморью, в истоках своих неофициальная и, можно сказать, даже экспериментальная. Ее создали менее чем за век, с 50-х до 120-х годов. В христианских Библиях Евангелие от Матфея следует за Книгой пророка Малахии – точно так же, как та следует за Книгой пророка Захарии – но это вводит в заблуждение, по крайней мере на историческом уровне. Новый Завет радикально отличается от Ветхого.

Движение христиан началось в Палестине с жизни, учений и смерти Иисуса. Должно быть, он родился примерно в 4 году до нашей эры – если его рождение пришлось на дни Ирода Великого, как утверждает Евангелие от Матфея (Мф 2:1), – а распятие его свершилось в начале 30-х годов нашей эры. Новозаветные Евангелия – это практически все наши свидетельства об Иисусе, хотя он и упомянут, как «Христос», в трудах римского историка Тацита [1]. Изначальными его последователями была небольшая группа иудеев. Вскоре после его смерти движение распространилось и географически – в Сирию и Малую Азию (в наше время это Турция), а потом в Грецию и даже в Рим, – и этнически, охватив язычников (неевреев). Впрочем, оно и близко не подходило к статусу официальной религии вплоть до правления Константина Великого (306–337). Во всех областях, где христианство могло упрочить свое положение, оно существовало на периферии общества, и с самых первых лет христиан преследовали – вначале другие иудеи, а потом, все сильнее и сильнее, власти Римской империи. Христианская литература возникала на фоне этих гонений и представляла собой писания маленькой угнетаемой группы, которая тем не менее полагала, что ей предначертано восторжествовать в должный час, уготованный Богом. Единственной ветхозаветной параллелью к такому станут творцы апокалиптической литературы – в той мере, в какой ее саму породили гонения. Но христиане зашли еще дальше. Они верили не только в то, что грядет освобождение, но и в то, что оно уже в значительной мере пришло – в воскресении Иисуса. И литература, созданная ими, была свидетельством этой твердой веры – а потому совершенно расходилась со своей прародительницей – иудейской литературой. Утверждение, согласно которому в Иисусе свершилось нечто совершенно новое, нечто, разрушившее границы существующего Священного Писания, играло фундаментальную роль для раннехристианских авторов, и это означало, что рассматривать два Завета как неразрывно связанные друг с другом просто нельзя.

Исторический контекст

Сценой, на которой расцвело и возвысилось движение христиан, была Римская империя. После успеха Маккавеев во II веке до нашей эры (см. главу 1) евреи обрели такую независимость, какой не знали, наверное, очень давно. В то время ими правили цари из рода Хасмонеев, получившие имя от одного из потомков Маккавеев. Впрочем, цари стали забирать себе и роль первосвященников, хотя и не происходили из первосвященнического рода, и это вызвало раздор и негодование; впрочем, в конечном итоге большинство смирилось. Именно из-за этой проблемы в Палестину впервые пришли римляне: рассудить братьев Гиркана II и Аристобула II, жаждавших первосвященства. В Сирии в то время вел кампанию римский полководец Помпей. В 63 году до нашей эры он подступил к Иерусалиму, осадил его и в конце концов вошел в Храм – и даже в Святая святых, куда было запрещено входить любому, кроме первосвященника. Римские власти не стали брать Палестину под прямой контроль, но с того времени с полным правом вершили свои дела в регионе. Возможно, это произошло бы в любом случае, даже если бы их не призвали разрешить споры братьев из рода Хасмонеев: примерно так же много столетий тому назад все обстояло с Ассирией. Палестина была маленькой, но стратегически важной, и, должно быть, римляне к ней уже присматривались.

И потому с 63 года до нашей эры реальной национальной свободы у евреев уже не было, хотя и не сказать, будто римляне непрестанно стремились там кого-нибудь захватывать или угнетать. Еще был краткий период царствования Антигона II – его возвели на престол парфяне, ненадолго вытеснившие римлян из Палестины. А потом, с 37 по 4 год до нашей эры правил Ирод Великий, бывший губернатор Галилеи. Он властвовал как зависимый царь: римский Сенат признал его «царем Иудеи». Пусть у некоторых он и был непопулярен, как нееврей – или еврей-полукровка (он был родом из Идумеи, древнего Эдома), но он отстроил Храм, и по мерке того времени его никак нельзя назвать деспотом. Римляне были им довольны и позволяли править Иудеей, а сами особо не вмешивались.

После смерти Ирода царские владения отошли троим его сыновьям. Ирод Антипа унаследовал Галилею и Перею, Ироду Филиппу II перешли Батанея, Трахонея, Авран, Гавланитида и Панеада (все они находились к северу от Галилеи), а Ирод Архелай правил в Иудее – хотя, скорее, пытался править. В 6 году уже нашей эры Галилея перешла под прямое управление Рима – как и Самария с Идумеей, а сам Архелай стал «этнархом», «правителем народа». Политическая обстановка там была бурной и сложной. В комментариях к Новому Завету иногда говорят о «римской оккупационной армии», но это не всегда точно: да, Иудею оккупировали, но в Галилее, хоть та и оставалась зависимой, по-прежнему правил ее царь, и римские гарнизоны там не стояли. В любом случае, повторим: присутствие римлян не всегда угнетало. Римская империя позволяла подвластным народам почти во всем жить по их собственным законам, при условии, что те не противоречили римскому праву, и пребывать под властью их царей, если это не вело ни к каким угрозам. Даже в дела Иудеи римляне особо не вмешивались: причина, по которой туда назначали распорядителей столь низкого ранга, как Понтий Пилат, заключалась в том, что сама область не считалась проблемной [2]. Батанея и прочие территории, которыми правил Филипп, в конечном итоге стали частью Сирии, римской провинции. Первосвященники там остались, но назначали их теперь римляне, и менялись они так часто, что в Евангелии от Иоанна (Ин 18:13) первосвященническая должность представлена (ошибочно) как данная сроком на год.

Все наследники Ирода Великого тоже носили имя «Ирод» – почти аналогично тому, как римские императоры принимали имя «Цезарь». Из-за этого в Новом Завете царит неразбериха по поводу того, к какому «Ироду» что относится. И поэтому ниже приводится перечень – его выстроил Эд Пэриш Сандерс, – в котором все «Ироды» представлены четко [3]:

Ирод Великий: Мф 2:1–22; Лк 1:5

Ирод Антипа (сын Ирода, тетрарх Галилеи): Мф 14:1–6, Мк 6:14–22; 8:15; Лк 3:1, 19; 8:3; 9:7, 9; 13:31; 23:7–15; Деян 4:27; 13:1.

Ирод Агриппа I (внук Ирода): Деян 12:1–21

Ирод Агриппа II (правнук Ирода): Деян 23:35

Ирод Архелай (сын Ирода, этнарх Галилеи): Мф 2:22

В дни Иисуса править Галилеей было сравнительно легко, и Антипа успешно с этим справлялся целых сорок три года. Он потерпел крах лишь после того, как решил – подстрекаемый второй женой, Иродиадой – присвоить себе «царский» титул: Рим таких шагов не одобрял никогда. Иудея была далеко не столь стабильной, и после того, как Архелая отправили в ссылку, туда назначили римского префекта и выделили гарнизон в три тысячи солдат – капля в море в дни главных торжеств, когда Иерусалим наводняли толпы гостей и, естественно, поддержать порядок уже не получалось. Впрочем, даже в такие дни повседневные вопросы, и довольно эффективно, решали местные предводители – небольшая группа городских или деревенских старейшин, один из которых выступал как мировой судья. Римский наместник (с 6 по 41 год «префект», позже – «прокуратор»), как правило, не вмешивался, и при любой значимой угрозе ему приходилось звать на помощь легата Сирии, своего начальника, под чьим командованием было намного больше войск.

Самим Иерусалимом управляли первосвященник и его совет, куда входили другие священники и главные миряне – конечно же, под верховной властью римского наместника; первосвященника назначал тоже он. С 6 до 66 года такая система работала довольно-таки неплохо: римские власти уважали первосвященника, а тот заручался верностью большей части населения и управлял своими полицейскими силами – Храмовой стражей. Иосиф Каиафа, бывший первосвященником в дни распятия Иисуса, проявил себя успешным правителем и служил семнадцать лет, десять из них – в тандеме с Понтием Пилатом, и кажется, они вполне ладили. «Интересы Рима, – как говорил об этом Эд Пэриш Сандерс, – были довольно ограничены: стабильность в регионе от Сирии до Египта» [4].

И тем не менее римские наместники, и в их числе Пилат (правивший в должности префекта с 26 по 36 год) порой вершили свои дела, не обращая никакого внимания на иудейские обычаи и порядки, и негодование и гнев, нараставшие мало-помалу, привели к тому, что в 66–70 годах иудеи восстали. В 66 году тогдашний прокуратор, Гессий Флор, разграбил Храм; храмовые власти после такого перестали приносить жертвы за императора, а люди отказались платить империи налоги, и вспыхнул мятеж. Флор распял восставших, и началась уже открытая война. Она длилась четыре года: за это время в Риме умер Нерон и началась «императорская чехарда», а среди иудейских фракций воцарился раздор, и все стало намного сложнее. Но когда римский трон занял Веспасиан, его сын, Тит, повел войска на иудеев и в 70 году, в девятый день месяца ава (то был июль или август), разрушил Иерусалим: в еврейском календаре это и сейчас день траура и скорби. Храм был сожжен, и теперь на богослужении в синагоге в этот день читают Книгу Плача, изначально написанную в память о том, как вавилоняне в 586 году до нашей эры уничтожили Первый Храм. Даже после этого евреи сопротивлялись, уйдя в Иудейскую пустыню, и все закончилось только тогда, когда римляне осадили Масаду – крепость, в которой укрылись повстанцы. Восстание завершилось в 74 году, когда защитники Масады совершили массовый суицид [5].

В 132 году началось еще одно восстание. Его возглавил Шимон Бар-Косба, выступив против императора Адриана: тот желал выстроить на развалинах Храма жертвенник Юпитера. Рабби Акива, великий духовный авторитет того времени, верил в то, что именно о Шимоне предвозвещал стих Книги Чисел 24:17 («Восходит звезда от Иакова…»), и потому предводитель восставших получил новое имя – Бар-Кохба, «сын звезды». Римляне безжалостно сокрушили мятеж, и больше никаких попыток вновь вернуть иудейскую независимость не было.

Эллинизм

Все области, граничившие со Средиземноморьем, к началу нашей эры были в той или иной мере под властью Рима – либо как провинции, либо как зависимые царства. Римское право не достигло – или, может быть, лучше сказать, не достигло явно, – лишь удаленных частей Европы и Среднего Востока: то были земли к северу и востоку от Рейна – и Армения. В культурном плане большая часть Римской империи была эллинистической: она унаследовала греческую культуру, которую принесли с собой Александр Великий и его преемники. В тех делах, в которых правители Египта и Месопотамии прежде вели переписку на аккадском – а позже на арамейском, – им теперь служил не латинский, а греческий. Эллинистическая культура объединила средиземноморский мир, а это значило, что куда бы ни отправился, скажем, апостол Павел, он никогда, если говорить строго, не оказывался «за рубежом». Как римский гражданин, впитавший культуру эллинизма, он мог ожидать, что встретит уже известные обычаи и порядки почти во всех местах, которые посетит, – а также мог рассчитывать на то, что к нему, узнав о его гражданстве, отнесутся с уважением. В Книге Премудрости Соломона, написанной в Греции в I веке до нашей эры, мы видим: ее автор верил в личное бессмертие – а эта идея в Еврейской Библии если и выражена, то неясно, – и расценивал добродетель превыше долгой жизни; а тело ему мыслилось препятствием для чистоты души.

Праведник, умирая[33], осудит живых нечестивых, и скоро достигшая совершенства юность – долголетнюю старость неправедного.

Прем 4:16

А души праведных в руке Божией, и мучение не коснется их. В глазах неразумных они казались умершими, и исход их считался погибелью, и отшествие от нас – уничтожением; но они пребывают в мире. Ибо, хотя они в глазах людей и наказываются, но надежда их полна бессмертия. И немного наказанные, они будут много облагодетельствованы…

Прем 3:1–5

…ибо тленное тело отягощает душу, и эта земная храмина подавляет многозаботливый ум.

Прем 9:15

Как считалось до последнего времени, палестинский иудаизм продолжался в отрыве от эллинистических форм. Но когда свою новаторскую работу опубликовал Мартин Хенгель, стало ясно, что в тот период «эллинистическим был весь иудаизм» [6]. Записанные учения Иисуса отражают разницу между душой и телом точно так же, как Книга Премудрости Соломона.

И не бойтесь убивающих тело, души́ же не могущих убить; а бойтесь более Того, Кто может и душу и тело погубить в геенне.

Мф 10:28

Есть давняя традиция, особенно заметная у еврейских библеистов – считать, что апостол Павел взял за основу учения Иисуса, по сути своей иудейские (древнееврейские), и «эллинизировал» образ Иисуса, в частности изменив его из учителя, подобного многим другим раввинам или странствующим галилейским «харизматам», в Сына Божьего, пришедшего во плоти. В таком свете представляется, будто апостол Павел наложил чуждые греческие идеи поверх древнееврейских традиций, наследником которых был Иисус и которыми он жил и дышал. Отчасти это – реакция на господствующее в XIX веке стремление христиан восхвалять добродетели эллинизма и противопоставлять ему иудаизм; порой такой подход в своем выражении недалек от антисемитизма. Возможно, в этом контрасте что-то и есть. Но те, кто о нем говорит, явно преувеличивают величину разрыва между греческими и иудейскими идеями в то время.

И в любом случае, иудаизм в Галилее и Иудее был многим обязан своему эллинистическому окружению. Новозаветное мировоззрение – полностью эллинистическое, и любые попытки воссоздать раннюю форму христианской вести, лишенной даже примеси эллинизма, скорее всего, окажутся бесплодными. И плотник из Галилеи, даже если он вырос в маленьком Назарете, а не в больших городах, где царил эллинизм – таких как Тиверия (основанная, когда ему было чуть за двадцать) или Сепфорис, – не мог остаться в стороне от эллинизированной культуры, пронизавшей все сферы жизни в Средиземноморье. А если судить по любым евангельским рассказам, Иисус предстает образованным человеком, знавшим Еврейскую Библию, и его явно воспринимали как серьезного учителя, а сам он был прекрасно осведомлен о течениях в современном ему иудаизме – о тех, которые были обязаны эллинизму самим своим появлением, независимо от того, замечал Иисус это влияние или же нет.

Иосиф Флавий

В 37 году, вскоре после того, как был распят Иисус, в Иерусалиме родился будущий священник, не только явивший пример того, как могли взаимно обогащать друг друга две культуры, иудейская и греко-римская, но и ставший нашим главным источником сведений о большинстве вышеописанных событий. Его иудейское имя звучало как Йосе́ф, в эллинизированной форме Иосиф. Он прожил примерно до 100 года, прошел Иудейскую войну как полководец, выступая на стороне восставших, а потом написал ее хронику уже как римский гражданин – попав в плен, он перешел на сторону противника. Как иудейский аристократ, он был вовлечен в политику, как говорится, с младых ногтей, а за несколько лет до войны (примерно в 61 году) посетил Рим, чтобы просить за друзей, которых отправил туда как пленных наместник Иудеи. Когда началась война, он примкнул к мятежникам, и ему поручили оборонять Галилею. В начале весны 67 года его взяли в плен, и он решил сдаться римлянам. Он тревожился за свою судьбу, но страхи не оправдались: в видении ему открылось грядущее, в котором он узрел, что Веспасиан, командир римских легионов в Иудее, возвысится и станет императором. Так Иосиф обрел важную роль в окончательном триумфе Веспасиана, уверился в том, что его отпустят из плена, и с 69 года он получил и римское гражданство, и пансион. А после войны он остался в Риме – написать ее хронику (на греческом) как свидетель и как историк, тщательно изучивший события. Еще он написал полную историю еврейского народа (под названием «Иудейские древности»), в которой подвел краткий итог библейских преданий и расширил их на современную ему эпоху, и автобиографию, в которой приводились и оправдания того, почему был среди мятежников [7]. (Это произведение, «Против Апиона» – диатриба, нацеленная на критика-эллиниста, порицавшего иудаизм – сообщает нам о спорах, темой которых был библейский канон. В ней мы найдем ценные свидетельства о том, как сам Иосиф Флавий представлял себе охват и содержание иудейского Священного Писания.)

Как указывает Мартин Гудмен, благодаря Иосифу Флавию «история Иерусалима с давних лет и до 70 года нашей эры предстает перед нами подробнее и глубже, чем история любого другого города Римской империи тех лет – не считая, конечно, самого Рима» [8]. Как рациональный греко-римский историк, Иосиф Флавий пытался придать своим произведениям схожесть с трудами Фукидида или Тита Ливия; но он был еще и провидцем и верил, что получил пророческое вдохновение от Бога Израиля, которому по-прежнему поклонялся. И он считал, что еврейское Священное Писание намного превосходит всю литературу Греции и Рима, и относился к нему как к совершенно достоверному историческому источнику. А нам он показывает то, сколь сильно могла проникнуться идеями эллинизма иерусалимская элита, пусть даже она упорно и цепко держалась за традиции своих праотцов.

Филон Александрийский

То, сколь сильно эллинизм влек к себе иудеев и влиял на них, заметно и в образе другого еврея, философа, рожденного за поколение до Иосифа Флавия – правда, рассмотреть этот образ сложнее. Речь идет о Филоне Александрийском (его иудейское имя звучит как Джедедайя). Родился он примерно в 25 году до нашей эры, а умер где-то в 50-х годах уже нашей – и тем самым отчасти стал современником Иисуса и апостола Павла [9]. Известно, что он однажды побывал в Риме – вместе с делегацией александрийских иудеев, пришедшей к императору Калигуле (Гаю) с просьбой решить спор между ними и александрийскими греками. Филон описал это событие в своей книге «Посольство к Гаю», часть которой сохранилась до наших дней. Но все остальное о его жизни известно нам лишь из трудов Иосифа Флавия [10].

Сочинения Филона – это по большей части пространные комментарии к греческой версии Пятикнижия, написанные в свете воззрений греческой философии, главным образом учений стоиков и платоников. Свои труды Филон писал на литературном греческом, как и Иосиф Флавий, а Библию, в отличие от раввинов, толковал аллегорически: патриархи представлялись ему философами, опередившими свое время, и, скажем, запреты, касавшиеся пищи, он толковал как метафоры, призванные для выражения различных духовных и нравственных реалий, и тем самым выводил их смысл далеко за пределы буквального, – хотя он, тем не менее, настаивал на том, что соблюдать эти запреты необходимо. Его труды в частности были попыткой объяснить иудаизм неевреям, проявлявшим интерес к иудейской религии и мыслившими в философских категориях. Но если взглянуть в целом, мы увидим, что его произведениям предстояло обрести важную роль не в иудаизме, а в христианстве: они в высшей степени повлияли на Оригена (185–254) и Климента Александрийского (ок. 150–215).

Именно к Филону восходит идея о том, что греки многое заимствовали из Еврейской Библии: Платон читал Моисея! Да, исторически это невероятно, и все же именно такие представления имели место в те времена, когда жил и творил Филон, и благодаря им раннехристианские литераторы могли с полным правом обращаться к философии в любых спорах о доктринах, восходящих к Библии, особенно тех, в которых затрагивался статус Иисуса как Сына Божьего. Обращались они и к идее Филона о логосе («слове»), принципе божественной премудрости, неотъемлемо присутствующей в мире – и через нее объясняли, почему Иисус уже существовал прежде сотворения вселенной как «слово» Божье – как в Евангелии от Иоанна 1:1–18. Так что во многих, и очень важных аспектах, Филона можно считать отцом поздней христологии и доктрины о природе Христа, хотя сам он был ортодоксальным иудеем и, насколько нам известно, лично не общался ни с кем из ранних христиан.

Аллегорический стиль толкований Филона ясно виден на примере фрагмента, приведенного ниже, – пассажа из его труда «О переселении Авраама». Его предваряет соответствующий библейский рассказ.

И сказал Господь Авраму: пойди из земли твоей, от родства твоего и из дома отца твоего [и иди] в землю, которую Я укажу тебе; и Я произведу от тебя великий народ, и благословлю тебя, и возвеличу имя твое, и будешь ты в благословение; Я благословлю благословляющих тебя, и злословящих тебя прокляну; и благословятся в тебе все племена земные.

Быт 12:1–3

Бог начинает исполнение воли Своей по очищению души человеческой, дав ей исходную точку пути к совершенному спасению, заключенному в устранении ее из трех месторасположений, коими являются поименно: тело, чувственное воспринимание и речь. «Земля» или «страна» здесь олицетворяет тело, «род» – чувственное воспринимание, а «дом отца» – речь. Как же так происходит? Все потому, что тело обрело свою плоть от праха земного (или земли) и вновь вернется в землю. Моисей свидетель тому, когда говорит: «…ибо прах ты и в прах возвратишься» [Быт 3:19]; поистине, также он говорит, что тело было глиной, коей придала человеческий облик десница Божья, формировавшая ее; и нечто, претерпевшее претворение, непременно должно вновь разделиться на элементы, кои были соединены ради придания ему формы. Чувственное воспринимание, опять же, по роду своему сходно с постижением как иррационального, так и рационального, ибо оба они – части единой души. А речь есть «дом отца»: «отца», ибо разум – отец наш, насаждающий в каждой телесной части способности, что исходят от него самого, присваивающий им труды их, повелевающий ими и отвечающий за них; «дом» – ибо разум наделен речью как домом или комнатой своей, отделенной от остального жилища. Это обитель разума, в коей он пребывает подобно тому, как пребывает человек у домашнего очага. Именно в ней разум проявляет себя в упорядоченной форме и во всех представлениях, им порождаемых, и обходится он с ней так, как человек обходится с домом.

Филон Александрийский. О переселении Авраама 1–4

Филон не отрицает, что описываемые события произошли на самом деле, но для него имеет значение то, что они символизируют общие истины о человеческой сути и особенно о ее внутреннем устроении. Авраам – символ души в ее странствиях. Мы увидим, что этот подход к толкованию Библии в значительной мере повлиял и на иудаизм, и (в еще более великой степени) на христианство, особенно на толкователей в Александрии, родном городе Филона.

Язык

Греческий язык играл в Римской империи роль лингва франка, и весь Новый Завет написан именно на нем. Это был не классический греческий Платона или Фукидида, а «общий греческий», ставший известным как койне – форма классического языка, которая развилась за несколько столетий и отделила средиземноморский мир I столетия нашей эры от золотого века Афин. В слове «общий» есть и плюсы, и минусы: с одной стороны, он был универсальным, единым для всех знавших его людей, а с другой стороны, то был язык простонародья, на порядок, а то и на несколько порядков уступавший чистой литературной норме [11].

По сравнению с древнегреческим в койне произошло много мелких изменений, и в большинстве из них отражена склонность к упрощению – устранению грамматических сложностей – и к приведению к стандартам: многие окончания существительных и глаголов были склонны сокращаться, предложения все чаще соединялись простым «и», а не обилием нюансированных наречий и частиц, свойственным языку эпохи классической античности. У цели этих перемен была одна основа: сделать так, чтобы двое людей, для которых греческий не был родным, могли общаться.

Но даже в койне, упрощенной версии древнегреческого языка классической эпохи, можно было делать ошибки – и в речи, и на письме. Если взглянуть на Новый Завет, мы увидим, что в греческом, на котором написано Евангелии от Марка, много недостатков по сравнению, скажем, с греческим языком Евангелия от Луки – в последнем случае он намного изящнее, по крайней мере когда Лука не копирует Марка, а сочиняет свободно, как в предваряющем прологе (Лк 1:1–4). А в Книге Откровения греческий часто несомненно неправилен, с грамматическими ошибками, заметными по любым стандартам. Почти с абсолютной уверенностью можно сказать, что автор намного лучше владел семитским языком – возможно, арамейским, – чем греческим в любой его форме.

В творениях апостола Павла греческий язык не столь проникнут элементами семитских, и это позволяет предположить, что сам апостол мог без труда мыслить на этом языке. Еще он явно мог читать на иврите и, вероятно, знал арамейский, но греческий – это его родная стихия. И с традициями греческой риторики, по крайней мере с некоторыми, он явно был знаком:

…от скорби происходит терпение, от терпения опытность, от опытности надежда, а надежда не постыжает…

Рим 5:3–5

Конечно же, когда в Новом Завете цитируется Ветхий, цитаты приводятся на греческом, и они показывают, что уже в те времена, когда Еврейскую Библию переводили на греческий, в том уже были видны признаки перехода к койне. Греческий перевод Библии, или Септуагинта (см. главы 1 и 18), выполнен не на древнегреческом языке классической эпохи, а на греческом последних веков до нашей эры, хотя и осложнен наличием большого числа «семитизмов», иными словами, мест, в которых греческий искажен из-за желания оставаться как можно ближе к изначальному ивриту (или арамейскому).

Все авторы Нового Завета достаточно хорошо владеют койне, и можно предположить, что они могли на нем писать: нет свидетельств тому, что какая-либо из новозаветных книг является переводом с другого языка. Если встречаются фрагменты на арамейском, они всегда переводятся на греческий. В Евангелии от Марка (Мк 5:41) Иисус обращается к умершей девушке и говорит: «Талифа́ куми́», и евангелист переводит это как «Девица, тебе говорю, встань!», наводя на мысль, что аудитория, для которой предназначались книги, не знала арамейского. Самые первые последователи Иисуса на нем, безусловно, говорили, а вот знали они греческий или нет (и знал ли его сам Иисус) – это остается неясным [12]. Но, кажется, все те, к кому были обращены новозаветные книги, греческий знали, а арамейский им был незнаком – и это знак того, как скоро христианская весть устремилась в мир язычников и отошла от своей палестинской родины, где говорили на арамейском.

За исключением необычного изречения талифа куми, у нас нет никаких фраз Иисуса на арамейском, которые произносил он сам [13] – мы располагаем лишь их переводами на греческом. И это проблема, если кто-нибудь решает апеллировать к тому, что говорил Иисус: мы судим по записанному тексту и просто не можем настаивать на том, что именно эти формулировки точны – они вполне могли исказиться в переводах. Это обычное дело для христиан – спорить о том, что именно сказал Иисус, например, о разводах, и при этом забывать, что его слова звучали на языке, совершенно ином по сравнению с тем, на котором мы видим их в Новом Завете. Это справедливо и для фразы, над которой за всю историю христианства пролито немало чернил – и более того, немало крови: речь о словах «Сие есть тело мое», произнесенных на Тайной Вечере. Христиане спорили и спорят и том, что в точности значит «есть» – но в изначально фраза звучала на арамейском, а структура арамейских предложений такова, что в ней просто не могло быть глагола: в семитских языках такие предложения содержат лишь существительное и местоимение («Это мое тело» или «Тело мое это»).

Пусть все и происходило в Римской империи, латинский язык в ранней передаче христианской вести особо важной роли не играл. Впрочем, он в то время не был и языком межнационального общения. Римляне говорили по-латыни друг с другом, а их подданные говорили на греческом, который все образованные римляне знали, и весьма хорошо. На греческом в Риме проходили даже первые христианские богослужения, и именно поэтому в литургии остались немногие греческие слова, особенно Ки́рие эле́йсон / Христе́ эле́йсон (Господи, помилуй / Христос, помилуй). И тем не менее ряд латинских слов (переданных греческими буквами) в Новом Завете появляется. В основном это специальные термины, ставшие известными из-за повсеместного присутствия римской армии: такие слова, как претория, центурион, спекулятор (палач) и денарий, а также названия других монет (см. также главу 18).

Секты и партии

Выше ранние христиане представлены как секта – в том смысле, что они были маленькой, сосредоточенной группой и мыслили о себе как об исключительном явлении по отношению к господствующему обществу, охватившему все намного шире. Различие между открытыми организациями и теми группами, куда сложнее войти – и которым поэтому легче дать определение, – восходит к Максу Веберу, а еще прежде такое разграничение проводил Эрнст Трёльч [14]. А кратко, ясно и четко характеристики секты выразил Джозеф Бленкинсопп [15]:

1. Секта – добровольная организация. Чтобы стать ее членом, некто должен соответствовать критериям и ограничительным условиям, продиктованным целью группы…

2. Для секты характерно стойкое чувство своих границ и различение по принципу «свой-чужой»…

3. Секта будет либо интроверсионистской, и тогда она удалится от внешнего «мира» как от развращенного и развращающего, либо реформистской, и тогда она возьмет на себя миссию преобразить и спасти мир.

4. …секта будет склонна либо определять себя по отношению к основной организации, от которой она отделилась или же была насильно отделена, либо станет поддерживать идею того, что именно она с полным и исключительным правом является подлинной наследницей и обладательницей традиций, завещанных основной организацией.

5. …секта, как правило, возникает и действует на периферии общества, в которое внедряется, и, следовательно, лишена доступа к источникам политической и религиозной власти в этом обществе.

В I столетии нашей эры среди палестинских иудеев было много различных группировок: фарисеи, саддукеи, книжники и ессеи – если назвать лишь четыре – и они вполне могли частично совпадать друг с другом: иными словами, некто мог одновременно быть и фарисеем, и книжником. Саддукеи были в большинстве своем священниками, а потому хорошо «встраивались» в иудейское общество – и на секту не походили ничем, хотя их и отличал ряд характерных идей, скажем, очевидное отрицание довольно-таки распространенного в народе верования в жизнь после смерти (см. Деян 23:8). Ессеи, как сообщают нам Иосиф Флавий, Филон Александрийский и римский автор Плиний Старший, вели в каком-то роде аскетическую жизнь, с обилием очистительных ритуалов; а по крайней мере некоторые из них практиковали и целибат.

Фарисеи сосредоточились на соблюдении предписаний Торы – и следили за их соблюдением строже, чем было принято среди обычных иудеев. Они исповедовали нечто похожее на ультра-ортодоксальный иудаизм наших дней [16]. В группу фарисеев входили евреи, воспринимавшие свои религиозные обязанности намного серьезнее большинства. Впрочем, они не имели намерений отдаляться от основной группы своих единоверцев: они любили жизнь в обществе и не относились к «интроверсионистскому типу». Мы могли бы назвать их «полусектой»: важным фарисейским социальным институтом была хабура, или «товарищество», и тот, кто желал в нее войти, должен был принять на себя серьезные обязательства соблюдать очистительные ритуалы гораздо строже, чем рядовой иудей. «В каком-то смысле фарисейская хабура была анклавом святости, и в ней и священник, и мирянин были одинаково святы» [17]. Фарисеи наравне с ранними христианами разделяли интерес к эсхатологии – и предвещали грядущую великую перемену в ходе истории, которую осуществит Бог и при которой свершится воскресение мертвых. Их религиозная жизнь строилась скорее вокруг синагоги, нежели вокруг Храма; да, некоторые фарисеи, несомненно, были священниками, но основой их духовности был молитвенный дом, а не храмовый культ, делавший акцент на приношении в жертву животных и плодов. Нет, конечно, фарисеи не противились Храму, но развили такую набожность, которая в окончательном итоге сумела пережить разрушение Храма и стать признанной праматерью современного ортодоксального иудаизма.

Лишь две из этих групп соответствуют критериям «секты»: ранние христиане и Кумранская община, которой мы обязаны сохранением свитков Мертвого моря. (Возможно, в Кумранской общине были ессеи, а может быть, в ней даже все были ессеями: эксперты ведут по этому поводу жаркие споры) [18]. Вполне вероятно, что в Кумранской общине практиковали целибат; по крайней мере некоторые – точно. В любом случае там соблюдались строжайшие стандарты ритуальной чистоты, требовавшие частых омовений, и суровый устав предписывал различные наказания за нарушение ритуала, выходящие далеко за пределы того, что полагалось делать по Торе.

Эти две группы походили друг на друга и в том, что в их деятельности проявлялись ясные пограничные маркеры, отделявшие «своих» от «чужих». Обе они примерно одинаково воспринимали Еврейскую Библию: согласно их воззрениям, она предсказывала то, что случилось в жизни общины – как у христиан, так и у насельников Кумрана. И те и другие были склонны расценивать себя как истинный «Израиль», в противопоставлении с основной массой иудеев, притязавших на это имя. Вот как говорит об этом апостол Павел:

Ибо не тот Иудей, кто таков по наружности, и не то обрезание, которое наружно, на плоти; но тот Иудей, кто внутренно таков, и то обрезание, которое в сердце, по духу, а не по букве: ему и похвала не от людей, но от Бога.

Рим 2:28–29

И более резко в Послании к Евреям:

Мы имеем жертвенник, от которого не имеют права питаться служащие скинии [иными словами, Храма. – Авт.].

Евр 13:10

Они считали себя верными – это все остальные совершили ошибку: классический сектантский подход по критериям, которые выше предложил Бленкинсопп. Именно к ним были обращены обещания, данные Израилю! Кумранская община примерно так же видела в себе истинный Храм, исполняющий правильные ритуалы в пустыне, в то время как священники в Храме Иерусалимском сбились с пути [19].

«Устав общины» из свитков Мертвого моря. В нем установлены требования к тем, кто стал частью группы

Христианство осталось единственной из преуспевших иудейских сект, сумевшей выжить и расцвести. Кумранская община к тому времени уже давно перестала существовать – так, в общем-то, и происходит с сектами, особенно если они привязаны к четко определенному месту. В свои ранние дни движение христиан было галилейским, его приверженцами становились рыбаки и другой в большинстве своем неграмотный люд, но после распятия Христа оно стремительно возросло, несомненно, благодаря вере последователей в то, что Христос воскрес из мертвых и наделил их силой Духа Господня. Ко времени апостола Павла христианство распространилось и в Сирии, если считать, что его рассказ про обращение на пути в Дамаск и про то, как его приняли там верующие христиане, в сути своей историчен (см. Деян 9:1–22). Впрочем, великий триумф христианства настал, когда оно расширило сферу действия и приняло к себе язычников – да и, по сути, любого, кто исповедовал веру в Иисуса, – предложив им форму иудаизма (уже и так признанную многими иудеями), в которой не проводили обрезания и не было запретов на еду и ритуальных омовений; а потом, продолжая свой торжествующий путь, христианство превратилось в «церковь» – иными словами, в группу с границами более размытыми, нежели у секты, и дарующую свое прощение гораздо большему числу людей. Неясно, принадлежала ли инициатива принять язычников главным образом апостолу Павлу: в Деяниях (Деян 10–11) говорится, что первым так поступил апостол Петр – а вот согласно Посланию к Галатам, тот же самый Петр стал таиться и устраняться от этого (см. Гал 2:11–14). Возможно, именно апостол Павел преобразил дело, в лучшем случае бывшее миссией по привлечению прозелитов, в то, что в конечном итоге превратилось в религию, открытую для всех, с ее собственными условиями, в которых она уже разошлась с зарождавшимся раввинизмом. Но представлять «христианство без апостола Павла» – это не более чем умозрительное упражнение [20]. Из собственного свидетельства Павла нам известно, что церковь в Риме была основана не им: его письмо к этой церкви – это самый пространный текст, в котором он рассуждает о том, как соблюсти равновесие в общине, объединившей христиан и иудеев. И вполне вероятно, что проповедь, обращенная к язычникам, предвосхитила и саму миссию апостола Павла.

И тем не менее, в христианстве непрестанно сохраняется конфликт «открытости» и «закрытости» к чужим. Некоторые деноминации, или группы внутри деноминаций, настаивают на соблюдении границ, другие совершенно о них не беспокоятся, и все это восходит ко временам апостола Павла. Впрочем, ранние христиане явно тяготели к сектантскому подходу. Они бы иначе просто не выжили.

Первых христиан и сектантов Кумранской общины роднит и еще кое-что: и те и другие создали немало литературных произведений, которые дополняли уже существующие еврейские священные тексты и давали руководство к их истолкованию. В Кумране мы находим комментарии на Еврейскую Библию (например, огромный комментарий на Книгу пророка Аввакума, фрагменты которого цитировались в главе 4), документы, где говорится о грядущем вмешательстве Божьем и о том, как его воспринимать (скажем, «Свиток войны»), а также своды правил, по которым жили насельники («Устав общины»). Свои тексты появлялись и у христиан, и некоторым таким текстам было уготовано стать Новым Заветом.

Христианские писания: три этапа

Христианская литература началась с посланий апостола Павла, спустя примерно два десятилетия с того времени, как был распят Иисус – иными словами, в 50-х годах нашей эры. Новые произведения сочинялись непрестанно, хотя в конечном итоге свод раннехристианской литературы пришлось отграничивать от поздних творений, определив его как Новый Завет. С тех дней, когда создавались эти писания, разумно выделить три этапа, хотя в какой-то степени они перекрывают друг друга и не каждую книгу Нового Завета можно без колебаний приписать к тому или иному из них.

Самый ранний этап представлен настоящими посланиями апостола Павла, которые начинаются с Первого послания к Фессалоникийцам. Их порядок зависит от того, как мы соотносим события и упоминаемые в них места с тем, что позволяет выяснить о жизни Павла Книга Деяний святых апостолов. В следующей главе мы увидим: это может быть трудно. Но большая часть специалистов, изучающих Новый Завет, согласны с таким порядком: Первое послание к Фессалоникийцам; Первое послание к Коринфянам; Второе послание к Коринфянам; Послание к Галатам; Послание к Римлянам; Послание к Филиппийцам; Послание к Филимону. Другие послания, как считают многие библеисты, не принадлежат апостолу Павлу; впрочем, эксперты по-прежнему пребывают в сомнениях насчет Второго послания к Фессалоникийцам, которое, по всей видимости, должно было появиться вскоре после Первого, и насчет Послания к Колоссянам, судя по всему, возникшему сразу же после Послания к Филиппийцам. К вопросу о посланиях, написанных под псевдонимом, мы обратимся в главе 7.

Изречения Иисуса, в той мере, в какой они действительно восходят к нему, должны были появиться раньше, чем любое из посланий апостола Павла, в 20–30-е годы нашей эры. Но библеисты сейчас почти единодушно согласны в том, что книги, в которых содержатся эти изречения – иными словами, Евангелия, – возникли позже, чем весь корпус апостольских посланий Павла (см. главу 8). Некоторые полагают, что Евангелие от Марка, самое раннее, было написано прежде, чем пал Иерусалим под натиском римлян, – а это произошло в 70 году до нашей эры. Но даже если так, оно все равно появилось позже посланий апостола Павла; что же касается Евангелий от Матфея, Луки и Иоанна, то, как правило, считают, что они написаны по прошествии долгого времени с 70 года нашей эры, а Евангелие от Иоанна, предположительно – так и вовсе в начале II века. Таким образом, Евангелия представляют собой второй этап в создании христианских литературных произведений; целое поколение христиан, бывшее прежде, соблюдало свою веру без возможности к ним обратиться. Это сказано не для того, чтобы намекнуть, будто Евангелия – поздняя выдумка: с почти несомненной уверенностью можно сказать, что они основаны на воспоминаниях, передаваемых из уст в уста, а иногда, возможно, на неких кратких записях в неофициальных документах, сборниках изречений, таких как предполагаемый источник Q, о котором я расскажу в главе 8. Впрочем, факт остается фактом: первому поколению христиан, очевидно, не требовалось записывать предания об Иисусе в официальные книги, и большая часть этих преданий, видимо, передавалась устно. Павел несомненно указывает на то, что сам получил предание о распятии и воскресении, а также о Тайной Вечере и об истоках Евхаристии.

Ибо я первоначально преподал вам, что и сам принял, то есть, что Христос умер за грехи наши, по Писанию, и что Он погребен был, и что воскрес в третий день, по Писанию, и что явился Кифе, потом двенадцати; потом явился более нежели пятистам братий в одно время, из которых бо́льшая часть доныне в живых, а некоторые и почили; потом явился Иакову, также всем Апостолам; а после всех явился и мне, как некоему извергу[34].

1 Кор 15:3–8

Ибо я от Самого Господа принял то́, что и вам передал, что Господь Иисус в ту ночь, в которую предан был, взял хлеб и, возблагодарив, преломил и сказал: приимите, ядите, сие есть Тело Мое, за вас ломимое; сие творите в Мое воспоминание. Также и чашу после вечери, и сказал: сия чаша есть новый завет в Моей Крови; сие творите, когда только будете пить, в Мое воспоминание.

1 Кор 11:23–25

Павел не предполагает, будто существовала некая записанная хроника, повествующая об этих событиях, и не рассказывает нам, от кого он о них слышал.

Третий этап, начавшийся ближе к концу I столетия или даже с наступлением II века, стал свидетелем появления разнообразного свода христианских документов. Одним из них была Книга Деяний святых апостолов, представленная как второй том Евангелия от Луки (см. Деян 1:1) – впрочем, это не значит, будто она принадлежит перу того же автора, – а также возможно, что именно тогда возникла Книга Откровения, хотя некоторые полагают, что ее могли сочинить гораздо раньше [21]. Большая часть поздних произведений выполнена в форме посланий, приписываемых либо апостолу Павлу (Второе послание к Фессалоникийцам; Послание к Колоссянам; Первое послание к Тимофею; Второе послание к Тимофею; Послание к Титу) [22], либо разным апостолам Иисуса (Петру, Иакову, Иоанну и Иуде). Есть еще и Послание к Евреям; по традиции принято считать, что его автором был апостол Павел, но на самом деле оно анонимно, и заглавие в Библии короля Якова – «Послание Павла Апостола к Евреям» – не соотносится ни с чем в древних манускриптах. По общему согласию полагают, что Второе послание Петра – последняя из написанных новозаветных книг, созданная в начале II века. Часть ее содержания восходит к Посланию Иуды, тоже возникшему довольно поздно.

К тому времени существовали и другие христианские произведения, и перед нами встает вопрос: почему же их не приняли в окончательный канон – официальный перечень библейских книг? Некоторые принимались в тех или иных общинах: так до нас дошли манускрипты с книгой под названием Пастырь, написанной неким неизвестным мудрым христианином по имени Ерм; дошли и Евангелия, особенно огромный Синайский кодекс IV века. Ряд библеистов полагает, что книга, известная как Учение двенадцати апостолов (на греческом ее называли Дидахе), древнее некоторых Евангелий и, более того, служила источником при написании Евангелия от Матфея. И даже если это не так, позднейший срок, когда она могла появиться – это начало II века, а значит, она, вероятно, возникла раньше по крайней мере нескольких новозаветных книг. Есть и Евангелие Фомы, и кое-кто верит, что в нем сохранились истинные изречения Иисуса – хотя, конечно, в своем завершенном виде этот документ вряд ли появился очень рано. Впрочем, нужно обратить особое внимание на то, что новозаветные Евангелия написаны не в пример раньше всех прочих, и теория о том, будто Церковь запрещала труды настолько ранние, что они могли считаться подлинными записями учения Иисуса – это дикая спекуляция [23]. (Подробнее об этом мы поговорим в следующих главах.)

Датировку книг Нового Завета, возможно, выразит такой образ: представьте себе вереницу пьяниц, поддерживающих друг друга вдали от любой стены, на которую можно опереться [24]. Единственное, в чем мы уверены – это даты посланий апостола Павла, которые явно возникли в период с 40-х по 60-е годы. Что же до остальных книг, то здесь – полный простор для самых разных вариантов. Скажем, Послание Иакова можно счесть поздним произведением, написанным под псевдонимом, или же, напротив, очень ранним иудейским текстом с легким оттенком христианства. О датировке Евангелия от Иоанна по-прежнему спорят: библеисты согласны в том, что оно появилось позже синоптических Евангелий (это Евангелия от Матфея, Марка и Луки), независимо от того, знал ли их творцов его автор или нет – но, впрочем, есть и такие ученые, которые считают, что Евангелие от Иоанна, напротив, появилось намного раньше. Книгу Деяний святых апостолов, играющую ключевую роль в установлении относительных дат посланий апостола Павла, некоторые считают ранним рассказом о миссии Церкви в ее первые годы и подлинным отчетом о миссионерских странствиях Павла; а другие – поздней выдумкой, идеализированной историей раннего христианства, ложно притязающей на то, что ее автор шел вместе с апостолом Павлом в его странствиях.

Часто эти противоречивые мнения соотносятся с тем, как расценивают статус Библии сами библеисты. Традиционные подходы к авторитету Священного Писания – делающие акцент на том, что оно богодухновенно, – склонны идти рука об руку с ранними датировками библейских книг; сторонники более либеральных подходов нередко проявляют как минимум радушие к поздним. Можно взглянуть на это и с другой стороны – и, например, сказать, что консерваторы приветствуют свидетельства, способные поддержать идею ранних датировок, а либералы, наоборот, заранее отвергают подобные подтверждения.

И, как часто случается с Библией, даже столь явно невинные вопросы, как датировки книг, могут полниться предвзятой склонностью и к способу прочтения, и к реакции на эти книги. И, в конце концов, можно лишь попытаться взвесить все «за» и «против», непрестанно осознавая свою предвзятость, и надеяться на то, что получится быть настолько объективным, насколько это возможно.

7. Послания

«Итак, кто во Христе, тот новая тварь; древнее прошло, теперь все новое» (2 Кор 5:17). Твердая вера ранних христиан в то, что воскресение Иисуса Христа обновило и восстановило все творение, высвободила огромную волну сил и новых идей внутри этого изначально маленького и политически незначительного движения. Это выразилось не только в общей жизни юных церквей, но и в литературе, которую они создавали, и не только в содержании этой литературы, но даже в ее форме: в посланиях и Евангелиях.

Послания, или письма, апостола Павла – это самая древняя христианская литература, которой мы располагаем. О самом апостоле Павле нам известно только из Нового Завета; больше никакие источники о нем не говорят. В Деяниях он представлен как ревностный фарисей из Малой Азии, учившийся в Иерусалиме, и там же сказано, что он был одним из первых гонителей христианского движения – до тех пор, пока сам не обратился в христианство, узрев видение на пути в Дамаск (см. Деян 9:1–30). Как из Деяний, так и из посланий Павла ясно, что он путешествовал по всему Средиземноморью и проповедовал весть об Иисусе иудеям и язычникам, и в основном, конечно, вторым. В конце Деяния сообщают нам, что Павел пребывает в Риме под домашним арестом, и в христианских преданиях говорится о том, что там он принял мученическую смерть, но прямых свидетельств об этом нет.

Апостол Павел – прекрасный пример эллинизации иудейской культуры (о ней мы говорили в главе 6). Религиозный иудей, строго соблюдающий предписания Торы, Павел свободно говорил на греческом, и собрание его писем позволяет нам не только проникнуть в образ мышления ранних христиан, но и увидеть, какие допущения разделял в то время приверженец эллинистического иудаизма со своими единоверцами.

Письма были известным явлением в греко-римском мире и имели четко установленную форму, со стереотипными приветствиями в начале и в конце. Поскольку писчие материалы в ту эпоху стоили дорого и большую часть посланий на самом деле писал секретарь, написание писем было делом нетривиальным, и часто авторы стремились довести литературное мастерство до совершенства: некоторые сочинения, те же письма Цицерона (106–43), даже издавались. Послания апостола Павла тоже далеко не случайны: это итог немалого и тщательного труда. Но они во многом отличаются от всего, что писали на фоне того времени [1].

Те послания Павла, что дошли до нас, были обращены не к отдельным людям, а к сообществам христиан. Апостол Павел ожидал, что его письма будут читать вслух, когда община соберется на богослужение и общую трапезу. Эти послания, по мерке того времени, пространны и часто довольно сложны: требовалось читать не один раз, чтобы их полностью понять и усвоить. Кроме того, они отличаются характерной формой. В начале их стоит приветствие, в котором автор называет себя и своих помощников.

Павел, волею Божиею Апостол Иисуса Христа, и Тимофей брат, церкви Божией, находящейся в Коринфе, со всеми святыми [2] по всей Ахаии: благодать вам и мир от Бога Отца нашего и Господа Иисуса Христа.

2 Кор 1:1–2

Затем (во всех письмах, кроме Послания к Галатам) приводится раздел, в котором автор благодарит ту или иную общину, к которой обращается, за веру и добродетель. Подобного в письмах еще не делали.

Всегда благодарим Бога за всех вас, вспоминая о вас в молитвах наших, непрестанно памятуя ваше дело веры и труд любви и терпение упования на Господа нашего Иисуса Христа пред Богом и Отцем нашим.

1 Фес 1:2–3

Потом следует основная часть письма, сосредоточенная на том, о чем апостол Павел хочет поговорить с теми, к кому обращается – как правило, беседа связана с порядком жизни в общине или с каким-либо вопросом веры, и в ходе этого в значительной мере раскрывается собственное богословское мышление Павла. Ряд посланий оканчивается разделом с нравственным наставлением, а за ним следуют завершающие приветствия; один раз мы даже встречаем приветствие от писца, секретаря Павла – человека, который в прямом смысле записывал под диктовку это письмо: «Приветствую вас в Господе и я, Тертий, писавший сие послание» (Рим 16:22). Одно из писем, краткое Послание к Филимону, адресовано конкретному человеку, но и оно выражено в той же форме, которая, во всех ее элементах, представляет собой новаторскую идею апостола Павла.

Почти все апостольские послания Павла обращены к тем церквям, основателем которых он стал во время своих миссионерских странствий по Средиземноморью – ныне мы называем эти земли Грецией и Турцией. Как гласят Деяния, апостол Павел и сам родился в Турции (Малой Азии), в городе под названием Тарс. Одно лишь Послание к Римлянам обращено к церкви, которую не создавал апостол Павел, и, как следствие, это послание отличается более сдержанным тоном, нежели другие, когда доходит до советов и наставлений. Павел начинает его со слов о том, что намерен посетить Римскую церковь ради ее блага, но потом, как кажется, решает отступить и размышляет о том, что это не «его» церковь:

…ибо я весьма желаю увидеть вас, чтобы преподать вам некое дарование духовное к утверждению вашему, то есть утешиться с вами верою общею, вашею и моею.

Рим 1:11–12

В других посланиях Павел считает, что имеет власть над теми, кого обратил в новую веру, и волен указывать им, во что надлежит верить и что следует делать. Один раз, в Послании к Галатам, он сталкивается, по видимости, с таким непониманием евангельской вести, что даже не хвалит своих читателей в начале письма, а просто опускает эту часть и сразу же после первых приветствий (в которых без промедления напоминает о своих полномочиях на власть) переходит к порицаниям:

Павел Апостол, избранный не человеками и не через человека, но Иисусом Христом и Богом Отцем, воскресившим Его из мертвых, и все находящиеся со мною братия – церквам Галатийским: благодать вам и мир от Бога Отца и Господа нашего Иисуса Христа, Который отдал Себя Самого за грехи наши, чтобы избавить нас от настоящего лукавого века, по воле Бога и Отца нашего; Ему слава во веки веков. Аминь. Удивляюсь, что вы от призвавшего вас благодатью Христовою так скоро переходите к иному благовествованию, которое впрочем не иное, а только есть люди, смущающие вас и желающие превратить благовествование Христово.

Гал 1:1–7

Как нам известно, были и другие послания, ныне утраченные: в первом послании к церкви в Коринфе упоминается по меньшей мере одно из таких (1 Кор 5:9). Кроме того, возможно, что Второе послание к Коринфянам представляет собой не единое письмо, а сочетание частей из нескольких посланий; так можно объяснить, почему оно не столь связно, как обычные послания апостола Павла, и откуда в нем странные разрывы и непоследовательности [3].

В том, что касается порядка следования подлинных посланий апостола Павла, ученые сейчас во многом согласны, хотя, как мы увидим, большая часть экспертов полагает, что некоторые из них лишь приписаны апостолу и написаны под псевдонимом. Отчасти порядок зависит от того, что мы знаем об этапах миссионерских странствий Павла – а о них, в свою очередь, мы знаем из Книги Деяний святых апостолов, с которой уже и так все непросто. Но порядок таков: Первое послание к Фессалоникийцам; Первое и Второе послания к Коринфянам; Послание к Галатам; Послание к Римлянам; Послание к Филиппийцам; Послание к Филимону – здесь, чему мы сами свидетели, особых противоречий нет. Письма в Коринф и Галатию относятся к ранним трудам апостола Павла; Послание к Римлянам следует за ними и написано в те времена, когда он все еще надеялся посетить Рим по дороге в Испанию. В конце концов он оказался в Риме – но только как пленник, ожидавший суда и, возможно, мученической смерти. Следовательно, Послание к Филиппийцам и Послание к Филимону восходят к периоду его пребывания под арестом, хотя и неясно, где именно был апостол в то время: по дороге в Рим ему предстояло побывать узником в самых разных местах. А возможно, они были написаны в дни еще более раннего темничного заключения: по собственным словам апостола, его не раз бросали в тюрьму (см. 2 Кор 11:23).

Из этих немногих подлинных посланий Павла мы узнаем, чему он учил тех, кого обратил в веру, и во что верил он сам. Впрочем, его вера и учение представлены не в виде какой-либо системы, а по частям, согласно тому, чего требуют доводы в каждом из посланий. А сейчас мы ненадолго отклонимся от главной темы «оправдания верой», ставшей средоточием большей части академических исследований, посвященных апостолу Павлу, и на двух примерах – воскресении Иисуса и его статуса как Сына Божьего – увидим, что взгляды Павла значительно отличаются от того, чему позже предстояло стать христианской ортодоксией, – и в свете этого трудно воспринять его апостольские послания как источник христианской доктрины.

Павел о воскресении Христа

В своих посланиях апостол Павел предполагает, что Иисус был воскрешен из мертвых и теперь жив на вечные времена:

Ибо я первоначально преподал вам, что и сам принял, то есть, что Христос умер за грехи наши, по Писанию, и что Он погребен был, и что воскрес в третий день, по Писанию.

1 Кор 15:3–4

В Евангелиях, сочиненных значительно позже, самые разные люди обнаруживают, что гробница, где положили Иисуса, пуста, а потом им является воскресший Иисус: в Евангелии от Матфея это Мария Магдалина и другая Мария (Мф 28:1–10); в Евангелии от Луки – женщины, пришедшие с Иисусом из Галилеи (Лк 24:1–4); в Евангелии от Иоанна – Мария Магдалина (Ин 20:1–18). Апостол Павел, напротив, ни разу не говорит о пустой гробнице. Да, он упоминает о явлениях воскресшего Иисуса, но они очень отличаются от тех, что описаны в Евангелиях:

…и что явился Кифе [Петру. – Авт.], потом двенадцати; потом явился более нежели пятистам братий[35] [4] в одно время, из которых бо́льшая часть доныне в живых, а некоторые и почили; потом явился Иакову, также всем Апостолам; а после всех явился и мне, как некоему извергу.

1 Кор 15:5–8

Здесь не упоминается ни о женщинах, которые, согласно Евангелиям, первыми пришли к гробнице, а о «пятистах» последователях не говорится нигде больше в Новом Завете. И более того, Павел, как кажется, подразумевает, что узрел воскресшего Иисуса именно так, как все остальные ранние свидетели – хотя, согласно Деяниям, он видел только свет и слышал голос (Деян 9:3–5). Что же до природы самого воскресения, то, видимо, апостол Павел отличает его от телесного возрождения, делая акцент на том, что «плоть и кровь не могут наследовать Царствия Божия» (1 Кор 15:50) и что у любого, кто воскрешен, есть «тело духовное» (1 Кор 15:44): это звучит как преднамеренное противоречие в терминах, возникшее в попытке понять новую реальность, которую невозможно выразить в словах. Было бы неправильно говорить о том, будто картина воскресения, изображенная апостолом Павлом, несовместима с евангельскими рассказами, но она определенно привлекает внимание к совершенно иным аспектам. И если попытаться привести доводы о пустой гробнице или о явлении воскресшего Господа женщинам как основу веры в воскресение Иисуса, то у апостола Павла нам не найти поддержки: он говорит совершенно о другом.

Для апостола Павла воскресение Иисуса принадлежит к эсхатологическому контексту, это стремительное наступление «последних дней», эпохи, предсказанной пророками, – того времени, когда Бог ознаменует свое царственное владычество над миром. Мы уже видели эту тревогу, вызванную мыслью о последних временах, в Первом послании к Фессалоникийцам, – там, где апостол Павел столкнулся с проблемой: в своих проповедях он делал слишком сильный акцент на скором и неминуемом конце света, и теперь обращенные в новую веру боялись, что недавно умершие приверженцы не получат благ Царствия Божьего. Для Павла воскресение Иисуса – это знак того, что царствие уже здесь: апостол говорит, что Христос – это «первенец», иными словами, первый сноп в жатве земли, и верный знак того, что вскоре последует полная жатва (1 Кор 15:23). В воскресение мертвых верили многие иудеи, но считали, что это свершится не просто так и не случайно, а лишь после того, как Бог установит свое Царствие [5]. Апостол Павел говорил о том, что заря Царствия уже близка и что воскресение именно Иисуса – знамение этой зари. В отличие от того, как могли поступать многие христианские апологеты, апостол Павел не утверждал, что воскресение Иисуса доказывает возможность воскресения мертвых – скорее, он говорил, что воскресение мертвых теперь просто должно свершиться, иначе мы бы не могли верить в воскресение Иисуса (1 Кор 15:12–19). А что доказывало воскресение Иисуса – так это то, что конец света близок и верующие христиане могут с нетерпением ждать того, что с наступлением конца разделят жизнь с Иисусом воскресшим. Ответ на тревогу, выраженную в Послании к Фессалоникийцам, выражался в том, что те, кто умер прежде конца света, не потерпят вреда, но соединятся с теми, кто все еще будет жив и восхищен «в сретение Господу на воздухе» (1 Фес 4:13–18). (Как мы видели во Вступлении, этот фрагмент и стал источником теории о «восхищении», в которую верят многие евангельские христиане по всему миру, – хотя он и встроен в более широкую эсхатологическую схему, куда вовлечены и другие части Библии.)

Иисус как Сын Божий в посланиях Павла

Как принято верить по христианской традиции, Иисус – воплощение Второго Лица Пресвятой Троицы, и, тем самым, Бог. Здравый смысл предполагает, что такая идея, должно быть, развивалась медленно и постепенно, и со временем, за несколько поколений проповедник из сельской Галилеи превратился в умах его последователей в божество. Но на самом деле есть свидетельства тому, что апостол Павел и его помощники развивали высокую христологию – иными словами, возвышали статус Иисуса – еще при жизни тех, кто знал Иисуса на самом деле. Нет, Павел не ставит простой знак равенства между Иисусом и Богом, но говорит об Иисусе в возвышенных терминах, а также полагает, что христианам следует воздавать Иисусу почести, практически неотличимые от тех, какие те воздают Богу. Это можно заметить уже в тех приветствиях, которыми начинаются апостольские послания Павла: «…от Бога Отца нашего и Господа Иисуса Христа» (1 Кор 1:3; сравн.: 2 Кор 1:2, Гал 1:3, Флп 1:2), а также в приветствии, завершающем Второе послание к Коринфянам: «Благодать Господа нашего Иисуса Христа, и любовь Бога Отца, и общение Святаго Духа со всеми вами» (2 Кор 13:13) – и намек на тринитарную формулу слышится уже во времена апостола Павла.

Многие, читая послания Павла, отмечают, что ему мало интересны земная жизнь и деяния Иисуса: он не говорит о чудесах и почти не упоминает об учении. Павел отрицает, или, по крайней мере, пытается отрицать, что нам вообще следует проявлять интерес к человеческой стороне Иисуса: «…если же и знали Христа по плоти, то ныне уже не знаем» (2 Кор 5:16). Ему интересен Иисус как Мессия (по-гречески Χρίστος – Христос), и не только как Мессия, но и как Сын Божий. Это древний титул Мессии, восходящий к слову, которым называли царя в Древнем Израиле, и сам по себе этот титул не подразумевает, что Мессия стоит наравне с Богом, но ставит Мессию намного выше обычных смертных. Во второй главе Послания к Филиппийцам апостол Павел описывает то, как Христос снизошел от Бога и стал смертным, а после был превознесен Богом (через воскресение из мертвых):

Он, будучи образом Божиим, не почитал хищением быть равным Богу; но уничижил Себя Самого, приняв образ раба, сделавшись подобным человекам и по виду став как человек; смирил Себя, быв послушным даже до смерти, и смерти крестной. Посему и Бог превознес Его и дал Ему имя выше всякого имени, дабы пред именем Иисуса преклонилось всякое колено небесных, земных и преисподних, и всякий язык исповедал, что Господь Иисус Христос в славу Бога Отца.

Флп 2:6–11

Некоторые полагают, что здесь апостол Павел цитирует уже известный гимн, посвященный Иисусу [6], и если это так, то, значит, верование, отраженное в этом пассаже, появилось еще раньше самих посланий Павла – возможно, спустя лет десять-двадцать после того, как был распят Иисус. Что именно означали слова «будучи образом Божиим», сказанные по отношению к Христу, неясно, и все же это, по крайней мере, подразумевает, что Христос существовал в некоей форме, прежде чем был рожден на земле. Иногда в этом усматривают пример того, как апостол Павел применял греческие категории – ту же концепцию Платона о невидимых и божественных «формах», «эйдосах» – к изначально иудейской евангельской вести, возможно, пытаясь объяснить ее обращенным из неевреев. Но есть и еврейские тексты, где Мессия уже представлен по крайней мере наполовину божественным [7]. Например, Сирийский Апокалипсис Варуха, иудейская книга, вероятно, изначально написанная на иврите в конце I века нашей эры, говорит о Мессии («помазаннике») как о сверхъестественной фигуре:

И после, когда исполнится время явления Помазанника и он вернется со славой, все, кто почил в надежде на него, воскреснут. И во время то отворятся хранилища с душами праведных, и выйдут они, и множество душ явится в единомысленном собрании… А души нечестивых, увидев все это, истлеют совершенно [8].

Сирийский Апокалипсис Варуха 30:1–2, 4

Во Втором послании к Коринфянам также можно усмотреть указание на то, что Иисус существовал прежде своего земного рождения: «Ибо вы знаете благодать Господа нашего Иисуса Христа, что Он, будучи богат, обнищал ради вас, дабы вы обогатились Его нищетою» (2 Кор 8:9). Естественно, это не значит, будто Иисус был слишком расточительным богачом и лишился всего до последнего гроша. Эти слова говорят о том, что Иисус обладал божественным статусом и потом снизошел на землю, «обнищал» в том смысле, что стал смертным. Важно заметить, что это учение, последствия которого очень серьезны и тянутся очень далеко, выдвигается с предваряющей формулировкой «ибо вы знаете», иными словами, как некая уже принятая данность – и, должно быть, оно было частью евангельской проповеди, которую апостол Павел провозгласил в Коринфе. И оно цитируется едва ли не мимоходом, в пассаже, связанном с совершенно иным бытовым вопросом: сбором пожертвований, которые апостол Павел устроил в своих церквях ради помощи христианам Иерусалима. Видимо, на унижение Иисуса, принявшего человеческую плоть, можно было сослаться не только как на нечто известное, а на нечто, известное настолько широко, что на этом можно было основывать воззвание к щедрости и великодушию.

В третьем пассаже утверждается, что Иисус – Сын Божий, но здесь проявлен иной подход к вопросу. В приветствии, которым начинается Послание к Римлянам, апостол Павел противопоставляет Иисуса как сына Давидова (иными словами, Мессию), коим Иисус был «по плоти» – и Иисуса как Сына Божьего:

Павел, раб Иисуса Христа, призванный Апостол, избранный к благовестию Божию, которое Бог прежде обещал через пророков Своих, в святых писаниях, о Сыне Своем, Который родился от семени Давидова по плоти и открылся Сыном Божиим в силе, по духу святыни, через воскресение из мертвых, о Иисусе Христе Господе нашем…

Рим 1:1–4

Впрочем, этот пассаж написан в тоне, который много позже назовут адопционистским: при его прочтении возникает такое чувство, будто Иисус становится Сыном Божьим, а не был им «прежде всех век». А воскресение из мертвых определяется как то мгновение, когда Иисус стал Сыном Божьим [9]. Такой вариант христианской веры был довольно распространенным в первые века, хотя потом его и осудили как ересь. В посланиях Павла еще нет каких-либо строго определенных доктрин, которые можно было бы счесть ортодоксальными или еретическими: он пытается различными путями выразить то, как воспринимает возвышенный образ Иисуса, воскресшего из мертвых. На самом деле пассаж в каком-то смысле допускает двоякое толкование: он говорит о том, что Иисусу было предназначено стать Сыном Божьим в силе, а это может означать, что Иисус уже был Сыном Божьим, но это открылось только по воскресении. Понимание апостольских посланий Павла часто сопряжено с двусмысленностями и неясностями такого рода, и обращаться к его писаниям в стремлении найти основу для четко определенных доктрин – подход весьма и весьма рискованный и шаткий. В письмах можно увидеть, как апостол пытается отыскать подходящие формулировки для реальности, которую сам еще не в силах верно определить. Если бы мы могли спросить апостола Павла: «Был ли Иисус Вторым Лицом Пресвятой Троицы?», он бы не дал нам ответа: подобная постановка вопроса развилась позже того времени, в котором он жил. Но, кстати, даже при этом мы все равно уже заметили зарождавшуюся тринитарную формулировку во Втором послании к Коринфянам (2 Кор 13:13), а в Послании к Римлянам Отец и Сын названы рядом с «духом святости». [В одной из английских редакций Библии (NRSV) дается сноска, предполагающая, что нам, возможно, стоит печатать слово «Дух» с заглавной.]

И, наконец, в посланиях есть места, свидетельствующие о том, что позже назовут субординационизмом: в представлении апостола Павла Иисус, пусть и в каком-то смысле обретший божественную природу, остается подчиненным Богу Отцу. Мы находим это в Первом послании к Коринфянам:

Когда же все покорит Ему, тогда и Сам Сын покорится Покорившему все Ему, да будет Бог все во всем.

1 Кор 15:28

Опять же, в последующие времена это можно было бы счесть легкой ересью, но, видимо, для апостола Павла совершенно естественна мысль о том, что Иисус Христос, пусть и превознесенный, все же стоит ниже самого Бога. Иисус – это Сын, и да, Сын с заглавной буквы – но не Отец. Дальнейшим поколениям приходилось ломать голову над тем, как сделать из этого связную доктрину, но апостол Павел под этим подразумевал невероятно высокую оценку личности Иисуса.

Ибо хотя и есть так называемые боги, или на небе, или на земле, так как есть много богов и господ много, – но у нас один Бог Отец, из Которого все, и мы для Него, и один Господь Иисус Христос, Которым все, и мы Им.

1 Кор 8:5–6

Да, может показаться, что здесь Иисусу приписан менее высокий статус, чем в более поздних формулировках доктрины о Троице, но в процитированном фрагменте представлена необычайно высокая христология – и это спустя лишь пару десятков лет после Распятия. Иисус – это тот, «Которым все, и мы им», подобно Премудрости Божьей, которой Бог сотворил мир (см. главу 3). Эта тема развита в Послании к Колоссянам, но многие комментаторы полагают, что оно на самом деле не принадлежит апостолу Павлу. В нем Христос предстает как тот, «Который есть образ Бога невидимого, рожденный прежде всякой твари; ибо Им создано всё, что на небесах и что на земле… и Он есть прежде всего, и все Им стои́т. …ибо благоугодно было Отцу, чтобы в Нем обитала всякая полнота» (Кол 1:15–17, 19).

Чин Церкви

Послания апостола Павла дают нам огромное количество сведений о жизни и вере христиан – пусть даже то, что мы узнаем от него, может противоречить более поздним верованиям. Но есть и другие вопросы, о которых нам, возможно, хотелось бы узнать, а Павел о них не говорит ни слова. Особенно это касается того, как были устроены и как управлялись созданные им церкви. Из писем апостола видно, что он учредил в церквях некую форму организации: там явно были предводители, хотя у них и не было закрепленного титула и нигде не упоминается о том, чем они занимались. Послание к Филиппийцам (Флп 1:1) говорит о неких ἐπισκόποις καὶ διακόνοις: обычно это переводят как «епископы и диаконы», но невозможно сказать, как именно эти люди были связаны с теми епископами и диаконами, которые появились впоследствии. В маленькой церкви, такой, как та, что была в Филиппах, вряд ли могло появиться много «епископов» в позднем понимании этого слова, и возможно, перевод, приведенный в другой английской редакции Библии, «присматривающие и помогающие» [NRSV – ‘overseers and helpers’], отражает этот ранний смысл лучше. В Первом послании к Коринфянам ясно, что Стефан и его семейство играли главную роль (1 Кор 16:15–16), а еще мы видим, что некоторые из верующих устраивали у себя «домашние» церкви – в том смысле, что встречи общины проходили у них в домах (1 Кор 16:19). Есть еще странное упоминание «апостолов» (ἀποστόλοις), и среди них могла быть женщина (Юния, упоминается в Рим 16:7). Конечно же, они не отождествляются с первыми двенадцатью апостолами. Но что именно имел в виду Павел под этим словом – нам не сказать. Во Втором послании к Коринфянам он говорит о посланниках церквей (ἀπόστολοι ἐκκλησιῶν, слово «апостол» изначально и обозначало «посланника»). В редакции NRSV эти слова переданы как «вестники церквей» (‘the messengers of the churches’).

Нам неизвестно и то, отвечали ли предводители церквей за их богослужебную жизнь. Ничего не говорится ни о том, кто мог совершать Евхаристию, или преподавать Святое Причастие – в том виде, в каком это дошло до нас, – ни о том, кто мог крестить. Один раз апостол Павел даже открыто отрицает то, что сам делал это хоть в сколь-либо великой мере (1 Кор 1:16–17), и говорит, что его миссия – не крестить, а проповедовать Евангелие: вряд ли это различение особо привлекало христианских предводителей последующих поколений. Идея, согласно которой обряд крещения должны были совершать священники, в чем-то похожие на священников Древнего Израиля, появилась после эпохи апостола Павла: в Новом Завете слово «священник», или «иерей» (ιερεὺς) относилось либо к ветхозаветным священникам, либо к священнической касте современного иудаизма, и никогда не применялось по отношению к христианским служителями или начальникам. В Послании к Евреям говорится, что истинный Первосвященник – Иисус:

Главное же в том, о чем говорим, есть то: мы имеем такого Первосвященника, Который воссел одесную престола величия на небесах и есть священнодействователь святилища и скинии истинной, которую воздвиг Господь, а не человек.

Евр 8:1–2

Что до сути христианского богослужения, то и здесь апостол Павел не дает нам почти никаких сведений. Главные источники – это одиннадцатая и четырнадцатая главы Первого послания к Коринфянам, где сказано, сколь важно делать все благопристойно и чинно (1 Кор 14:40), но подразумевается, что в христианской общине все, кто того желает, могут внести свой вклад, и их пожелания нужно учесть и привести в порядок, избегая при этом разноголосицы:

Итак что́ же, братия? Когда вы сходитесь, и у каждого из вас есть псалом, есть поучение, есть язык, есть откровение, есть истолкование, – все сие да будет к назиданию.

1 Кор 14:26

Ничего не сказано и о том, читалось ли Священное Писание (то есть Ветхий Завет), хотя письма апостола Павла в целом оставляют впечатление того, что обращенным оно широко известно; впрочем, получалось ли у них уловить все аллюзии – это другой вопрос. Как бы мы ни старались, никаких особых правил для христианского богослужения у апостола Павла мы не найдем.

А насколько же хорошо в церквях, основанных апостолом Павлом, знали историю Иисуса, впоследствии ставшую частью Евангелий? Если ее передавали друг другу из уст в уста за поколение до того, как начали свой труд евангелисты – а, вероятно, именно так все и обстояло, – тогда, возможно, в церквях Павла о ней знали. Но, как мы уже видели, апостол Павел крайне редко упоминает Иисуса как историческую фигуру – настолько редко, что почти искушает. Может быть, коринфяне, собираясь на богослужение, рассказывали друг другу случаи из жизни Иисуса, передавали его изречения – но даже если так, из посланий Павла нам об этом не узнать. От него мы узнаем только одно: Иисус родился, был распят и воскрес из мертвых. И еще мы узнаем, что крещение во имя Иисуса неким образом объединяло христианина с Иисусом, позволяло стать его частью, и в каком-то мистическом смысле вместе с Иисусом христианин умирал и воскресал.

Неужели не знаете, что все мы, крестившиеся во Христа Иисуса, в смерть Его крестились? Итак мы погреблись с Ним крещением в смерть, дабы, как Христос воскрес из мертвых славою Отца, так и нам ходить в обновленной жизни.

Рим 6:3–4

Христиане формировали «тело» Христа, и их можно было уподобить конечностям и органам человеческого тела (1 Кор 12). Это были совершенно новые религиозные верования и обычаи, и они радикально отличались от любой известной нам версии иудаизма – даже несмотря на то, что христиане по-прежнему почитали иудейского Бога и хоть как-то, но находили применение еврейскому Священному Писанию.

Павел и Деяния святых апостолов

До сих пор мы пытались установить что-то об учении и жизни апостола Павла без обращения к Книге Деяний святых апостолов. По общему согласию, Деяния созданы намного позже той эпохи, в которую жил апостол Павел (может быть, на тридцать, а то и на сорок лет позднее), даже пусть в них и могли сохраниться некоторые исторические воспоминания – особенно если их автором и правда был апостол Лука, один из вероятных попутчиков Павла в странствиях. В ряде пассажей об этих странствиях использована форма «мы», и тем самым подразумевается, что их автор был в числе тех, кто шел вместе с Павлом[36]. Почти во всей истории христианства предполагалось, что послания Павла и рассказ в Деяниях могут легко и спокойно дополнить друг друга – и можно выяснить, где был апостол Павел, когда писал каждое из своих посланий.

Радикальная трансформация такого подхода произошла после того, как в 1950 году вышла маленькая книга «Главы жизни апостола Павла» (Chapters in a Life of Paul). Ее автором был Джон Нокс [10], американский библеист, эксперт по Новому Завету. Нокс привел довод, к тому времени уже почти позабытый – и напомнил о том, что Деяния – это вторичный источник, а письма – главный, со словами самого Павла. Значит, сказал Нокс, нам нельзя воспринимать эти источники как одинаково точные и считать, будто их легко согласовать. Впрочем, Нокс утверждал, что воссоздать жизнь апостола Павла по Деяниям и по апостольским посланиям возможно (хотя в обоих случаях с большими лакунами), но эти версии отличаются друг от друга как небо и земля.

В Деяниях апостол Павел, обосновавшись в Иерусалиме, предпринимает оттуда три великих «миссионерских путешествия» по всему востоку Средиземноморья. В посланиях нет никаких намеков на столь тщательно спланированные поездки, а если у апостола Павла где и был исходный «опорный пункт, так только в Дамаске. Хронология расходится и в дальнейшем. В первой и второй главах Послания к Галатам апостол Павел говорит нам о том, что спустя три года со дня его обращения о нем еще не знали предводители церкви в Иерусалиме, и только тогда он решил в первый раз отправиться туда и встретиться с Петром и Иаковом. Прежде чем он отправился в Иерусалим во второй раз, прошло четырнадцать лет. Встроить эти четырнадцать лет в структуру Деяний почти невозможно, поскольку в таком случае эти годы должны будут предшествовать миссионерским странствиям, а тогда свершения апостола Павла растянутся на очень долгий срок. Ближе к концу есть опорная точка – назначение Порция Феста прокуратором Иудеи (Деян 24:27). Это произошло примерно в 55 году [11], и если попытаться встроить все странствия до этой точки, выходит, что обращение Павла произошло почти сразу после того, как был распят Иисус, и, возможно, даже в 33 году – да, столь рано. Намного вероятнее то, что в эти четырнадцать «тихих» лет и свершились апостольские странствия Павла – более разрозненные, чем подразумевает идея трех великих миссионерских путешествий, – и что о хронологии и географии этих странствий мы знаем намного меньше, чем можем подумать (на основе Деяний).

Например, одно из писем апостола, а именно Послание к Филиппийцам, явно написано из тюрьмы, и на основе Деяний нам следовало бы заключить, что оно восходит к тем временам, когда апостола Павла пленили и увезли в Рим для суда и, возможно, для казни. Но из Второго послания к Коринфянам (2 Кор 11:23–29) мы узнаем, что Павла бросали в тюрьмы не раз и не два, а еще его били палками, он терпел кораблекрушение, и ему выпадали всевозможные горести и беды, о которых мы бы никогда и не узнали, если бы читали только Деяния: там упомянута лишь одна ночь в темнице (Деян 16:19–40) – и вслед за ней апостола Павла окончательно берут под арест в Иерусалиме. Если пройти за изречениями самого апостола Павла, то невозможно узнать, где он был, когда писал Послание к Филиппийцам. И равно так же уже не в пример сложнее определить порядок появления посланий, если отойти от основы, предложенной в Деяниях и просто проследить свидетельства самих писем. Нокс указал: стоит сделать это, и даже прочно устоявшиеся гипотезы, например, идея о том, что прежде всех других возникло Первое послание к Фессалоникийцам, могут показаться шаткими. В Первом послании к Фессалоникийцам сказано: «Ибо от вас пронеслось слово Господне не только в Македонии и Ахаии, но и во всяком месте прошла слава о вере вашей в Бога, так что нам ни о чем не нужно рассказывать. Ибо сами они сказывают о нас, какой вход имели мы к вам» (1 Фес 1:8–9). Это подразумевает, что апостол Павел пробыл в Фессалониках довольно долго – и это больше похоже на истину, чем то, что послание появилось вскоре после его визита, как принято считать. (Есть и те, кто полагает, что эти стихи добавил поздний редактор.)

И прежде всего, в посланиях образ Павла совершенно не такой, как в Книге Деяний святых апостолов. В Деяниях он вершит свой труд, получив полномочия от предводителей Иерусалимской церкви, всегда тщательно следит за тем, чтобы действовать согласно их ожиданиям, и, наконец, принимает участие в сравнительно формальном совете, о котором нам сообщает пятнадцатая глава Деяний, – в том, где поднимался вопрос, законно ли принимать христиан из язычников. Председателем на этом, как его часто называют, «Иерусалимском соборе», был Иаков, а Павел и Варнава воспринимались как делегаты от церкви в Антиохии. После долгих споров собор согласился с тем, что миссия к язычникам законна, при условии, что те обязуются соблюдать несколько базовых правил насчет морали и вкушения мяса. Иаков подвел итог так:

…а написать им, чтобы они воздерживались от оскверненного идолами, от блуда, удавленины и крови, и чтобы не делали другим того, чего не хотят себе.

Деян 15:20

Другими словами, язычникам, перешедшим в христианство, не нужно было становиться иудеями – от них требовалось лишь соблюдать некую облегченную версию иудейских правил, касавшихся ритуальной чистоты. Согласно Деяниям, собор этот проходит, в общем-то, в начале миссионерского пути Павла. Впрочем, если проследить по письмам, то выходит, что Нокс прав и в Иерусалим, на встречу с предводителями церкви, апостол Павел, скорее всего, приехал ближе к концу своих дней, а привело это главным образом к тому, что он согласился собрать для обедневшей христианской общины в Иерусалиме пожертвования в своих церквях – у язычников, обращенных в христианство. Пару лет спустя, когда он доставлял эти пожертвования, его арестовали, и его свобода окончательно закончилась. Апостол Павел, приехавший в Иерусалим ради этой беседы, – конечно же, ее невозможно назвать «собором» в формальном смысле, – не расценивал себя как человека, над которым довлеет чья-то власть, а скорее считал, что он в полной мере равен иерусалимским предводителям. Можно вспомнить, как он лицом к лицу противостоял апостолу Петру в Антиохии, когда решался вопрос, связанный с язычниками (Гал 2:11–14).

Таким образом, в посланиях Павел намного более независим и необуздан, нежели в Деяниях: его не так сильно тревожит, поладит ли он с зарождавшейся Церковью; и он уверен в своей правоте, особенно в том, что касается язычников. Он притязает на то, чтобы считаться апостолом по полному праву; он определен как тот, кто видел воскресшего Иисуса; и в этом он не намерен уступать тем, кто был учениками Иисуса в дни его земной жизни, и отдавать им превосходство. Заявление это весьма необычайно, и, кажется, автор Деяний его не признает: он нигде не называет Павла апостолом, а в тринадцатой главе пишет о том, как община в Антиохии, возложив руки на Павла и Варнаву, уполномочила их ехать с миссией в Иерусалим, – можно предположить, что сам апостол Павел только бы презрительно рассмеялся при мысли о таком. Он мог быть смиренным, мог говорить о себе, что он – «наименьший из Апостолов», ибо преследовал Церковь Божью (1 Кор 15:9), но в том, что касалось его апостольской власти, он не уступал никому.

Как только мы признаем, что Деяния – более поздний и вторичный источник свидетельств о миссионерском пути апостола Павла, границы рамок, в которых нам предстоит расположить послания, станут намного более зыбкими, и у нас уже не получится датировать абсолютно все письма. На законных основаниях мы сможем провести лишь сравнительную датировку Первого послания к Фессалоникийцам, Первого и Второго посланий к Коринфянам, Послания к Галатам и Послания к Римлянам, а вот Послание к Филиппийцам и Послание к Филимону «зависают» в неопределенности, поскольку мы не знаем, к каким из «многих» темничных заключений апостола Павла их отнести. Впрочем, мы и кое-что обретаем, а именно подлинное свидетельство о жизни и воззрениях ранних церквей в первом поколении после Распятия. Это свидетельство исходит от апостола Павла как предводителя ряда греческих и малоазийских церквей, состоящих из принявших христианство язычников: о главной христианской общине в Иерусалиме или Галилее мы знаем очень мало, как и об иудеях, обращенных в новую веру. И вопрос об отношении иудеев и язычников в плане Божьем, явленном нам через Иисуса Христа, выходит на первый план в повестке дня ранней Церкви, – а вклад апостола Павла в этот вопрос, как мы увидим дальше, централен для его мировоззрения.

Павел и оправдание верой

С тех пор как Мартин Лютер «снова открыл» апостола Павла и обрел в нем источник вдохновения для собственного богословия, в истолковании посланий Павла господствовали лютеранские мотивы. В Средние века мысли апостола Павла были встроены в более широкую теологию, в которой его вклад казался сравнительно невеликим – в той же степени, как историю его жизни ввели в границы, очерченные Книгой Деяний святых апостолов. Учение Павла о том, что Бог принимает христиан не на основании свершенных теми дел, а лишь из благодати Божьей, которую они обретают, веруя в Бога через Иисуса Христа, оставалась почти без внимания: акцент был сделан на том, что Бог принимает христиан согласно их поступкам. В число этих поступков, как считалось, входили различные «благие дела» – иными словами, главным образом религиозные деяния. Можно было, скажем, отправиться в паломничество, прочесть вслух или послушать мессу, принять участие в религиозных шествиях… Как прекрасно известно, Лютер воспротивился самой мысли о том, что вся эта структура религиозных дел способна стать основой спасения, и стремился показать, что Библия такого не требует и совершенно такому не учит. Ключом к его «толкованию Библии заново» и к учению о спасении лишь благодатью Божьей, обретаемой через веру в Бога, а не через благие дела, были Послания апостола Павла к Римлянам и Галатам, ставшие неотъемлемым стержнем богословия Реформации.

…потому что делами закона не оправдается пред Ним никакая плоть; ибо законом познаётся грех. Но ныне, независимо от закона, явилась правда Божия, о которой свидетельствуют закон и пророки, правда Божия через веру в Иисуса Христа во всех и на всех верующих, ибо нет различия, потому что все согрешили и лишены славы Божией, получая оправдание даром, по благодати Его, искуплением во Христе Иисусе.

Рим 2:20–24

Итак по вере, чтобы было по милости, дабы обетование было непреложно для всех, не только по закону, но и по вере потомков Авраама, который есть отец всем нам.

Рим 4:16

…однако же, узнав, что человек оправдывается не делами закона, а только верою в Иисуса Христа, и мы уверовали во Христа Иисуса, чтобы оправдаться верою во Христа, а не делами закона; ибо делами закона не оправдается никакая плоть.

Гал 2:16

В апостоле Павле, как и в Лютере, видели борца, который пытался соблюдать требования Божьи, приведенные в ветхозаветном законе, но в конце концов пришел к убежденности в том, что никакое послушание закону, сколь угодно великое, не способно даровать спасение. Порой апостол Павел признавался, что просто не мог подчиняться Богу во всей полноте требований («Доброго, которого хочу, не делаю, а злое, которого не хочу, делаю», Рим 7:19); а в другие времена он был послушен (Флп 3:4–6), и все же начал понимать, что этого недостаточно. Все осложнялось и возможностью двусмысленной трактовки слова «дела». Что имеется в виду под «делами»? Нравственное поведение? Или послушное исполнение особых ритуалов, будь то иудейских – или, по аналогии, католических? Впрочем, ни то, ни другое не могло даровать спасения.

В XX веке появилось движение, названное «Новый взгляд на апостола Павла». Особенно заметными его деятелями были американский библеист Эд Пэриш Сандерс и двое ученых из Соединенного Королевства – Джеймс Данн и Николас Томас Райт. Благодаря им нам удалось рассмотреть спасение по благодати через веру не с точки зрения «интроспективной совести Запада» [13], а поместив труды апостола Павла в их исторический контекст. На самом деле Павел не боролся с собственными недостатками и не стремился достичь успеха в соблюдении Закона: его главным образом тревожили вопросы о том, как принять язычников в сообщество христиан, и о том, как будут обращенные в христианство язычники относиться к иудеям, – именно потому он и направился в Иерусалим на встречу с Петром, Иаковом и другими предводителями. Проблема состояла не в том, как люди обретают спасение (в смысле – освобождаются по отдельности от вечной смерти, как понимали это на диспутах в эпоху Реформации), а о том, надлежит ли обращенным в христианство язычникам соблюдать все мелочные предписания иудейского закона, если они должны обрести спасение (в смысле – стать частью христианского общества, которому предначертано жить вечно со Христом). Павел, и порой резко, утверждал, что язычники, обратившиеся ко Христу, не обязаны исполнять иудейский закон, ибо их вера во Христа – уже в полной мере достаточная замена дел закона. Безусловно, Павел предполагает, что иудеи тоже «оправданы» (иными словами, Бог считает их праведными) через веру, а не через дела Торы («дела закона») – хотя он и не заходит настолько далеко, чтобы открыто сказать, что иудеи, принявшие христианство, должны отказаться от следования Торе.

Но Павел ни разу не предполагает, будто христиане не должны соблюдать базовые нравственные требования, хотя, как и Иисус, апостол склонен сводить их к нескольким простым формулировкам:

Знаешь заповеди: не прелюбодействуй, не убивай, не кради, не лжесвидетельствуй, не обижай, почитай отца твоего и мать.

Мк 10:19

…возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим и всею душею твоею и всем разумением твоим: сия есть первая и наибольшая заповедь; вторая же подобная ей: возлюби ближнего твоего, как самого себя.

Мф 22:37–39

Иисус сказал ему: возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим и всею душею твоею и всем разумением твоим: сия есть первая и наибольшая заповедь; вторая же подобная ей: возлюби ближнего твоего, как самого себя.

Рим 13:8–9

Поздние поколения порой делали вывод о том, что вера была заменой и нравственного поведения – и, выходит, поступки христиан вообще не имеют никакого значения. Христос отменил все моральные оковы, говорили они, и христиане были вольны делать все что захотят. Это убеждение, формально известное как антиномизм (буквально «оппозиция к закону»), во II веке разделяли немногие. Впрочем, намного чаще он становился оружием для тех, кто принимал участие в споре и стремился с его помощью доказать, будто то или иное отношение соперников к вере и делам делает их антиномистами. Как и многие ереси, антиномизм существовал в глазах смотрящего. Апостола Павла антиномистом не назвать: его послания завершаются перечнем моральных наставлений, и ожидается, что читатели будут им следовать. А многие из этих наставлений очень требовательны, и мало какое требует меньше, чем, скажем, список в конце Послания к Галатам:

Дела плоти известны; они суть: прелюбодеяние, блуд, нечистота, непотребство, идолослужение, волшебство, вражда, ссоры, зависть, гнев, распри, разногласия, (соблазны,) ереси, ненависть, убийства, пьянство, бесчинство и тому подобное. Предваряю вас, как и прежде предварял, что поступающие так Царствия Божия не наследуют. Плод же духа: любовь, радость, мир, долготерпение, благость, милосердие, вера, кротость, воздержание.

Гал 5:19–23

«Новый взгляд» сыграл важную роль: переместил апостола в его исторический контекст и отказался заставлять его отвечать на наши вопросы. Христиане по-прежнему спорят о том, как свершается спасение людей, но мы уже не можем считать, что апостол Павел дал нам ответ на все времена, сказав, будто вера заменяет этику. Павел был сосредоточен на нуждах и статусе церквей, состоящих из обращенных в христианство язычников, и решительно защищал их право предстоять перед Богом, выступая против тех (и, возможно, апостола Петра), кто настоятельно повторял, что язычники должны стать иудеями прежде, чем смогут стать христианами. Если современная Церковь и может извлечь из этого какие-то уроки, то они будут касаться вовлечения и исключения, а не того, как соотносятся вера и дела.

Не все приняли «Новый взгляд», но он открыл непроторенную дорогу – и мы смогли увидеть Павла на фоне его времени и споров, в которые он вовлекался на самом деле, а не в свете проблем, о которых спорили в гораздо более поздние времена. Общее толкование того, как мыслил Павел – с точки зрения «Нового взгляда», – предлагает нам Дэвид Хоррелл:

Богословие Павла, его евангельское послание, в высшей, в полной мере иудейское: это рассказ о том, как Бог Авраама, Исаака и Иакова, тот Бог, который говорил через Моисея и пророков, теперь свершил нечто, чтобы исполнить давно данные обетования и дать народу Божьему возможность унаследовать их долгожданные благословения через пришествие Мессии. И все же, по евангельской вести Павла, те люди, которые унаследуют эти благословления, те, кто принадлежит к истинным «детям Авраама» – это не только иудеи, но все те, кто верует в Христа, иудеи ли они, или язычники. Несомненно, «во Христе», согласно Павлу, «нет уже Иудея, ни язычника» (Гал 3:28, сравн.: 1 Кор 12:13; Кол 3:11). И потому богословие Павла по сути своей иудейское, но оно притязает на то, что идентичность Израиля, а также благословения и спасение, обещанные ему, уготованы не тому обществу, которое состоит целиком из евреев, а тому, в котором все, и евреи, и язычники, веруют в Христа. Именно здесь в богословии Павла наблюдается фундаментальный конфликт между преемственностью и ее отсутствием: послание Павла не отвергает его иудейское «прошлое», но и не является его прямым продолжением. И несмотря на то что Павел расценивал свою евангельскую весть как провозглашение о том, что совершил Бог Израилев, чтобы исполнить свое обещание благословить все народы земные через Авраама (Быт 12:13), многие иудеи, современники апостола, сочли такое послание опасным, лживым и еретическим – и потому иудеи отвергли Павла и не раз наказывали его в своих синагогах (2 Кор 11:24; 1 Фес 2:14–16) [14].

В более широком ракурсе можно увидеть, как Павел вовлекается в спор об отношении «ветхого» и «нового» в христианской вести. Да, он принижает значение дел закона в качестве основы для спасения язычников, но никогда не отрекается от Ветхого Завета – Еврейской Библии, – воплощение и завершение которого он видит во Христе. И все же отношения язычников к Ветхому Завету неизбежно двусмысленны. Это истинное откровение единого Бога, Он – Бог Израилев и Отец Иисуса Христа; но ветхозаветное откровение превзойдено тем, что было явлено о Боге во Христе, и язычникам, по крайней мере, не нужно скрупулезно соблюдать ее предписания. Христос есть «конец [греч. τέλος] закона» (Рим 10:4), – то есть его отмена и одновременно его окончательное исполнение. Здесь виден конфликт, которому и дальше уготовано быть чертой христианства. Маркион Синопский (85–160), учитель II века, стремился разрешить этот конфликт, провозгласив о том, что Ветхий Завет был для христиан просто недействительным, и даже устраняя все упоминания о Ветхом Завете из Евангелий. Это была одна крайность, и некоторые следовали ей на протяжении поколений, но в конце концов ее объявили ересью. На другом полюсе находились те жители Древнего мира – и находятся те современные христиане, – которые просто отрицают наличие этого конфликта и воспринимают Ветхий Завет столь же полноправным законом для исполнения, как и Новый. Павел проходит сложный путь между этими двумя полюсами, и иногда нить его дроги завивается узлом. Стоит прочесть Послание к Римлянам с девятой по одиннадцатую главы, и почти все убедятся в том, что положение Павла было в высшей степени сложным и противоречивым. В этих главах утверждается, что христианам из язычников было даровано то место в обетованиях Божьих, которого лишились иудеи, не принявшие христианство – но при этом говорится, что Израиль как единое целое будет в должный час спасен. Здесь напрашивается мысль о том, что апостол Павел просто сам себе противоречит [15], но мне кажется, что он пытается бороться с аргументами равной силы, которые тянут в противоположные стороны. Если мы берем на себя обязательство воспринимать слова апостола Павла как в каком-то смысле авторитетные, значит, нам нужно продумать и решить тот самый вопрос, с которым бился он сам: это лучше, чем относиться к его словам примерно так же, как относились противники апостола к Ветхому Завету – как к совершенно обязательному к исполнению и необходимому для спасения.

Авторство

До сих пор мы говорили только о тех посланиях, которые, как считает большинство библеистов, принадлежат именно апостолу Павлу. Ряд других, скорее всего, написан под псевдонимом – то есть эти произведения лишь приписываются Павлу, но созданы не им. Самый очевидный пример – так называемые Пастырские послания: Первое и Второе послания к Тимофею и Послание к Титу. Они, как и подлинное Послание к Филимону, обращены не к церквям, а к конкретным людям, которые, как нам известно, были связаны с Павлом в его миссии. Но, кажется, эти послания не принадлежат Павлу – по двум причинам.

Во-первых, стиль греческого языка, заметный в них, совершенно отличается от стиля Павла, намного более утонченного и изящного. Конечно, возможно, что Павел со временем изменил свой стиль, и некоторые утверждали, что Пастырские послания написаны в поздний период жизни апостола, – предполагая, что он сумел избегнуть казни и снова приступил к миссии, а потом, уже в преклонном возрасте, написал эти письма своим прежним спутникам. Но это скорее отчаянная уловка, призванная «сберечь» письма для Павла.

Во-вторых, устроение церкви, подразумеваемое в Пастырских посланиях, намного более напоминает церкви II века – а не те, что были во времена Павла. В письмах Павла, как мы видели, порядок в церкви еще только зарождается; в Пастырских посланиях, напротив, представлена христианская форма правления: уже есть епископы, занимающие более высокое положение в общине [16] и, как предполагается, бывшие главами семейств; есть порядок принятия в церковь вдов, согласно которому принимают лишь старых (1 Тим 5:3–16). Положение женщин ясно: они должны подчиняться мужчинам.

Жена да учится в безмолвии, со всякою покорностью; а учить жене не позволяю, ни властвовать над мужем, но быть в безмолвии.

1 Тим 2:11–12

Павел не высказывался об этом столь ясно. Да, он настаивал на том, чтобы женщины покрывали голову в церкви, но в то же время предполагал, что они будут молиться и пророчествовать, когда собрание сойдется для богослужения (см. 1 Кор 11:2–16). В то же время еще один пассаж в Первом послании к Коринфянам говорит: «Жены ваши в церквах да молчат… ибо неприлично жене говорить в церкви» (1 Кор 14:33–35). NRSV приводит весь этот абзац в скобках, вероятно, намекая на распространенное убеждение в том, что он добавлен к Первому посланию к Коринфянам позже, поскольку рушит все доводы главы: она посвящена молитве и пророчествам в христианском собрании – а не вопросу о том, кому разрешено говорить. Если эти слова на самом деле принадлежат апостолу Павлу, тогда одна из причин сомневаться в том, кто автор Первого послания к Тимофею, исчезает. Но все-таки кажется, что это вставка, искажающая учение Павла равно так же, как искажают его Пастырские послания. Просто везде и всегда, кроме этого места, апостол явно благоволит к вовлечению женщин в церковь – как и язычников, и рабов, на совершенно равных основаниях:

Нет уже Иудея, ни язычника; нет раба, ни свободного; нет мужеского пола, ни женского: ибо все вы одно во Христе Иисусе.

Гал 3:28

Затем следует Второе послание к Фессалоникийцам. Большинство ученых, хотя и не все [17], полагают, что оно посвящено одной непростой проблеме: конец света, который, как казалось апостолу Павлу, был неминуем, не наступил, и теперь с этим надо было как-то справляться. Вследствие этого была выработана сложная схема, в которую были вовлечены различные этапы в продвижении к концу света и в которой те или иные личности действовали как «сдерживающая» сила, не позволяющая концу света наступить (см. также главу 18). Послание это довольно туманно, и точные детали эсхатологической схемы очень трудно расшифровать. Если сравнить это письмо с Первым посланием к Фессалоникийцам, то кажется, что для него характерны совершенно иные тревоги.

Послание к Колоссянам, как думают многие, принадлежит Павлу. В этом можно усомниться отчасти потому, что в письме выражена необычайно высокая христология, аналогичная той, что представлена в Евангелии от Иоанна, написанном, как принято считать, гораздо позже посланий Павла. Я не столь в этом уверен: христология, как мы видели, высока уже и в Послании к Филиппийцам. И здесь возникает сложность: в части материала Послание к Колоссянам сходно с Посланием к Ефесянам, – а Послание к Ефесянам, как сочтено уже многими, написано под псевдонимом [18]. Упоминания Эфеса в надписании нет во многих манускриптах, и возможно, это была своего рода энциклика, отправленная в несколько церквей, или же просто сопроводительное письмо, в котором было кратко отражено учение Павла и представлено раннее собрание его посланий. Но даже если так, недавно утверждалось, что в основе этого послания лежит текст Павла, позже дополненный редактором [19]. Дуглас Кэмпбелл заходит еще дальше и говорит о том, что Послание к Ефесянам – это на самом деле Послание к Лаодикийцам, о котором упоминается в четвертой главе Послания к Колоссянам (Кол 4:16): он считает, что оба послания принадлежат апостолу Павлу [20].

Но в Новом Завете есть и другие послания, написанные под псевдонимом и приписанные другим апостолам: Иакову, Петру, Иоанну, Иуде. Есть и Послание к Евреям, не приписанное никому, хотя в древности многие думали, что оно тоже написано Павлом: Ориген изучил стиль и показал, что это не так, но, тем не менее, в Библии короля Якова оно надписано как «Послание Павла Апостола к Евреям». Все послания, написанные под псевдонимом, за исключением Послания Иакова, как кажется, ясно отражают обстановку намного более позднюю, нежели та, в которой жили сами апостолы, именами которых названы книги. Послание Иакова, как считают некоторые – это иудейское произведение, христианизированное лишь слегка, но все же возникло оно, вероятно, в конце I века, – а впрочем, может быть, и раньше. Проблема с ним, как и с другими апостольскими посланиями, состоит в том, что они написаны на греческом, а несмотря на то, что Павел им явно владел, крайне маловероятно, что изначальные апостолы Иисуса, те же Петр или Иаков, могли писать длинные письма на правильном греческом, даже если и умели немного на нем говорить.

Для многих практических целей тот факт, что некоторые новозаветные послания написаны под псевдонимом, не имеет значения. Для любого, кто ищет богословские темы в Новом Завете, эти произведения так же важны, как и подлинные. С другой стороны, в случае Павла мы яснее увидим, во что он верил и чему учил, если сумеем устранить поздние послания, приписанные ему по ошибке. Но здесь возникает большая проблема с псевдонимным характером писем – и на нее намекают слова «по ошибке». Дело не в том, будто те, кто читал письма в более поздние эпохи, приписали их авторство людям, никак не упомянутым в тексте – как случилось с Посланием к Евреям, – но в том, что в самих письмах звучали явные притязания на право считаться творением того или иного апостола. Если говорить о Пастырских посланиях, то в самом их тексте есть явные отсылки к обстоятельствам жизни Павла, и это добавляет достоверности тому, что они на самом деле принадлежат ему: он встречается с определенными людьми и называет по именам тех, кто противится его миссии – скажем, Александра медника (2 Тим 4:14). Как нам это воспринимать, и что с этим делать?

Библеисты, изучающие Новый Завет, часто говорят, что приписывание текстов не автору, а кому-то еще – совершенно обычное явление в Древнем мире. Они указывают на то, что в самой Библии псалмы приписаны Давиду, учительные книги – Соломону, а Пятикнижие – Моисею. И это, как утверждают библеисты, вовсе не значит, будто кто-то обманывался: люди знали, что так принято – приписывать чьи-то сочинения деятелям минувших времен. Впрочем, эта аналогия далека от совершенства. На самом деле в Ветхом Завете очень мало книг, которые в самом их тексте приписаны именно тем, чьими именами названы, а случается такое лишь тогда, когда почитаемое, освященное веками имя из далекого прошлого служит своего рода «печатью одобрения» для произведения, написанного недавно. Это справедливо и для большого числа иудейских сочинений, не вошедших в Еврейскую Библию, но дошедших до нас на самых разных языках: их почти всегда приписывают какому-нибудь древнему пророку или провидцу, а не современнику и не настоящему автору. В случае с Новым Заветом мы говорим о приписывании произведений деятелю из последнего или предпоследнего поколения – в прямом смысле тому, кто имелся в виду. Люди в Древнем мире знали, что такое подлог, и ненавидели его, как можно увидеть на примере Второго послания к Фессалоникийцам, где «Павел» дерзко велит читателям не обращать никакого внимания на послания, которые приписаны ему путем обмана (2 Фес 2:2), а в завершение добавляет: «Приветствие моею рукою, Павловою, что служит знаком во всяком послании; пишу я так» (2 Фес 3:17) (ср.: 1 Кор 16:21; Гал 6:11). Это однозначное притязание на право послания считаться подлинным творением апостола Павла. Барт Эрман, который провел обширное исследование этой темы, в таких случаях откровенно говорит о «подлоге», и кажется, этого термина едва ли можно избежать [21]. Все может быть иначе там, где подлинное послание Павла или кого-либо иного редактировали, добавляя пассажи или внося поправки в текст: книжники часто занимались подобным, и это не доказывает, будто название текста ложно. Но создать совершенно новое послание и потом приписать его Павлу, Иакову или Петру – согласитесь, это совсем другое дело [22].

И что это меняет для тех, кто почитает Новый Завет? Либерально настроенные читатели Библии могут либо осознанно, либо неосознанно не обращать внимания на тексты, написанные под псевдонимом, и по-прежнему интересоваться их содержанием и находить в них источник просвещения, но для читателей, настроенных более традиционно, проблема стоит очень остро, ведь они склонны обретать вдохновение из всех этих текстов. Как правило, консервативные христиане отрицают, что эти тексты написаны под псевдонимом: сколь бы неразумно это ни звучало, это лучше, чем признать, что в Библии есть подлоги. Безусловно, можно занять и другую позицию и считать, что книга, притязающая на право считаться творением апостола Павла, уже по факту своего пребывания в Библии является его творением – и это лучшее из возможных свидетельств, ибо слово Божье не лжет. Есть и более «умеренная» версия такого подхода: ее сторонники утверждают, что «второпавловы» послания написаны «в духе» апостола его ближайшими последователями, и благодаря этому ложное приписывание не столь серьезно. Конечно же, большинство согласится с тем, что некоторые из этих сочинений овеяны духом Павла, особенно Послание к Колоссянам и Послание к Ефесянам, и что в них приведены одни из самых вдохновенных пассажей Нового Завета:

Подвигом добрым я подвизался, течение совершил, веру сохранил; а теперь готовится мне венец правды, который даст мне Господь, праведный Судия, в день оный; и не только мне, но и всем, возлюбившим явление Его.

2 Тим 4:7–8

Но то, что текст вдохновенен, еще не значит, что он не подложный, и когда в таких посланиях упоминаются случаи, которые вроде бы происходят с Павлом, сложно счесть их истинными, даже если о них написано «в духе Павла».

Возможно, более важная проблема состоит в том, может ли произведение, написанное под псевдонимом и несомненно подложное, тем не менее содержать ценные идеи и учения. Человек, подделывающий произведения искусства, может создать прекрасную картину, очень близкую к стилю художника, которому он подражает. Если мы знаем, что перед нами подделка, то во многом она станет для нас гораздо менее ценной – но, если говорить об эстетике, мы все еще сможем ей восхищаться. Примерно так же обстоит дело и с подложным документом: в нем можно найти нечто ценное в литературном или богословском аспектах, сколь сильно бы мы ни сожалели о том, что его автор решил достичь одобрения, приписав свой труд другому. К Пастырским посланиям нельзя обращаться, если мы стремимся воссоздать образ мышления апостола Павла, но нам ничего не мешает изучать сами эти послания, смотреть, какие мысли выражены в них, и находить их интересными, а может, и убедительными. Конечно, их не следует воспринимать наравне с мыслями самого Павла – да и клеймо подделки с них уже не устранить.

А могут ли произведения, написанные под псевдонимом, считаться авторитетными в вопросах религии, и если да, то насколько? Многое зависит от того, как мы определим авторитет библейских книг. Почему авторитетны послания Павла? Потому что написаны Павлом? Если так, то стоит доказать, что одно из таких посланий подложно – и его авторитет, скорее всего, ослабнет или даже сойдет на нет. Или же они обладают авторитетом, поскольку находятся в Библии? Если так, то вопрос о том, кто их написал, становится совершенно неважным. Впрочем, христиане в большинстве своем ответят и так, и так – хотя это, может быть, и нелогично. А что бы мы могли сказать о каком-нибудь новом послании, если бы некий разумный довод позволил предположить, что оно принадлежит Павлу? Оно бы обрело такой же авторитет, как Послание к Римлянам? Или больший авторитет, нежели Пастырские послания? Сложно сказать.

На деле многие из тех, кто читает Новый Завет, приписывают некоторым посланиям больше авторитета, нежели другим. Лютеране, как известно, выдвигают на первый план Послание к Римлянам и Послание к Галатам – и не ценят Послание Иакова, которое сам Лютер называл «соломенным посланием», поскольку оно, как кажется, учило «спасению делами». Вопрос о приоритете одних посланий над другими связан с заботами об идеологии. Это показывает, скажем, проблема с тем, предоставлять ли женщинам право руководить в Церкви: ревнители традиций, апеллируя к апостолу Павлу, ссылаются на Первое послание к Тимофею, а более либеральные христиане отвечают, что это послание вообще не принадлежит Павлу. Эти пути расходятся, и на них мало где могут совпасть воля и желание сторон. И потому подлинность новозаветных посланий – это не просто формальный и теоретический вопрос, а проблема, способная повлечь для церквей немалые последствия.

8. Евангелия

Павел не упоминает никаких подробностей о жизни Иисуса – лишь говорит, что Иисус родился, установил таинство Евхаристии (1 Кор 11:23–26), был распят, умер и воскрес из мертвых (Гал 4:4). Изречения Иисуса он цитирует лишь изредка. Главный пример – его ссылка на слова Иисуса, произнесенные на Тайной Вечере:

Ибо я от Самого Господа принял то́, что и вам передал, что Господь Иисус в ту ночь, в которую предан был, взял хлеб и, возблагодарив, преломил и сказал: приимите, ядите, сие есть Тело Мое, за вас ломимое; сие творите в Мое воспоминание. Также и чашу после вечери, и сказал: сия чаша есть новый завет в Моей Крови; сие творите, когда только будете пить, в Мое воспоминание. Ибо всякий раз, когда вы едите хлеб сей и пьете чашу сию, смерть Господню возвещаете, доколе Он придет.

1 Кор 11:23–26

В общих чертах это соотносится с традициями в Евангелиях от Матфея, Марка и Луки, хотя ближе всего к последнему [1]. Учение Павла о разводе и вступлении во второй брак тоже восходит к Иисусу (1 Кор 7:1–11); впрочем, неясно, что именно из них Павел имел в виду – те фразы, которые Иисус произносил в земной жизни, или же учение, которое, как верил Павел, было открыто ему воскресшим Господом. Но в любом случае можно справедливо сказать, что Павел весьма нечасто цитирует Иисуса, сколь бы странным это ни показалось.

И все же невозможно представить, будто Павел мог обратить в евангельскую веру стольких людей и при этом не рассказать им хоть немного о том, кем был Иисус, а это неотделимо от того, чему он учил. Обращенные должны были узнать об Иисусе в должной мере – иначе как бы они ощутили, что его воскресение – это Благая Весть? Если бы из мертвых, например, был воскрешен Понтий Пилат, вряд ли такая весть стала бы для них поводом для торжества. И нам остается предположить, что ранние христианские церкви получили некое представление, пусть даже отрывочное и самое элементарное, о жизни Иисуса и его учении. (Это подразумевается в речах, приведенных в Книге Деяний святых апостолов, скажем, в таких как Деян 2:14–36, где Петр описывает Иисуса как «мужа, засвидетельствованного вам от Бога силами и чудесами и знамениями».) Это значит, что христиане, ставшие вестниками Евангелия – такие как Павел – должно быть, передавали и изречения, и истории, основанные на свидетельствах очевидцев, и сложно вообразить, чтобы эти истории радикально отличались от рассказов, которые мы встречаем в Евангелиях; следовательно, основы Евангелий восходят к самому началу христианского движения.

Ничего из вышесказанного не означает, будто Евангелия – это сами по себе рассказы очевидцев. Часто считается, что Евангелия основаны на воспоминаниях четырех разных свидетелей, и это объясняет, почему они отличаются друг от друга. Но только два их них (Евангелие от Матфея и Евангелие от Иоанна) хотя бы приписываются тем, кто входил в число двенадцати апостолов, и даже в этом случае авторы определялись значительно позже, чем возникли сами Евангелия: их заглавия («от Матфея», «от Марка», и так далее – без слова «Евангелие») не являются неотъемлемой частью текста, а были добавлены позже, когда переписывались манускрипты, – когда это в точности произошло, мы не знаем. В последующей традиции сочли, что Марк – это «Иоанн, называемый Марком», упомянутый в Деяниях (Деян 15:37), а Лука – это «Лука, врач возлюбленный», о котором говорится в четвертой главе Послания к Колоссянам (Кол 4:14). Но даже если это правда, все равно ни один из них не мог даже и близко быть свидетелем событий, о которых они писали. Это признавалось всегда. Мы видим это даже в попытке причислить к реальным свидетелям хотя бы Марка: попытку эту предпринял Папий, епископ малоазийского Иераполя (70–163). В своем труде «Изложение изречений Господних» Папий, как считается, сообщил о том, что, согласно «Иоанну пресвитеру», Марк выступал как переводчик Петра и написал свое Евангелие на основе воспоминаний апостола [3]. Но даже будь это правдой, Марк все равно стоит в отдалении от событий, о которых повествует. Лука, по его собственным словам (Лк 1:1–4), расспрашивал многих, пытаясь выяснить истину об Иисусе.

Как уже многие начали составлять повествования о совершенно известных между нами событиях, как передали нам то́ бывшие с самого начала очевидцами и служителями Слова, то рассудилось и мне, по тщательном исследовании всего сначала, по порядку описать тебе, достопочтенный Феофил, чтобы ты узнал твердое основание того учения, в котором был наставлен.

Лк 1:1–4

Эти слова подразумевают не только то, что он принадлежал к более позднему поколению, чем сами апостолы, но и то, что ко времени его жизни в народе уже обращались различные записанные рассказы.

Вопрос о происхождении Евангелий, и, в частности, о том, как они взаимосвязаны – самый запутанный и сложный в библеистике, даже более трудный, чем вопрос об истоках Пятикнижия. Как вышло, что истории об Иисусе и его изречениях начали записывать и располагать столь различными способами? И почему четыре разных версии обрели столь высокий статус, что ныне все они стали частью Священного Писания Церкви – даже хотя несовместимы друг с другом в столь многих деталях?

Синоптические Евангелия

Первое, что стоит заметить: Евангелия – это не четыре независимых друг от друга произведения. Их можно разделить на две группы: в одну попадают Евангелия от Матфея, Марка и Луки; в другую – Евангелие от Иоанна. Первые три Евангелия похожи по существу: Иисус, представленный в них, учит главным образом краткими, лаконичными фразами о том, как должны жить люди, и провозглашает неминуемое и скорое наступление «Царствия Божьего». В Евангелии от Иоанна он учит в долгих беседах и говорит по большей части о своем статусе Сына Божьего. Есть и важные расхождения в повествовании. В Евангелии от Иоанна Иисус вершит свою миссию в Галилее и в Иерусалиме. В остальных трех Евангелиях он отправляется в Иерусалим лишь раз – уже взрослым, в конце дней. Дата смерти Иисуса по отношению к празднику Песаха – иудейской Пасхе – в Евангелии от Иоанна отличается от той, что указана в трех других Евангелиях [4], а один ключевой момент, «очищение Храма», когда Иисус выгоняет меновщиков и продавцов животных, датирован совершенно по-разному. У Матфея, Марка и Луки это происходит в преддверии ареста Иисуса и, возможно, стало последней каплей, после которой иудейские власти развернулись против него [5] (Мф 21:12–13, Мк 11:15–18, Лк 19:45). У Иоанна это происходит в самом начале служения Иисуса (Ин 2:13–22). Эти расхождения признаны, и потому по традиции принято описывать первые три Евангелия как «синоптические»: это означает, что они смотрят на жизнь Иисуса с одного ракурса, в отличие от четвертого – Евангелия от Иоанна. Библеисты, изучающие Новый Завет, почти единодушны в том, что четвертое Евангелие появилось позже остальных трех – возможно, в конце I века или в начале II столетия; впрочем, изначально основанием для более поздней датировки считалось то, что Евангелие от Иоанна зависит от синоптических, в чем теперь уверены не все: если же оно независимо, тогда оно вполне могло появиться не позже Евангелий от Матфея и Луки, а возможно, даже Евангелия от Марка.

Однако даже синоптические Евангелия созданы самое раннее во втором поколении христиан. Павел, как кажется, ничего о них не знает, и в каждом из них по-разному упорядочены сведения об Иисусе, которые, очевидно, должны были передаваться из уст в уста. В середине XX века интенсивно изучался вопрос о том, как такое могло случиться [6]. Приверженцы «критики форм» исследовали отдельные рассказы и изречения в синоптических Евангелиях и пытались установить, какую роль те могли играть в учении и возвещении евангельской вести за годы до того, как были написаны хоть какие-нибудь Евангелия. В общем и целом, особых плодов это не принесло. Рассказы классифицировали, и оказалось, что у разных их видов разные условности: например, история, в которой упоминаются чудеса, обычно кончается упоминанием о восторге толпы (скажем, Мк 5:35–42), а истории с другим характером могли завершаться памятным изречением (например, Мф 12:46–50). Это в лучшем случае подрывало историческую достоверность Евангелий, поскольку их «приходилось» рассказывать именно в такой форме, независимо от того, истинными они были или нет. Но критика форм кое-чего и достигла: благодаря ей мы увидели контексты, в которых, что вполне вероятно, могли передаваться истории и изречения – через проповедь и через учение, – и мы можем легко представить, что каждая отдельная краткая часть, на которые можно было разделить синоптические Евангелия, имела свою историю передачи, прежде чем дошла до евангелистов. А значит, нам представляется возможность пройти за окончательный облик Евангелий к отдельным воспоминаниям, на которых они основаны. Сторонники «критики форм» склонны расценивать евангелистов как простых собирателей этих отдельных фрагментов и отрывков, из которых очень немногие – как казалось критикам – восходили к самому Иисусу. Они свидетельствовали о том, чему учила ранняя Церковь, а не о жизни Иисуса и не о его трудах.

В последнее время стали полагать, что евангелисты, объединяя фрагменты, подходили к этому с талантом рассказчика, а не просто записывали их как придется. У каждого из синоптиков своя манера письма, и читатель, которому знакомы все три Евангелия, как правило, сможет узнать, из какого взят тот или иной отрывок, оценив стиль или затронутые богословские проблемы.

И все же, сказав о том, что евангелисты проявляли талант рассказчика, мы подразумеваем и то, что их рассказы – это не просто точный отчет о жизни Иисуса, но истории, написанные с долей искусности. Это становится ясно, как только мы заметим, что синоптические Евангелия не только схожи и формируют единую группу, но и различны, причем в важных моментах, и не в мелких деталях, а в общих чертах – конечно, друг от друга они отличаются не так сильно, как от четвертого Евангелия, но все же в достаточной мере для того, чтобы эти отличия можно было увидеть. В Евангелии от Марка, самом раннем, с чем ныне согласны почти все – и наряду с этим самом кратком – отсутствует даже намек на историю о Рождестве Христа. В Евангелиях от Матфея и Луки такие истории есть, но они несовместимы друг с другом. В популярных выражениях христианства – рождественских службах и в инсценировках – они смешиваются, и Младенцем Иисусом восхищаются и пастухи (только Лк 2:8–20), и мудрецы с Востока (только Мф 2:1–12). В Евангелии от Матфея все представлено так, словно Мария и Иосиф живут в Вифлееме, в собственном доме, и лишь потом уходят в Назарет, а в Евангелии от Луки они живут в Назарете и отправляются в Вифлеем лишь ради переписи (см. Мф 2:22–23, где Иосиф, проведя какое-то время в Египте, собирается возвращаться в Иудею, но его направляют в другую сторону, в Галилею; и Лк 1:26, где Мария все время живет в Назарете и уходит в Иудею лишь в Лк 2:4–5). Есть и важные расхождения в рассказах о том, как проходил суд над Иисусом: Лука упоминает, как Иисус прежде суда предстал перед Иродом, но ни Матфей, ни Марк о таком не говорят (Лк 23:6–12 – в других Евангелиях параллелей нет).

Есть расхождения и в мелочах. Сравните, например, вот эти два рассказа:

И пришли к Нему с расслабленным, которого несли четверо; и, не имея возможности приблизиться к Нему за многолюдством, раскрыли кровлю дома, где Он находился, и, прокопав ее, спустили постель, на которой лежал расслабленный.

Мк 2:3–4

…вот, принесли некоторые на постели человека, который был расслаблен, и старались внести его в дом и положить перед Иисусом; и, не найдя, где пронести его за многолюдством, влезли на верх дома и сквозь кровлю спустили его с постелью на средину пред Иисуса.

Лк 5:18–19

Это явно одна и та же история, но Евангелие от Марка передает ее на греческом, в котором немало семитских элементов: указание на число пришедших в начале довольно туманно, и лишь потом говорится, что их было четверо; у Луки же греческий намного чище и изящнее. И там, где Марк говорит о крыше, которую можно «прокопать», у Луки крыша покрыта кровлей – возможно, это знак того, что он привык к намного более красивым домам.

Или взгляните на следующие параграфы из Евангелий от Марка и Матфея:

Когда выходил Он в путь, подбежал некто, пал пред Ним на колени и спросил Его: Учитель благий! что мне делать, чтобы наследовать жизнь вечную? Иисус сказал ему: что ты называешь Меня благим? Никто не благ, как только один Бог.

Мк 10:17–18

И вот, некто, подойдя, сказал Ему: Учитель благий! что сделать мне доброго, чтобы иметь жизнь вечную? Он же сказал ему: что ты называешь Меня благим? Никто не благ, как только один Бог.

Мф 19:16–17

Расхождение – в ответах Иисуса, когда его называют «благим учителем»[37]: «…что ты называешь Меня благим? Никто не благ, как только один Бог» (В Евангелии от Матфея, на греческом, эта фраза звучит чуть иначе: «…что ты спрашиваешь Меня о том, в чем состоит благо? Есть лишь один, кто благ», – и, возможно, здесь Матфей стремится затушевать изречение, в котором изначально подразумевалось, что Иисус не должен был отождествляться с Богом.) Видимо, в ранней Церкви слова в Евангелии от Марка вызывали беспокойство, ведь христиане уже широко приняли мысль о божественном статусе Иисуса. Выходит, у Марка сохранена более древняя версия фразы, возможно, изначальная: никто в ранней Церкви и не подумал бы делать резкой «мягкую» фразу Матфея и тем самым бросать тень сомнения на божественность Иисуса. Итак, обе этих фразы приписаны Иисусу в Евангелиях, и мы не знаем, произносил ли он хоть одну из них. Но фразу, подобную той, что приводится у Марка, вряд ли могли сочинить в ранней Церкви [7].

Если мы взглянем на Евангелия в еще более широком масштабе, то увидим, что в них по-разному распределен материал. Например, в Евангелии от Матфея пять сводов изречений, начиная с Нагорной проповеди в главах 5–7, которые перемежаются с рассказами о чудесах Иисуса и других его свершениях. Их можно выстроить так:

5–7 Нагорная проповедь

10 Указания ученикам

13 Притчи о Царствии Божьем

18 Наставления о жизни в Церкви

22–25 Притчи, споры и предсказания последних времен.

Одна привлекательная теория гласит, что Евангелие от Матфея выстроено как некое христианское Пятикнижие, с пятью разделами [8], и в пользу этой теории говорит тот факт, что в первом разделе Иисус, чтобы учить, восходит на гору, подобно Моисею (Мф 5:1). Материал располагали сознательно, и вряд ли Иисус на самом деле преподавал свое учение именно в этом порядке – и, скажем, вполне возможно, что Нагорная проповедь не произносилась именно так – как в прямом смысле проповедь, за один раз. Скорее это образец того, чему учил Иисус в разное время и в разных местах, а Матфей просто собрал все это в единое целое. В дальнейшем собрания изречений примерно так же выстроены по темам – как показано в описании, приведенном выше. Даже те христиане, которые ревностно привержены идее подлинности и высшего авторитета Евангелий, обычно вполне спокойно соглашаются с тем, что евангелисты упорядочили материал в подобной мере. Ни один из синоптиков не воспроизводит схемы, по которой выстроено Евангелие от Матфея. Лука, в частности, свободно ведет повествование и добавляет в него рассказы об Иисусе, не встроенные ни в какой особый контекст – как, скажем, в восьмой главе: «В один день Он вошел с учениками Своими в лодку» (Лк 8:22). Евангелия от Марка и Матфея подразумевают последовательный рассказ (Марк особенно часто соединяет события словами «и немедленно»). Но в Евангелии от Луки этого нет.

Проблема синоптиков

И все же, при всех их различиях, синоптики явно рассказывают одну и ту же историю, и с древних времен читатели гадали, как же все-таки взаимосвязаны их Евангелия. Самая ранняя теория, нашедшая свое отражение в порядке расположения Евангелий в наших Библиях, состояла в том, что Евангелие от Матфея (который, в конце концов, предположительно был одним из двенадцати апостолов) было написано первым, Марк создал его сокращенную версию – впрочем, каким был мотив для этого, никто никогда сказать не мог, – а потом Лука, сравнив два существующих Евангелия, написал свое. В наше время почти все критики согласны в том, что краткое Евангелие от Марка появилось первым, но это оставляет вопрос о двух других. Как все обстояло? Матфей ли сперва пересмотрел Евангелие от Марка, а Лука уже потом обратился в двум Евангелиям? Или Матфей и Лука переработали Евангелие от Марка независимо друг от друга? (Очевидно, никто не полагает, будто Матфей обращался к Евангелию от Луки.)

В пользу второго варианта говорит то, что существует очень много дополнительного материала, общего для Евангелий от Матфея и Луки, и все же он размещен в разных местах Евангелия от Марка, которому оба определенно следовали. Например, у Луки Иисус говорит: «Блаженны вы, нищие, ибо ваше есть Царствие Божие. Блаженны алчущие ныне, ибо насытитесь»[38] (Лк 6:21) – а у Матфея: «Блаженны нищие духом, ибо их есть Царство Небесное… Блаженны алчущие и жаждущие правды, ибо они насытятся» (Мф 5:3, 6). Общая гипотеза строилась на том, что изначально Иисус говорил о бедности и голоде в прямом смысле, а не о духовных потребностях и желаниях, и потому фраза в Евангелии от Луки появилась раньше. (Правда, неизвестно, откуда нам знать, о реальном или метафорическом голоде говорил Иисус, – но вот такой в этой теории аргумент.) Из-за этого большая часть критиков решила, что вариант, при котором Лука творчески переработал труд Матфея, просто не имеет смысла: зачем ему так искажать слова и их смысл? И, спрашивали критики, как мог Лука записать изречения Иисуса, более ранние, нежели те, что появились у Матфея – если Евангелие от Матфея было их единственным источником? Эти вопросы привели к тому, что появилась одна из самых важных гипотез в изучении Нового Завета, сходная с теорией о четырех источниках Пятикнижия: согласно ей, изначально был общий единый источник, ныне утраченный, к которому обращались и Матфей, и Лука, и именно в нем содержалась большая часть материала, который есть и у Матфея, и у Луки, но отсутствует у Марка, – хотя он вполне мог возникнуть в одно время с Евангелием от Марка, а может быть, даже раньше него. Этот гипотетический источник назвали Q, по первой букве немецкого слова Quelle, «источник» [9]. Вероятно, Q практически полностью состоял из подборки изречений Иисуса, а также содержал ряд притч и немного повествований. Никто не знает, где и когда он появился. Его можно воссоздать на основе материала, общего для Евангелий от Матфея и Луки и отсутствующего в Евангелии от Марка, но как именно он передавался, устно или в виде записей, и в каком порядке в нем располагался материал – этого мы не знаем.

Источник Q дает нам простую модель для понимания истоков Евангелия от Луки. Скорее всего, у Луки не было двух Евангелий – от Марка и Матфея, и ему не приходилось сравнивать их и переписывать фрагменты то из одного, то из другого, меняя порядок. У него просто было одно Евангелие (от Марка), в которое он добавил фрагменты из Q – причем не повествования, а только изречения Иисуса. (У Луки очень немного таких повествований, которых нет у Марка.) У Матфея равно так же было Евангелие от Марка и Q, и работал он схожим образом, хотя итог получился на удивление иным. Кроме того, оба евангелиста обращались к своему материалу, которого не было ни у Марка, ни в Q, и добавляли его туда, куда считали нужным.

Практически все библеисты в немецкоязычном мире приняли гипотезу об источнике Q как лучшее объяснение любопытных взаимосвязей в синоптических Евангелиях. Впрочем, в англоязычной библеистике некоторые поддерживают более раннюю идею о том, что Лука переработал Евангелие от Матфея. У истоков этого «движения анти-Q» стоял мой учитель, Остин Фаррер [10], а продолжили его Джон Маддимен и его ученик Марк Гудакр [11], решительно утверждавшие, что в гипотезе об источнике Q нет необходимости: там, где Лука меняет порядок, принятый в Евангелиях от Марка и Матфея, для этого находятся причины, а там, где он вроде бы сохраняет версию изречения, «более близкую к изначальной», он просто предпочитает менять версию Матфея.

Есть и еще одна давно известная проблема: «соглашения Матфея и Луки против Марка». Есть много мест, где и Матфей, и Лука словно в точности следуют Евангелию от Марка (иными словами, тексту, не взятому из источника Q) – но есть и другие места, где они отличаются от текста Марка, причем одинаково. Например, в Мк 4:30–32 приведена притча о горчичном зерне:

И сказал: чему уподобим Царствие Божие? или какою притчею изобразим его? Оно – как зерно горчичное, которое, когда сеется в землю, есть меньше всех семян на земле; а когда посеяно, всходит и становится больше всех злаков, и пускает большие ветви, так что под тенью его могут укрываться птицы небесные [12].

И Матфей, и Лука воспроизводят эту притчу (Мф 13:31–32; Лк 13:18–19), но в обоих Евангелиях сказано: «которое человек взял и посеял на поле своем / которое, взяв, человек посадил в саду своем»; «и становится деревом / и выросло, и стало большим деревом» и птицы небесные укрываются «в ветвях его», а не «под его тенью». Как это объяснить, если Лука и Матфей писали независимо друг от друга. Возможно, этот пассаж был и в Q, и в Евангелии от Марка – но это очень сложное решение; а может быть, Матфею и Луке была знакома версия Евангелия от Марка, которая отличалась от той, что есть у нас, – но это просто нагромождение догадок. Самое простое решение явно в том, что Лука знал текст Евангелия от Матфея (или Матфей знал текст Евангелия от Луки) [13].

Как бы ни разрешился в конце концов этот спор, он показывает нам, насколько сложны взаимосвязи синоптических Евангелий – и насколько шатки и ненадежны любые гипотезы. У теории о том, что истоком Евангелий от Матфея и Луки стали Евангелие от Марка и Q (иногда ее называют теорией двух источников), тоже есть слабые места: что тогда сказать о материале, который присутствует только в Евангелии от Матфея (скажем, притча о работниках в винограднике, Мф 20:1–16) или только в Евангелии от Луки (та же притча о блудном сыне, Лк 15:11–32, или притча о добром самаритянине, Лк 10:29–37)? Критики обозначили эти материалы как еще два источника, присвоив им литеры M и L [14], но нам известно лишь то, что это могут быть свободные сочинения, соответственно, Матфея и Луки.

Это ставит перед нами важный вопрос. Да, есть достойные причины принять гипотезу об источнике Q, но она порой может послужить тайным планам религиозных традиционалистов. Теория, согласно которой Матфей и Лука берут свой общий, но отсутствующий у Марка материал из некоего раннего источника, неявно отрицает, будто они могли и сами сочинить что-либо из него. Гипотезы об источниках M и L действуют примерно в том же ключе: они уверяют нас в том, что материал, который мы ценим в Евангелиях от Матфея и Луки, поистине древнее этих Евангелий – а возможно, восходит и к самому Иисусу. И да, может быть, это именно так, но критический анализ Евангелий не в силах этого показать. Современные подходы к Евангелиям все настойчивее пытаются делать акцент на том, что образ Иисуса, представленный в Евангелиях от Матфея и Луки, носит типично «матфеев» или типично «лукианский» характер. И более того, эти подходы привлекают внимание к пассажам, которые встречаются либо лишь в одном, либо лишь в другом из упомянутых Евангелий, и это ослабляет уверенность в том, что они являются истинными воспоминаниями о самом Иисусе. Если Иисус говорит нечто, идущее вразрез с общей тенденцией Евангелия, мы можем быть уверены в том, что его изречения подлинные, поскольку евангелист бы их не сочинил (это так называемый «принцип непохожести»); но если эти изречения типичны для интересов и акцентов евангелиста, нам придется остаться на позиции скептиков в вопросе о том, восходят ли они к самому Иисусу или придуманы евангелистом.

Например, притчи у Луки – это длинные и сложные истории, и в них множество смыслов, понять которые очень непросто. В притче о блудном сыне присутствует не только прощение «плохого» сына, но и упрек, а наряду с ним и благословение, обращенные к «сыну хорошему» – и все это очень непохоже на гораздо более краткие и простые притчи у Марка и Матфея.

Еще сказал [Иисус. – Авт.]: у некоторого человека было два сына; и сказал младший из них отцу: отче! дай мне следующую мне часть имения. И отец разделил им имение. По прошествии немногих дней младший сын, собрав все, пошел в дальнюю сторону и там расточил имение свое, живя распутно. Когда же он прожил все, настал великий голод в той стране, и он начал нуждаться; и пошел, пристал к одному из жителей страны той, а тот послал его на поля свои пасти свиней; и он рад был наполнить чрево свое рожка́ми, которые ели свиньи, но никто не давал ему. Придя же в себя, сказал: сколько наемников у отца моего избыточествуют хлебом, а я умираю от голода; встану, пойду к отцу моему и скажу ему: отче! я согрешил против неба и пред тобою и уже недостоин называться сыном твоим; прими меня в число наемников твоих. Встал и пошел к отцу своему. И когда он был еще далеко, увидел его отец его и сжалился; и, побежав, пал ему на шею и целовал его. Сын же сказал ему: отче! я согрешил против неба и пред тобою и уже недостоин называться сыном твоим. А отец сказал рабам своим: принесите лучшую одежду и оденьте его, и дайте перстень на руку его и обувь на ноги; и приведите откормленного теленка, и заколите; станем есть и веселиться! ибо этот сын мой был мертв и ожил, пропадал и нашелся. И начали веселиться. Старший же сын его был на поле; и возвращаясь, когда приблизился к дому, услышал пение и ликование; и, призвав одного из слуг, спросил: что это такое? Он сказал ему: брат твой пришел, и отец твой заколол откормленного теленка, потому что принял его здоровым. Он осердился и не хотел войти. Отец же его, выйдя, звал его. Но он сказал в ответ отцу: вот, я столько лет служу тебе и никогда не преступал приказания твоего, но ты никогда не дал мне и козленка, чтобы мне повеселиться с друзьями моими; а когда этот сын твой, расточивший имение свое с блудницами, пришел, ты заколол для него откормленного теленка. Он же сказал ему: сын мой! ты всегда со мною, и все мое твое, а о том надобно было радоваться и веселиться, что брат твой сей был мертв и ожил, пропадал и нашелся.

Лк 15:11–32

Это столь характерная черта Евангелия от Луки, что мы могли бы усомниться, восходят ли эти притчи к самому Иисусу. Может, они принадлежат евангелисту? [15]. Персонажи не стилизованы, но их образы глубоки; и более того, расставлен ряд смысловых акцентов, связанных не только с прощением, которое отец дарует блудному сыну, но и с укором, обращенным к старшему брату. Здесь, в отличие от текстов Марка и Матфея, нет шаблонного аспекта некоторых притч: мы чувствуем, что у Луки все трое персонажей – это живые люди, а не просто фикции.

Еще один важный фактор – это «великое умолчание» Луки. В целом Лука следует схеме Марка, а не Матфея, и все же в Евангелии от Марка есть целый пассаж, который Лука просто опускает: речь идет о Мк 6:45 – 8:26 (почти весь этот текст есть и в Евангелии от Матфея). Это навело ученых на мысль, что в том варианте Евангелия от Марка, к которому обращался Лука, этот раздел отсутствовал, а значит, была еще одна версия, более ранняя; порой ее знают под названием «Протоевангелие от Марка» (нем. Urmarkus), и она была короче, нежели Евангелие от Марка, известное нам. Возможно, и само Евангелие от Луки не раз подвергалось пересмотру. Первые строки третьей главы (Лк 3:1–2) воспринимаются так, как будто они и были началом Евангелия.

В пятнадцатый же год правления Тиверия кесаря, когда Понтий Пилат начальствовал в Иудее, Ирод был четвертовластником в Галилее, Филипп, брат его, четвертовластником в Итурее и Трахонитской области, а Лисаний четвертовластником в Авилинее, при первосвященниках Анне и Каиафе, был глагол Божий к Иоанну, сыну Захарии, в пустыне.

Как и у Марка, в таком Евангелии все тоже начиналось бы с деяний Иоанна Крестителя – и равно так же ничего бы не говорилось бы о происхождении Иисуса. А тогда истории о Рождестве и о детстве Иисуса (и Иоанна Крестителя), приведенные в главах 1–2, обрели бы статус поздней вставки. Что любопытно, эти истории, как мы уже видели, никак не соприкасаются с теми историями о младенчестве Иисуса, которые приводит Матфей, и написаны в совершенно особом стиле, подражающем греческому переводу Нового Завета. С другой стороны, в четвертой главе Евангелия от Луки (Лк 4:23) тоже предполагается наличие ранних историй о начале служения Иисуса, – историй, которых в тексте самого Луки нет.

Он [Иисус. – Авт.] сказал им: конечно, вы скажете Мне присловие: врач! исцели Самого Себя; сделай и здесь, в Твоем отечестве, то́, что́, мы слышали, было в Капернауме.

На этом основании некоторые утверждали, и утверждают до сих пор, будто некогда существовало «Протоевангелие от Луки» и в нем присутствовал ряд рассказов, которых в нашем тексте Евангелия нет, и в то же время отсутствовали истории о рождении Христа, добавленные теми, кто пересматривал Евангелие позже [16]. Поскольку в Новом Завете эти истории есть только в Евангелии от Луки, невозможно сказать, где и когда проходила эта поздняя редактура.

Еще один момент в вопросе о Евангелии от Луки – это его связь с Книгой Деяний святых апостолов. Как правило, эти произведения считают единым целым, разделенным на две книги, и такое толкование поощряют прологи и к Евангелию от Луки, и к Деяниям (Лк 1:1–4; Деян 1:1–2), в которых делается акцент и на личности автора, и на личности адресата, Феофила (может быть, это реальный человек; впрочем, если перевести это как термин, «любящий Бога», тогда эти слова могут относиться к любому набожному читателю). Пролог к Евангелию от Луки процитирован выше, а пролог к Деяниям звучит так:

Первую книгу написал я к тебе, Феофил, о всем, что Иисус делал и чему учил от начала до того дня, в который Он вознесся…

Деян 1:1–2

По-видимому, Лука располагал материалами, в которых говорилось и о жизни ранней Церкви, и о жизненном пути апостола Павла, – равно так же, как располагал он и источниками, сообщавшими о жизни Иисуса, – и он проводит косвенные параллели: вторая половина Деяний – это рассказ о миссии Павла и о его окончательном аресте, и история выстроена так, чтобы напомнить о страданиях Иисуса, хотя и прерывается совершенно внезапно, ничего не говоря нам о мученической смерти Павла (при условии, что он и правда претерпел мученическую смерть, в чем мы не можем быть уверены). Из-за этого Евангелие от Луки отличается от других. Возможно и то, что две упомянутых книги, Евангелие от Луки и Деяния, на самом деле совершенно различны, а поздний редактор соединил их вместе, добавив прологи; впрочем, в том, что касается языка, произведения похожи, а стиль их лучше, чем у всех остальных новозаветных книг, написанных на греческом. (Он близок к языку Послания к Евреям, и потому и в древности, и в наши дни порой высказывались предположения о том, что автором этого послания мог быть Лука.) В Церкви II–III веков Евангелие от Луки и Деяния редко воспринимались как единое произведение: считалось, что Евангелия по своему статусу стоят превыше всех прочих христианских книг.

Когда, как и для кого были написаны Евангелия?

Если у вас создалось впечатление, что о синоптических Евангелиях мы знаем явно меньше, чем нам бы хотелось – что же, это впечатление совершенно справедливо. Несмотря на многовековые споры, Евангелия по-прежнему остаются загадкой, и тем, кто благоговейно их почитает, следует знать, сколь многого мы не знаем о том, как были сочинены эти книги. А теперь мы должны задать еще ряд важных вопросов. Когда и где были написаны Евангелия? Есть одна подробность, играющая в датировках значимую роль: это упомянутая в Евангелии от Марка (Мк 13:14, ср.: Мф 24:15) «мерзость запустения» на месте Храма («стоящая, где не должно»). Все признают, что эти слова относятся к захвату Иерусалимского Храма римлянами, а это подразумевает, что даже Евангелие от Марка, самое раннее, не могло появиться задолго до 70 года нашей эры, когда Храм взяли штурмом, – даже если предположить, что Марк предвидел такое развитие событий за несколько лет. Авторам Евангелий от Матфея и Луки, как кажется, определенно известно о том, что римляне в 70 году разграбили Иерусалим (Лука говорит про Иерусалим, «окруженный войсками», Лк 21:20), и, значит, они явно должны были писать свои тексты позже. И более того, у нас нет свидетельств, позволяющих утверждать, что о Евангелии от Луки знали в начале II века. По традиции это Евангелие датируют одним временем с Евангелием от Матфея – ведь если Лука писал значительно позже, для него было бы странно не показать, что он хоть как-то знаком с текстом Матфея, – а он, как гласит гипотеза об источнике Q, этого не показывает. Если же источника Q просто не было, тогда Евангелие от Луки можно датировать гораздо более поздним сроком, нежели Евангелие от Матфея, а единый комплекс из Евангелия от Луки и Деяний, возможно, относится ко II веку. Но какой бы гипотезы мы ни придерживались, даже Евангелие от Марка было написано по крайней мере через двадцать лет после окончательных посланий апостола Павла.

Настолько же сложен и вопрос о том, где были созданы синоптические Евангелия. Тот факт, что все они написаны на греческом, даже пускай – как Евангелие от Марка – на несколько грубом греческом, означает, что они вряд ли возникли в Палестине или в общинах палестинских иудеохристиан, которые, скорее всего, писали бы на арамейском. Почти все попытки утверждать, будто Евангелия – это переводы с арамейского на греческий, завершились полным провалом, хотя отдельные изречения Иисуса, если они, конечно, подлинные, несомненно должны были звучать на арамейском (см. главы 6 и 18). Возможно, в поисках источника Евангелий нам стоит обратить внимание на разнообразные церкви из язычников – на те, что были основаны апостолом Павлом и его спутниками или обрели вдохновение в их трудах. В наше время самое правдоподобное предложение состоит в том, что Евангелие от Марка появилось в Сирийской церкви: прежде предполагали, что оно было написано в Риме – отчасти потому, что Папий Иерапольский провел связь между Марком и Петром, а кроме того, в Евангелии присутствовали латинские слова, – но теперь эти гипотезы по большей части отвергнуты. Евангелие от Матфея, вероятно, тоже происходит из Сирии, из Антиохии; а Евангелие от Луки, скорее всего – из Малой Азии, видимо, из Эфеса – крупного христианского центра, в котором, как часто полагают, появилось и Евангелие от Иоанна. Сказать по правде, мы просто не знаем, откуда начались истоки каждого из Евангелий, и все это – лишь догадки. О местах, связанных с появлением Евангелий, я расскажу чуть позже.

Во всех теориях о том, как сочинялись Евангелия, утверждается, что один евангелист менял текст другого – но мало кто из исследователей об этом размышлял. Матфей явно должен был счесть Евангелие от Марка достаточно авторитетным, чтобы взять его за основу, – но не столь авторитетным, чтобы не подвергнуть его пересмотру. Пускай у нас и есть краткая схема жизненного пути Иисуса (служение в Галилее, прибытие в Иерусалим, проповедь в Храме, арест, суд, смерть, воскресение), но нет чувства того, что все подробности уже зафиксированы, и многие случаи – как и предположили сторонники «критики форм» – пребывали в «свободном плавании», и рассказ о них можно было вставлять куда угодно, как того желал автор того или иного Евангелия. И Матфей, «улучшая» рассказ Марка, вероятно, даже не осознавал, что противоречит ему. Для Матфея то была просто иная возможность поведать историю, способную представить более яркий и четкий образ Иисуса – и у него были преимущества, ведь он мог добавлять материал, восходящий, помимо Евангелия от Марка, к одному, а может быть, и к нескольким источникам. Матфей смешал текст Марка и Q – это было не так сложно, ведь совпадений в них было немного: Q представлял собой просто сборник изречений и в нем отсутствовали повествования, так что лучше, наверное, будет сказать, что Матфей не смешал их, а «сплел воедино». То же самое, вероятно, сделал и Лука; впрочем, если у него были тексты и Марка, и Матфея (как полагают противники гипотезы об источнике Q), тогда перед ним стояла более сложная задача. Евангелие от Марка по-прежнему оставалось основой, но предстояло внести в нее характерно иной материал из текста Матфея, добавив его в те места истории, где он, как казалось Луке, мог бы воздействовать на читателей с наибольшей силой – и эти места, по какой-то причине, никогда не совпадали с изначальными. В любом случае, и Матфей, и Лука относились к Евангелию от Марка с почитанием, но стремились его улучшить. И когда мы продолжаем читать Евангелие от Марка, то неким образом вступаем в противоречия с намерениями Матфея и Луки: они хотели, чтобы мы читали только их Евангелия и оставили текст Марка в стороне.

Я писал о том, что в характерных чертах каждого из Евангелий отражались личные интересы автора, и мне кажется, что это совершенно естественный способ интерпретации. Нет, это не значит, будто Евангелия – всего лишь выдумка, но это подразумевает, что каждый из евангелистов был в значительно мере волен вносить изменения и подчеркивать унаследованные им традиции. Впрочем, в современной библеистике, как правило, считается, что в особом характере Евангелий отражены черты не только автора, но и его местной общины. Евангелие от Марка расценивается как выражение «Марковой общины» в Антиохии (или в Риме). И более того, принято полагать, что каждое из Евангелий намеренно предназначалось именно для той или иной общины. Библеисты широко согласны в том, что Евангелие от Иоанна было написано в Эфесе «Иоанновой общиной» [17], разделявшей мистическое и в высшей степени особенное богословие, которое мы видим в этом Евангелии; но ни в одной другой церкви к этому тексту не обращались. А значит, были и «христиане Луки», и «христиане Иоанна» – равно так же, как были «Павловы христиане»; впрочем, последние были распространены по всему региону, который мы сейчас зовем Грецией и Турцией.

Если Евангелия и впрямь носили «локальный» характер, тогда у общин, использовавших эти тексты, не было проблемы, существовавшей с самого начала II века, когда все Евангелия начали свободно обращаться в церквях. Проблема состояла в том, как увязать несколько различных и отчасти несовместимых рассказов о жизни и учении Иисуса. Мы знаем, что эту трудность чувствовали очень остро, поскольку была по меньшей мере одна попытка создать связный и согласованный свод четырех Евангелий – ее предпринял Татиан в своем «Диатессароне» (160–175), который использовали в Сирии взамен отдельных Евангелий вплоть до V века. Но если в каждой местной церкви было свое собственное Евангелие, значит, изначально этой проблемы просто не могло возникнуть! Подобное истолкование – надо сказать, весьма неправдоподобное, если учесть, сколь часто и помногу путешествовали ранние христиане, – подверг острой критике Ричард Бокэм [18]. Сам он утверждает, что каждое из Евангелий было написано для любых христиан, которым оно могло повстречаться. Да, в какой-то мере Евангелия могли отражать проблемы общины, в которой возникли, и равно так же они многим обязаны личности и интересам своих авторов, но это не значит, будто они предназначались только для той или иной общины – с тем же успехом можно было предположить, что авторы писали их для себя самих [19]. Каждое Евангелие создавалось ради того, чтобы стать вселенским. Как указывает Бокэм, Евангелия от Матфея и Луки, что совершенно очевидно, представляют собой обновленные версии Евангелия от Марка, и этот факт сам по себе должен означать, что текст Евангелия от Марка был доступен их авторам – и если все авторы не жили в одном и том же месте, тогда, выходит, Евангелие от Марка тоже распространилось за пределы общины, в которой возникло.

Более того, предполагается, что Евангелия от Матфея и Луки намеренно создавались как улучшения Евангелия от Марка, и тем самым были ценны как для «Марковой общины», если таковая существовала, так и для «Матфеевой» и «Лукианской» общин. Лука в своем прологе намекает на то, что исследовал ряд источников о жизни Иисуса. Возможно, это просто литературная условность, но скорее – отражение того, что ему была доступны тексты, представляющие несколько версий пути Иисуса. Бокэм предполагает, что евангелисты, как и многие из их собратьев-христиан, могли часто странствовать и жить в самых разных общинах, как апостол Павел. С другой стороны, он указывает и на то, что Евангелия не похожи на послания Павла, по необходимости обращенные к проблемам той или иной конкретной общины, а были несомненно интересны любому христианину, который мог их прочесть. Если вкратце, они предназначались не для закрытой группы, а для открытой церкви, не имеющей четких границ [20]. Папий Иерапольский, живший в 110-х годах на западе Малой Азии, был знаком и с Евангелием от Марка, и с Евангелием от Матфея – и ни одно из этих Евангелий, по всей вероятности, не было написано именно там. И, конечно же, все Евангелия вскоре обрели самую широкую известность: в Египте был найден фрагмент папируса с текстом Евангелия от Иоанна, датируемый началом II века, – а Евангелие возникло совсем незадолго до этого, скорее всего, в Малой Азии, что «свидетельствует о необычайно стремительном и широком распространении текста» [21]. К Евангелию от Иоанна мы теперь и перейдем.

Евангелие от Иоанна

Вероятно, Евангелия от Марка и Матфея возникли после падения Иерусалима в 70 году; Евангелие от Луки – значительно позже. Тем не менее в них есть традиции, свидетельствующие об Иисусе и, возможно, даже восходящие к нему – это очевидно из того, что множество историй, и особенно изречения, принадлежат к той эпохе, когда Иисус провозглашал Царствие Божье и призывал людей жить по ценностям этого Царствия, а не заботился о том, за кого именно его почитают люди. Сдвиг акцента с первого на последний уже происходит в посланиях Павла, который очень мало говорит о вести Иисуса, и намного больше – о вести про Иисуса. Синоптики хранят традиции из тех времен, когда этого еще не случилось – и, скорее всего, проистекают эти традиции от самого Иисуса. Это различие важно: когда мы обратимся к Евангелию от Иоанна, то увидим, что процесс перехода завершен, и все Евангелие посвящено главным образом Иисусу и тому, кто он есть – и там почти нет нравственных поучений, за исключением призыва следовать за Иисусом.

Иисус же сказал им: Я есмь хлеб жизни; приходящий ко Мне не будет алкать, и верующий в Меня не будет жаждать никогда. Но Я сказал вам, что вы и видели Меня, и не веруете. Все, что дает Мне Отец, ко Мне придет; и приходящего ко Мне не изгоню вон… Я хлеб живый, сшедший с небес; ядущий хлеб сей будет жить вовек; хлеб же, который Я дам, есть Плоть Моя, которую Я отдам за жизнь мира.

Ин 6:35–37, 51

Так Иоанн расходится с синоптиками и начинает там, где завершил свой путь Павел. В Евангелии от Иоанна, как сказал Рудольф Бультман (1884–1976), «Провозвестник стал Провозвещенным». В какой-то мере это справедливо для всех Евангелий – в том смысле, что они написаны с целью поддержать веру в Иисуса, а не просто сообщить о его учении и свершениях, и те элементы, из которых составлены Евангелия, тоже передавались из уст в уста именно с расчетом на это. Уже первые слова в тексте Марка сообщают о Благой Вести: «Начало Евангелия Иисуса Христа» (и в некоторых манускриптах добавлено «Сына Божия»). Но в Евангелии от Иоанна ясно, что исторический образ Иисуса, учителя нравственности, уступил место тому, кто прежде всего раскрывает суть своего истинного статуса по отношению к Богу.

Отличие Евангелия от Иоанна от синоптических огромно. Если взглянуть на изречения Иисуса, точек соприкосновения практически нет. В число чудес (названных у Иоанна «знамениями») входит кормление пяти тысяч, которое есть и у синоптиков, но больше – ничего общего, разве что исцеление сына некоторого царедворца (Ин 4:46–54) чем-то напоминает исцеление слуги сотника (Мф 8:5–13). В Евангелии от Иоанна семь «знамений», среди которых и претворение воды в вино на свадьбе в Кане Галилейской (Ин 2:1–11) – некое волшебство, которого не найти у синоптиков, – и воскрешение Лазаря, и исцеление слепорожденного, и исцеление расслабленного у купальни, называемой Вифезда (Ин 11:1–44; 9:1–41; 5:2–18). Если у синоптиков свершение чуда порой приветствуется одобрительными криками толпы (как говорят приверженцы «критики форм», это одна из типичных черт историй о чудесах по всему миру), у Иоанна знамения завершаются долгим и серьезным рассуждением Иисуса (например Ин 5:19–47). Как мы уже видели, одно из ключевых событий, обычно известное как «очищение Храма», у синоптиков появляется в конце жизненного пути Иисуса, а у Иоанна – почти в самом начале.

Повествование о Страстях Христовых у Иоанна тоже крайне отличается от рассказов, приведенных у синоптиков, и это известно каждому, кто знаком с двумя «Страстями» Баха. В Евангелии от Иоанна Иисус не безмолвствует перед Пилатом, а вступает с ним в диалог (Ин 18:33–38; 19:8–12), и создается впечатление, что именно Иисус решает, как пойдут дальнейшие события; в Гефсимании (Ин 18:6) солдаты падают ниц, когда он произносит: «Это Я» («Аз есмь») – слова, которые, вероятно, следует расценивать как его отождествление себя с Богом, чье имя «Я есмь» звучит в Книге Исхода (Исх 3:14). (Более того, на протяжении всего Евангелия ряд изречений начинается именно с фразы «Я есмь»: «Я есмь истинная виноградная лоза»; «Я есмь хлеб жизни»; «Я есмь пастырь добрый».) Даже на кресте умирающий Иисус не кричит в отчаянии: «Боже Мой, Боже Мой! Для чего Ты Меня оставил?», а безмятежно произносит: «Совершилось» (Ин 19:30). Свою мать он доверяет заботам «ученика тут стоящего, которого любил» (Ин 19:26–27): согласно традиции, это Иоанн, сын Зеведея, которого также считают автором или по крайней мере источником Евангелия. Ученик, «которого любил Иисус», появляется и в повествовании о Тайной Вечере, где он возлежит у груди Иисуса (Ин 13:23), и в рассказе о воскресении, где он первым после Марии Магдалины подходит к пустой гробнице (Ин 20:8). Ничего этого в синоптических Евангелиях нет.

Библеисты спорят о том, заимствовал ли Иоанн у синоптиков (или хотя бы у одного из них) какой-либо материал, общий с их Евангелиями, и на этот вопрос, вероятно, ответить невозможно. Особенно любопытное отношение у Евангелий Иоанна и Луки. В обоих приводится рассказ о чудесном улове рыбы, которого нет ни у Марка, ни у Матфея, но в Евангелии от Луки это событие случается в начале служения Иисуса (Лк 5:1–11), а в Евангелии от Иоанна это – часть явлений Иисуса, свершившихся по воскресении (Ин 21:1–14). В обоих Евангелиях Иисус является ученикам в Иерусалиме – а не в Галилее, как у Матфея. И равно так же в обоих Евангелиях встречаются общие незначительные штрихи: упоминание о том, что среди двенадцати апостолов был второй Иуда (Лк 6:16; Ин 14:22); о том, что рабу первосвященника отсекли в Гефсимании правое ухо (Лк 22:50; Ин 18:10); и о том, что в гробнице Иосифа Аримафейского никогда прежде никого не хоронили (Лк 23:53; Ин 19:41). Вполне допустима мысль о том, что Евангелие от Луки могло появиться даже позже Евангелия от Иоанна и зависеть от него: если так, то время создания Евангелия от Луки (и вместе с ним, предположительно, Деяний) переходит в начало II века – если согласиться с принятой ныне точкой зрения, согласно которой Евангелие от Иоанна возникло примерно в 90 году. Впрочем, такая датировка отчасти строится на аргументе, согласно которому Евангелие от Иоанна появилось позже синоптических, к которым относится и Евангелие от Луки, так что здесь все очень зыбко. Допустима мысль и о том, что существовал некий документ, известный и Луке, и Иоанну, и именно в нем содержались эти общие элементы – так сказать, источник Q(LJ). Но если не считать этих маленьких соприкосновений, Евангелие от Иоанна следует своим путем. Четвертое Евангелие – это не новая версия Евангелия от Марка, в отличие от Евангелий от Матфея и Луки, но совершенно иное представление Благой Вести, выводящее на первый план сокровенный смысл жизни и учения Иисуса; как сказал Климент Александрийский, это «духовное Евангелие».

До сих пор мы называли автора Четвертого Евангелия Иоанном, но на самом деле мы не знаем его имени: нам известно о нем не более, чем о тех, кто создал – написал или свел воедино – синоптические Евангелия [22]. Более того, есть сомнения в том, что Четвертое Евангелие принадлежит перу лишь одного автора. Большинство библеистов, изучающих Новый Завет, полагают, что оно явилось завершением долгого компилирования и правки, в которых принимал участие не один человек – возможно, этим занималась школа или группа, со временем сумевшая развиться. Вероятно, так мы сумеем объяснить, почему в Четвертом Евангелии, несмотря на все его композиционное искусство, присутствуют неувязки в повествовании, предполагающие, что никакой отдельно взятый человек не выверял окончательный текст. Например, на Тайной Вечере Иисус произносит долгую речь (главы 14–16), за которой следует молитва (глава 17); но в конце четырнадцатой главы он говорит: «Встаньте, пойдем отсюда» (Ин 14:31), очевидно, намекая на то, что его монолог закончен. В пятой главе, где приводится рассказ об исцелении расслабленного, действие происходит в Иерусалиме, но в начале шестой главы Иисус отправляется на ту сторону моря Галилейского – и явно откуда-то из Галилеи. Перераспределить евангельский текст и сделать его более связным пытались не раз и не два, но пока единодушия в этом все еще не достигнуто.

Единым целым Евангелие делает не связность повествований, а стиль и богословие. Стиль мастерски прост и намекает на великие глубины смысла – и при этом лексикон очень емок, а в синтаксисе нет лишних сложностей. На Тайной Вечере Иуда, услышав слова Иисуса: «…что делаешь, делай скорее», выходит из дома, а дальше следует фраза «…а была ночь» (на греческом всего три слога, ἦν δὲ νύξ, en de nux) – и это не просто указание на время, а отражение духовной тьмы, окружившей Иуду (Ин 13:27, 30). Странный отголосок подобного звучит в Евангелии от Луки, где Иисус говорит тем, кто пришел схватить его: «…теперь ваше время и власть тьмы» (Лк 22:53). Богословие достигает апогея даже для высокой новозаветной христологии: Иисус представлен как Слово Божье, существовавшее с начала времен и ныне воплощенное именно в нем, одном-единственном человеке. Так развивается мотив, который мы встретим у апостола Павла в Посланиях к Филиппийцам и Колоссянам – согласно которому Христос сошел от Бога, чтобы прожить человеческую жизнь на земле, – но в Евангелии от Иоанна это выражается не только в изначальном мгновении воплощения, а во всем, что Иисус совершал и говорил. Более того, учение Иисуса касается по большей части его собственной природы: того, как Бог может быть его Отцом и того, как он существовал прежде начала мира [23], и того, как он являет собой высший пример всех значимых символов в христианском богословии: хлеб, пастырь, свет, лоза, вино…

Как вышло, что Евангелие, которое столь сильно отличалось от других, смогло возникнуть в мире, где уже были синоптические Евангелия – или хотя бы некоторые из них? Те, кто говорит об «Иоанновой школе», склонны полагать, что она представляла собой христианскую общину с очень особым характером и находилась где-то в Малой Азии – вероятно, в Эфесе, как мы уже упоминали ранее. Дух этой школы можно ощутить не только в Четвертом Евангелии, но и в трех Посланиях Иоанна, разделяющих с Евангелием от Иоанна многие стилистические черты, и в какой-то мере в Книге Откровения, которую по традиции тоже приписывают Иоанну. Во всех этих книгах сделан один и тот же акцент на Иисусе как на верховном представителе Бога, «слове жизни», как сказано о нем в Евангелии от Иоанна (Ин 1:1). Должно быть, Иоаннова церковь решительно отличалась от тех, что были основаны Павлом и его спутниками, и прежде всего придавала особое значение мистической и несомненно таинственной стороне христианской веры. Сложно понять, в сколь великой мере она отвергала черты церквей, устроенных по образцу, представленному у синоптиков. Например, в Евангелии от Иоанна ничего не сказано о том, как Иисус торжественно начинает Тайную Вечерю: у Иоанна Иисус на Тайной Вечере омывает ноги ученикам – и не упоминаются ни хлеб, ни вино. Возможно, это означает, что Иоаннова община отрицала Евхаристию – а может, даже заменила ее омовением ног. Равно так же это может свидетельствовать и о другом: возможно, Евхаристия уже тогда начинала осмысляться как нечто столь божественное, что ее требовалось скрывать от посторонних и не упоминать на случай, если вдруг Евангелие прочтет некто, не разделяющий христианской веры. В таком случае нам, вероятно, стоит усмотреть намеки на нее в долгой речи Иисуса о хлебе жизни в Ин 6 – для тех посвященных, у кого есть глаза, чтобы видеть, и уши, чтобы слышать.

Цель Евангелий

И теперь перед нами встает вопрос о цели всех Евангелий. Если спросить формально, что такое Евангелия? Керигма – провозглашение веры нехристианам? Значит, мы бы назвали их евангельской проповедью? Или же Евангелия – это дидахе, вероучение, призванное укреплять и наставлять тех, кто уже верит? Одна из причин, по которым это так сложно узнать, заключается в том, что один и тот же текст может служить обеим целям, но тем не менее различие очень значимо. Евангелие от Иоанна явно предстает как керигма: «Сие же написано, дабы вы уверовали» (Ин 20:31), и, возможно, это объясняет, почему в нем нет желания (если, конечно, дело именно в отсутствии желания) рассказать об истоках раннехристианского «таинства», Евхаристии. Но все же, несомненно, предполагалось, что верующие должны размышлять над историями и изречениями, приведенными и в Четвертом Евангелии, и в синоптических. Факт в том, что мы не знаем, какую роль играли эти Евангелия в обществе или как их предполагалось читать.

Могут ли нам помочь хоть какие-то параллели с Евангелиями в Древнем мире? Как мы видели, Павел и его спутники адаптировали и преображали традицию писем, уже существующую в греко-римском контексте. Можно ли сказать что-либо подобное о Евангелиях? На протяжении большей части XX века утверждалось, что Евангелия были уникальными в своем роде и не имели параллелей. Но недавние исследования возвращают на прежде утраченные позиции прежнюю точку зрения, согласно которой Евангелия напоминают жанр, известный как биографический очерк – вид биографий, лучшим примером которого станут «Сравнительные жизнеописания» Плутарха (ок. 46–120) [24]; и да, Евангелия чем-то похожи на них. Биография в Древнем мире, как выразился Ричард Бёрридж, была «формой сочинений, естественным образом возникающей в группах людей, объединившихся вокруг некоего харизматического учителя или предводителя и стремившихся последовать за ним» [25]; часто она создавалась затем, чтобы подвигнуть других к подражанию великому человеку, но иногда (как в «Цезаре» Плутарха), поводом к ее появлению было просто восхищение той или иной личностью [26].

Идея, согласно которой Евангелия представляют собой форму биографии, прекрасно согласуется с тем, что они опираются на устную традицию. Но там, где критики начала XX века часто видели только устные традиции и, не всматриваясь дальше, считали отдельные Евангелия не более чем хранилищами изречений и рассказов, биографический подход более открыт к признанию творческих деяний каждого евангелиста и основан на так называемой «редакционной критике», процветавшей в изучении и Ветхого Завета, и Нового Завета во второй половине XX века [27]. В этом подходе акцент сделан на том, что «редакторы», как их обычно называют в библеистике, не просто собирали или копировали сведения из прошлых эпох, но активно придавали им форму и правили текст в интересах тех идей, которые ими руководили. Стоит взглянуть на Евангелия в этом свете, и мы увидим в них важные различия, из-за которых они и правда больше похожи на античные биографии, а не на простые собрания древнего материала. Например, в Евангелии от Луки освещен ряд определенных тем, скажем, интерес Иисуса к бедным и отверженным (Лк 6:20–21; 7:11–17); и забота, которую он проявлял по отношению к женщинам (Лк 7:36–50; 20:47). Даже в историях о рождении Иисуса там, где у Матфея присутствуют волхвы (Мф 2:1–12), у Луки первыми, если не считать семью Иисуса, о его появлении на свет узнают бедные пастухи (Лк 2:8–20). Матфей, как мы видели, обращает особое внимание на споры с иудеями и представляет Иисуса новым Моисеем, провозглашающим Нагорную проповедь (Мф 5:1). Эти различные акценты подразумевают, что евангелисты, создавая свои произведения, действовали как творцы, а не просто как переписчики или компиляторы. Этот особенно очевидно в Евангелии от Иоанна: у него свой стиль и свои заботы, и это в полной мере отражается в том, как представлены жизнь и учение Иисуса, его пространные рассуждения (столь непохожие на все, что мы видим у синоптиков) и различная хронология как жизненного пути Иисуса, так и завершения этого пути.

Древние биографии предназначались для грамотных людей, и лишь состоятельные могли позволить себе приобретать их копии. Принято считать, что ранние христиане к этому классу не относились, а были бедными и, следовательно, неграмотными. И если так, тогда нам следует прийти к выводу, что Евангелия предназначались для чтения во всеуслышание там, где христианская община собиралась на богослужения – в той же обстановке, в которой, как представляли себе приверженцы «критики форм», звучали рассказы и изречения еще до того, как были записаны. Можно допустить, что со временем по крайней мере в одной из таких христианских общин люди встревожились оттого, что воспоминания, передаваемые из уст в уста, исчезали, – и потому христиане попросили писателя, известного нам как Марк, их записать: так и возникло первое Евангелие. Кое-кто из английских библеистов, изучающих Новый Завет, предполагал, что на самом деле Евангелия составлялись по частям, подобно лекционариям – иными словами, как тексты, которые предстояло читать по неделям на протяжении целого года: примерно так и в наши дни читают Тору в иудейских синагогах (хотя мы и не можем с уверенностью сказать, что этот обычай восходит к I веку нашей эры) [28]. Даже если не заходить так далеко, идея, согласно которой Евангелия предназначались для чтения во всеуслышание перед большим собранием людей, вполне правдоподобна. И тем не менее нам не стоит исключать возможность того, что некоторые из ранних христиан владели грамотой и были достаточно богаты, чтобы позволить себе приобрести манускрипт Евангелия. Конечно же, первое поколение апостолов, рыбаки, были, скорее всего, не слишком грамотны (а может быть, и неграмотны вовсе). Но по мере того как шли поколения и евангельская весть, распространившись в общины за пределами Палестины, обрела себе таких последователей, как апостол Павел, она вполне могла привлечь людей из среднего класса – тех, что могли позволить себе целые библиотеки. Правда, Павел откровенно говорит своим обращенным в Коринфе, что немногие из них могут похвалиться властью или рождением среди благородных (1 Кор 1:26), но, с другой стороны, в Послании к Римлянам апостол перечисляет великое множество друзей и спутников, пришедших в Рим из других мест, которые он посетил (Рим 16), а такие путешествия не совершить без определенной суммы денег. Как предполагает Бёрридж, в церквях Павла не было лишь представителей самого высшего и самого низшего общества – а господа и рабы там явно были, как следует из Первого послания к Коринфянам (1 Кор 7:21–24) и Послания к Филимону.

Кажется ясным, что Евангелия от Матфея и Луки представляют собой альтернативные обновленные версии Евангелия от Марка. О Евангелии от Иоанна подобное сказать сложно, поскольку его зависимость от синоптических Евангелий трудно показать. Как мы видели, чудеса («знамения»), описанные в нем, по больше части отличаются от тех, что упомянуты у синоптиков, а в том, как представлено у Иоанна и у синоптиков, почти нет точек соприкосновения. Если Евангелие от Иоанна предназначалось для того, чтобы заменить собой синоптические Евангелия, то подобного было невозможно достичь при помощи улучшений и мелких правок – иными словами, пойдя по тому пути, по которому, как утверждается, пошли авторы Евангелий от Матфея и Луки: оставалось лишь заменить все полностью. Возможно, оно и не планировалось как замена, а представляет совершенно иной ряд традиций, которые мы можем представить (впрочем, Бокэм бы с этим поспорил) как версию жизни Иисуса, известную не в Греции и не в Палестине, а в Малой Азии – и, может быть, в этих традициях сохранились воспоминания, утраченные в других местах. Например, иногда предполагают, что хронология последних дней земной жизни Иисуса в Евангелии от Иоанна более точна, нежели у синоптиков [29], и даже если Четвертое Евангелие – это более поздний труд (возникший в конце I века), в нем тем не менее сохранены подробности гораздо более ранней традиции. Иоанн прекрасно осведомлен о местах в Иерусалиме, таких как Гаввафа («каменный помост», Ин 19:13). У большинства библеистов остаются сомнения в том, что пространные речи Иисуса в Евангелии от Иоанна могут восходить к тому же человеку, который произносил краткие и лаконичные изречения в синоптических Евангелиях: это все равно что пытаться соединить апостола Павла из Послания к Галатам, скажем, с апостолом Павлом из Первого послания к Тимофею. И тем не менее Евангелие от Иоанна нельзя просто так списать со счетов как документ, не имеющий ничего общего с подлинной историей. Такое чувство, что оно, как и синоптические Евангелия, намеревается поведать о жизни Иисуса, и даже пусть Иоанн во многом приукрашивает, нельзя сказать, что в этом синоптики ему сильно уступают – ведь у нас нет независимого источника сведений об Иисусе, такого, с которым можно было бы сравнить любое из Евангелий.

Четвероевангелие

Если цель Евангелий в каждом случае заключается в том, чтобы рассказать биографию Иисуса, то какова же цель четырех Евангелий как единого свода? Все они нам прекрасно знакомы, и оттого мы часто не замечаем, сколь странным на самом деле является то, что они стоят друг рядом с другом и показывают нам альтернативные картины жизни и свершений Иисуса. И редакционная критика, и современный интерес к «общине» каждого из евангелистов пролили свет на различия Евангелий, напомнив нам о том, что не только Евангелие от Иоанна отличается от синоптических, но и синоптики радикально разнятся между собой. Если каждое из Евангелий изначально задумывалось как улучшение и замена предшественников, тогда после того, как Евангелия наконец приняли облик, возникла концептуальная проблема: как читать четыре рассказа, которые расходятся друг с другом? Евангелие от Матфея писали не для того, чтобы читать его наравне с Евангелием от Марка, – а с расчетом на то, что новое Евангелие превзойдет прежнее, как, скажем, второе издание книги; равно так же двухтомное сочинение Луки создавалось ради того, чтобы превзойти Евангелие от Марка и любые другие Евангелия, с которыми был знаком Лука. Окончательный канон, принятый Церковью, стал итогом повсеместного признания всех четырех Евангелий – и понимания того, что они уже настолько авторитетны, что ни одно из них нельзя устранить. В каком-то смысле это, возможно, напомнит нам о том, как принимались все источники Пятикнижия – им позволяли пребывать рядом друг с другом даже тогда, когда они были совершенно несовместимы. Но в другом отношении новозаветные Евангелия очень сильно отличаются: редакторы Пятикнижия сплетали источники воедино – как Татиан сплел четыре Евангелия, – но в каноническом Новом Завете все Евангелия стоят рядом, бок о бок, и никто и не думает их согласовывать. Матфей и Лука меняли текст Марка и создавали свои Евангелия, но позже христиане решили, что не вольны так поступать, и просто приняли все Евангелия, несмотря на проблемы, вызванные их расхождением. В последующих главах мы рассмотрим методы, при помощи которых христианские литераторы с этими проблемами справлялись.

В наше время христиане не уделяют этим вопросам много времени. Евангелия знакомы нам так давно, что мы уже и не видим, сколь странно обладать различными официально принятыми версиями жизни и изречений основателя христианства, и даже атеисты, критикующие веру, редко обращаются к этой проблеме. В историческом плане нам и так следует ожидать расхождений, если принять как данность то, что евангельские рассказы и изречения долгое время жили в устной традиции и только потом были записаны; но примечательно, что Церковь решила принять в канон все четыре версии и даже не попыталась их согласовать. Впрочем, в этом можно усмотреть и преимущество:

Как напоминают нам надписания, сделанные во II веке, ни одно из Евангелий не является истинным и окончательным Евангелием. Все они – человеческие свидетельства, подверженные ошибкам. Их богословский предмет обсуждения пребывает за пределами текста и за пределами всего, что может почерпнуть историк из этих источников. Самая страшная опасность так называемых поисков исторического Иисуса – это предположение о том, будто выводы историка могут дать нам не просто еще один критический стандарт, противопоставленный другим, а фундамент и суть христианской веры. Сократив все при помощи критики до одной-единственной нормы, подобно тому, как возжелал разрешить проблему многих Евангелий Татиан, мы рискуем, ибо может случиться так, что истинное и окончательное Евангелие обратится в новый закон. Разнообразие свидетелей (в число которых входят и другие новозаветные авторы) единого Господа – это единственный путь, позволяющий убедиться в том, что этот Господь превосходит не только этих свидетелей, но и все последующие решения и точки зрения христианства, и богословские, и нравственные.

Возможно, нормативный портрет Иисуса избавит богословскую критику от неудовлетворительных суждений и образов веры. Но если начать мерить их простой меркой, это в кратчайшие сроки уничтожит свободу духа. А кроме того, это будет подразумевать, что христианскую Благую Весть можно отождествить с какой угодно ее формулировкой. Может быть, именно этого и хотел Матфей, – как и другие, все, кто пытался вслед за ним согласовать Евангелия. Причины этого можно понять. Христианской церкви всегда приходилось держать под контролем восторженность веры. Вероятно, именно потому и были сочинены Евангелия. Но, кажется, в том, что многие Евангелия были приняты в канон, проявила свою волю высшая мудрость [30].

Фрэнсис Уотсон заходит еще дальше:

Перед лицом этой множественности, совершенно несовместимой, у нас лишь две возможности: либо выбрать одно из Евангелий как исторически достоверное и отвергнуть остальные, либо принять как данность то, что истина четырех Евангелий не обретается на историко-литературном уровне… Вот так Евангелие из четырех частей знаменует конец всех наших попыток воссоздать жизнь исторического Иисуса [31].

Впрочем, возможно, что изначальная причина того, почему ко множественности Евангелий проявляли такую терпимость, кроется где-то еще, в обычаях ранних христиан, и следующая глава это покажет.

III. Библия и ее тексты

9. От Книг к Священному Писанию

Соглашение о Еврейских Писаниях

Иосиф Флавий, творивший в начале II века нашей эры, защищал иудейскую религию от нападок язычников, указывая на ограниченные пределы святых книг, принятых иудеями, и на авторитет, который те приписывали этим книгам:

…у нас не великое множество книг, которые не согласовывались бы между собой и противоречили друг другу, а только двадцать две, содержащие летопись всех событий нашей истории, и они по справедливости почитаются богодухновенными. Пять из них – книги Моисея, которые содержат законы и историческое предание от сотворения человека до смерти Моисея. Этот период времени составляет почти три тысячи лет. От смерти Моисея до царствования персидского царя Артаксеркса, преемника Ксеркса, жившие после Моисея пророки составили еще тринадцать книг с изложением событий. Остальные четыре книги содержат песнопения Богу и наставления людям в их повседневной жизни. От Артаксеркса и доныне также написано несколько книг, но они не столь же достоверны, как предыдущие, поскольку не существует строго установленной преемственности пророков[39] [1].

Представление Иосифа Флавия не совсем совпадает с каким бы то ни было распределением или пониманием священных текстов [2], известных нам как Ветхий Завет или Еврейская Библия. Флавий приписывает большую часть книг «пророкам» и считает их как двадцать две (по одной на каждую букву еврейского алфавита), тогда как в поздней еврейской традиции принято придерживаться мнения о том, что их двадцать четыре. Он не называет эти книги поименно, и все же большинство читателей издавна полагают, что он, скорее всего, в той или иной степени описывает те книги, которые находятся в Еврейской Библии сейчас. Если это так, тогда к началу II века в Еврейской Библии содержались по крайней мере те книги, которые мы ныне относим к священным.

Традиционный способ причисления книг к иудейскому Священному Писанию изложен ниже, и мы увидим, что какие-то его аспекты восходят к эпохе Иосифа Флавия, даже несмотря на то, что перечень книг не совпадает в точности с тем, как его представлял древний историк:

Тора

Бытие

Исход

Левит

Числа

Второзаконие

Пророки

Иисус Навин

Судьи

Царства[40]

Исаия

Иеремия

Иезекииль

Двенадцать малых пророков: Осия, Иоиль, Амос, Авдий, Иона, Михей, Наум, Аввакум, Софония, Аггей, Захария, Малахия

Писания

Псалтирь

Притчи Соломоновы

Иов

Песнь Песней

Руфь

Плач Иеремии[41]

Екклесиаст

Есфирь

Даниил

Ездра-Неемия

Паралипоменон (Летописи)[42]

Мнение Иосифа Флавия широко подтверждается раннехристианскими списками, восходящими ко II веку [3]. Мелитон, епископ Сард (ныне это территория Турции), умерший примерно в 180 году, побывал в Святой Земле, желая выяснить, какие из древних книг иудеи считали Священным Писанием, – об этом спорили христиане в его общине. И он узнал, что евреи наделяли авторитетом те книги, которые мы сейчас признаем как Ветхий Завет, разве только он не упоминает Книгу Неемии, Плач Иеремии и Книгу Есфири – возможно, как и другие литераторы, он расценивал Книгу Ездры-Неемии как единую [4], а Плач – как часть Книги пророка Иеремии. Кроме того, он переставляет в ином порядке Книгу Левит и Книгу Чисел [5]. Немногим позже тот же самый перечень подтверждает Ориген, и он же приводит названия книг на иврите [6]. Ориген тоже считает их как двадцать две – хотя на самом деле приводит лишь двадцать одну, опустив, явно по случайности, Книгу двенадцати малых пророков, которая в Еврейской Библии воспринималась как единая. В IV веке Иероним (347–420) приводит, в сущности, тот же самый список. Различные авторитеты отличаются только тем, в каком порядке они перечисляют книги, и к этому вопросу мы еще вернемся. Иероним сообщает, что большинство евреев насчитывают двадцать две книги – опять же, по буквам алфавита, – но есть и те, кто считает, что книг двадцать четыре.

Иудеи, как правило, редко вовлекаются со своей стороны в разговоры о содержании Библии. Особенно важно отметить, что в иудаизме, в отличие от поздней Церкви, никогда не было даже подобия официального собора или синода, который бы установил перечень книг, входивших в Библию, – иудеи лишь несколько раз обсуждали части отдельных книг. Но есть два реальных свидетельства, позволяющих предположить, что все книги, присутствующие в наши дни в Еврейской Библии, были приняты иудеями самое позднее к середине II века нашей эры – а возможно, и гораздо раньше. Одно из этих свидетельств – Мишна, собрание постановлений и дискуссий, сведенное воедино из древних материалов в начале III века нашей эры. Мишна не содержит перечня священных текстов, но часто их цитирует – и строки, более или менее, подбираются из всех тех книг, какие составляют Еврейскую Библию сейчас, в знак того, что все они расценивались как обладающие авторитетом и способные разрешить любой спор. Другое свидетельство – раздел Вавилонского Талмуда. Талмуд – произведение, возникшее намного позже, но считается, что его разделы – это ранние традиции, внесенные в завершенный свод. В одном из этих разделов ясно и подробно говорится о содержании Библии [7]. Там не упоминается Пятикнижие – скорее всего, его наличие просто принимается как данность, – но перечисляются все остальные книги, которые нам известны. (Кроме того, там названы по имени лишь шесть из двенадцати малых пророков, но в этом нет ничего поразительного, если мы вспомним, что их книги воспринимали как единое целое.) Ученые сходятся на том, что этот раздел Талмуда тоже может восходить ко II веку нашей эры.

Не менее важен и Новый Завет, в котором цитируются все книги Ветхого, за исключением, возможно, Песни Песней и Книги Есфири. Некоторые книги намного значительнее: например, апостол Павел обращается к Бытию, Второзаконию, Псалтири и Исаии намного чаще, нежели к другим книгам. Но цитаты берутся почти из всех и часто предваряются формулировкой «так написано» или «так сказано в Писании». И мы видим, что ветхозаветные книги, практически без исключения, обладали авторитетом в глаза новозаветных авторов, а значит, дату принятия этих книг в «канон» можно переместить из II века нашей эры еще раньше, в I век.

Свитки Мертвого моря позволяют нам пройти еще дальше в глубь времен: некоторые из них датированы I столетием до нашей эры, и в них есть копии (часто фрагментарные) всех библейских книг, кроме Книги Есфири. И более того, в свитках часто приводится ряд библейских комментариев, формально известных как пешарим (форма ед. числа звучит как пешер). В них цитируется библейский стих, а потом писатель объясняет, что ниже приводится его толкование (пишро), за которым следует какое-либо соотнесение с жизнью общины, сочинившей упомянутый свиток. Выглядит это, скажем, так:

…за пролитие крови человеческой, за разорение страны, города и всех живущих в нем [Авв 2:8b].

Истолкованное, это говорит о Нечестивом Священнике, которого Бог отдал в руки врагов его из-за беззакония, совершенного тем против Учителя Праведности и людей из его Совета, дабы смирился он через смертоносную кару, в горечи души, ибо поступил как злодей с избранными Его [4].

Для того, кто писал этот свиток, Книга пророка Аввакума явно была авторитетной и имела последствия, выходящие далеко за пределы ее эпохи. Как и ранние христиане, Кумранская община обращалась к священным книгам, пытаясь объяснить те события, в которые была вовлечена.

«Осквернение рук»

Часто предполагают, что в конце I века нашей эры авторитетные раввины все еще спорили о том, какие книги окончательно считать частью Библии. Под вопросом были Песнь Песней и Книга Екклесиаста (Кохелет), а также, возможно, Книга Есфири. Аргумент носит формальный характер и зависит от смысла любопытного выражения «священные Писания оскверняют руки», которое встречается в Мишне (начало III века), в трактате «Ядаим» («Руки»), 3:5. Трактат говорит о различных предметах, прикосновение к которым делает человека ритуально нечистым и требует очистительной церемонии; и среди этих предметов, как это ни странно, оказываются тексты Священного Писания. Вместо того чтобы освящать – чего можно было бы ожидать, – прикосновение к Священным Писаниям передает заразу. Возможно, эти слова призваны устрашить – и тем не допустить слишком непочтительного обращения со святыми предметами; более поздний спор раввинов (которые, как видно в начале, тоже смущены этим правилом) предполагает, что эти слова, напротив, были сказаны, чтобы побудить к действию. Пассаж из трактата «Ядаим» 3:5 звучит так:

Все священные Писания оскверняют руки. Песнь Песней и Екклесиаст оскверняют руки;

р. Иуда говорит: Песнь Песней оскверняет руки, а относительно Екклесиаста разногласие;

р. Иосе говорит: Екклесиаст не оскверняет рук, а относительно Песни Песней разногласие;

р. Симон говорит: Екклесиаст принадлежит к облегчениям школы Шаммая и отягчениям школы Гиллеля (т. е. по школе Шаммая не оскверняет).

Сказал р. Симон сын Аззая: я имею предание из уст семидесяти двух старцев, находившихся в день, когда посадили р. Элазара сына Азарии главою школы, что Песнь Песней и Екклесиаст оскверняют руки.

Сказал р. Акиба: избави Боже! никогда никто в Израиле не спорил против того, что Песнь Песней не оскверняет рук, ибо весь мир не стоит того дня, в который дана была Израилю Песнь Песней, ибо все книги – святое, а Песнь Песней – святое святых; если же расходились, то расходились только о Екклесиасте.

Сказал р. Иоанн сын Иисуса, сын тестя р. Акибы: как сказал Бен-Аззай, так был спор и так решили[43].

Не все раввины, представшие в этом споре – современники: период их жизни простирается от начала II века до его конца. Для Мишны и Талмуда это совершенно нормально: противоречащие мнения выстраиваются друг за другом, хотя их могли придерживаться в разные времена. Итак, из текста ясно, что «осквернение рук» – это желанная черта для текста. Вопрос только в том, какая из двух книг обладает этой чертой, и большинство выступают за Песнь Песней, а не за Книгу Екклесиаста.

Есть две точки зрения, с которых мы можем рассмотреть этот вопрос. Взгляд большинства по-прежнему таков: в этих текстах «осквернение рук» означает «каноничность», и сомнения в том, оскверняет ли руки Песнь Песней, равноценны сомнениям в том, стоит ли считать ее частью канона. В этом случае нам придется сделать такой вывод: «спор», о котором идет речь, состоял в том, вносить или не вносить две упомянутые книги в Священное Писание. Ранние библеисты даже говорили о «соборе» в Явне, где ученые раввины собрались после того, как римляне захватили Иерусалим, и решали, чему надлежит быть в Библии. И хотя сейчас этот термин считается анахронизмом, общее мнение все еще склоняется к тому, что раввины на самом деле спорили о священном статусе обеих книг – а значит, по крайней мере до II века нашей эры было неясно, достойна ли какая-либо из них права быть добавленной в канон.

Мнение меньшинства сводится к тому, что «осквернение рук» не означает «каноничности» – это обычная характеристика библейских книг. Вопрос именно об этих двух книгах (а еще раввины вели спор и о Книге Есфири) был поднят потому, что они считались библейскими, или «каноническими». Возможно, нечто, связанное со всеми тремя упомянутыми книгами, вызвало сомнения в том, обладают ли они властью «осквернять руки». Лично я поддамся искушению и рискну предположить, какой может быть причина: дело в том, что в этих книгах нет святого имени YHWH, которое появляется во всех остальных книгах Еврейской Библии. Но если причина не в этом, значит, есть некая другая черта, из-за которой они не оскверняют руки, даже несмотря на то что являются «священными Писаниями». В конце концов, Мишна не говорит: «Все священные Писания оскверняют руки, а Песнь Песней и Екклесиаст – священные Писания», – как будто в этом кто-то сомневался; в ней сказано: «Все священные Писания оскверняют руки. Песнь Песней и Екклесиаст оскверняют руки», – с намеком на то, что к этим книгам относятся так же, как и к другим священным Писаниям, но по какой-то причине такого отношения можно и не ожидать.

По сути, проблема касается не каноничности, а ритуальных предписаний, которые требовалось соблюдать по отношению к свиткам, содержащим именно эти книги. Это подтверждают и постановления, сделанные до и после рассматриваемого пассажа: в них приведены предписания о том, обладают ли властью вызывать ритуальную нечистоту свитки с библейскими книгами – то есть свитки как материальные объекты; пробелы в их тексте, покрытие, которым они обернуты… Содержание свитков – их смысл, их послание – здесь, в этом случае, ровным счетом ничего не значит. Этот пассаж не осуждает ни Песнь Песней, ни Книгу Екклесиаста как недостаточно религиозные произведения – и не делает ничего даже близко похожего на это. Он говорит только о материальном облике свитков, на которых написаны книги. Поскольку тот же самый вопрос возник о Книге Есфирь [10], которую читают на богослужении в праздник Пурим и которая столь же священна, как и любая иная книга в Библии, скорее всего, проблема не в каноническом статусе книг, а в том, что в свитках, на которых они написаны, отсутствует божественное имя.

В этом свете кажется подозрительным аргумент, согласно которому в начале II века по-прежнему царили сомнения о статусе любой из книг, ныне присутствующих в Еврейской Библии. Все наши свидетельства указывают на существование канона или свода, где уже в середине I века нашей эры – самое позднее – содержались те же самые книги, которые и в наши дни появляются в любом печатном экземпляре Еврейской Библии. И если предположить, что «Ядаим» 3:5 говорит о материальных свитках, тогда у нас нет никаких свидетельств того, что по вопросу этих книг когда-либо возникали расхождения. И новозаветные авторы, и раввины, составители Мишны, воспринимали эти тексты как священные. Никто не вносил их в канон, в том смысле, что никто не принимал официального решения считать их авторитетными – но никто и не настаивал на этом, сражаясь с оппозицией. Их просто принимали.

Еврейская Библия: ранний этап

И все же: можем ли мы проследить какие-либо ранние этапы того, как книги шли к этому принятию? В начале XX века библеисты часто ссылались на три раздела Еврейской Библии: Тору, Пророков и Писания – и предполагали, что это свидетельствует о трех этапах процесса «внесения в канон». Закон, или Тора (иными словами, Пятикнижие) почитался священным уже во времена Ездры, в V столетии до нашей эры, когда его требования налагались на тех, кто вернулся из Вавилонского плена (см.: Неем 8) – совсем вскоре после того, как его объединили в свод, если последовать за теорией о четырех источниках (JEDP), кратко обозначенной в главе 2. Но община в Самарии, известная в новозаветную эпоху под именем самаритян и ставшая к тому времени наполовину иудейской, принимала как Священное Писание одну лишь Тору (и это не изменилось по сей день). Это позволяет предположить, что другие части Еврейской Библии были сведены воедино позже, нежели Тора, которой во время иудео-самаритянского раскола Библия и ограничивалась. К сожалению, никто не знает, когда именно это произошло [11], но в любом случае развитие Пророков и Писаний происходило позже. Что касается двух последних упомянутых разделов, то иногда утверждали, что Пророки были завершены еще до написания Книги Даниила (II век до нашей эры), – ведь иначе ее бы в любом случае добавили к ним, будь это возможно[44]. Получается, раздел Писаний принял окончательный облик последним – и его границы оставались зыбкими еще в конце I века нашей эры: подтверждение этому – споры о Песни Песней и Книге Екклесиаста, только что нами рассмотренные.

Эта гипотеза о трех этапах ныне, по большому счету, отвергнута – но не потому, что против нее свидетельствуют некие веские доказательства, а просто потому, что в ее пользу почти ничего не говорит. Это просто серия догадок – хотя стоит признать, что это нередкий случай в библеистике. Мы не знаем, почему самаритяне признавали одну только Тору. Да, можно с уверенностью сказать, что Тора существовала и до раскола, иначе самаритяне просто бы не смогли ее принять; но мы не можем утверждать ни того, что у Торы в то время был особый священный статус, признаваемый всеми иудеями, ни того, что все остальные библейские тексты появились позже. Предполагается, что Ездра – при условии, что он на самом деле существовал, – читал «закон» при большом собрании людей, но был ли этот закон хоть в какой-то мере похож на Пятикнижие наших дней – об этом можно только догадываться, да и к тому же (как уже упоминалось) Ездре пришлось бы читать очень-очень быстро, чтобы прочесть весь закон за одно-единственное утро. Опять же, есть много возможных причин того, почему Даниилу не отвели место среди пророков: в самой книге он ни разу не назван пророком, а только мудрецом, и мысль о том, что его книге «надлежит быть» в библейском каноне в числе пророческих – это современное суждение. Что же касается Писаний, то их границы вовсе не были туманными – если верна только что обозначенная нами гипотеза насчет Песни Песней и Книги Екклесиаста; и даже мнение большинства склоняется к тому, что если эти границы и размыты, то лишь слегка. В мысли о том, что Закон, Пророки и Писания собирались в данном порядке, есть некая приятная логичность, но эта теория всегда была шаткой и неубедительной.

Правда может оказаться более неприглядной, и все же, в каком-то смысле, более близкой к традиции. Вероятно, разные части Еврейской Библии обретали авторитетный статус в разное время, независимо от того, в каком разделе они находятся сейчас. Можно легко представить, что книги пророков, или по крайней мере некоторых из них, вскоре после их создания стали восприниматься как изречения самого Бога – на что и притязали, – и тем самым обрели особый статус, причем, возможно, даже раньше, чем те или иные части Торы. Если все было не так, сложно сказать, как они вообще сумели бы выжить. Примерно так же некоторые разделы Пятикнижия могли обрести статус авторитетных почти сразу. В частности, Второзаконие могло считаться достойным доверия с самого же начала, если оно, как полагают многие, и правда было «книгой Закона», найденной в Храме в дни царя Иосии (см. главу 3). Псалтирь, или хотя бы те или иные псалмы, обрели авторитет благодаря тому, что звучали в Храме, и когда всю книгу приписали царю Давиду – как приписали «учительные книги» царю Соломону, – это стало притязанием на каноничность, и вполне может быть, что это притязание завершилось успехом. Что касается исторических книг и разделов, то, скорее всего, предания в Пятикнижии обрели нормативный характер вскоре после того, как были записаны. Второзаконническая история – первые четыре книги Пророков в Еврейской Библии – это официальная история Израиля, а не плод чьих-то вольных размышлений, так что ее, видимо, приняли вскоре после ее появления, в VI столетии до нашей эры. Так текст большей части Еврейской Библии становится каноничным даже раньше, чем в трехэтапной модели. В культурах Древнего Ближнего Востока знали, что такое каноническая литература, и Еврейская Библия – это канон Израиля [12]. Естественно, книги не имели возможности стать авторитетными прежде, чем были написаны: если Книгу Даниила или Книгу Екклесиаста сочинили только во II веке до нашей эры, значит, они могли войти в канон никак не раньше этого времени. Впрочем, лично мне внушает сомнения такая модель, в которой записанный материал лишь спустя несколько веков обретал канонический статус. В Ветхом Завете почти нет случайной литературы; большая ее часть предназначалась для официального признания, и, вероятно, получала его, едва возникнув.

Это не слишком-то помогает нам установить абсолютно точные даты. Пятикнижие, по общему мнению, обрело окончательный облик в V–IV веках до нашей эры – это не так далеко отстоит от времени написания Книги Ездры, так что мысль о связи обоих источников вполне правомерна. Впрочем, почти невозможно представить, будто древние предания и некоторые из древних законов, особенно те, что приведены в Книге Бытия или в Книге Исхода, дожидались, пока появится Книга Ездры, и только потом стали официально признанной литературой народа. Равно так же некоторые псалмы возникли лишь в период Второго Храма, возможно, даже в III веке до нашей эры – скажем, обратите внимание на псалом 118, посвященный Закону – и именно тогда весь свод псалмов (в противопоставлении с отдельными) стал именоваться Псалтирью царя Давида. Но еще в дни Храма Соломона, в VIII–VII веках нашей эры, могли быть и более древние псалмы, уже обретшие авторитет как выражение народного чувства. Как только мы перестанем расценивать причисление к канону как приписывание официального статуса уже существующим текстам из далекого прошлого, и как только мы допустим, что текст мог войти в канон вскоре после того, как возникал, тогда нам уже не нужно будет отделять этот процесс от сущности ветхозаветных книг и намертво привязывать к порядку, в котором они сочинялись. Иудейские тексты хранят совершенное молчание обо всем, что касается канона, и для меня это очень весомый аргумент. Просто никто и никогда даже не вспоминал ни о каких неканонических текстах.

Священное Писание и канон: Апокрифы

У причисления текстов к канону есть два аспекта, и пока что мы коснулись только одного. Мы рассматривали окончательное включение тех или иных текстов в священную литературу Израиля: иными словами, мы устанавливали, что по крайней мере эти тексты – не меньше – принадлежат к еврейскому Священному Писанию, и их нельзя устранить. Другой вопрос, пока что нами отложенный, звучит следующим образом: как получилось, что в Священном Писании оказались только эти книги – и не больше? Так определяется причисление к канону в более узком, но, возможно, в более точном смысле слова; так устанавливается эксклюзивный перечень, из которого ничего нельзя исключить – и в который ничего нельзя добавить: замкнутый канон. Ряд писателей, и в том числе и я, утверждали, что полезно различать эти два аспекта и в первом случае говорить о священных Писаниях, подразумевая под ними свод текстов, потенциально допускающий добавления, и только во втором – о каноне, завершенном и исключительном перечне [13]. В наши дни для всех религиозных сообществ, признающих Библию, она – это канон именно в последнем, более узком смысле, хотя порой и слышны голоса, которые спрашивают, почему бы не добавить в нее другие, более современные произведения. Но вполне допустима мысль о том, что было время, когда Библия (еще не названная именем единого свода) была открытым собранием текстов, и на право быть причисленным к канону притязало намного больше книг – по сравнению с теми, какие это право получили.

Большинство Библий в англоязычном мире содержат два раздела: Ветхий Завет и Новый Завет, но иногда между ними появляется и третий раздел – Апокрифы[45]. В давние времена многие христиане наделяли апокрифические писания авторитетом, но протестантские церкви, возникшие в эпоху Реформации, решили исключить их из главного библейского канона. Некоторые протестанты, особенно лютеране, а также англикане, принадлежащие к Епископальной церкви, считают, что апокрифы важны и поучительны, но все же играют второстепенную роль в сравнении с самим Священным Писанием; в некоторых церквях Англиканского сообщества апокрифы даже звучат на литургии; другие, особенно реформаты, отвергают их совершенно и считают, что они важны не более, нежели светские книги. Но и в Католической, и в Православной Церквях апокрифы, напротив, считаются в полной мере священными, хотя их, признавая слегка аномальный статус, называют «второканоническими» – принадлежащими ко второму «ярусу» Священного Писания. Но апокрифы не появляются как отдельный свод: они объединены с Ветхим Заветом, и каждый стоит рядом с ветхозаветной книгой, которую больше всего напоминает. Так, Книге Товита и Книге Иудифи отведено место в одной группе с Книгой Есфири, а Книга Премудрости Иисуса, сына Сирахова и Книга Премудрости Соломона – рядом с Книгой Притчей Соломоновых и Книгой Екклесиаста. Само имя «апокрифов» эти книги получили в эпоху Реформации: в древности слово «апокрифический» означало «сокровенный» (это изначальный смысл греческого слова); иными словами, то были тайные книги, принадлежавшие сектам, скажем, тем же гностикам. В ранней Церкви книги, известные сейчас как апокрифические или второканонические, не обозначались никак.

Содержание апокрифических (или же второканонических) книг четко не определено: пусть в Римско-Католической Церкви ряд таких книг и стал частью канона, в восточных Православных Церквях их принято больше, а еще больше – в Эфиопии. Но в них представлены по меньшей мере такие книги:

Товит

Иудифь

Дополнения к Книге Есфири

Премудрость Соломона

Книга Премудрости Иисуса, сына Сирахова (Сирах, или «Екклесиастик»)

Варух

Послание Иеремии (Варух 6)

Дополнения к Книге Даниила

Молитва Азарии и Песнь трех отроков

Сусанна

Бел и Дракон

Первая книга Маккавейская

Вторая книга Маккавейская

Чем отличаются эти книги от тех, что присутствуют в еврейском каноне Священного Писания? Различие кроется не в содержании и не в качестве. Скажем, Книги Товита и Иудифи – это истории о еврейских героях и героинях, подобные Книге Есфири; Премудрость Соломона и Сирах – учительные книги, в чем-то напоминающие Книгу Притчей Соломоновых. В дополнениях к Книгам Есфири и Даниила божественное вмешательство в сюжет показано ярче, нежели в изначальных текстах. Различие в другом, и оно двойное. Во-первых, «апокрифические» книги появились сравнительно поздно по сравнению с книгами в еврейском каноне. Частично они совпадают по времени – в том смысле, что Книга Товита, возможно, лишь слегка древнее Книги Даниила; но, если в общем, это произведения эллинистического периода. Важнее то, что в древние времена эти книги были известны только на греческом, а не на иврите и не на арамейском. По крайней мере в некоторых случаях они явно сочинялись на иврите и арамейском: в наше время найдены фрагменты Книги Товита и большие части Книги Премудрости Иисуса, сына Сирахова, написанные на древнееврейском [14]. Другие произведения, та же Книга Премудрости Соломона, уже изначально сочинялись на греческом, и это несомненно; возможно их создала еврейская община в Александрии, в Египте. Все апокрифические книги по происхождению своему еврейские, но, кажется, в качестве Священного Писания принимали их главным образом христиане. Этих книг нет в перечнях иудейских священных текстов, приводимых у Мелитона и Оригена во II–III веках. Мы видели, что в Мишне, созданной в начале III века, приводятся цитаты из всех книг, ныне присутствующих в еврейском каноне – и равно так же в ней нет ни одной цитаты из каких-либо апокрифов; нет подобных цитат и в Талмуде. Есть некоторые свидетельства того, что авторитетные раввины обсуждали Книгу Премудрости Иисуса, сына Сирахова, которую, должно быть, знали на иврите, но они сочли ее слишком «юной» для добавления в канон – и при этом они не знали, что Книга Екклесиаста, или Кохелет, возможно, столь же «юна»: раввины полагали, что она принадлежит Соломону [15]. Больше нам никак не подтвердить того, что в иудаизме эти книги хоть когда-то считались частью Священного Писания.

И все же христиане в первые несколько веков, даже зная то, чего не знали иудеи, совершенно спокойно принимали те книги, которым в будущем предстояло получить имя апокрифов, и находили им применение. Некоторые полагали, что иудеи отвергали эти книги отчасти из (мнимого) желания исказить Ветхий Завет и убрать оттуда все пассажи, которые могли послужить во благо христианству. (Иустин Мученик ошибочно полагал, что из псалма 95 вычеркнули строки, упоминавшие о царствовании Божьем «от древа»). Только в V веке, во времена Иеронима и Августина, мы становимся свидетелями открытого обсуждения апокрифов. Иероним знал, что иудеи не приняли второканонические книги, и побуждал христиан последовать тому же примеру – хотя это и не помешало ему перевести книги на латынь, поскольку он считал их пусть и не священными, но прекрасно подходящими для нравственных наставлений. Августин привел в ответ иной аргумент: он сказал, что Церковь всегда пользовалась этими книгами, считала, что они божественно вдохновлены, и ей надлежит поступать так и в дальнейшем: пусть иудеи хранят свои обычаи, а Церковь это ни к чему не обязывает [16]. Победа осталась за Августином, и только в эпоху Реформации на первый план снова вышел довод о том, что в канон следует принимать только книги, дошедшие из древних времен на иврите, причем лишь те, которые отнесены к священным самими иудеями. (Интересно, что бы сказали деятели Реформации, узнай они о вновь найденной на иврите Книге Премудрости Иисуса, сына Сирахова – но об этом можно только гадать.) [18]

И здесь мы видим парадокс. Книги, о которых идет речь, имеют еврейские корни – в этом согласны все. И все же их принимают (пусть и некоторые) христиане. В двух апокрифах – Книгах Маккавейских – даже рассказано о том, к каким событиям восходит иудейский праздник Хануки, знаменующий тот давний торжественный день II века до нашей эры, когда был заново освящен Храм, оскверненный Антиохом IV Епифаном – но даже их иудеи не считают частью Священного Писания. Так попытаемся же понять этот парадокс – и, возможно, это позволит нам лучше представить, что означает сам термин «Священное Писание», и уловить тонкие нюансы.

С одной стороны, христиане еще до Иеронима признавали вдохновенность и авторитет второканонических книг, и когда цитировали их, то прибегали к тем же предваряющим формулам, как при цитировании книг иудейских: «…так написано», «…так сказано в Писании», – и это истинная правда. Все признаки свидетельствуют о том, что в представлении христиан все книги, и те, что признаны священными у иудеев, и второканонические, обладали равным авторитетом и важностью. В особенности к одному такому произведению, Книге Премудрости Соломона, раннехристианские писатели относились с великим почтением. Часто считали, что ее фрагмент (Прем 7:22 – 8:1), пространное описание Премудрости Божьей, раскрывает природу Святого Духа:

Она есть дух разумный, святый,

единородный, многочастный, тонкий,

удобоподвижный, светлый, чистый,

ясный, невредительный, благолюбивый, скорый,

неудержимый, благодетельный, человеколюбивый,

твердый, непоколебимый, спокойный, беспечальный,

всевидящий и проникающий

все умные, чистые, тончайшие духи.

Ибо премудрость подвижнее всякого движения,

и по чистоте своей сквозь все проходит и проникает.

Она есть дыхание силы Божией

и чистое излияние славы Вседержителя:

посему ничто оскверненное не войдет в нее.

Она есть отблеск вечного света

и чистое зеркало действия Божия

и образ благости Его.

Она – одна, но может все,

и, пребывая в самой себе, все обновляет,

и, переходя из рода в род в святые души,

приготовляет друзей Божиих и пророков;

ибо Бог никого не любит, кроме живущего с премудростью.

Она прекраснее солнца

и превосходнее сонма звезд;

в сравнении со светом она выше;

ибо свет сменяется ночью,

а премудрости не превозмогает злоба.

Она быстро распростирается от одного конца до другого

и все устрояет на пользу.

Прем 7:22 – 8:1

Влияние Книги Премудрости Соломона восходит к первому поколению христиан. Кажется, именно приведенный в ней рассказ о том, как грех вошел в мир через непослушание Адама, лежит в основе доводов апостола Павла в пятой главе Послания к Римлянам, ставшей библейским фундаментом для появившейся впоследствии доктрины первородного греха. В Ветхом Завете нет ни одного текста, в котором бы третья глава Книги Бытия – история в саду Эдемском – объяснялась именно так, и в иудаизме из нее никогда не развивали доктрину первородного греха. Потому Книга Премудрости Соломона и стала важным текстом для христиан.

Бог создал человека для нетления

и соделал его образом вечного бытия Своего;

но завистью диавола [19] вошла в мир смерть.

Прем 2:23–24

И в Новом Завете, и в писаниях святых отцов цитируются не только второканонические книги, но даже и те, что обладают меньшим статусом. В Послании Иуды есть отсылка к произведению, известному как Первая книга Еноха:

О них пророчествовал и Енох, седьмой от Адама, говоря: «се, идет Господь со тьмами святых Ангелов Своих[46] – сотворить суд над всеми и обличить всех между ними нечестивых во всех делах, которые произвело их нечестие, и во всех жестоких словах, которые произносили на Него нечестивые грешники».

Иуд 14–15 [20]

То же Послание Иуды ссылается на «Вознесение Моисея» – анонимное иудейское произведение, написанное в I веке нашей эры и никогда и никем не причисляемое к канону. Апостол Павел, как можно увидеть, осведомлен о трудах, выходящих даже за рамки второканонических книг – хотя по большей части он не приводит из них прямых цитат. И это подводит нас к мысли о том, что Ветхий Завет ранних христиан был «широкой религиозной литературой без четко определенных границ» [22] – как сказал об этом Альберт Карл Сундберг-младший, один из самых влиятельных писателей, посвятивших свои труды исследованию раннего канона.

С другой стороны, и второканонические книги, и те, что и близко не подходят к канону, в творениях христианских писателей цитируются далеко не столь часто, как книги, вошедшие в иудейский канон. Единственное исключение – Книга Премудрости Соломона, но даже к ней обращаются намного реже, нежели к Книге Бытия, Книге пророка Исаии и к Псалтири. Франц Штульхофер провел статистический анализ того, как обращались к Библии с эпохи Иисуса до времен Евсевия, и ясно показал, что в соразмерности с их длиной второканонические книги играют не столь уж и значительную роль в большей части раннехристианских писаний [23]. Интуитивно это может подтвердить каждый знаток Ветхого Завета и апокрифов, решивший прочесть Новый Завет и христианские произведения первых веков: книги иудейского Священного Писания цитируются заметно чаще других. Это не позволяет нам сказать, что упомянутые другие книги непременно оказывались «неканоническими», но в то же время мы видим: они просто были не так важны, как те, что присутствуют ныне в Еврейской Библии, и не играли столь значимой роли. Если взглянуть на Новый Завет, мы убедимся, что обращения к второканоническим книгам никогда не предваряются формулировкой, принятой для цитат, в отличие от ссылок на книги Еврейской Библии.

В иудейских текстах тоже крайне редко обращаются к второканоническим книгам. Иосиф Флавий многое берет из Маккавейских Книг, рассказывая историю иудеев, но неясно, какой авторитет он приписывал этим произведениям: возможно, он просто видел в них полезные источники, и их сложно внести в перечень из двадцати двух книг, приведенный им в книге «Против Апиона». Но другие второканонические книги Иосиф Флавий почти не использует. Так же поступает и Филон, иудейский философ I века и автор комментариев к Торе.

И тем не менее, это несомненно иудейские книги. В прежние времена библеисты полагали, что более пространная Греческая Библия представляла собой канон александрийских иудеев, а Еврейская Библия – канон иудеев палестинских, но эта теория уже широко отвергнута. И дело не в том, будто в Александрии не знали иврита, а в Палестине – греческого; более того, столь точное разделение не отразит того, сколь разнообразным был иудаизм во всем Средиземноморье и в Месопотамии в последние столетия до нашей эры и в I веке эры нашей. А еще ничего не свидетельствует о том, что иудейская община в Египте обращалась к второканоническим книгам в большей мере, нежели их современники в Палестине. Нам нужно объяснение получше.

Возможно, сам вопрос: «Каким был библейский канон и иудеев и христиан в I веке нашей эры?» поставлен неправильно. Никакой идеи «библейского канона» в те времена еще не существовало. Несомненно, был определенный корпус книг, некая «сердцевина», которой отводили главную роль обе группы, и в их число входила большая часть книг, ныне относимых нами к Ветхому Завету – а может быть, и все такие книги, хотя некоторые и них, конечно же, отличались от других в аспектах порядка и важности. Никто не уделял Книге пророка Авдия такого же внимания, как Псалтири; прочем, и здесь случались сюрпризы: Кумранская община, как мы видели сами, обрела в довольно-таки краткой и туманной Книге пророка Аввакума главный источник вдохновения и сведений о жизни их секты. Были и другие книги – их либо считали неважными, либо решительно отвергали: в раввинистической литературе, той же Мишне, они названы «посторонними книгами»; у христиан же они были известны как антилегомены, «оспариваемые книги». Но между этими полюсами был ряд других произведений: их почитали, но к ним не обращались столь же часто, как к книгам из основного корпуса, и цитаты из них брали реже – вот в вопросе о том, как относиться к этим книгам, христиане с иудеями и разошлись. Иудеи были склонны относить эти книги к «посторонним», а христиане часто принимали их, хотя и не причисляли к главному корпусу. Впрочем, этот «корпус» представлял собой не «канон» – иными словами, завершенный и окончательный список, – а скорее просто хранилище часто используемых книг.

Ближе к концу II века уже имеет смысл говорить об иудейском каноне еврейского Священного Писания и о христианском каноне Ветхого Завета, которые отличались друг от друга в вопросе второканонических книг. Для приверженцев и той и другой веры определенные книги уже давно стали неотъемлемой частью свода священных текстов: их постоянно повторяли и часто цитировали (см. главу 10). Но в I веке, когда создавалась большая часть Нового Завета, все было не столь стабильным. Иудеи и христиане (часть которых, конечно же, по-прежнему оставалась иудеями) обращались к самому широкому спектру книг, и те уже были на пути к тому, чтобы стать Библией, но еще ни одну не назвали «библейской»: это просто были «святые писания», и никто еще официально не решил, чем же, по сути, они являются. В иудаизме такого решения так и не приняли; христиане, более склонные к соборным постановлениям, в конце концов составили формальные перечни, но это произошло только в IV веке. Почти все и так, в общем-то, знали, какие книги относились к священным – но не всегда это представляли с точностью, позволяющей сказать, вносить ли сравнительно неизвестную книгу в канон или вычеркнуть ее: никто еще не определил, какие книги располагать «внутри», а какие «вне» канона. Библеист Джеймс Барр однажды сказал об этом так: «В эпоху, которую мы называем “библейскими временами”, никакой Библии еще не было» [24]. В I веке произошел переход от «книг» к «Священному Писанию», но завершился он только во II столетии.

А сам термин «канон» появился еще позже. В раннем христианстве он просто обозначал правило, обычно «правило веры» – некое подобие изначального Символа веры. Только в дни Афанасия Великого, в IV веке, мы находим выражение, согласно которому некоторые книги «не входят в канон» – οὐκ ἐκ του κανόνος [25]. К тому времени, когда появились постановления, люди и так по большей части с этим соглашались: мы увидим, что это применимо и к содержанию Нового Завета. В иудаизме термин, равнозначный понятию «канон», не возникал никогда, хотя еще с эпохи Иосифа Флавия, в чем мы уже убедились, интерес к перечислению и опознанию священных книг возрастал все сильнее.

Восприятие Библии у иудеев и христиан

В теории можно усмотреть еще одно различие в том, как воспринимают Библию иудеи и христиане. В христианстве, как кажется, никогда не замечалось особой разницы в статусе разных книг Ветхого Завета. В Новом Завете свод текстов, который мы называем Еврейской Библией, чаще всего именуется как «закон и пророки», и только раз встречается «тройное описание»: «…в законе Моисеевом и в пророках и псалмах» (Лк 24:44). Итак, мы видим: в древности знали, что «закон» – Тора, или Пятикнижие, – обладает неким превосходством над другими священными книгами. Но из этого не следует ничего: мы не встречаем никаких размышлений ни о различиях, ни о статусе, ни о пассажах из Торы, которые обладали бы большими привилегиями, нежели любые другие. Когда христиане начали составлять перечень ветхозаветных книг, как делал это Евсевий Кесарийский (265–340), они поступали просто, и в конце Второзакония, не отмечая никакого разрыва, переходили прямо к книге Иисуса Навина и другим историческим книгам и пророчествам. У иудейских авторов, с другой стороны, проявляется осведомленность об особом статусе Торы. Мы видим это даже в трудах Иосифа Флавия: он воспринимал пророческие книги (вероятно, для него, как и для других иудеев, в их число входили и те книги, которые мы называем учительными) как подобные Торе по содержанию, но все же особо выделял произведения «законодателя», Моисея.

То же самое мы найдем еще раньше, в I веке до нашей эры, у Филона. Его главные труды – пространные комментарии к Пятикнижию, в котором он видел основополагающий документ иудейской религии – такой же, какими были для греков эпические поэмы Гомера. Он выделил в Торе разделы, о каждом из которых написал трактат (считая в целом, современные издания насчитывают несколько томов), и, возможно, это отражение недавно возникшего иудейского обычая читать длинный раздел Торы на богослужениях, совершаемых в синагоге в шаббат, – хотя полной уверенности в этом у нас нет. Все перечисленное указывает на то, что в иудаизме Пятикнижие к I веку воспринималось как замкнутый корпус, пусть даже мы и не можем утверждать, будто его стали считать важнейшей частью священных текстов прежде, нежели подобный авторитет стяжали и другие писания, – скажем, ряд пророческих книг и Псалтирь вполне могли обрести такой статус столь же рано, как мы видели выше.

На самом деле в тот ранний период большая значимость Торы и менее важный статус текстов, которым предстояло составить разделы Пророков и Писаний, в иудаизме еще не столь заметны – и отличие иудейской религии от зарождающегося христианства легко можно слишком преувеличить. Например, в Мишне один из главных источников библейских цитат – это Книга Притчей Соломоновых, а в Еврейской Библии, согласно принятому у иудеев порядку книг, ей отведено место среди Писаний – то есть в третьем разделе. Кроме того, в числе Писаний находятся «пять свитков» – Книга Есфири, Плач Иеремии, Песнь Песней, Книга Руфи и Книга Екклесиаста (Кохелет): эти книги со временем начали читать на разных религиозных праздниках иудейского года. В отличие от них, к некоторым из книг, отнесенных в раздел Пророков – скажем, к тем же Книгам Царств – почти не обращаются ни в произведениях, ни на богослужении. Тем самым выходит, что деятельная «сердцевина» Еврейской Библии не во всем совпадает с ее обликом, представшим в теории. С другой стороны, в христианстве, где не было никакой теоретической формы, а был лишь перечень, некоторые книги равно так же намного важнее остальных, и настолько важнее, что мы могли бы подумать, будто в эпоху раннего христианства многие общины располагали только подборкой библейских книг, написанных либо на иврите, либо на греческом, и книги эти содержались в свитках. А из-за этого та или иная община могла вообще не знать, какими книгами ей надлежит обладать в теории, – вот и еще одна причина того, почему так сложно точно определить содержание «канона» и почему нам, скорее всего, не следует использовать этот термин, когда мы говорим о времени, предшествующем концу II века.

Распределение священных текстов именно по этим разделам – Закон, Пророки, Писания – становится ясным ко времени появления Вавилонского Талмуда, и у нас есть все причины думать, что установилось подобное распределение еще задолго до того, хотя и не играло роли отличительной приметы, когда из этих книг заимствовались цитаты. При прочтении Мишны мы скорее усмотрим в ней двойное разделение на Тору и «предание» (слово звучит как каббала, но его не следует путать со средневековой иудейской мистической философией, тоже носящей это имя), а не новозаветное разграничение «закона и пророков». Но это не обязательно знак того, что никто не знал о тройном разграничении – просто на него не ссылались, когда цитировали тексты в поддержку своих доводов.

Причина, по которой разграничили Пророков и Писания, совершенно неясна. Самые последние книги в Еврейской Библии (согласно самым недавним датировкам, это Книга Даниила, Книга Екклесиаста, Песнь Песней, Книги Паралипоменон, Книга Ездры-Неемии) находятся в разделе Писаний. Но там же мы видим и Книгу Притчей Соломоновых, и Псалтирь, которые, как мы уже видели, могут по древности не уступать некоторым пророческим книгам. На богослужениях эпохи позднего иудаизма, совершаемых в синагогах, за долгим чтением Торы следует еще одно краткое чтение (гафтара) из другой книги, и эта другая книга всегда берется из Пророков, и никогда – из Писаний. Впрочем, мы не знаем, насколько древний это обычай и чем он обоснован [26]. В наши дни иудейские наставники порой говорят о том, что в разделе Писаний представлены книги, которые являются не откровением Бога, а скорее размышлением людей над божественным откровением; но кажется, это явно теория, созданная уже по факту, а не изначальная причина распределения текстов в разделы Пророков и Писаний. Разграничение остается таинственным. Раннехристианские авторы о нем совершенно не знали.

В христианских перечнях книг есть две поразительные черты. Во-первых, в них Пятикнижие и исторические книги поставлены рядом без какого-либо намека на высший статус Пятикнижия, и список выглядит так: Бытие, Исход, Левит, Числа, Второзаконие, Иисус Навин, Судьи, Руфь, Царства, Паралипоменон, Ездра, Неемия (Товит, Иудифь), Есфирь. Обратите внимание: добавлены Книги Паралипоменон и Книга Ездры-Неемии – хотя с точки зрения иудаизма они принадлежат к Писаниям, – а также второканонические Книги Товита и Иудифи. Иногда мы даже встречаем сочетание Пятикнижия и исторических книг под самыми разными названиями: Пятикнижие и Книга Иисуса Навина объединяются в «Шестикнижие», или «Гексатевх» (от греческого слова έξι со значением «шесть»), а список, доходящий до самого конца Книг Царств, мог называться «Девятикнижием» («Эннеатевх», от греческого εννιά – «девять»). В иудаизме такие неологизмы были бы просто невозможны: уровень Пятикнижия, или Торы, был совсем другим. В средневековой Церкви часто говорили о «Восьмикнижии», или «Октатевхе», – в него входили восемь книг: Бытие, Исход, Левит, Числа, Второзаконие, Иисус Навин, Судьи и Руфь.

Во-вторых, тексты, стоящие в иудаизме в разделе Писаний – Псалтирь и учительные книги, – в христианских списках непрестанно помещают между историческими книгами (у иудеев эти книги названы «Ранними пророками», хотя сам термин не древний) и книгами, которые в христианстве относятся к пророческим (у иудеев – «Поздние пророки»): это Исаия, Иеремия, Иезекииль и Двенадцать малых пророков. Даниила ставят после Иезекииля, среди пророков. И вместо иудейской схемы: 1) Закон; 2) Пророки; 3) Писания – христиане располагают все так: 1) исторические книги (начиная с Бытия); 2) учительные книги (сюда также входят Псалтирь, Притчи, Иов, Екклесиаст, Сирах и Премудрость Соломона) и 3) пророки. И типичный христианский перечень выглядит вот так:

Исторические книги

Бытие

Исход

Левит

Числа

Второзаконие

Иисус Навин

Судьи

Руфь

Первая книга Царств

Вторая книга Царств

Третья книга Царств

Четвертая книга Царств [27]

Первая книга Паралипоменон

Вторая книга Паралипоменон

Ездра

Неемия

Товит

Иудифь

Есфирь

Поэтические или учительные книги

Иов

Псалтирь

Притчи

Екклесиаст

Песнь Песней Соломона

Премудрость Соломона

Сирах (Екклесиастик)

Пророческие книги

Исаия

Иеремия

Плач Иеремии

Варух

Иезекииль

Даниил

Двенадцать малых пророков (в разном порядке)

Точный порядок очень сильно варьируется, но в том, что касается общей структуры, ученые склонны соглашаться. В отличие от иудаизма, здесь нет никакой градации авторитета – тут просто иной порядок. Но есть одно последствие: пророчества переходят в конец Ветхого Завета, и, вероятно, это имеет значение. В христианстве, как правило, делался акцент на профетической стороне Ветхого Завета: мы много где видим это в Новом Завете, где тексты, которые случайному читателю вовсе не кажутся пророческими ни с какой стороны – скажем, фрагменты псалмов или исторических книг – воспринимаются как предвозвещения о жизни, смерти и воскресении Иисуса. Возможно, с этим согласуется идея выстроить библейские книги в таком порядке, чтобы их апогеем стали пророческие тексты. Эффект становится поистине ясен, когда Новый Завет присоединяется к завершению Ветхого: если Двенадцать малых пророков завершают пророческий свод, как это часто и бывает, тогда последние слова Ветхого Завета, звучащие в Книге пророка Малахии (Мал 4:5) и провозглашающие о том, как явится Илия уготовить путь Господу, мы прочтем перед самым началом Евангелия от Матфея – и рассказа о том, как Иоанн Креститель провозглашает грядущего в мир Христа. Невозможно быть уверенным в том, что такой порядок выбирали сознательно, но если это совпадение, то оно, несомненно, поражает. Манускрипты с греческим переводом Ветхого Завета, практически все из которых созданы христианами, довольно согласованно следуют схеме «история-мудрость-пророчество», хотя (насколько мне известно) ни один из христианских писателей никогда не делал комментария о том, будто она важна.

Порядок книг в Еврейской Библии и в христианском Ветхом Завете не всегда был таким, каким он представлен здесь: на протяжении веков в манускриптах можно было встретить самые разные альтернативные расположения. Например, есть еврейские копии Торы, где содержатся пять кратких книг для чтения на праздниках, и эти книги ставят рядом с теми местами Торы, которые принято читать примерно в это же время года. Может варьироваться и порядок «Поздних пророков»: согласно Вавилонскому Талмуду [28], книги идут в порядке «Иеремия-Иезекииль-Исаия», а не в привычном нам «Исаия-Иеремия-Иезекииль», на основании того, что вся Книга пророка Иеремии посвящена несчастью (вслед за Книгами Царств, которые завершаются несчастьем), Книга пророка Иезекииля начинается с несчастья, но завершается надеждой, а Книга пророка Исаии вся посвящена надежде – и потому они ставятся в таком порядке, словно костяшки домино. Нам неизвестен манускрипт, где бы тексты на самом деле следовали предложенному в Талмуде порядку. Поскольку на свиток, как правило, могла поместиться только одна пророческая книга, слово «порядок» (на иврите седер), должно быть, относилось к порядку свитков в библиотеке, а не к порядку их расположения в едином томе, если только раввины не были заинтересованы именно в первом. (Только в христианских кругах библейские книги переписывались не в свитки, а в кодексы, иными словами, в то, что мы называем книгами, и прошивались по корешку; об этом развитии мы поговорим в главе 10.) В христианских списках, как мы уже отмечали, порядок мог перемешиваться даже в Пятикнижии, Левит и Числа могли меняться местами, а расположение «учительных» книг порой было несогласованным. И, кажется, порядок, в котором следовали друг за другом библейские книги, христиан не особенно волновал.

Книги канона? Или книги вне канона?

Как мы видели, говорить о библейских или канонических книгах в период с I века до нашей эры до I столетия нашей эры – это, скорее всего, анахронизм. Были книги, в статусе которых не сомневались – скажем, Бытие или Книга пророка Исаии, – но были и другие: их почитали, но никто еще не принял решения о том, принимать их в число священных или не принимать. Когда в 1950-х годах начали распределять по категориям различные свитки, найденные в Кумране, некоторые из них получили описание библейских, – а теперь их все издали единым сводом, как «Библию свитков Мертвого моря» [29], – ведь это манускрипты с книгами, которые появляются в наших Библиях и сейчас; остальные, как было сказано, представляли собой переработку библейских книг или вовсе не относились к библейским. Но, возможно, мы подходим к проблеме телеологически, определяя начало с точки зрения конца. Один из свитков Мертвого моря, так называемый Храмовый свиток, в этом отношении довольно интересен [30]. Он содержит ряд разделов известного нам Пятикнижия, но эти разделы переработаны, чтобы сделать законы, имеющие отношение к Храму, более согласованными и последовательными. Изначально толкователи расценивали его как своего рода комментарий к Пятикнижию. Но следует допустить и возможность того, что он был призван заменить соответствующие части Пятикнижия – другими словами, притязал на авторитетный статус, превосходящий знакомую нам Тору [31]. И настолько, насколько в ту эпоху (вероятно, I век нашей эры) существовало хоть какое-то подобие Священного Писания, Кумранская община вполне могла воспринимать Храмовый свиток как в полной мере священный текст – а соответствующие части самого Пятикнижия, возможно, расценивались как не столь священные, а может быть, как утратившие свой священный статус. Вероятно и то, что секта каким-то образом сумела счесть авторитетными оба источника – ухитрялись же иудеи и христиане в более поздние века жить с Книгами Царств и Книгами Паралипоменон, хотя в тех столько несоответствий, что это немедленно бросалось в глаза; да и более того, мы сами были свидетелями тому, что христиане как-то справлялись с четырьмя взаимно несовместимыми Евангелиями. Невозможно лишь одно: сказать, будто Пятикнижие в Кумранской общине считалось уже в столь полной мере каноничным, что Храмовый Свиток просто не могли создать с целью его замены. Поступив так, мы лишь совместим более поздние формулировки с эпохой, в которую они, вполне возможно, еще и не обрели свой облик.

Дальнейшая сложность состоит вот в чем. Не стоит думать, будто сперва все библейские книги были написаны, затем стали Священным Писанием, а после их разграничили, создав непреложный канон Еврейской Библии. Три этих процесса перекрывают друг друга. Все они, должно быть, происходили с каждой книгой, вошедшей в канон, но для одних книг они завершились уже тогда, когда другие еще и не возникли. Еще долгое время после того, как Второзаконие стало несомненным Священным Писанием, создавались книги, которым нескоро предстояло обрести статус священных: скажем, Книга Даниила восходит к началу II века до нашей эры, и даже несмотря на то, что ее стали воспринимать как священную достаточно скоро – она довольно часто и помногу цитируется в Новом Завете, – изначально, едва появившись, она была не частью Священного Писания, а совершенно свободной пророческой и учительной книгой. Но, видимо, к тому времени, по крайней мере в некоторых кругах, уже не дозволялось ни прибавлять что-либо к Пятикнижию, ни что-либо из него устранять: иными словами, в этом отношении оно стало каноном (хотя, наверное, и не для Кумрана, в чем мы только что убедились).

В иудейских источниках есть множество неканонических текстов, и некоторые из них (скажем, Первая книга Еноха) почти несомненно древнее, чем Новый Завет, но они не сумели пройти в Еврейскую Библию. Подобно тому как и в христианстве существовали группы, пребывавшие на его периферии и чтившие такие труды, как гностические евангелия и послания (мы увидим это в главе 11), так и в иудаизме было немало книг, возникших слишком поздно и уже не имевших возможности войти в Еврейскую Библию, но тем не менее воспринимаемых со всей серьезностью многими поколениями евреев. Большинство этих книг – псевдоэпиграфы, писания, созданные под псевдонимом и приписанные великим ветхозаветным деятелям: Еноху, Ною, Моисею, Исаии, двенадцати сыновьям Иакова, даже Адаму и Еве. Некоторым едва не удалось стать частью иудейского канона, и на протяжении двух последних столетий до нашей эры у некоторых иудеев, скажем, у той же общины, создавшей свитки Мертвого моря, Книги Еноха и Юбилеев (последняя представляла собой пересказ Книг Бытия и Исхода) почитались очень высоко, и, наверное, можно даже сказать, были для них Священным Писанием [32]. Первая книга Еноха, как мы видели выше, цитируется в новозаветном Послании Иуды (Иуд 14) и явно воспринимается как авторитетная, по сравнению с другими книгами Еврейской Библии. Теперь уже понятно, что вопрос: «Была ли Первая книга Еноха каноничной для автора Послания Иуды?» останется без ответа, поскольку сама идея канона появилась в более поздние времена. По крайней мере, мы можем сказать, что в Послании Иуды вроде бы не отмечено разницы между тем, как в нем воспринимается Первая книга Еноха, и тем, как воспринимаются другие книги, ныне определенно канонические.

Если не считать Кумранской общины, у нас нет свидетельств того, что иудеи почитали Первую книгу Еноха, но вероятно, что некоторые так все же поступали, – даже хотя и сохранилась она благодаря христианам. Во многих псевдоэпиграфах видны ясные следы вставок, призванных придать повествованию более христианский характер: особенно это заметно на примере Завета двенадцати патриархов, в который были добавлены пророчества об Иисусе.

Небеса отверзутся,

и из храма славы придет на него освящение

с отеческим гласом, как от Авраама к Исааку.

И слава Всевышнего будет возглаголана о нем,

и дух разума и освящения

почиет на нем водою.

Заветы двенадцати патриархов. Завет Левия 18: 6–7 [33]

(Это отсылка к крещению Иисуса в том виде, как повествуют о нем Евангелие от Марка [Мк 9:11] и параллельные пассажи в других синоптических Евангелиях.) То, сколь сложно узнать, как именно евреи относились к различным книгам, существовавшим в последние века до нашей эры и в I столетии эры нашей, опять же ясно покажут свитки Мертвого моря. Вероятно, ближе к концу I века нашей эры многие согласились в том, что те книги, которые в наше время составляют Еврейскую Библию, обрели признанный и установленный статус; впрочем, это не значит, будто канон был окончательно закрыт. Но стоит лишь взглянуть на Кумранскую общину, и картина, представшая перед нами, окажется сложнее. Среди кумранских свитков есть фрагменты почти всех книг, которые сегодня считаются библейскими, за исключением Книги Есфири. Но там же присутствуют и произведения, которым в наши дни присвоили имя «Переписанной Библии» [34] – переработки библейских текстов, призванные вывести на первый план черты, особенно привлекательные для кумранской секты. Сам термин «Переписанная Библия» побуждает предположить, что изначальные тексты обладали авторитетом – ведь они были частью Библии – и что община Мертвого моря создавала для себя их особые варианты наравне с толкованием библейских книг. Но мы не знаем, считались ли переписанные тексты на самом деле лишь «околобиблейскими», и если да, то в сколь великой мере, – и нам равно так же неизвестно, насколько их, как тот же Храмовый свиток, планировали на замену основным текстам: мы располагаем лишь исправленными вариантами, и нет никаких важных замечаний, способных подсказать, как к ним относились. Оставался ли статус этих книг все еще изменчивым и нестабильным, – причем настолько нестабильным, что, скажем, Книга Бытия воспринималась как некая данность, но ее точное содержание все еще могло быть предметом переговоров? В конце концов, термин «часть Библии» – это анахронизм: и насельники Кумранской общины, и иудейские группы, рассматриваемые в общем, обладали множеством разнообразных книг, но у них не было единой Библии.

О том, как скоро та или иная книга обретала особый статус, нужно спрашивать в каждом конкретном случае, и часто мы не в силах ответить на этот вопрос. Важно помнить, что в древних культурах фиксация в письменной форме уже указывала на присвоение чему-либо определенного статуса, если учесть расходы и сложность создания записей. Но даже когда канон почти завершен, стоит найти новое произведение, и оно с первого взгляда привлекает внимание. А с другой стороны, та или иная община не могла обладать всеми свитками, отнесенными в теории к священным, и ей просто приходилось как-то обходиться без них. Например, синагога в Назарете могла и не располагать полным набором книг, которые составляют сейчас Еврейскую Библию: Иисус приводит цитаты из того, что я назвал «основным источником» (Пятикнижие, Псалтирь, Исаия). Возможно, для него все еще не существовало «канона» – и, может быть, это поможет христианам чуть свободнее воспринять Библию или, по крайней мере, захотеть расставить приоритеты в отношении ее книг.

Несомненно, в глазах большинства христиан силой обладает лишь тот канон, в который включены только части «официально принятого». Например, многие протестанты придают Посланию к Римлянам намного больше значения, нежели Посланию Иакова (которое Лютер, как мы еще увидим, хотел, по сути, понизить в статусе и устранить из Нового Завета); католики по большей части, видимо, склонны считать Евангелия важнее Посланий Павла. Мало кто из христиан на самом деле полагает, будто Книга Левит сравнима по своей важности с Книгой пророка Исаии, не говоря уже о Евангелиях. Если учесть, сколь разнообразны библейские книги, то, должно быть, практически невозможно придать им всем одинаковый статус. Подобные попытки, в чем мы убедимся в дальнейшем, как правило, подразумевают некие особые приемы, призванные к тому, чтобы все тексты зазвучали в унисон – скажем, восприятие всех ветхозаветных книг как в сущности аллегорических. (Об этих приемах мы поговорим в главе 13.) С другой стороны, пусть в иудаизме и существует «канон в каноне» в форме Пятикнижия (Торы), но в нем нет чувства того, будто какая-либо часть Еврейской Библии несущественна и не играет важной роли. Она имеет четкие границы, и у нас есть ясный ответ на вопрос, что входит в нее, а что – не входит. А христианский канон, как мы видели – концепция более туманная. Как и ожидалось, для христиан таким каноном является четко определенный Новый Завет, хотя и это решалось не в один день, – равно так же, как далеко не сразу установился в иудаизме канон Еврейской Библии. В двух следующих главах мы проследим, сколь извилистый путь вел к ясно оформленному Новому Завету. И еще мы увидим, что Библия, даже после того, как удалось договориться о ее содержании, все еще проявляла себя как ряд главных, сердцевинных текстов, окутанных полумраком менее важных – а не как цельный и нерушимый монолит.

10. Христиане и их Книги

К концу I века нашей эры те книги, что сейчас присутствуют в Еврейской Библии – свод литературы Древнего Израиля – обрели у евреев официальный статус, и христиане (как иудеи, так и неиудеи) приняли этот статус как данность. Когда кто-то цитировал эти книги как в христианских, так и иудейских источниках, цитаты непременно предваряли формулировки вроде «так написано» или «так сказано в Писании». Эти книги окружал ореол авторитетности и формализма, и многие из них даже начинаются с притязания на то, что их изрек сам Бог. Особенно ясно это на примере Второзакония:

Вот, я сегодня предложил тебе жизнь и добро, смерть и зло. [Если будешь слушать заповеди Господа Бога твоего,] которые заповедую тебе сегодня, любить Господа Бога твоего, ходить по [всем] путям Его и исполнять заповеди Его и постановления Его и законы Его, то будешь жить и размножишься, и благословит тебя Господь Бог твой на земле, в которую ты идешь, чтоб овладеть ею; если же отвратится сердце твое, и не будешь слушать, и заблудишь, и станешь поклоняться иным богам и будешь служить им, то я возвещаю вам сегодня, что вы погибнете и не пробудете долго на земле, [которую Господь Бог дает тебе,] для овладения которою ты переходишь Иордан.

Втор 30:15–18

Возможность того, что в свод добавятся и новые книги, еще не была в полной мере исключена, но сомнений в статусе книг, дошедших до нас как Еврейская Библия, уже не оставалось.

Новый Завет, с другой стороны, изначально не был сводом святых писаний: это была литература, приуроченная к определенному событию – очень важная, но не священная. Каждое из посланий Павла обращено к конкретной ситуации в той или иной из местных церквей, и даже пусть он несомненно рассчитывал, что его письма сохранят и будут читать снова и снова, они не были святыми в том же самом смысле, в каком ими определенно были Еврейские Писания. Евангелия, столь торжественно почитаемые в более поздние времена и в жизни христиан, и на литургии – это квинтэссенция преданий об Иисусе, и естественно, в такой роли их оценивали очень высоко и переписывали для последующих поколений, но среди первых христиан они не расценивались как дословно точные: в христианской религии, в отличие от иудаизма, еще не было традиции точного копирования текстов – и вследствие этого новозаветные манускрипты разительно отличались друг от друга, и ни один из них не был авторитетным.

И все же со временем книги, которые мы называем Новым Заветом, стали Священным Писанием в том же смысле, что и Ветхий Завет: в конце концов, именно так их воспринимают христиане сегодня. Когда свершилась эта перемена? Многие убеждены в том, что этого не могло произойти до IV века – эпохи, из которой до нас дошли первые официальные перечни новозаветных книг. В этой главе я выдвигаю другой аргумент: несомненно, списки подобного рода – развитие более поздних времен, но уже во II веке нашей эры новозаветные книги начали считать священными текстами, а не просто собранием неформальных документов.

Ириней Лионский и Новый Завет как историческая хроника

Есть явные свидетельства тому, что в первые несколько поколений Евангелия не имели влияния священных текстов, а рассматривались как собрание различны сведений об Иисусе, к которым можно было обращаться, чтобы рассказать его историю: равно как Матфей пересказывал Евангелие от Марка, дополняя его или устраняя те или иные фрагменты, так и любой христианский проповедник мог в какой-то мере импровизировать на основе знакомого ему Евангелия – или, возможно, уже нескольких Евангелий, выстроив из них связную мысленную картину [1].

Мы видим это у Иринея Лионского. Во II веке он был христианским епископом и главным богословом в Лионе, где и принял мученическую смерть в 202 году. Ириней делает акцент на важности четырех Евангелий. Он притязает на то, что их не может быть больше четырех – но и меньше их, согласно его словам, быть тоже не может, – а в доказательство проводит аналогии с четырьмя ветрами и (впервые в христианских писаниях) с четырьмя «животными» из Книги пророка Иезекииля (1:5–10) и Книги Откровения (Откр 4:6–7).

И первое животное было подобно льву, и второе животное подобно тельцу, и третье животное имело лице, как человек, и четвертое животное подобно орлу летящему.

Откр 4:7

По традиции этих животных отождествляют с евангелистами – это, в соответствующем порядке, Марк, Лука, Матфей и Иоанн.

По мнению некоторых, это может означать, что признание четырех Евангелий – событие недавнее, иначе зачем бы Иринею пришлось приводить в доказательство столь надуманные аргументы? Мне кажется, что довод стоит обернуть в иную сторону: натянутые объяснения какому-либо обычаю ищут тогда, когда этот обычай уже прочно укоренен и его не изменить. Но для наших нынешних целей гораздо более интересно то, как Ириней воспринимал Евангелия: он считал их не Священным Писанием, в отличие от Ветхого Завета, а историческими источниками, повествующими о жизни и учении Иисуса.

Как и Иустин Мученик – автор, творивший в более раннюю эпоху – Ириней приписывает высший авторитет не Евангелиям в их завершенной форме, а словам и деяниям Иисуса, о которых повествуют Евангелия. Оба прекрасно знали об этих словах и деяниях, и узнали о них из Евангелий, но при этом ни тот, ни другой не считал, будто Евангелия благодаря этому обрели авторитет. Изречения Иисуса и история о его жизни, смерти и воскресении авторитетны не потому, что записаны в святой книге – а потому, что они, так сказать, живут собственной жизнью за пределами любой записанной версии. Несомненно, те книги, которые мы называем Евангелиями, Иустин называет «Евангелиями» (благовествованием) с осторожностью – и предпочитает ссылаться на них как на «воспоминания апостолов»: здесь все еще сохраняется смысл того, что за словом «евангелие» скрывается главная весть христианства, а не название литературного жанра. Ириней все же перешел к использованию последнего термина, когда речь шла о книгах; но он по-прежнему воспринимает Евангелия как источники, а не как священную литературу. На это обратил внимание Чарльз Косгроув:

Церковь II века не проявляла склонности к тому, чтобы воспринимать Евангелия как отдельные литературные данности, оформленные с богословскими целями; такое мнение о них более современно. Даже в дни Иустина рассказы и изречения представляли собой различные потоки устных преданий, и эти евангельские сведения продолжали жить собственной жизнью, отдельной от их совместного литературного вовлечения в записанные Евангелия. И это вероятно, даже естественно, для Церкви времен Иустина – иными словами, Церкви II века нашей эры – мыслить о логиях [изречениях. – Авт.] Иисуса или о событиях его жизни совершенно отдельно от благовествующей [евангельской. – Авт.] литературы и расценивать Евангелия лишь как простых охранников этих преданий. «Ортодоксальная» евангельская литература представляет собой не столько верное истолкование – хотя и оно в ней тоже есть – сколько правильное ограничение и сохранение [2].

Это столь поразительно ясно у Иринея, поскольку он так сильно настаивает на авторитете четырех Евангелий. Во второй и третьей книгах своего труда Против ересей, где он приводит все, что известно об Иисусе, очень вероятно, что он опирается именно на Евангелия; но у читателей, которые этого не знали, вполне могло возникнуть впечатление, что Ириней располагал двумя собраниями: «источником изречений» [3] (таким как Q), в котором не было рассказов – и источником рассказов, в котором не было изречений: дело в том, что он воспринимает изречения Иисуса так, как если бы те существовали совершенно независимо от Евангелий, – а Евангелиям главным образом предстоит свидетельствовать об учениях каждого из четырех евангелистов.

Ириней в общих чертах говорит о своей методологии, призванной отстоять истинную веру на основе четырех авторитетных источников [4]: апостольской проповеди, учений Господа, предсказаний пророков и провозглашений Закона – по сути, тех, которые мы бы назвали двумя Заветами, Новым и Ветхим. Для первых двух источников ему требуются две традиции: первая – то, чему учили апостолы, и вторая – слова Иисуса. А у него есть только четыре Евангелия, Деяния и собрание посланий. Они не очень хорошо сочетаются, и Ириней сперва приходит в замешательство. В третьей книге своего труда «Против ересей» он сначала пытается уподобить Евангелия «апостольской проповеди», просто сказав о том, что начало каждого из Евангелий – это свидетельство учения четырех евангелистов (причем не все из них, как можно возразить, были апостолами даже в глазах самого Иринея), потом кратко излагает учения апостолов, упомянутых в Деяниях, и, наконец, переходит к посланиям Павла. Но в четвертой книге он обращается к словам самого Иисуса, совершенно не обращая внимания на тот факт, что они уже и так звучат в Евангелиях, о которых он говорил прежде. Он воспринимает слова Иисуса как независимый источник авторитета, но, поскольку опирается он все же на Евангелия, ряд повествований тоже проникает в его книгу. В ретроспективе Ириней объясняет, что вкратце изложил не только учение апостолов, но и то, чему учил и что свершил Иисус, – хотя пока, на этом этапе, он еще и не намеревался говорить о свершениях Иисуса. Затем он говорит, что в дальнейшем перейдет к рассуждениям об остальных изречениях Господа (о тех, которые Господь выразил ясно, в отличие от притч, которые в книге уже рассмотрены) и о посланиях Павла – теперь отделенного от остальных апостолов.

Причину всей этой путаницы обнаружить нетрудно. В своих трудах Ириней, следуя христианской традиции, обращается к изречениям Иисуса и «воспоминаниям апостолов»: именно так христианская память была устроена в те дни, когда все еще передавалась в устных преданиях – или, возможно, в письменных документах, предшествующих появлению Евангелий. Во времена епископа Лионского эти два вида сведений были записаны в четырех христианских биографиях Иисуса, в которых изречения и рассказы сочетались как неразрывное целое. Матфей в какой-то мере сохраняет прежнее разграничение, где чередуются блоки изречений и повествований, но даже у него они не полностью разделены: только в источнике Q, если он существовал, были одни лишь изречения [5]. Впрочем, традиция, согласно которой все сведения, связанные с Иисусом, передавались в двух упомянутых отдельных категориях, продолжалась еще долго даже после появления Евангелий, где эти сведения были распределены иначе. Ириней пытался применить старую систему к прочтению свода, очень похожего на наш нынешний Новый Завет, и тот факт, что у него ничего не вышло, доказывает: времена изменились [6]. Возникновение Евангелий, в которых рассказы и изречения сочетались, образуя биографию Иисуса, означало, что прежняя модель устарела.

Безусловно, истоки Евангелий, как утверждали приверженцы «критики форм», кроются в устных свидетельствах об Иисусе, а их фиксация в письменном облике, пусть и моментальная, если смотреть в долгосрочном плане, сперва – и, возможно, даже Иустину и Иринею – представлялась как своего рода памятные записки для более позднего круга проповедников и учителей. Несомненно, мы все еще находим такое отношение у Климента Александрийского, который «по-прежнему, как в старые времена, представлял Евангелие в виде инклюзивного рассказа, в котором содержание важнее, нежели точное расположение текста» [7].

В этом, возможно, и кроется истинная причина того, почему Церковь терпимо относилась и к разным Евангелиям, и к разнообразию новозаветных манускриптов. За первые поколения никто из христиан не писал комментариев к Евангелиям словно к священным книгам: ими просто пользовались как источниками для проповеди и учения. Да, по виду то были книги, но в принципе – по большей мере блокноты с заметками, а не литературные труды. Как мы видели в главе 8, по существу они были литературными произведениями: они представляли собой биографии, подобные многим другим – но так их никто не воспринимал. И только в ходе II столетия в них (как и в новозаветных посланиях) стали видеть священные тексты, подобные книгам Ветхого Завета. И на этапы этого пути нам укажут пять разных явлений.

Свитки и кодексы

Первый соответствующий феномен, все еще до конца не объясненный, состоит в том, что почти все найденные нами манускрипты с новозаветными книгами имеют облик кодекса, а не свитка. Кодекс напоминал современную книгу: он был написан на отдельных листах и скреплен вдоль одного края, так, чтобы его можно было открывать на любом месте. В свитках, напротив, текст располагался в вертикальных колонках, и до них добирались, держа свиток обеими руками и вращая его вокруг двух цилиндрических стержней: чтобы найти то или иное место, нужно было прокручивать свиток вперед и назад. Мы, несомненно, решим, что форма кодекса гораздо удобнее [8], но в Древнем мире свитки обладали намного более высоким статусом – и люди научились прокручивать их с завидным мастерством. Важные тексты в кодексах не записывали – их использовали как блокноты, для заметок и черновиков.

В иудаизме для Священного Писания использовали только свитки. В общем-то, так поступали с высокой литературой и в греко-римском мире: никто бы и не подумал записывать в кодексах тексты Гомера или Вергилия, и равно так же ни один иудей никогда бы не изготовил кодекс с Пятикнижием. Марциал, римский поэт, пытался повысить популярность кодексов в ряде эпиграмм, созданных с 84 по 86 год, и писал о том, что кодекс гораздо удобнее свитка и прекрасно подходит для путешествий, – примерно так мы воспринимаем малоформатные издания.

Ты, что желаешь иметь повсюду с собой мои книжки

И в продолжительный путь ищешь как спутников их,

Эти купи, что зажал в коротких листочках пергамент:

В ящик большие клади, я ж и в руке умещусь.

Чтобы, однако, ты знал, где меня продают, и напрасно

В Городе ты не бродил, следуй за мной по пятам:

В лавку Секунда ступай, что луканским ученым отпущен,

Мира порог миновав, рынок Паллады пройдя[47].

I, 2

Идея вошла в моду лишь много позже – но христиане, тем не менее, в плановом порядке делали кодексы с Евангелиями и посланиями Павла [9]. Самые ранние папирусные кодексы, дошедшие до нас частично, восходят к II–III векам: это так называемый папирус Честера Битти, в котором содержатся фрагменты Евангелий и посланий Павла, а также отрывок Евангелия от Иоанна; и папирус Бодмера с Евангелиями от Луки, Иоанна и Матфея и фрагментами Соборных посланий [10].

Конечно же, в то время христианские произведения еще не были Священным Писанием. Факт этот, как мы видели, подтверждается тем, что раннехристианские авторы почти никогда не цитируют их с предваряющей формулировкой «как написано», и по первому впечатлению можно предположить, что статус у этих христианских трудов был ниже, чем у иудейского Священного Писания. Даже во II веке Иустин Мученик ссылается на Евангелия как на «мемуары» (απομνημονεύματα) апостолов. Он пишет о том, что на христианском богослужении Евангелия читались наряду с «пророками» [11]: возможно, под этими словами имеется в виду весь Ветхий Завет. Но близость еще не влечет за собой равенства, и вполне возможно, что равноценным статусом с ветхозаветными книгами Евангелия не обладали, – поскольку представляли собой не Священное Писание, а просто апостольские воспоминания. Знак этого противопоставления – разграничение по принципу «кодекса и свитка». Кодекс, если повторить вышеозначенную формулировку – это «не книга», и безусловно, не «Священное Писание» [12].

Фрагменты папируса Честера Битти Р45 (кон. II в. – нач. III в.) с Евангелием от Матфея 25:41. Христианские тексты с самого начала появлялись в форме кодекса

Впрочем, мы не должны уравнивать выражение «не являлся Священным Писанием» с выражением «расценивался ниже, чем Священное Писание». Ключевую роль играла не внешняя форма христианских произведений – несомненно, намного более неформальных, чем ветхозаветные Писания, – но их содержание. В любом случае, со временем чувство того, что новозаветные манускрипты не обладают священной сутью, утратилось, и к ним начали относиться точно так же, как и к ветхозаветным книгам. Должно быть, это случилось ближе к эпохе Оригена, заложившего традицию комментариев к Евангелиям – он писал их и к евангельским текстам, и к Ветхому Завету. Но уже в самом Новом Завете, во Втором послании Петра (возможно, возникшем в начале II века), сказано, что послания Павла «есть нечто неудобовразумительное, что невежды и неутвержденные, к собственной своей погибели, превращают, как и прочие Писания» (2 Пет 3:16, курсив добавлен).

Но по крайней мере до Иринея продолжалась традиция, согласно которой священными почитались не сами новозаветные произведения, облеченные в книги, а предания, сохраненные в них. И утрата этого смысла привела – что парадоксально – к тому, что новозаветные тексты в некотором роде потеряли и статус крайне важного источника знаний об Иисусе и о вере, которой он учил и которую воплощал, и стали частью более широкой Библии. Прежнее чувство того, что они не являлись Священным Писанием (здесь имеется в виду Ветхий Завет) и тем не менее содержали более важные истины, нежели те, что были в Священном Писании, исчезло. И это заметно в характере цитат, которые раннехристианские писатели начинают все чаще брать не из ветхозаветных книг, а из тех, которым только предстоит стать Новым Заветом – даже несмотря на то, что эти цитаты, как правило, не предваряются формулировкой «как написано» [13]. Вместо того чтобы воспринять Иисуса, чей образ представлен в Евангелиях, как исходную точку отсчета, даже более важную, нежели все ветхозаветные Писания, христиане со времен Иринея начинают расценивать Евангелия, Послания и Ветхий Завет как книги, обладающие равным авторитетом – иными словами, как часть единой Священной Библии. Изначально само слово «Библия» представало в форме множественного числа – на греческом τά βιβλία, «книги» – но к концу III века эти книги уже несомненно воспринимались как единая книга со множеством частей. Это знаменовало отход от изначальных христианских воззрений.

Так Новый Завет со временем стали считать Священным Писанием – точно так же, как Ветхий; но в самом начале его понимали совершенно не так. И, как я уже утверждал, это не означает, будто содержание новозаветных книг не заслуживало доверия. С самого начала II века ряд литераторов цитирует изречения Иисуса как истину в последней инстанции. Но здесь критически важно то, что авторитет исходит от автора этих изречений – иными словами, от самого Иисуса, – а не от того факта, что они внесены в священную книгу. Порой раннехристианские авторы цитируют а́графа (от греч. άγραφα, «незаписанные изречения») – слова Иисуса, не сохраненные ни в одном из четырех Евангелий – и для них эти истины столь же непререкаемы, как и те, что переданы в евангельских строках. Так, Иустин Мученик пишет: «…наш Господь Иисус Христос сказал: в чем Я найду вас, в том и буду судить»[48] («Разговор с Трифоном Иудеем», 47), и Ориген: «Но сам Спаситель говорит: Тот, кто вблизи меня, вблизи огня, и кто вдали от меня, вдали от царствия» (Ориген, Гомилии на Книгу пророка Иеремии 20:3) – это изречение, как ни странно, также появляется в «Евангелии от Фомы»[49], обнаруженном только в XX столетии [14]. Иустин говорит и о том, что из рода Давидова происходила мать Иисуса (а не отец, как о том сказано в Евангелиях от Матфея и Луки) и что Иисус родился в пещере – такое понимание осталось принятым в православных церквях [15]. Две этих традиции мы найдем и в «Протоевангелии Иакова», о котором поговорим дальше, в главе 11. Порой изречения брались из Евангелий или других текстов, уже не считавшихся каноническими – например, из «Евангелия египтян» или «Евангелия от Петра» [16]. Конечно, ясно, что христианские учители в первых веках знали об Иисусе главным образом из тех четырех Евангелий, что ныне вошли в канон. И все же любые другие сведения, с которыми они могли столкнуться, казались им столь же важными: значение имело не то, присутствуют ли те или иные слова в Евангелиях, а то, восходят ли они к Иисусу. Итак, изначальное отношение ранних христиан к тем сводам книг, которые мы называем двумя Заветами, Ветхим и Новым, радикально отличалось от последующего, и лишь со временем своды уравнялись и стали восприниматься как две равноценных составляющих «Священной Библии».

К началу III века еврейские Писания стали для христиан первой частью Библии, состоящей из двух частей, – а значит, их, что совершенно естественно, можно было назвать «ветхими». Это не обязательно подразумевало жесткое и резкое отношение, в наши дни получившее имя «суперсессионизм» – убеждение в том, что христианство заменило собой иудаизм; впрочем, иногда оно несомненно присутствует. В этот период «расходятся дороги» иудаизма и христианства и начинается их превращение в отдельные религии – а не просто в вариации иудаизма, одной из которых изначально была секта христиан [17]. Различные ранние христианские произведения объединились во второй канонический свод, и со II столетия он был известен как «книги нового завета». Здесь отношения «ветхого» и «нового» воспринимались иначе, совсем не так, как у ранних христиан, и произведения тоже ценились совершенно по-иному. И хотя христиане часто указывают на раннее христианство как на основу того, чем они живут и как себя ведут в наше время, но во всем, что касается Библии, они не изучают воззрений первых христиан, а обычно оперируют теориями, возникшими в эпоху Реформации или даже позднее. И если бы кто-либо попытался серьезно задуматься о сравнительном статусе Ветхого и Нового Заветов для ранних христиан, Библию можно было бы увидеть в совершенно новом свете.

Но каким оно могло быть? С одной стороны, в раннем христианстве верили в то, что Бог вмешался в историю человечества через жизнь, учения, смерть и воскресение Иисуса из Назарета. Это новое божественное вмешательство радикально преобразило религиозные верования и обычаи и поставило перед нами новые нравственные вызовы. С другой стороны, Бог, совершивший это, был не новым, прежде неизвестным божеством (эту идею быстро расценили как ересь): этого Бога уже знали в Израиле, Ему поклонялись иудеи, – и именно Он, как верили, был единственным существующим Богом и творцом всего. Для христианства было характерно диалектическое взаимоотношение между его новым откровением и прежними традициями иудаизма, из которых оно возникло, и выработать некое равновесие было неимоверно сложно, чему мы сами стали свидетелями, читая послания Павла. Определить связь Ветхого Завета и Евангелий – как рассказов о жизни, учении, смерти и воскресении Христа – тоже очень непросто: о чем-то Евангелия говорили больше ветхозаветных книг, о чем-то сообщали меньше. Любая теория о Библии, созданная христианами, должна как-то совладать с этими противоречиями. Вопрос прежде всего не в том, как связаны два корпуса текстов – хотя на первый взгляд проблема может предстать именно так, – а в отношениях двух систем убеждений. Христианство – это не иудаизм, и хотя оно пошло от иудейской религии и утверждает, что знание о Боге, на которое притязал и притязает иудаизм, несомненно истинно, в то же время христианство стоит на том, что нечто поистине новое свершилось через Иисуса Христа. Символ этих сложных взаимоотношений – христианская Библия, состоящая из двух частей: еврейских Писаний и Нового Завета, изначально представлявших собой не две части одного более великого целого, а два свода произведений совершенно разного типа. Кратко и четко эту идею выразил Франц Штульхофер:

Мы видим парадокс. Ранняя Церковь цитировала Ветхий Завет как «Священное Писание», но стоит сразу сказать, что она обладала лишь его фрагментами. С другой стороны, Новый Завет был легкодоступен, к нему обращались гораздо чаще – но как «Священное Писание» его еще никто не цитировал [18].

И все же, как мы уже видели, Новый Завет со временем стали воспринимать как Священное Писание, и подобное развитие мысли было заметно еще тогда, когда он только формировался. Апостол Павел ясно дает понять, что для общин, к которым он пишет, его слова – это непреложные истины; он явно намеревался сделать так, чтобы его послания сохранили и размышляли на ними снова и снова – а не просто избавились от них сразу же по прочтении. На свитке ли писали, или в кодексе, дело это было сложное и затратное, и занимались им профессиональные писцы, которые, возможно, были и в христианских общинах – как, скажем, тот же Тертий, который сообщает нам, что записал Послание к Римлянам (Рим 16:22). Послания Павла предназначались к тому, чтобы остаться авторитетным источником наставлений для общины в той или иной церкви. Несомненно, вскоре после этого возник «корпус» текстов, связанных с апостолом Павлом, иными словами, «собрание сочинений Павла»: это показывает фрагмент папируса Р46, вероятно, восходящего к концу II века, к эпохе Иринея. Послания Павла не были Священным Писанием в формальном смысле, но авторитетом они обладали: ко времени написания Первого послания Климента (самое начало II века) их уже воспринимали как источник вероучения. Климент, епископ Римский, пишет к церкви в Коринфе и ссылается на то, что уже сказал христианам, живущим в том городе, в своем Первом послании к Коринфянам апостол Павел.

Или взгляните на Евангелие от Иоанна. Его первые слова: «В начале было Слово» (Ин 1:1) – это явная отсылка к Книге Бытия («В начале сотворил Бог небо и землю», Быт 1:1), что можно расценить как попытку создать своего рода христианский эквивалент Пятикнижия, или Торы. Это не просто случайная литература, и равно в той же мере, как и послания Павла, она не нацелена лишь на ближайшее будущее. Это важное произведение, предназначенное для того, чтобы его хранили и размышляли о нем на протяжении поколений – именно это, в той или иной степени, мы подразумеваем под словами «Священное Писание» [19]. Каких бы теорий мы ни придерживались – а христианские авторы не обсуждают статус различных известных им работ, на которые они ссылались, независимо от того, относятся ли те к священным или нет, – на деле послания Павла и Евангелие от Иоанна вскоре обрели для христиан больший авторитет, нежели ветхозаветные Писания.

Если вернуться к нашей теме, то именно с этим, возможно, и связано обращение к форме кодекса. Христиане, первыми используя эту форму, вовсе не стремились показать, будто их писания принадлежат к низкой литературе – напротив, они вполне могли желать иного: отделить свои произведения от классических (как иудейских, так и греко-римских) и проявить их новый и особый характер. Отчасти христиане были склонны придавать иудейским обычаям новую форму [20], и это можно увидеть и в других сферах: на смену обрезанию пришло крещение; воскресенье взамен субботы стало днем нового, христианского шаббата. Христиане чувствовали, что ветхую религию превзошло нечто новое, и, выражая это, принимали обычаи, противоречившие иудейским – даже вплоть до таких тривиальных деталей, как вопросы о том, кто должен молиться с покрытой головой (в иудаизме – мужчины, в христианстве – женщины [см. 1 Кор 11:2–16]) и в какие дни недели соблюдать пост (в христианстве – по средам и пятницам, в иудаизме – по понедельникам и четвергам, как гласит «Учение двенадцати апостолов», или «Дидахе» [21], книга, написанная или в конце I столетия, или в начале II века). Идея о том, что христианство заменило собой иудаизм, в наши дни представляет для христиан и иудеев проблему, и многие христиане сейчас бы ее отвергли. Но нельзя отрицать того, что она преобладала в раннем христианстве – в секте, которая отделилась от своего первоисточника [22]. Вероятно, кодекс – часть подобного образа мышления: наши писания отличаются от их писаний во всем, и в том числе по форме. Насколько мне известно, ни в одном древнем тексте подробно не рассматривается, почему в христианстве на смену свитку пришел кодекс, так что все эти построения носят умозрительный характер, но, тем не менее, они согласуются с тем, что нам известно о логике и образе мысли ранних христиан. Я вернусь к этой теме в главе 14, где рассмотрю, как воспринимали Священное Писание во II–III веках.

Мы не знаем, в сколь великой мере подобное отношение преобладало среди самых первых христиан – тех, которые по-прежнему оставались иудеями: почти все наши свидетельства исходят от церквей, состоящих из бывших язычников, принявших христианскую веру, поскольку апостол Павел в 50-х годах пишет на греческом к тем церквям, где иудеев почти не было. Для самого Павла миссия к язычникам, которую он возглавил, помогла прояснить истинный смысл Ветхого Завета. Заметно, что Павел, обращаясь к язычникам, цитирует ветхозаветные Писания не так часто – в сравнении с наставлениями, звучащими как непреложные истины. Но когда он все же делает это, то часто его волнует один вопрос: допущение неевреев в Царство Божье (особенно ясно это проявляется в Рим 9–11). Апостол Павел притязает на то, что события, в вихрь которых захвачен и он сам – те, ради ознаменования которых он служит, – это исполнение древних Писаний: примерно так же кумранская секта воспринимала любые события, в которые была вовлечена. И что это за собой влечет? То, что смысл этих Писаний явлен в откровении впервые! И явлен именно христианам – «достигшим последних веков» (1 Кор 10:11). Церкви, основанные Павлом, не обращались к Ветхому Завету, пытаясь понять, о чем говорит апостол – напротив, они читали послания Павла, чтобы понять, о чем говорит Ветхий Завет. И в этом скрыт свой подтекст: что бы ни предполагалось в теории, на деле авторитетом обладали именно слова Павла. Примерно так же все обстоит с Иисусом в Евангелиях: Ветхий Завет обладает тем смыслом, каким его наделяет Иисус, а значит, Иисус и есть истина в последней инстанции, превыше Моисея – о чем объявляет Евангелие от Иоанна:

Иисус же сказал им: истинно, истинно говорю вам: не Моисей дал вам хлеб с неба, а Отец Мой дает вам истинный хлеб с небес. Ибо хлеб Божий есть тот, который сходит с небес и дает жизнь миру. На это сказали Ему: Господи! подавай нам всегда такой хлеб. Иисус же сказал им: Я есмь хлеб жизни.

Ин 6:32–35

Вопрос о том, создавался ли Новый Завет как Священное Писание – или о том, считался ли он таковым в глазах первых верующих, – намного сложнее, чем кажется на первый взгляд. В каком-то смысле он им не был: этим словом обозначали те древние произведения, которые мы сейчас зовем Ветхим Заветом или Еврейской Библией. А в другом отношении он был превыше Священного Писания – равно как Иисус, для христиан, был превыше Моисея. Чего на самом деле не было, так это равноценности двух Заветов. Новый Завет – тогда еще не получивший такого названия – изначально обладал более выраженным практическим авторитетом в христианских общинах (и, возможно, особенно в тех, что состояли из язычников, обратившихся в христианство), нежели Ветхий; впрочем, в то же время он не был определен как корпус священных писаний – в том смысле, в каком Ветхий Завет этим корпусом был.

От нас эти двусмысленности и парадоксы скрыты: мы получаем свои Библии «полностью укомплектованными», и оба Завета, и Ветхий, и Новый, представлены в них одинаково – отчего создается впечатление, будто все эти книги авторитетны в одной и той же степени, поскольку все они являются «Священным Писанием». Если бы нам довелось увидеть в окончательном облике раннюю христианскую Библию – конечно, при условии, что такая хоть когда-либо существовала, – в ней бы присутствовали: 1) ряд свитков с ветхозаветными книгами на иврите или на греческом (и, вероятно, их было бы больше, чем в нашем нынешнем Ветхом Завете – об этом читайте в главе 9 – а еще, может быть, среди них оказались бы те, которые мы ныне считаем случайно утраченными); и 2) собрание кодексов с раннехристианскими произведениями, которое впечатлило бы нашего современника намного меньше, нежели свитки, – и все же намного более ценное для тех, кто обращался к этим книгам, ведь в них, как считалось, содержались слова жизни, повествующие об Иисусе и, между прочим, об истинном смысле свитков. Следует ли нам называть Священным Писанием собрание истрепанных кодексов – это зависит от того, как именно мы ставим вопрос. Ясно то, что они носят совершенно иной характер. Они – не просто очередная порция Библии, как книги Пророков или Тора. Слова Иисуса или даже апостола Павла окончательно решали любой спор, и неважно, отнесем ли мы книги, в которых содержались эти слова, к священным, или же не станем этого делать.

Со временем оба Завета сравнялись в христианстве по сравнительному статусу. Ветхий Завет стал полноправным предметом изучения и интереса – и не только как предшественник Иисуса Христа. А Новый Завет стали воспринимать как Священное Писание наравне с Ветхим. Ко времени Оригена этот процесс уже более-менее завершился, и Библия состояла из двух Заветов, стоящих на одном уровне. Но изначально все было не так. Современные подходы к истолкованию Библии и особенно к ее применению в роли авторитетного источника могут стать совершенно иными, если мы воспримем оба Завета так, как их воспринимали в первые века нашей эры: как древние полученные традиции дохристианского откровения – и как записи нового откровения, того, которое сумело превзойти древнее и раскрыть его истинный смысл. В таком случае нам предстоит непростая задача – не оставить впечатления, будто мы притязаем на то, что Ветхий Завет был улучшен, но при этом и не представить все так, словно он был отменен. Да, дело трудное, но ранние христиане чувствовали, что призваны именно к нему.

Кардинальная перемена в подходах, о которой я говорил, произошла не в IV столетии – она была явлением II века. К концу этого века христианский кодекс из Евангелий и посланий апостола Павла уже не был собранием разрозненных и неформальных заметок – он превратился в священный текст. Минуло еще столетие, и такие кодексы уже могли становиться настоящими произведениями искусства – высшего, на какое были способны книжники: их писали на дорогом пергаменте, и оба Завета, Ветхий и Новый, уже объединялись в единый документ. Таким, например, был Синайский кодекс, о котором мы поговорим в главе 12.

Новый Завет как Священное Писание

А теперь я хотел бы рассказать о трех этапах того процесса, в ходе которого новозаветные книги преобразились из очень важных источников в Священное Писание и обрели тот смысл, каким наделена Еврейская Библия в иудаизме и оба Завета, Ветхий и Новый, в современном христианстве. Эти три этапа не происходили в простой последовательности, и в какой-то мере они перекрывают друг друга, но, тем не менее, в их основе лежат совершенно разные идеи.

1) Аргумент от пророчеств

Первый этап – это так называемый «аргумент от пророчеств». Раннехристианские писатели, и в том числе апостол Павел и авторы Евангелий, делают огромный акцент на доводе о том, что Иисус – это исполнение ветхозаветных пророчеств. Классическая иллюстрация – Евангелие от Матфея, где не раз после рассказа о том или ином событии из жизни Иисуса говорится: «А все сие произошло, да сбудется реченное Господом через пророка», – и потом следует цитата из Ветхого Завета. Как пример можно привести Мф 2:18, где избиение младенцев, совершенное Иродом, предсказано пророком Иеремией; или Мф 12:15–21, где Иисус, исцеляя больных, исполняет тем самым пророчество Исаии (Ис 42:1–4):

И последовало за Ним множество народа, и Он исцелил их всех

и запретил им объявлять о Нем,

да сбудется реченное через пророка Исаию, который говорит:

Се, Отрок Мой, Которого Я избрал, Возлюбленный Мой, Которому благоволит душа Моя. Положу дух Мой на Него, и возвестит народам[50] суд;

не воспрекословит, не возопиет, и никто не услышит на улицах голоса Его.

Мф 12:15–19

Сегодня об этом аргументе знает любой, кто хоть раз был на рождественском богослужении: там читаются пассажи из пророчеств, которые, как верят христиане, исполнились в Иисусе – например, Ис 9:2–7 и Мих 5:2–5 [24]. Современные библеисты в большинстве своем полагают, что упомянутые пассажи по большей части относились к той эпохе, в которой и были записаны или произнесены сами пророчества, и их применение к Иисусу – это натянутое толкование. Но как бы то ни было, логика довода вот в чем: ветхозаветные пророчества считались непререкаемой истиной, и если бы Иисус предстал в полном соответствии с тем, что они предсказывали, то это бы подтвердило его статус Мессии. То, что Ветхий Завет – это Священное Писание и его текст воспринимался как непреложный – это принимается как данность; и впоследствии тот же характер непреложной истины распространился на раннюю христианскую весть о спасении через Иисуса. Споря с иудеями о притязаниях Иисуса, как делал апостол Павел (если мы обратимся к свидетельствам Деяний, например Деян 28:23), христиане должны были непременно стоять с теми на общей основе и считать, что Ветхий Завет, или Еврейская Библия – это книга, созданная божественным вдохновением; и если удавалось показать, что Ветхий Завет и правда предвещал Иисуса – значит, Иисус истинен. В этом аргументе Новый Завет не был «Священным Писанием»: так говорили только о том своде книг, который мы называем Ветхим Заветом. Да, для христиан, как я уже предполагал, Новый Завет был в чем-то важнее Священного Писания – но не был им в том же смысле, в каком был им Ветхий Завет.

2) Аргумент от Христа

Но во II веке, когда среди христиан уже почти не было иудеев, аргумент изменил направление. Язычники, обращаясь в христианство, принимали Ветхий Завет в то же самое время, что и веру в Христа, и многим из них были знакомы лишь фрагменты из Книги Бытия, из пророка Исаии, из Псалтири и, возможно, те или иные отдельные мессианские пророчества из прочих книг. Для них все начиналось с веры в Иисуса – и только потом, как дополнительный итог, они принимали еврейские Писания. Они познавали Иисуса как действующее начало, как Спасителя, веру в которого обрели. То, что он исполнил некие древние пророчества, было прекрасно – но это не означало, будто язычники, принявшие христианство, начали верить в пророчества лишь потому, что их исполнил Христос. Так аргумент от пророчеств перестал служить доводом в пользу того, что Иисус был истинным откровением Бога, уже известного в иудаизме, и, напротив, стал возможностью показать, что еврейские Писания важны и от них не следует отказываться, поскольку они возвещали о Боге, явившем себя в Иисусе. Существовал немалый риск того, что язычники, принявшие христианство, просто перестанут воспринимать ветхозаветные Писания как нечто важное: к подобному их склонял Маркион Синопский, учивший в Риме в середине II века. Маркион считал еврейские Писания творением демонического, злого божества, от которого Иисус явился спасти род человеческий, и отвергал все евангельские тексты, кроме Евангелия от Луки, из которого устранял все отсылки к Ветхому Завету. На какое-то время представлялось возможным, что христианство превратится в маркионитство: церкви маркионитов процветали на протяжении нескольких поколений. Чтобы выступить против Маркиона, требовалось утвердить, что Ветхий Завет был подлинным откровением единого истинного Бога – и этим с пристрастием занялся Тертуллиан (155–240) в своем произведении «Против Маркиона».

Некие истоки аргументов против Маркиона мы можем встретить у Иустина Мученика в его «Разговоре с Трифоном иудеем». Иустин явно пытается следовать апостолу Павлу и показать иудею, что Иисус исполняет ветхозаветные пророчества. Но, по всей видимости, подтекст стремится к иному: на основе того, что Иисус исполняет пророчества, доказать христианам, что Священное Писание подлинно и непреложно. «Цель не столько в том, чтобы продемонстрировать истинность веры в Христа на основе Священного Писания, сколько, напротив, в том, чтобы снова упрочить пошатнувшийся авторитет Священного Писания в свете Христа» [25]. В произведении под названием «Воспоминания», написанном во II веке под псевдонимом и некогда приписываемом Клименту Римскому, об этом говорится откровенно: «В Иисуса следует верить не потому, что о нем предсказали пророки – скорее, пророков стоит счесть истинными, поскольку о них свидетельствовал Христос» [26].

Для тех, кто так думал, авторитет Нового Завета – или по крайней мере главного содержания Нового Завета – уже был ясно признан и установлен. Нет, они не принижали Ветхий Завет, но он уже не был их первоисточником; как язычники, они никогда и не «владели» Ветхим Заветом. Новозаветные писания, в новой форме кодексов, были для них намного важнее иудейских свитков – да и свитки у них если и были, то лишь частично. Язычники, обращенные в христианство, ссылались на эти свитки с великим почтением, предваряя ссылки формулировкой «как написано» – и все же именно новозаветные произведения реально одухотворяли их жизнь и веру. Почти несомненно то, что существовали удобные сборники важных пассажей из Ветхого Завета: из них составлялись так называемые по-латыни testimonia – свидетельства о Христе. Как мы видели, по традиции о развитии канона Священного Писания рассказывают так: ранние христиане сперва приняли Ветхий Завет, и все же новозаветные произведения постепенно набирали силу, и так длилось до тех пор, пока оба Завета не обрели одинаковый статус. Да, в некоем теоретическом смысле это правда: если бы вы в начале II века спросили христианина, относятся ли Книга пророка Исаии и Евангелие от Матфея к Священному Писанию, он бы ответил: Исаия – да, а Матфей – нет. Однако тот процесс, о котором мы только что говорили выше, подразумевает, что с чисто утилитарной точки зрения именно новозаветные книги играли первую скрипку. Полная инверсия аргумента от пророчеств – это самый ясный знак того, что христиане начали делать больший акцент не на Ветхом Завете, а на Евангелиях и посланиях Павла. Конечно, до появления официальных перечней книг Нового Завета оставались еще столетия. Но книги являются Священным Писанием, когда выполняют назначение Священного Писания, а новозаветные книги его совершенно явно выполняли – с тех самых пор, как аргумент от пророчеств обернулся в иную сторону и стал аргументом от Христа.

3) Божественный план в Ветхом и Новом Заветах

Со временем (к эпохе Оригена – несомненно) аргумент от пророчеств прекратил метаться из стороны в сторону, то пытаясь доказать истинность Христа через Писания, то напротив – истинность Писаний через Христа, утвердился в равновесии и начал действовать в обе стороны одновременно. Теперь он призывал увидеть божественный план, в котором важные события были предсказаны и свершились. Провидение Божье открылось в том, что пророчества и их исполнение приведены в соответствие. Чтобы взглянуть на все с такого ракурса, требовалось в полной мере принять оба Завета – и Ветхий, и Новый, – и мне кажется вероятным, что это связано с принятием Священного Писания как единого свода, состоящего из двух Заветов, сочтенных по сути одинаковыми; иными словами, с такой точки зрения мы можем говорить о существовании Библии в том ее виде, в каком она сейчас известна нам. Такой образ мышления явно свойствен Оригену. К его эпохе христиане уже могли не опасаться того, что какая-нибудь часть Библии окажется под угрозой (хотя маркиониты в округе еще оставались), и все они воспринимались в гармоничном единстве. Мы уже отмечали, что Ориген писал комментарии к обоим Заветам, совершенно не считая их разнородными произведениями. Так к середине III века возникло некое подобие нашей современной Библии, и в его единстве не было никаких противоречий.

Ветхий Завет как христианская книга

Есть и третья возможность подойти к вопросу о том, мог ли Новый Завет оказаться признанным Священным Писанием наравне с Ветхим – а не чем-то совершенно иным. И заключается эта возможность вот в чем: нам следует рассмотреть, как переменился образ мышления ранних христиан – и как от восприятия Ветхого Завета как христианской книги они перешли к тому, чтобы считать Ветхий Завет спутником Нового. И здесь наша мысль пойдет поразительной дорогой. В первые дни христианства об Иисусе можно было рассказать совершенно без отсылок к Ветхому Завету. В то время как Евангелие от Матфея, как мы уже видели, полнится такими отсылками, говоря о том, как Иисус исполнил ветхозаветные пророчества, в самом раннем Евангелии – от Марка – их, напротив, почти нет: в том же повествовании о Страстях Христовых (Мк 14–15) цитат из древнего Священного Писания очень немного. Из этого некоторые заключали, что «Маркова община» (при условии, что такая существовала – см. главу 8) не обращалась к Ветхому Завету – или же он казался ей совсем незначительным. Но, вероятнее, они воспринимали Ветхий Завет как уже содержащий христианскую весть – и считали, что Священное Писание создавалось с расчетом на христиан и их веру; а значит, те, кто читал ветхозаветные книги, на самом деле читали зашифрованный рассказ об Иисусе.

Павел, на основе преданий, которые слышал сам, повторяет, что Христос умер и воскрес из мертвых «по Писанию» (1 Кор 15:3–4), и все же сам апостол почти не использует аргумент от пророчеств. Это не значит, будто для него достоверность Ветхого Завета ограничивалась «лишь ветхозаветными условиями» – иными словами, тем смыслом, который в нем усматривал иудаизм. Напротив, апостол Павел толковал весь Ветхий Завет с христианских позиций. Он не отдалялся от Ветхого Завета – настолько, насколько отдалялись, скажем, те, кто мог сравнивать новое откровение с древним; скорее, для него новое откровение уже присутствовало в древнем Священном Писании, а истинный смысл всего Ветхого Завета был христологическим. Так, в Первом послании к Коринфянам (1 Кор 10:4) он говорит о камне, содержащем духовное питие – свежую воду, которую, согласно еврейским преданиям, источил из камня Моисей, когда народ Израильский странствовал по пустыне на пути в Землю Обетованную – и просто говорит, что этим камнем «был Христос». Все в древних Писаниях, как считал Павел, было написано «в наставление нам» (1 Кор 10:11). Ветхий Завет, как ясно видел апостол, уже был совершенно христианской книгой, когда было снято покрывало – см. 2 Кор 3:14–15, где говорится о покрывале, лежащем на сердце иудеев, когда те читают Ветхий Завет, и снимается это покрывало только Христом. Ветхий Завет не был иудейской книгой, содержащей конкретные пассажи с христианским смыслом – иными словами, отдельных пророчеств о грядущем Мессии, которые исполнились в Иисусе. Скорее, он был христианской книгой во всей своей полноте.

Эта идея все еще проявляется в двух текстах, дошедших до нас из II столетия. Один из них – так называемое «Послание Варнавы», ложно приписанное одному из соработников апостола Павла – или, возможно, подлинно написанное каким-нибудь иным Варнавой. Автор послания размышляет о первой главе Книги Бытия и без каких-либо оснований утверждает, что этот пассаж на самом деле повествует не о творении мира, а о новом «творении», которое христиане испытывают во Христе.

Так как Господь обновил нас отпущением грехов, то дал нам новый образ, так что мы имеем младенческую душу, как воссозданные духовно. Ибо к нам относятся слова Писания, которые Отец говорит Сыну: «сотворим по образу и по подобию Нашему человека и да обладает зверями земными и птицами небесными и рыбами морскими» (Быт 1:26). И, видя человека, прекрасное создание Свое, Господь сказал: «возрастайте и умножайтеся и наполняйте землю» [27].

Послание Варнавы 6:11–12

И Книга Бытия не просто приводит образы, к которым можно обратиться, повествуя о христианском новом «творении» – кстати, на идее одних только образов строился более поздний подход, типология, в которой то или иное христианское событие «имело прообраз» в Ветхом Завете. Напротив, Книга Бытия на самом деле описывает христианское новое творение – всецело и полностью. В «Послании Варнавы» первая глава Книги Бытия не повествует о творении мира – она просто рассказывает о новом творении во Христе. Там, где Маркион и другие пытались отказаться от Ветхого Завета и не принимать его как христианское Священное Писание, автор «Послания Варнавы» переходит в другую крайность и просто присоединяет его к остальным новозаветным книгам как совершенно христианский текст – и совершенно по-иному решает диалектическое противоречие между ветхим и новым. В каком-то смысле в Новом Завете даже пропадает необходимость – ведь можно читать и Ветхий Завет, столь полно рассказывающий о христианской вере! И неудивительно, что при таком подходе сами Евангелия не расценивались как Священное Писание – и что автор «Послания Варнавы» редко заимствует из них свои цитаты.

Другой пример такой тенденции мы найдем в Пасхальной гомилии Мелитона, епископа Сардийского (древние Сарды находились там, где сейчас запад Турции). Мелитон умер примерно в 180 году, и о нем мы уже читали – вернее, о его интересе к канону еврейских Писаний. По мнению Мелитона, пассаж в двенадцатой главе Книги Исхода, повествующий о приготовлении пасхального агнца, не предназначался для того, чтобы читать его параллельно с евангельскими рассказами о Тайной Вечере и о Распятии – и не служил прообразом Христа: напротив, если верно понять этот фрагмент, он уже повествует о том, что совершил Христос и какие страдания ему пришлось испытать. Здесь, как и в аргументе от пророчеств, Ветхий Завет не является доказательством надежности Нового Завета, – но стоит прочесть его истинно просвещенным (иными словами, христианским) разумом, и он сам уже почти становится Новым Заветом. И когда Ветхий Завет читают в церкви – это символическое описание страданий Иисуса.

Мы вовсе не хотим предположить, будто автор «Послания Варнавы» или Мелитон не знали христианских Евангелий – нет, они их знали, это почти несомненно. Все, что сказано выше, призвано выразить другое: им не требовалось цитировать подобные тексты как священные: в их представлении то Священное Писание, которое мы называем Ветхим Заветом, уже существовало – и было предназначено к тому, чтобы читать его как свод в сущности христианских произведений.

Вероятно, это поможет объяснить странный феномен, заметный у некоторых раннехристианских авторов: они обвиняли иудеев в том, что те исказили ветхозаветный текст, устранив из него отсылки к Христу или добавив туманные и неясные пассажи. Так, Иустин Мученик, не приводя никаких доказательств, утверждает, что псалом 95:10 изначально провозглашал о Боге, царствующем «от древа» – ясная отсылка к Кресту Христову. Но нет вовсе никаких причин думать, что это так: на самом деле слова «от древа» добавлены к псалму самими христианами. Но для Иустина Христос присутствовал в тексте Ветхого Завета еще до воплощения – и ничто в древних Писаниях не могло противоречить тому, что он сказал впоследствии в земном облике Иисуса [28].

Так что у христиан было право – и, безусловно, долг – исправить Ветхий Завет в свете откровения, явленного Христом. Ветхий Завет был не просто каким-то предварительным провозглашением, а полным и совершенно истинным откровением Иисуса Христа. Кое-где он казался в какой-то мере нехристианским, и возникла теория, согласно которой искаженные пассажи, добавленные в него, требовалось устранить или исправить: это еще одна идея, которую мы находим в «Псевдо-Климентинах», а также в «Письме Птолемея к Флоре», найденном у египетского селения Наг-Хаммади, – согласно ей божественные откровения в древних Писаниях отличаются от «ложных перикоп»[51], добавленных людьми.

И тут свершается перемена: авторы больше не рассматривают Ветхий Завет в прежних терминах, а представляют его как документ дохристианской эпохи, в котором сохранены те или иные истины, оставшиеся в силе, но содержатся и другие, превзойденные или исполненные во Христе. Это разные представления: полагать, что Ветхий Завет значим и важен, поскольку все в нем сказано Христом (даже пусть и не воплощенным Христом), что его смысл – христианский и что иудеи его просто не поняли – это одно; а полагать, что это дохристианское откровение, данное Богом и готовящее почву для Христа – это совсем другое. При первом толковании христианином может быть только истинный иудей, о чем косвенно говорит апостол Павел (Рим 2:28 – 3:2). А при втором можно решить, что христиане заменили иудеев как возлюбленный народ Божий, но знают о том, что иудаизм – это непрерывная данность со своим Священным Писанием.

Первый подход – восприятие Ветхого Завета как книги в полной мере христианской – теряет силу с возникновением признанного корпуса христианской литературы, которая начинает играть для христиан ту же роль, какую древнее Священное Писание играло для иудеев. После этого становится очевидным, что учения, отраженные в Евангелиях и в посланиях Павла, представляют собой новый этап в откровении – и что в образе мысли христиан, таким образом, возникают два Завета: Ветхий и Новый.

Так раннехристианские представления о Ветхом Завете как о христианской книге помогают нам подтвердить то, что мы уже утверждали на основании других свидетельств: в какой-то момент во II веке нашей эры появился Новый Завет, который понимался в том же ключе, что и Ветхий. Конечно, книги, составившие Новый Завет, древнее – послания Павла восходят к 50-м годам – но как корпус текстов, подобный Ветхому Завету, он оформился где-то в промежутке между тем периодом, когда люди еще могли воспринимать ветхозаветный свод книг как христианский – и тем, когда эта идея канула в прошлое, а к Ветхому Завету начали относиться как к преднамеренно дохристианскому (хотя и все еще авторитетному) собранию текстов.

Согласование

Четвертый знак того, что именно во II столетии Новый Завет стал походить на Библию, а не на вольно составленный сборник текстов, мы увидим в свидетельстве о согласовании. С ранних времен читатели замечали в Евангелиях противоречия: от легких расхождений в формулировках до серьезных разногласий в повествовании о жизни Иисуса и в том, как рассказывалась сама его история. В главе 8 мы уже читали о том, что предпринималась по меньшей мере одна попытка разрешить проблему, которую эти различия представляли для христиан. Этой попыткой стал «Диатессарон» Татиана (ок. 100–180), где Евангелия были сплетены в единую самодостаточную книгу. «Диатессарон» оказался столь удачным, что его широко использовали в Сирии и два столетия спустя. Для наших практических целей он важен, поскольку показывает, что Евангелия уже обрели значимость (иначе зачем кому-то брать на себя труд по их согласованию?), но не были важны настолько, что их нельзя было менять (иначе как бы Татиану дозволили выполнить такую работу?). А значит, Евангелия все еще воспринимались не как завершенные произведения, а как источник сведений и хранилища рассказов и изречений – и их можно было сочетать [29]. А вот в IV веке, когда Августин начал писать свой труд «О согласии евангелистов» (De consensu evangelistarum), все уже было совершенно иначе, и его произведение – это пространная попытка показать, что Евангелия уже пребывают в согласии друг с другом во всех важных отношениях, а мнимые расхождения между ними иллюзорны.

Именно Августин заложил последующий курс на «гармонию Евангелий», о которой писали многие в истории христианства – и особенно в эпоху Реформации. Такой образ мысли предполагает, что Евангелия – это каноническое Священное Писание, и тем самым они не подлежат никаким изменениям, а любые противоречия в них только кажутся. Но Татиан еще видит все по-другому: для него евангельский материал податлив и поддается изменениям, – равно так же Матфей был волен менять текст Евангелия от Марка. Да, я высказывал предположение о том, что изначально Евангелия были отдельными произведениями, задуманными по аналогии с греко-римскими биографиями, но в начале II века христиане воспринимали их совершенно иначе: как источники сведений об Иисусе, которые все еще можно было исправлять и располагать в разном порядке. В каком-то смысле Татиан – прямо-таки пятый евангелист. Должно быть, представление о Евангелиях как о завершенных данностях возникло уже после его эпохи: в полной мере оно уже присутствует у Оригена, который еще задолго до Августина пишет комментарии к Евангелиям как к отдельным произведениям. И опять же, мне кажется, что именно во II столетии (скорее всего, ближе к его концу) нам следует искать истоки представления о завершенном и «библейском» облике тех книг, которые мы называем Новым Заветом.

Nomina sacra

Пятый элемент, свидетельствующий о том, что во II столетии новозаветные тексты перешли из разряда важных источников в разряд Священного Писания – это феномен, известный как nomina sacra, «священные имена». Почти во всех христианских манускриптах (и почти ни в каких нехристианских) определенные слова пишутся в сокращенной форме. В их число входят слова, составляющие первый христианский акроним ΊΧΘΎΣ («рыба»): Ἰησοῦς Χριστός, Θεοῦ Υἱός, Σωτήρ («Иисус Христос, Божий Сын, Спаситель»), а также другие особые термины, например: «небеса», «дух», «мать» и «крест» [30]. Примечательно то, сколь последовательно в манускриптах с книгами, ныне составившими христианскую Библию, проводятся и стяжение (использование первой и последней букв слова), и «приостановка» (использование первых двух букв слова). Скажем, так, где слово θεός («бог») обозначает языческого бога, оно не сокращается; равно так же не сокращается и слово υἱός («сын»), когда относится к обычному сыну, а не к Иисусу, Сыну Божьему. Этот обычай чем-то похож на нашу практику написания священных слов с заглавной буквы: «Бог», «Сын», «Дух Святой», – а в некоторых книгах принято писать с заглавной и местоимения «Он» и «Его», когда речь идет о Боге или Иисусе. Известно, что обычай использовать nomina sacra столь же древний, как «Послание Варнавы», поскольку его автор рассуждает о численном значении имени «Иисус» (числа в греческом передаются буквами алфавита), когда это имя записано как IΗ.

Авраам, который первый ввел обрезание, предвзирая духом на Иисуса, обрезал дом свой, содержа в уме своем таинственный смысл трех букв. Писание говорит: «обрезал Авраам из дома своего десять, и восемь, и триста мужей». Какое же ведение было дано ему в этом? Узнайте сперва, что такое десять и восемь, и потом, что такое триста. Десять и восемь выражаются, – десять буквою юта (I), восемь буквою ита (Н), и вот начало имени Иисус.

Послание Варнавы 9

(Автор не тратит время на размышления о том, что Авраам не говорил по-гречески.) Этот обычай выделяет христианские манускрипты как особые, хотя, несмотря на обилие спекулятивных теорий, никто не знает, где и почему он появился. Возможно, так христиане, как и через применение кодексов, отделяли себя от иудеев: те в своих манускриптах оказывали имени Бога (YHWH) особое почтение и писали его полностью с великой осторожностью, а христиане, напротив, сокращали священные слова – возможно, в знак такого же почтения. Нам доподлинно неизвестно, когда были созданы nomina sacra, но, если учесть свидетельство «Послания Варнавы», это произошло не позднее начала II века. И наличие этих имен характеризует определенные документы как священные.

Новый Завет во II столетии

В этой главе я приводил аргументы, стремясь доказать главное: то, что уже в столь раннее время, как II столетие нашей эры, большая часть книг, которым предстояло стать Новым Заветом, уже обладала огромным влиянием в церквях и что их авторитет у христиан был непререкаем. Станем ли мы называть их Священным Писанием или Библией, говоря о той эпохе – это вопрос формулировок. Согласно моему предположению, мы сосредоточим на них более пристальное внимание, если скажем, что в те дни они еще не были Священным Писанием, и это не значит, будто они были неважными – напротив, для зарождавшейся христианской Церкви они во многом они были важнее Ветхого Завета, и когда они стали Священным Писанием в том же смысле, в каком им был Ветхий Завет, их статус, конечно, в чем-то возрос – но в чем-то и понизился.

С нашего ракурса, когда мы смотрим в начало, уже зная конец, можно ясно различить, как те книги, что ныне составляют наш Новый Завет, встали на иной путь, ведущий в канон Священного Писанием: этот процесс завершился к тому времени, когда Ориген писал комментарии на оба Завета, как будто они были друг другу сродни. Но если мы вернемся чуть назад во времени, то увидим, что прежде новозаветные книги воспринимались как исторический и богословский ресурс – но не как Священное Писание в том плане, в каком им считались ветхозаветные книги; и полагаю, нам бы стоило уделить какое-то время размышлениям об этом раннем этапе в развитии Библии: так мы сможем увидеть больше нюансов в текстах, обретших у христиан статус священных. Например, это объясняет, почему Новый Завет всегда представал во множестве манускриптов и никогда – в едином авторитетном тексте, – скажем, таком, как масоретский текст Еврейской Библии. И уже только по этой причине можно поставить под вопрос любые попытки апеллировать к точному выражению тех же изречений Иисуса, записанных в Евангелиях. Самые первые христианские авторы просто не делали этого (или же не могли): им приходилось обращаться к сути евангельских историй и изречений, форму которых они передавали весьма вольно. Представление о точном словесном вдохновении пришло позднее: даже когда о Новом Завете уже начали мыслить как о Священном Писании, его все еще не воспринимали как завершенный и совершенно точный текст. Насколько же сильнее выражалось такое отношение в те дни, когда в нем все еще видели, по сути, собрание источников – своего рода памятные записки для проповедников Евангелия, сохраненные в простых кодексах?

В главе 9 мы читали, как причислялись к канону еврейские Писания. Это подразумевало два процесса: широкое согласие в том, что ряд книг – не меньше обладает авторитетом, и решение о том, что им обладает лишь этот ряд книг – но не больше. В первом смысле практически все книги, из которых состоит наша современная Еврейская Библия, в I столетии нашей эры уже были каноническим Священным Писанием, и насчет статуса ныне принятых книг в иудаизме никогда или почти никогда не было никаких сомнений. Во втором смысле книги, которые могли стать частью канона, все еще оставались – и со временем иудеи их отвергли, а христиане, вопреки этому, приняли. Если принять терминологию, которую предпочитаю я, нам придется сказать так: все, что сейчас есть в Еврейской Библии, в I веке нашей эры уже считалось Священным Писанием, но только во II–III веках появился четко ограниченный канон, официально исключивший другие книги. И мы уже начинаем понимать, что такое разграничение могло бы оказаться благотворным и для новозаветных книг. Почти все книги, которые присутствуют сейчас в нашем Новом Завете, принимались христианской Церковью как авторитетные к концу II столетия [31]. По меньшей мере эти книги во времена Оригена составляли христианское Священное Писание. Но это не значит, что в него не могли войти другие книги: никто еще не установил принцип, согласно которому канон ограничивался только лишь книгами, уже бывшими в нем, и мы сами видели, что христианские учители, желая привести свидетельства в поддержку своих аргументов, по-прежнему цитировали иные Евангелия и даже а́графа – незаписанные, передаваемые изустно изречения. Примерно в таком же положении находилась Еврейская Библия в I веке нашей эры: ее главная суть, сердцевина, уже давно была определена и никем не оспаривалась, но ее окружал смутный ореол иных произведений, которые еще могли претендовать на ту или иную степень авторитетности. В следующей главе мы рассмотрим, как развивалось представление о том, что книги, отличные от тех, которые ныне составляют наш Новый Завет, необходимо исключать. Этот процесс не завершился и к концу IV века – и можно даже сказать, что в каком-то смысле он продолжается даже сейчас.

11. Официальные и неофициальные тексты

Часто утверждают, что только в IV веке Церковь приняла окончательное решение по вопросу того, чему суждено быть в содержании Нового Завета – и решала она произвольно, а может, и злонамеренно: многие произведения сознательно исключались как «еретические» лишь потому, что к ним не благоволила правящая партия в Церкви. Дэн Браун сделал эту точку зрения популярной в своей книге «Код да Винчи», но у самой идеи довольно-таки долгая родословная [1]. Как мы увидим, эта теория в высшей степени преувеличивает свидетельства, указывающие на то, будто канон принимался официально. Она опирается на путаные связи между Священным Писанием и каноном – иными словами, между верой в то, что существует некий основной корпус текстов, составляющих Священное Писание, и в то, что канон Священного Писания закрыт и туда больше не попасть никаким книгам. В главе 10 я кратко обрисовал эту ситуацию, разграничив представление о том, что священны по меньшей мере те или иные книги – и убежденность в том, что священны только лишь те или иные книги. И проявлений последнего отношения мы до IV столетия практически не встретим, а вот вера в то, что есть некая основа, которую принимают почти все христиане, – первое отношение, – характерна уже для II века. Христиане читали множество книг, и некоторым из них предстояло попасть в число объявленных вне закона – но никакие другие книги не играли для христианских учителей и авторов большей роли, нежели четыре Евангелия, Деяния, главные послания Павла, Первое послание Петра и Первое послание Иоанна. Это поразительно напоминает обстановку в иудаизме I столетия нашей эры (она рассмотрена в главе 9), когда книги, которые христиане со временем назвали второканоническими или апокрифическими, по-прежнему оставались возможными кандидатами на священный статус, но центральный стержень – Пятикнижие, исторические книги, Пророки, Псалтирь и Книга Притчей Соломоновых – был невыразимо важнее.

Определение канона

В IV веке появились первые официально подтвержденные постановления по поводу завершенного содержания новозаветного свода. Главное такое постановление мы найдем в праздничном послании Афанасия Великого, написанном в 367 году – в нем приведен точный перечень всех книг Нового Завета, составляющих его и сейчас, и это древнейший документ такого рода из всех, что дошли до наших дней. К этому времени Церковь из маленькой иудейской секты превратилась в крупное религиозное движение, в котором преобладали неевреи. Афанасий Великий (296–373), епископ Александрии Египетской, отправил эту энциклику в свою епархию во время Пасхи:

Но нельзя оставить без внимания и упоминание о (книгах) Нового (Завета); они суть следующие: четыре Евангелия – Матфея, Марка, Луки, Иоанна; а потом Деяния Апостолов и семь посланий, которые суть: Иакова одно, Петра же два, затем Иоанна три, а за ними Иуды одно; после сих, посланий Павла четырнадцать, расположенных в следующем порядке: первое – к Римлянам, потом к Коринфянам два, а после сих к Галатам одно и потом к Ефесянам одно и еще к Филиппийцам одно, а также к Колоссянам одно; потом же за сими – к Фессалоникийцам два, затем к Евреям одно и еще к Тимофею два, к Титу одно и последнее к Филимону; а также Откровение Иоанна.

Сии суть источники спасения, жаждущие коих утоляют жажду от словес животных, которые в них; в них только возвещается наставление в благочестии. Да не прилагает никто к ним, ни отнимает от них [2].

Это утверждение – не столько вмешательство, сколько признание того, как все обстояло на самом деле; и, в любом случае, ничего нового в этом нет. Нам и так известно, что все перечисленные книги действительно обладали авторитетом в Церкви. Четыре Евангелия, названные Афанасием – это те четыре Евангелия, из которых брали цитаты и на которые ссылались все христианские авторы, причем с тех пор, как те только были написаны. А к середине и ближе к концу II столетия, как мы уже видели, Церковь считает эти Евангелия столь же авторитетными, как и Ветхий Завет, – и, возможно, в ранние времена их статус был еще выше.

До сих пор я основывал свои аргументы на свидетельствах о том, как писания Нового Завета использовались в Церкви. Но существуют и более ранние перечни новозаветных книг, подтверждающие, что по большей части их приняли – при этом необязательно отвергнув все остальные – самое позднее в III веке. Эти перечни состоят из трех частей: в них упомянуты книги, по поводу которых все согласны (таких огромное большинство); книги, отвергнутые или сочтенные еретическими; и те, о которых идут споры – обычно это Второе и Третье послания Иоанна, а иногда – Послание Иакова, Послание Иуды и Второе послание Петра. Из крупных произведений разногласия, как кажется, возникли только по поводу Книги Откровения – восточные церкви принимали ее медленно (и на литургии византийского обряда ее не читают и сегодня), а также Послания к Евреям (о нем читайте ниже) и Евангелия от Иоанна [3], в котором какое-то время сомневались в Римской Церкви, хотя многие латинские авторы свободно ее цитируют.

Так, за несколько десятилетий до Афанасия Великого мы находим у Евсевия Кесарийского, историка Церкви, следующий комментарий:

Тут, кстати, перечислим уже известные нам книги Нового Завета. На первом месте поставим, конечно, святую четверицу Евангелий, за ней следуют Деяния Апостолов; потом Павловы Послания, непосредственно за ними – Первое Иоанново и бесспорное Петрово, а потом, если угодно, Апокалипсис Иоанна, о котором в свое время поговорим. Это книги бесспорные. Среди оспариваемых, но большинством принятых – Послания, именуемые одно Иаковлевым, другое Иудиным, и Второе Петрово, также Второе и Третье Иоанновы, может быть, они принадлежат евангелисту, а может быть, какому-то его тезке.

К подложным относятся: «Деяния Павла», книга под названием «Пастырь», «Апокалипсис Петра», «Послание», признаваемое Варнавиным, так называемое «Учение апостолов» и, как я сказал, пожалуй, Иоаннов Апокалипсис, который одни отвергают, а другие относят к признанным книгам. Некоторые помещали среди этих книг и «Евангелие евреев», которое больше всего любят евреи, уверовавшие в Христа. Все это книги отвергаемые, и мы сочли необходимым составить их список, полагая, что мы должны знать, какие книги подлинны, не измышлены и приняты церковным преданием и какие, наоборот, из книг Нового Завета исключены, хотя известны большинству церковных писателей. Следует знать и эти книги, и те, которые у еретиков слывут под именем «Евангелий» апостолов: Петра, Фомы, Матфия и еще других, а также «Деяния» будто бы Андрея, Иоанна и прочих апостолов. Эти книги никогда не удостаивал упоминания ни один из церковных писателей. Да и речь их и слог очень отличаются от апостольского духа, мысли же и все учение в целом далеко не согласуются с истинным правоверием: это явно выдумки еретиков. Поэтому книги эти следует не то что причислять к подложным, а вовсе отвергать, как совершенно нелепые и нечестивые [4].

Здесь мы видим явное деление на три части, тесно связанное со свидетельством о том, как на самом деле использовались новозаветные тексты, согласно предположениям Штульхофера. Да, конечно, Евсевий не полностью уверен, в какую из категорий отнести ряд книг: Книга Откровения может быть канонической или «подложной», хотя ее, безусловно, нельзя зачислять в третью категорию «еретических» книг, читать которые недопустимо вовсе [5]. Искусство той эпохи тоже способно подтвердить, что уже тогда были известны книги, которые со временем перестали считать каноническими. В Риме, на саркофаге Юния Басса (359), показан ряд библейских сцен – жертвоприношение Исаака; Христос перед Пилатом; Адам и Ева со змием; Иов на гноище – но есть и другие, на которых апостола Павла ведут на казнь и апостол Петр изводит воду из камня, подобно Моисею: эти сюжеты исходят из книг, в поздней Церкви уже не считавшихся каноническими [6].

Есть один важный список, который, возможно, позволит установить для окончательной канонизации Нового Завета очень раннюю дату: так называемый Мураториев канон. Это фрагмент манускрипта, который нашел в миланской Амвросианской библиотеке Людовико Муратори (1672–1750). Общее мнение склоняется к тому, что это латинский перевод с греческого оригинала; впрочем, до конца мы в этом не уверены. Текст звучит так:

…при которых он тем не менее присутствовал и потому поместил [их в свое повествование]. Третья книга Евангелия – та, что от Луки. Лука, известный врач, после Вознесения Христова, когда Павел взял его с собой как одного из ревнителей закона, написал его от своего имени, в соответствии с общей верой. И все же сам он не видел Господа во плоти; и поэтому, поскольку он имел возможность удостовериться в происшедшем, он начинает свое повествование с рождества Иоанна [Крестителя]. Четвертое Евангелие принадлежит Иоанну, [одному] из учеников. […] Кроме того, деяния всех апостолов записаны в одной книге. […] Что касается посланий Павла, они сами объясняют всем, кто хочет понять, откуда они, кому принадлежат, где написаны или по какому поводу направлены. Во-первых, к Коринфянам, запрещающее их еретический раскол; следующее к Галатам, против обрезания; затем к Римлянам, где он подробно объяснил порядок (или схему) Священного Писания, а также то, что основа (или главная тема) их – Христос. Нам необходимо одно за другим их обсудить, поскольку благословенный апостол Павел сам, следуя примеру своего предшественника Иоанна, по именам обращается только к семи церквам в следующей последовательности: к Коринфянам первое, к Ефесянам второе, к Филиппийцам третье, к Колоссянам четвертое, к Галатам пятое, к Фессалоникийцам шестое, к Римлянам седьмое. Правда то, что еще раз писал к Коринфянам и Фессалоникийцам для увещания, но все же ясно видно, что есть одна Церковь, рассеянная по всей земле. Ибо Иоанн еще и в Апокалипсисе, хотя и пишет к семи церквам, тем не менее обращается ко всем. [Павел также написал] из расположения и любви одно к Филимону, одно к Титу и два к Тимофею; и все они признаны священными по оценке вселенской Церкви… […] Кроме этого еще и Послание Иуды и два вышеупомянутого (или носящие имя) Иоанна… Мы принимаем только Апокалипсис Иоанна и Петра, хотя некоторые из нас не желают, чтобы последний читался в церкви. Но Ерм написал «Пастыря» очень недавно, в наши дни, в городе Риме, в то время как Пий, его брат, занимал [епископскую] кафедру церкви в городе Риме. И поэтому его следовало бы читать; но его нельзя читать людям публично в церкви ни среди пророков, чье число полно, ни среди апостолов, так как написан после [их] времени… [7]

Как и Евсевий, автор Мураториева канона признает наличие центрального ядра, более-менее состоящего из книг, ныне присутствующих в Новом Завете. Потом, есть «область полутени» – ряд книг, которые необходимо обсудить, но в конце концов они в канон не допускаются: к таким относятся «Пастырь», текст очень почитаемый в ранней Церкви, и «Апокалипсис Петра» [8]. И, наконец, существует внешний круг книг: пусть даже некоторые их читают, но их надлежит отвергнуть как еретические. Итак, здесь у нас тот же самый паттерн из трех частей, что и у Евсевия.

Но вокруг датировки этого текста ведутся серьезные споры. Манускрипт не древний – он появился не раньше VII века, – но сам текст, безусловно, древнее. Часто полагают, что он восходит к очень ранним временам, ко II столетию, и возник даже раньше, чем началась эпоха Иринея: если это так, значит, новозаветный канон был установлен необычайно скоро, и в таком случае гораздо труднее понять и принять ряд моих заманчивых предположений, связанных с восприятием Нового Завета как Священного Писания. Впрочем, недавно привели доказательства того, что текст все же появился позднее – в IV веке, а это не столь далеко по времени от Евсевия и письма Афанасия Великого, так что лично мне это кажется намного более вероятным.

Аргумент главным образом основан на словах «очень недавно, в наши дни», отнесенных к «Пастырю» Ерма. Значат ли они, что «Пастырь» был написан лишь несколькими годами или месяцами ранее? Если так, то текст просто в силу необходимости будет ранним. А если они означают, что «Пастырь» был написан «в наше время» – в противовес «древним дням», к которым принадлежат другие книги Нового Завета? Тогда, выходит, список появился позже. В этом вопросе у нас просто отменное равновесие. Другими списками, хотя бы настолько же древними по вероятности датировки, как Мураториев канон, мы не располагаем. Если он и в самом деле появился так рано, значит, у христиан уже во II столетии проявился интерес к установлению точного содержания Нового Завета, и подход, выраженный в словах «в Писании книг не должно быть больше, нежели сейчас», практически совпадет по времени с подходом «в Писании книг не должно быть меньше, нежели сейчас». Впрочем, даже в этом случае Мураториев канон не предполагает, будто христиане воспринимали Новый Завет наравне с Ветхим; по этому вопросу он хранит молчание. Но если он восходит к IV столетию, тогда все согласуется с другими нашими свидетельствами. Стоит заметить, что Мураториев канон перечисляет послания Павла в том виде, в каком они известны нам, но в нем не упомянуто Послание к Евреям, которое некоторые церкви, особенно на Западе, невзлюбили за ригористическую теорию о том, что после крещения невозможно покаяние. В этом оно совпадает с «Пастырем» Ерма:

Ибо если мы, получив познание истины, произвольно грешим, то не остается более жертвы за грехи, но некое страшное ожидание суда и ярость огня, готового пожрать противников. Если отвергшийся закона Моисеева, при двух или трех свидетелях, без милосердия наказывается смертью, то сколь тягчайшему, думаете, наказанию повинен будет тот, кто попирает Сына Божия и не почитает за святыню Кровь завета, которою освящен, и Духа благодати оскорбляет?

Евр 10:26–29; сравн. 6:4–8

К какому бы столетию ни относился документ – хоть ко второму, хоть к четвертому – ученые уже в любом случае почти единодушны в том, что к концу II века свод книг, известный нам под именем Нового Завета, сформировал центральное ядро церковных текстов; а при этом даже в столь позднее время, как IV век – и несомненно в дни Евсевия – в вопросе о границах канона оставалась определенная неясность. В очень широком смысле справедливо будет сказать, что новозаветные произведения развивались в I–II веках и были наконец ограничены – приведены в систему или причислены к канону – лишь в IV веке. Хотя, конечно, если Мураториев канон на самом деле возник в ранние времена, то развитие, которое свершилось в IV веке, было предвосхищено еще во II столетии. Тем не менее к концу II века ядро было необычайно стабильным, и христианские авторы были вполне готовы отвергнуть те или иные документы как неприемлемые; а в то же время даже в IV столетии вопрос о статусе ряда книг – тех же малых посланий и даже Книги Откровения – все еще не был прояснен окончательно. Нет, конечно, нельзя сказать, будто Новый Завет развивался совершенно свободно, без внимания к проблемам авторитета и подлинности, а потом его легко и просто, в два этапа, отграничили от остальных книг. Уже в самом Новом Завете есть предупреждение против подложных посланий (2 Фес 2:2 – возможно, это послание и само подложное), и даже много позже, в IV столетии, людей все еще поощряют читать такие произведения, как «Пастырь», даже несмотря на то, что оно уже не было частью Нового Завета. В случае с новозаветными книгами развитие Священного Писания и его разграничение перекрывали друг друга: так же все было раньше с Еврейской Библией.

Впрочем, совершенно нельзя сказать одного: того, будто хоть в том, хоть в другом из упомянутых периодов существовало огромное обилие разнообразной литературы, из которой все или почти все могло войти в церковное Священное Писание Нового Завета, если бы не заговор неких епископов или иных начальствующих, подавивших это начинание в зародыше. Подобная теория вдохновлена такими книгами, как «Утраченная Библия» Дж. Портера (J. R. Porter, The Lost Bible: Forgotten Scriptures Revealed), где приводится увлекательный ознакомительный обзор большей части апокрифической раннехристианской литературы, но все же создается преувеличенно обманчивое впечатление того, сколь быстро возрастал Новый Завет:

…Новый Завет избирался из корпуса литературы, в который входили апокрифические произведения, рассмотренные здесь… Новозаветный канон был установлен только в IV веке… Прежде чем [иудейский и христианский] каноны обрели окончательный облик, некоторые произведения, присутствующие в «Утраченной Библии», вероятно, широко признавались как авторитетные. Безусловно, на основании одного только характера и содержания невозможно провести резко очерченную границу, поставив неканонические книги с одной стороны, а Еврейскую Библию и Новый Завет – с другой [10].

«Избирался» – это совершенно неверное слово, и использовать его здесь просто нельзя. Афанасию Великому не приходилось выбирать четыре евангельских текста из двух или трех десятков; перед ним было четыре Евангелия, уже давно считавшихся нормативными, и несколько других, которые широко отвергались. Порой предлагались критерии отбора, и неканонические книги не могли их пройти, поскольку просто не имели тех качеств, благодаря которым их можно было принять. Скажем, в какой-то мере книги должны были обладать апостольским авторитетом – и принадлежать (предположительно) либо перу апостолов (Евангелие от Матфея, Евангелие от Иоанна), либо перу тех авторов, которые близко общались с апостолами (Евангелие от Марка, Евангелие от Луки). Кроме того, учение, изложенное в книгах, должно было быть «ортодоксальным». Мы и сами видели, что именно об этих двух критериях писал Евсевий во фрагменте, процитированном выше: «…речь их и слог [канонических книг. – Авт.] очень отличаются от апостольского духа, мысли же и все учение в целом далеко не согласуется с истинным правоверием» [11]. Но два этих критерия служат друг другу опорой и поддержкой. Апостольские творения можно было бы счесть ортодоксальными, и потому Евангелие от Иоанна принимали, по крайней мере, если не все, то многие, хоть в нем и был ряд тенденций, наличие которых в других книгах могло бы привести их авторов к обвинению в «гностицизме» (об этом читайте ниже). А ортодоксальные произведения могли считаться апостольскими, если не было свидетельства в обратном, так что автор Мураториева канона вполне мог причислить «Пастыря» Ерма к каноническим книгам, если бы не было известно, что она написана не апостолом; те же, кто поддерживал Послание к Евреям как богословски верное, были склонны приписывать его апостолу Павлу. Ориген порой может даже определять «апостолов» как авторов Евангелий – вместо того чтобы определять Евангелия как писания апостолов [12]. Все это предполагает, что оба критерия были приведены в действие уже после того, как определился статус книг; они – это часть размышлений Церкви над тем священным статусом, который уже был приписан тем или иным произведениям, а не принципы, по которым эти произведения избирались в первую очередь [13].

Возможно, главным для признания каноничности текстов было их непрестанное использование в Церкви – здесь, опять же, можно привести цитату из Евсевия: «Эти книги [иными словами, неканонические. – Авт.] никогда не удостаивал упоминания ни один из церковных писателей». Не просто древнее происхождение, но долгое использование – вот какой была важнейшая характеристика священной книги, и большая часть Евангелий и Посланий, отвергнутых Афанасием Великим и ему подобными, эту проверку, вероятно, пройти не могла. Такое использование, безусловно, подразумевало, что текст читали на литургии – как подтверждение его святости и нормативного характера. Комментарии, сделанные в Мураториевом каноне о «Пастыре», позволяют предположить, что на литургии во всеуслышание перед лицом собрания могли читаться и неканонические книги, но их отличали от книг Нового Завета – возможно, их читали в ином месте богослужения, а не среди «пророков» (ветхозаветных книг?) или «апостолов» (новозаветных книг?).

Если говорить прямо, как делает это Чарльз Хилл, то ответом на вопрос: «Кто написал Евангелия?» будет: «Никто» [14]. К ним начали обращаться, они стали незаменимыми, их защищали от нападок, им было суждено превратиться в важнейший ресурс Церкви – но никто и никогда не «выбирал» их согласно тем или иным критериям. Все оправдания для их принятия ретроспективны: книги каноничны, если принадлежат апостолам, но и апостолам они принадлежат, только если каноничны. Их принимали просто потому, что их принимали всегда. Этот момент хорошо подчеркнул Франц Штульхофер:

Стоит нам задуматься о той бесконечной непрерывности, с которой ранние христиане обращались к новозаветным книгам, и нас поразит «глубокая тишина, в которой родился канон, слышная наблюдателям из поздних поколений» (Франц Овербек). Это история, в которой не свершалось никаких революций. Все самое необходимое пребывает в ней изначально, и мельчайшие перемены случаются столь постепенно, что никто и не замечает их [15].

Исключенные книги

И что же нам сказать об исключенных книгах? В целом они появились значительно позже тех, что были приняты как канонические, и уступали по качеству – и хотя, конечно, это спорный вопрос, зависящий от точки зрения, но все же несложно почувствовать, что многие христиане пришли бы в смятение, если бы их попросили принять большую часть этих книг как Священное Писание. Возьмем, к примеру, «Евангелие детства от Фомы», книгу II века, повествующую о ранних годах жизни Иисуса (ее не следует путать с «Евангелием от Фомы», о нем смотрите ниже): в ней Иисус проклинает тех, кто причиняет ему беспокойство. Даже если Церковь и подавляла такие тексты, причину поймет любой. К некоторым из них в ранней Церкви явно обращались, хотя и не так часто, как к каноническим книгам; многие совершенно канули в забвение и были найдены лишь в наши дни: их открытие часто становилось искрой, из которой возгорались сенсационные пропагандистские кампании, – особенно это касается «Евангелия от Иуды» и «Евангелия от Марии», двух других гностических текстов, возникших не раньше конца II века.

Важнейшая археологическая находка околобиблейских Евангелий и посланий случилась в 1945 году в местечке Наг-Хаммади, в Египте, где обнаружили ряд любопытных текстов на коптском. По мнению некоторых ученых, только в одном из этих произведений – в «Евангелии от Фомы» – возможно, содержатся подлинные изречения Иисуса: несколько таких, известные как а́графа, встречались в сочинениях христианских учителей, как мы видели это в главе 10. Ориген и Евсевий явно знали о «Евангелии от Фомы». Это не повествование, а исключительно сборник изречений, примерно как Q (если он когда-нибудь существовал) – и порой они очень загадочны[52]:

(2) Иисус сказал: Если те, которые ведут вас, говорят вам: Смотрите, царствие в небе! – тогда птицы небесные опередят вас. Если они говорят вам, что оно – в море, тогда рыбы опередят вас. Но царствие внутри вас и вне вас. (3) Когда вы познаете себя, тогда вы будете познаны и вы узнаете, что вы – дети Отца живого. Если же вы не познаете себя, тогда вы в бедности и вы – бедность.

(7) Иисус сказал: Блажен тот лев, которого съест человек, и лев станет человеком. И проклят тот человек, которого съест лев, и лев станет человеком.

(11) Иисус сказал: Это небо прейдет, и то, что над ним, прейдет, и те, которые мертвы, не живы, и те, которые живы, не умрут.

(27) Иисус увидел младенцев, которые сосали молоко. Он сказал ученикам своим: Эти младенцы, которые сосут молоко, подобны тем, которые входят в царствие. Они сказали ему: Что же, если мы – младенцы, мы войдем в царствие? Иисус сказал им: Когда вы сделаете двоих одним, и когда вы сделаете внутреннюю сторону как внешнюю сторону, и внешнюю сторону как внутреннюю сторону, и верхнюю сторону как нижнюю сторону, и когда вы сделаете мужчину и женщину одним, чтобы мужчина не был мужчиной и женщина не была женщиной, когда вы сделаете глаза вместо глаза, и руку вместо руки, и ногу вместо ноги, образ вместо образа, – тогда вы войдете в [царствие].

(47) Иисус сказал: Будьте прохожими.

Другие, как кажется, заимствованы из четырех канонических Евангелий (или же были источниками для тех изречений, что присутствуют в них).

(9) Иисус сказал: Вот, сеятель вышел, он наполнил свою руку, он бросил (семена). Но иные упали на дорогу, прилетели птицы, поклевали их. Иные упали на камень, и не пустили корня в землю, и не послали колоса в небо. И иные упали в терния, они заглушили семя, и червь съел их. И иные упали на добрую землю и дали добрый плод в небо. Это принесло шестьдесят мер на одну и сто двадцать мер на одну.

(23) Ученики сказали Иисусу: Скажи нам, чему подобно царствие небесное. Он сказал им: Оно подобно зерну горчичному, самому малому среди всех семян. Когда же оно падает на возделанную землю, оно дает большую ветвь (и) становится укрытием для птиц небесных.

(69) Он сказал: У доброго человека был виноградник; он отдал его работникам, чтобы они обработали его и чтобы он получил его плод от них. Он послал своего раба, чтобы работники дали ему плод виноградника. Те схватили его раба, они избили его, еще немного – и они убили бы его. Раб пришел, он рассказал своему господину. Его господин сказал: Может быть, они его не узнали (в оригинале: Может быть, он их не узнал). Он послал другого раба. Работники побили этого. Тогда хозяин послал своего сына. Он сказал: Может быть, они постыдятся моего сына. Эти работники, когда узнали, что он наследник виноградника, схватили его, они убили его. Тот, кто имеет уши, да слышит!

(90) Иисус сказал: [Лисицы имеют свои норы], и птицы имеют [свои] гнезда, а Сын человека не имеет места, чтобы преклонить свою голову (и) отдохнуть.

(94) Иисус сказал: Придите ко мне, ибо иго мое – благо и власть моя кротка, и вы найдете покой себе.

Датировка «Евангелия от Фомы» – предмет ревностных споров. Если настаивать на аналогии с источником Q, то можно утверждать, что оно появилось раньше, нежели канонические Евангелия (равно так же, как раньше них мог появиться и Q): это позволит считать, что сборники изречений Иисуса предшествовали рассказам о его жизни – и, в общем-то, эта мысль вполне допустима. С другой стороны, параллели с каноническими Евангелиями могут быть знаком позднего происхождения, и автор просто подбирал из них изречения, подходящие для его целей. Так, предложенные датировки охватывают период от середины I столетия (это эпоха апостола Павла) до середины II века (чуть раньше дней Иринея). В общем и целом, «Евангелие от Фомы» – это единственное неканоническое произведение, которое, как полагают влиятельные библеисты, может быть столь же древним, как канонические Евангелия, а значит, может содержать изречения, подлинно восходящие к Иисусу [17].

Иные тексты из Наг-Хаммади – это «Евангелие Истины», «Апокриф Иакова», «Апокриф Иоанна», «Евангелие от Филиппа», «Евангелие от египтян», «Ипостась архонтов» и «Деяния Петра и двенадцати апостолов». По своему характеру большинство этих текстов – «гностические», иными словами, они связаны с формой религии, родственной подобию манихейства, которое, как известно, принял и позже отверг блаженный Августин. По учению гностиков, мир и все, что в нем – это зло, и люди могут ему противостоять лишь при помощи крайней аскезы. Гностики поистине отвергали «плоть», а на Бога Создателя, которому поклонялись христиане, смотрели сквозь призму пессимизма. Почти во всех текстах Иисус представлен совершенно иначе, нежели в канонических Евангелиях. Конечно, никто не отрицает, что предводители ранних христиан противились гностицизму. Но книги, вошедшие в наш новозаветный канон, завладевали умами христиан еще задолго до того, как возникла большая часть гностических текстов. Произведения гностиков (в большинстве своем созданные в конце II столетия и позже) свидетельствуют не о ранней версии альтернативного христианства, а скорее о позднем наслоении, во многом противоречащем христианству апостола Павла и, несомненно, учениям самого Иисуса. Они – это пример того, что люди, подпавшие под влияние христианской Благой Вести, склонны доводить подлинные элементы до крайности и толковать их в свете господствующей философии, насильно формируя их по чужим лекалам [18].

Недавно интерес широкой публики привлекли два гностических Евангелия – причем не из Наг-Хаммади. В 2006 году журнал National Geographic опубликовал перевод «Евангелия Иуды» – текста, который появился на рынке предметов древности в Женеве в 1983 году, но вроде как был обнаружен в 1960-х годах. Как и находки из Наг-Хаммади, это произведение написано на коптском и, по его притязаниям, представляет собой записанные беседы Христа и Иуды – причем с намеком на то, что это Иисус предложил Иуде его предать. Фраза, которая бросилась в глаза широкой публике и разожгла споры, обращена к Иуде и звучит так: «Ибо в жертву принесешь человека, в которого Я облечен». Это типично гностическая идея, согласно которой человеческий облик Иисуса иллюзорен, а на самом деле он – дух, «облеченный» в человеческое тело. Сама она принадлежит приверженцам одного из направлений религиозной мысли, так называемого докетизма (от греческого слова δοκεῖν, «казаться»: иными словами, Иисус лишь казался человеком), и позже обрела влияние в исламских представлениях. Нет никаких причин как полагать, будто этот текст древнее II столетия, так и думать, что в нем сохранены хоть какие-то истинные воспоминания об Иисусе и Иуде; но, как и находки в Наг-Хаммади, «Евангелие Иуды» породило ряд теорий заговора, и был пущен слух, что именно такой была окончательная правда об Иисусе и Иуде – и именно ее скрыла Церковь.

«Евангелие от Марии» – еще один текст на коптском, найденный в 1896 году. Исследователи единодушны в том, что он восходит к середине II века, но не все считают его гностическим по характеру. В нем Иисус рассказывает Марии (почти нет сомнений в том, что это Мария Магдалина) о природе души, и его учения представлены как путь к обретению внутреннего духовного знания. Он также говорит, что ценит ее превыше других учеников – и эти слова воспламеняют гнев Петра; впрочем, именно из-за них текст так полюбился современным христианским феминисткам, утверждающим, что именно в нем показана альтернатива патриархальным отношения раннего христианства. Насколько мне известно, пока никто еще не предложил добавить «Евангелие от Марии» в канон. Тем не менее Карен Кинг предположила, что оно может быть столь же древним, как канонические Евангелия [19], хотя не упоминается у писателей того времени, да и в наши дни о нем никто не знал, пока не нашлись три манускрипта с частично сохранившимся текстом. Главный из них – манускрипт, известный как Papyrus Berolinensis (BG 8502), ныне находящийся в коллекции папирусов Национального музея в Берлине. Этот кодекс содержит четыре произведения в переводе на коптский, и «Евангелие от Марии» стоит первым. Изначальным языком, скорее всего, был греческий [20].

Апостольские мужи

Возможно, еще важнее тех произведений, которые обсуждались до сих пор (главным образом гностических), окажется еще один ряд текстов, созданных во II столетии – это труды апостольских мужей. У Евсевия Кесарийского и Афанасия Великого упомянуты два таких труда: это «Послание Варнавы» (о котором я говорил, когда рассматривал аргумент от пророчеств в главе 10) и «Учение Господа через двенадцать апостолов язычникам», или «Дидахе». Последнее сочинение, вероятно, было написано в Сирии, причем одновременно с ним, скорее всего, в Риме, возникло другое – «Пастырь» Ерма. Эти труды, хотя и не столь известные любителям теорий заговоров, почти попали в Новый Завет. Синайский кодекс IV века, огромная Греческая Библия, созданная примерно в дни Афанасия Великого (и ныне пребывающая в Британской библиотеке), включает в свой новозаветный раздел и «Послание Варнавы», и «Пастыря» Ерма; относились ли книжники к этим произведениям как к каноническим, или же нет, нам неизвестно, но их явно расценивали очень высоко, иначе бы не внесли в авторитетное издание Библии.

«Дидахе» состоит в основном из наставлений в устроении Церкви. В нем разъяснены права и обязанности различных служителей, в число которых входят «пророки» и «апостолы» – как кажется, странствующие проповедники, – а также указаны правила молитвы и, что особенно важно, Евхаристии. Создается впечатление, что в книге отражено то время, когда Евхаристия все еще была реальной, а не символической трапезой, – а она явно перестала быть таковой к середине II века, а значит, текст очень ранний: возможно, он появился даже раньше, чем некоторые из новозаветных книг (см. главы 8 и 10, где рассматриваются вопросы датировки Нового Завета). Когда в нем говорится об изречениях Иисуса, есть чувство, что авторам текста его слова знакомы в форме, предшествующей той, в какой они записаны в Евангелиях. О том, где создано произведение, ведутся споры; главные претенденты – Египет и Сирия, и схожесть с Евангелием от Матфея позволяет склониться ко второму варианту, если, конечно, само Евангелие от Матфея возникло в Сирии. Впрочем, в Египте о «Дидахе» в поздние времена тоже знали: Климент Александрийский, кажется, ссылался на него как на Священное Писание, да и Афанасий Великий, как мы видели выше, тоже был знаком с этим трудом. Сам текст дает нам важные свидетельства о том, каким был уклад церковной жизни, вероятно, в последние годы I столетия.

Молитва Господня выглядит совершенно привычным явлением в молитвенной жизни собрания, о котором говорит «Дидахе»: это первый источник, в котором сказано о том, что молитва возносится три раза в день, а также в нем приводятся евхаристические молитвы, по впечатлению более древние, нежели большая часть из тех, что известны нам:

(9) Что касается евхаристии, благодарите так. Прежде о чаше: благодарим Тебя, Отче наш, за святую лозу Давида, отрока Твоего, которую Ты явил нам через Иисуса, отрока Твоего. Тебе слава во веки! Что же касается преломляемого хлеба (благодарите так): благодарим Тебя, Отче наш, за жизнь и ведение, которые Ты открыл нам через Иисуса, Сына Твоего. Тебе слава во веки! Как этот преломляемый хлеб быв рассеян по холмам и, будучи собран, сделался единым, так да соберется церковь Твоя от концов земли в царствие Твое. Ибо Твоя есть слава и сила чрез Иисуса Христа во веки[53].

Но есть и постановление о том, что пророк волен возносить молитву своими словами – и более того, ему даже следует это делать; это подразумевает, что в Церкви царил такой порядок, при котором пророки почитались особо и получали средства на жизнь в силу своих дарований [«…ибо они ваши архиереи» (13)], а предстояние на Евхаристии ни в коей мере не было прерогативой тех, от кого позже пошли епископы и пресвитеры, или священники. Мы никак не можем узнать, сколь далеко простиралось влияние «Дидахе», поскольку нам даже неведомо, где был сочинен этот труд; но он подрывает любое представление о ранней Церкви как иерархической структуре где бы то ни было.

Забавно, но автор толкует повеление Иисуса «Также, когда поститесь, не будьте унылы, как лицемеры» (Мф 6:16) следующим образом: «Да не совпадают посты ваши с постами лицемеров; ибо они постятся во второй и пятый день по субботе, вы же поститесь в среду и в канун (субботний)» (8). Сложно не ощутить, что пламенный дух Нагорной проповеди сменился чем-то более скучным и пресным. Но это, в конце концов, порядок Церкви, а значит, стоит ожидать того, что он будет более прозаичным, нежели проповедь. А мудрость в нем предлагается немалая:

Если же кто скажет в духе: дай мне денег или чего-нибудь другого, не слушайте его; если же попросит дать для других, неимущих, никто да не судит его (11).

«Послание Варнавы» в чем-то перекликается с «Дидахе»: в обоих произведениях есть краткий трактат о двух путях (добродетели и злодейства: Дидахе 1–6, Послание Варнавы 18–20). Но основная часть послания посвящена истолкованию частей Ветхого Завета на «христианский лад», что я пытался показать в главе 10. Эндрю Лаут говорит об этом так:

Его забота – показать не то, что теперь, с пришествием Христа, ветхозаветные Писания обрели новый, более глубинный смысл, а то, что в отрыве от Христа понять эти Писания вообще невозможно. Их единственный смысл – тот, что раскрыт во Христе; иудеи всегда понимали их неправильно, поскольку толковали их в буквальном смысле [21].

Автор «Послания Варнавы» знает о разрушении Иерусалима, значит, оно, скорее всего, возникло после 70 года – а может быть, и значительно позже. Впрочем, об этом послании упоминают Климент и Ориген, так что оно вряд ли появилось позднее конца II века. Если учесть, что Ветхий Завет трактуется в нем как в сущности христианская книга, то «Послание Варнавы», вероятно, было написано относительно рано – прежде тех времен, когда ветхозаветные Писания стали воспринимать как предумышленно аллегорические; однако все это – дело весьма субъективных впечатлений. В любом случае, это послание было достаточно древним для того, чтобы в IV столетии возник реальный вопрос о том, причислять ли его к новозаветному канону, и хотя Афанасий Великий этому воспротивился, у переписчиков, составлявших Синайский кодекс, видимо, были иные представления.

В «Послании Варнавы» цитаты из Нового Завета встречаются редко – цитируется только Ветхий, и это позволяет высказать предположения о сравнительно раннем времени создания труда. Но часто возникает впечатление, что автор обращается к неким перечням слов Священного Писания, призванным доказать статус Иисуса – иными словами, к testimonia, которые часто появляются и в более поздних сочинениях и, вероятно, распространялись независимо, как сборники изречений Иисуса (если гипотеза об источнике Q верна). Некоторые тексты, процитированные в «Послании Варнавы», в частности стремятся показать, что иудейское богослужение превзойдено во Христе; примерно о том же говорит и Послание в Евреям. В «Послании Варнавы» есть раздел, посвященный Храму, и в этом разделе собраны ветхозаветные тексты, в которых сказано о том, что Бог отвергнет Храм и явит благосклонность к поклонению Ему в духе – поклонению, знамением которого стал Христос:

Наконец, я скажу вам и о храме, как они бедные, в обольщении своем, надеялись не на Бога, Создателя своего, но на здание, так как бы оно действительно было домом Божиим… Но послушайте, как говорит Господь… небо – престол Мой, а земля – подножие ног Моих; где же построите вы дом для Меня, и где место покоя Моего? [Ис 66:1]…

Исследуем теперь, есть ли уже храм Божий. Есть, – там, где Сам Господь хочет создать его и устроить… Получив отпущение грехов и надежду на имя Господне, мы соделались новыми, совершенно вновь созданными; поэтому в обиталище наших сердец, в нас истинно Бог живет… Вот духовный храм, созидаемый Господу!

Послание Варнавы 16

Из «Разговора с Трифоном иудеем», творения Иустина Мученика, мы знаем, что христиане собирали ветхозаветные тексты, к которым можно было обратиться и в спорах с иудеями, и, возможно, в более близкой и важной схватке с «иудействующими» в Церкви – иными словами, с теми, кто воспринимал Ветхий Завет буквально. Некоторые так выступали за иудейскую форму христианства; но другие, ставившие превыше всех Маркиона, желали показать, сколь явно Ветхий Завет не подходит под критерии христианского Священного Писания. Такие тексты, как «Послание Варнавы», вошли в арсенал, применяемый против прямого истолкования ветхозаветных Писаний – и обращенный в защиту духовного истолкования, в свете которого Ветхий Завет обретал христианский смысл.

«Пастырь» – труд совершенно иного рода. Это ряд откровений, по большей части в символической форме; их дает Ерму – главному герою и, предположительно (а может, и на самом деле) автору – Пастырь, ангельское существо. В основном они касаются возведения башни, олицетворяющей Церковь, и слияние в ней разнородных камней, под которыми подразумеваются христиане. Общая цель – поощрить непоколебимость в вере и благих делах, а также решить вопрос, очень волновавший некоторых из ранних христиан: возможно ли второе покаяние в грехах после крещения? В Послании к Евреям уже утверждалось, что нет (см. выше: Евр 6:4–8 и 10:26–31). Однако Ерм говорит о том, что еще одно такое покаяние возможно, но это последний шанс.

Поэтому милосердый Господь сжалился над своим созданием и положил такое покаяние, над которым и дана мне власть. Итак, я говорю тебе, после этого великого и святого призвания, если кто, будучи искушен от диавола, согрешил, – имеет одно покаяние. Если же часто будет грешить и творить покаяние, – не послужит это в пользу человеку, так делающему, ибо с трудом он будет жить в Боге.

Пастырь Ерма. Заповедь IV.3.5–6

Посему хотя и не познавшие Бога и делающие зло предназначены к смерти; но те, которые познали Господа и видели дивные дела Его, если делают зло, будут вдвое наказаны и умрут навеки.

Пастырь Ерма. Подобие IX.18.2 [22]

В общем плане нравственное учение, изложенное в «Пастыре», знакомо нам по иным иудейским и христианским источникам. Добродетельный человек воздерживается от блуда и прелюбодеяния, от пьянства, от роскошной жизни и обжорства, от гордыни, лжи, лицемерия и богохульства (Заповедь VIII.3). Вместо них он должен уделять внимание «делам добродетели»:

Затем следуют добрые дела, состоящие в том, чтобы служить вдовам, печься о сиротах и бедных, избавлять из нужды рабов Божиих, быть гостеприимным (потому что в гостеприимстве является доброе дело), не прекословить, быть уравновешенным, считать себя ниже всех людей, почитать старших возрастом, соблюдать правду, хранить братство, переносить обиды, быть великодушным, не отвергать отпадших от веры, но обращать и успокаивать их, вразумлять согрешающих, не притеснять должников – и тому подобное.

Пастырь Ерма. Заповедь VIII.10

В этом сложно усмотреть что-либо, с чем не согласились бы апостол Павел и другие христианские авторы.

Ерм также пытался прояснить один вопрос, который, как печально известно, в Евангелиях раскрыт очень смутно (см. главу 12), а именно – учение Иисуса о разводе и вступлении в новый брак.

«Если, господин, – сказал я, – кто-нибудь будет иметь жену верную в Господе и найдет ее в прелюбодеянии, то грешен ли муж, если живет с нею?» И он сказал мне: «Доколе не знает греха ее, муж не грешит, если живет с нею. Если же узнает муж о грехе своей жены, и она не покается, но будет оставаться в своем прелюбодеянии, то муж согрешит, если будет жить с нею, и сделается участником в ее прелюбодействе». – «Что же делать, – спросил я, – если жена будет оставаться в своем пороке?» И он сказал: «Пусть муж отпустит ее, а сам останется один. Если же, отпустивши свою жену, возьмет другую, то и сам прелюбодействует». – «Что же, господин, – говорю, – если жена отпущенная покается и пожелает возвратиться к мужу своему, то должна ли она быть принята мужем ее?» И он сказал мне: «Даже если не примет ее муж, он грешит и допускает себе грех великий; должно принимать грешницу, которая раскаивается, но не много раз. Ибо для рабов Божиих покаяние одно. Поэтому ради раскаяния не должен муж, отпустив жену свою, брать себе другую».

Пастырь Ерма. Заповедь IV.1.4–8

Здесь вопрос о втором покаянии возникает снова, в ином контексте. Ясно, что он очень волновал те круги, в которых вращался Ерм – возможно, римские, если верить Мураториеву канону.

То, сколь далеко отстоит «Пастырь» от любого намека на гностицизм, можно увидеть уже в самом начале, где утверждается, что все, сотворенное Богом – благо:

Впрочем, самые последние слова я запомнил, ибо они были немногочисленны и отрадны для нас: «Вот Бог Сил, который невидимою Силою и великим Своим Разумом сотворил мир, и славным Советом Своим благоукрасил тварь, и всесильным Словом Своим утвердил небо, и землю основал на водах, и всемощною Силою Своею создал Свою святую Церковь, которую и благословил.

Пастырь Ерма. Видение I.3.3–4

В целом «Пастырь» – книга спокойная и мирная, разве что слишком затянутая и с обилием повторов. Неудивительно, что некоторые отцы Церкви сочли ее кандидатом на причисление к канону – и что в IV столетии ее все еще могли внести вместе с новозаветными текстами в Синайский кодекс.

Другие неканонические тексты

Неканонические тексты продолжали играть важную роль на протяжении всей истории христианства. Произведения апокалиптического характера вновь активно проявились в конце эпохи Возрождения – впрочем, они всегда начинали звучать, когда люди стремились свергнуть существующий порядок [23]. Они образуют значительную «область полутени» вокруг канонических Писаний – вплоть до того, что некоторые из них внесли свой вклад в расхожее мнение о том, чему на самом деле посвящена Библия. Как пример можно привести, скажем, представления о том, будто Иосиф был стариком, уже имевшим детей, когда женился на Марии, дочери Иоакима и Анны; и о том, что Мария ехала в Вифлеем на осле (обо всем этом повествует «Протоевангелие Иакова», созданное примерно в 150 году и приписываемое Иакову, брату Иисуса); и о том, что три волхва были царями и звали их Каспар, Мельхиор и Валтасар (первое упоминание об этом мы встретим лишь в греческом манускрипте, созданном, вероятно, в Александрии примерно в 500 году и переведенном на латынь под названием Excerpta Latina Barbari – «Отрывки на плохом латинском»). Царский образ магов укоренился столь прочно, что в Германии праздник Богоявления известен как Dreikönigstag, «День трех царей», а в Кёльнском соборе якобы хранятся их мощи.

В дополнительных Евангелиях, посланиях и апокалиптических предвидениях, все продолжавших появляться в античные времена, почти всегда заметна явная зависимость от канонических текстов. Апокрифические Евангелия, в сущности, заполняют лакуны в повествовании о жизни Иисуса или других людей, чьи судьбы, естественно, интересовали читателей.

Прекрасный пример – «Евангелие от Никодима», посвященное Страстям Христовым. Оно начинается со сцены суда над Иисусом у Понтия Пилата, и с этого момента рассказ о жизни Христа, сосредоточенный на свершенных им чудесах, ведется как воспоминания свидетелей того суда. После Распятия и Воскресения Христова «Евангелие от Никодима» переходит к рассмотрению споров между иудеями и тремя тайными учениками Христа: это Никодим, Иосиф Аримафейский и Гамалиил. Кульминацией становится свидетельство двоих сыновей Симеона, которые восстали из мертвых по Распятии Христа и в ярких красках описали то, как Христос сокрушил врата ада и вывел различных ветхозаветных патриархов из преисподней на небеса. Этот апокрифический евангельский рассказ был широко распространен в Средневековье и стал главным источником для драматического описания сцен, предшествующих Воскресению Христа – так называемого Сошествия Христа во ад. Кроме того, «Евангелие от Никодима» дало имена доселе неизвестным персонажам Евангелия – таким как Лонгин, солдат, пронзивший распятого Христа копьем, и Вероника, женщина, исцеленная от кровотечения (Лк 8:44) – как считали, именно она отерла своим платом кровь с лика Христа, несущего свой крест к месту Распятия [24].

Тексты такого рода ставят по меньшей мере два вопроса. Первый звучит так: в сколь великой мере за подробностями некоторых рассказов, вошедших в канонические Евангелия, равно так же стоит желание заполнить лакуну в сведениях? Это вполне могло произойти с рассказами о рождении Христа в Евангелиях от Матфея и Луки с их обилием персонажей – Захария, Елисавета, пастухи, волхвы – в историях, для которых трудно вообразить какой-либо исторический источник. Читатели Нового Завета, даже библеисты, как правило, не решаются – по крайней мере открыто – подходить к трактовке этих историй с таким же скепсисом, с каким все относятся к таким сочинениям, как «Евангелие от Никодима». Существует множество теорий и предположений, особенно вокруг Рождества – скажем, насчет звезды, за которой следовали волхвы; и дату рождения Иисуса, как кажется, все высчитывают по отношению к дням царствования Ирода Великого, о котором упоминает Евангелие от Матфея. И все же нам следует немедленно счесть такие моменты легендарными, если мы встретим их в апокрифических Евангелиях. То, что двое сыновей Симеона восстали из мертвых по Распятии Христовом – это, как кажется, явно легенда. Но вспомним Евангелие от Матфея (Мф 27:52–53), где сказано, что многие тела усопших святых восстали, когда Иисус умер на кресте, вошли в Иерусалим после воскресения и явились многим – ведь это, несомненно, тоже легендарная вставка, разве только намного более ранняя. Так апокрифические евангельские рассказы напоминают нам, что другие Евангелия, вошедшие в канон – даже пусть они древнее и пусть Церковь сочла их авторитетными задолго до того, как их неканоническим двойникам удалось хотя бы возникнуть – исходят из тех же мотивов, и несмотря на то что появились они «рано», это все равно произошло спустя десятки лет после тех событий, о которых они повествуют.

Во-вторых, к чему стремились авторы тех Евангелий, которые, как прямо сказал Барт Эрман, представляли собой явные подлоги? Чего именно они хотели? Чтобы читатели и правда поверили в то, что текст, о котором мы только что говорили, написал Никодим? Или это просто литературная условность, которую, как утверждают – впрочем, бездоказательно – мы встречаем и во Второпавловых посланиях? Или автор желал, чтобы читатели верили в истинность добавленных деталей – тех же споров после Воскресения, упомянутых в «Евангелии от Никодима»? А может быть, это просто благочестивая легенда, призванная то ли в назидание, то ли просто ради развлечения? Опять же, эти вопросы относятся и к каноническим Евангелиям. Если предположить, что Матфей (или тот, кто написал вторую главу Евангелия от Матфея) выдумал странствующую звезду (лично мне кажется, что это очень вероятно), что он пытался сделать? Обмануть читателей, заставив их поверить в том, будто эта звезда реальна? Или это просто была яркая возможность сказать, что Бог ведет людей всех народов и вер к тому, чтобы те почтили Христа – как нам говорят на столь многих проповедях в дни Рождества и Богоявления?

Изучение апокрифических Евангелий напоминает нам о том, сколь трудно понять расположение духа подобных авторов. А это, в свою очередь, заставляет нас задуматься о том, как мыслили авторы, создавшие канонические Евангелия – по крайней мере, должно бы заставлять. Как мы уже видели, в расхожих представлениях о рождении Христа переплелись не только Евангелия от Матфея и Луки – туда примешаны и элементы апокрифов, не в последнюю очередь потому, что сказать, будто они менее правдоподобны, нежели элементы канонических текстов, очень и очень непросто. Если в апокрифических повествованиях о детстве Иисуса и его Воскресении присутствует легендарный или вымышленный материал, тогда, возможно, он есть и в канонических версиях этих историй, и в этом отношении они тоже становятся подлогами – иными словами, их писали люди, знавшие, что повествуют о частностях, свидетелей которым нет. Мы просто не знаем, намеревались ли они сделать так, чтобы читатели в прямом смысле верили историям, сотворенным ими или же их неведомыми предшественниками. С религиозной точки зрения есть два легких пути: верить в то, что эти повествования исторически достоверны – или же отрицать, будто они вообще притязают на эту достоверность, и утверждать, что они изначально задумывались «символически» (или аллегорически – см. главы 12 и 13). А если правда действительно в том, что они создавались с целью убедить читателя в чем-то, чего никогда не случалось – и автор об этом знал? В таком случае их каноничность – это в любом случае не ответ, как бы ни одобряли их отцы Церкви, – а они, как мы видели, их одобряли.

В главе 8 я утверждал, что евангельские повествования, в общем-то, строятся по образцу биографий – и, как мне кажется, это справедливо и для апокрифических, и для канонических Евангелий. Эта классификация не подразумевает, будто все в них является достоверным и их создавали как историографические труды. И в древних, и в современных биографиях могут присутствовать эпизоды, не обязательно исторически точные – но они могут увлекать или проливать свет на характер предмета. В биографиях наших дней такие случаи особо оговорены, но в древние времена такого часто никто не делал: как печально известно, в речах, сохраненных для нас античными писателями, отражено то, что надлежало сказать герою повествования – а не то, что он сказал на самом деле, и это характерно даже для работ, в основе которых лежит историческая критика – скажем, для тех же произведений Фукидида. И насколько же ярче это проявится в библейских повествованиях, в которых историография переплетена с легендой неразрывно? Но перед нами это ставит вопросы и о достоверности, и о намерениях авторов. И отвечать на эти вопросы одинаково сложно, независимо от того, о канонических ли Евангелиях мы говорим – или об апокрифических, отвергнутых ранней Церковью как «подложные». Если в те далекие времена люди с легкостью могли принять фальшивые Евангелия – не знай они, что это поздние творения, а многие, по большей части, об этом знали – то нам, возможно, будет так же легко отвергнуть Евангелия канонические как полные легендарных и вымышленных приращений.

Пытаясь показать, что Евангелия, ныне присутствующие в Библии, оказались в каноне очень рано, я не намеревался утверждать, будто именно по этой причине они становятся «истинными» повествованиями: этот вопрос необходимо исследовать, и пути, призванные в этом помочь, рассмотрены в главе 8. Текст может быть очень древним, его могут принять везде как авторитетный – но тем не менее он все еще может оказаться неточным или даже вымышленным. В этой главе я не стремился подтвердить истинность канонических Евангелий в сравнении с апокрифическими; я просто хотел показать, что первые получили широкое признание уже в ранний период истории христианства, а вторые – нет. И все-таки даже те Евангелия, которые Церковь отвергла, часто оказывали влияние на последующие поколения – в тех частностях, о которых повествовали. Да, тексты, даже не принятые официально, могут сохранять свою важность, особенно для тех, кто нечетко представляет себе пределы канона – хотя епископы и богословы думают, что им-то эти пределы уж точно известны.

Некоторые из апокрифических Евангелий весьма увлекают, и более всех – «Протоевангелие Иакова», где описан момент, когда на глазах Иосифа мир вдруг замирает – в тот самый миг, когда у Марии рождается Иисус (в пещере – это все еще часть традиций в восточном православии).

И вот я, Иосиф, шел и не двигался. И посмотрел на воздух и увидел, что воздух неподвижен, посмотрел на небесный свод и увидел, что он остановился и птицы небесные в полете остановились, посмотрел на землю и увидел поставленный сосуд и работников, возлежавших подле, и руки их были около сосуда, и вкушающие (пищу) не вкушали, и берущие не брали, и подносящие ко рту не подносили, и лица всех были обращены к небу. И увидел овец, которых гнали, но которые стояли. И пастух поднял руку, чтобы гнать их, но рука осталась поднятой. И посмотрел на течение реки и увидел, что козлы прикасались к воде, но не пили, и все в этот миг остановилось[54].

Протоевангелие Иакова 18:2

Подобные украшения евангельских рассказов ничем не угрожают христианской ортодоксии, но тем не менее ни одно из них не вошло в канон – просто потому, что «Протоевангелие Иакова» возникло слишком поздно: Новый Завет уже обрел более-менее завершенную форму еще до конца II века, и к нему уже ничего нельзя было добавить. Такие произведения, как «Протоевангелие Иакова», по-прежнему пользовались большим почетом, и они присутствуют в более чем сотне греческих манускриптов, – но они не были Священным Писанием, даже несмотря на то, сколь много они внесли в историю о рождении Христа [26]. Впрочем, «Протоевангелие Иакова», хоть и формально не вошедшее в канон, обрело каноничность по крайней мере в нескольких областях христианского воображения.

12. Библейские манускрипты

Путь, приведший к формированию Библии и ее облечению в канон, был долгим и извилистым. Но как мы получили ту Библию, которой обладаем сегодня? В то время, когда до появления книгопечатания оставались еще долгие века, мы могли только переписывать манускрипты и передавать их друг другу – и риск был не только в опасности ошибок при копировании, но и в том, что текст могли умышленно изменить. То же самое справедливо и для классических текстов. Только в тех древних культурах, где писали на таких материалах, как камень и глина – а так все обстояло главным образом в Месопотамии, – или там, где климат позволял хранить даже непрочный материал, наподобие папируса, как в Египте, – до наших дней документы сохранились в том виде, в каком оставил их изначальный автор, даже несмотря на то, что мы часто имеем дело с копиями. Но ни от Древнего Израиля, ни от ранней Церкви у нас не осталось оригиналов – иными словами, манускриптов, написанных рукой пророка Исаии или апостола Павла, а сам Иисус, насколько нам известно, ничего не писал [1].

Впрочем, в целом у нас довольно много древних библейских манускриптов, текст в них, как кажется, вполне сохранен, и истории явно одни и те же – по крайней мере в общих чертах. Но в этом отношении два Завета, Ветхий и Новый, очень разнятся.

Новый Завет

Существует несколько тысяч новозаветных манускриптов, восходящих к I веку, от древних фрагментов папируса до огромных, искусно изготовленных рукописных сводов IV столетия – таких как Синайский кодекс. Есть манускрипты на греческом языке, изначальном для новозаветных авторов, есть и переводы на другие, в том числе даже на языки Северной Европы – скажем, готский (см. главу 18). Текстологам, изучающим Новый Завет, приходится проделывать трудную и кропотливую работу, и ранние попытки установить «исходный текст» любой книги теперь по больше части отложены: теперь мы стремимся последить историю разных «семейств» манускриптов и таким образом выяснить наличие разных параллельных традиций, связанных с тем, что именно содержит та или иная книга.

И у нас нет, и не может быть, никакого текста «Нового Завета» в том виде, в каком он вышел из-под пера Павла, Луки или Иоанна; мы располагаем лишь вариантами. То, какие последствия это окажет на теории о вдохновенности и авторитетности Нового Завета, мы еще только начинаем выяснять. Скажем, там, где дело касается слов Иисуса, мы зачастую лишь приблизительно знаем, что он, предположительно, говорил (и говорил ли он это на самом деле – таким, конечно же, становится наш следующий вопрос).

Новозаветные манускрипты [2] или их части – некоторые представляют собой лишь фрагменты – классифицируются в соответствии с системой, которая подкреплена международными соглашениями и находится в ведении Института новозаветных текстологических исследований в немецком Мюнстере. Манускрипты подразделяются на четыре категории, и их много: например, у нас есть примерно 2500 Евангелий, сохранившихся полностью или частично – и поодиночке, и вместе. (Это значительно превышает число манускриптов с неканоническими произведениями, дошедших до наших дней из Античности, и, может быть, это знак того, что их и правда запрещали и изымали, как гласит о том теория заговора Дэна Брауна, – но может оказаться и так, что к ним просто намного реже обращались и столь же редко их переписывали.)

Синайский кодекс, один из великих унциальных рукописных сводов. В верхней части левой колонки сразу за стихом Ин 7:52 следует стих Ин 8:12 – опущена история женщины, взятой в прелюбодеянии, которую мы находим в большинстве современных Библий

В первую категорию [3] входят папирусы, которым присвоена сигла P и номер, который иногда надписывается как верхний индекс: так, P45 или P^45 – это папирусный документ, найденный в Египте, содержащий части всех четырех Евангелий и восходящий к концу II века или началу III столетия. В папирусе P63 содержится большая часть Евангелия от Иоанна, а в папирусе P73 – большие разделы из Евангелий от Иоанна и Луки. Папирус в то время был распространенным писчим материалом. Его делали из папирусной осоки, или бумажного тростника, выкладывали полосками и соединяли крест-накрест. Он очень непрочен, как и бумага – кстати, свое название в английском, paper, она получила именно от папируса. Но в Египте он мог храниться долго: там было очень сухо, и именно оттуда до нас дошла большая часть уцелевших папирусов. Папирусы с новозаветными текстами восходят ко II–VII векам – и в их число входят самые древние манускрипты из тех, которыми мы обладаем.

Знаменитые рукописные своды, тот же Синайский кодекс, написанный в конце IV века, вероятно, в Риме, принадлежат ко второй категории, обычно известной как унциалы из-за характерного начертания букв – мы назвали бы их заглавными – по всему документу. Это справедливо и для папирусов, но унциалы отличаются тем, что написаны на пергаменте. Этим текстам присваивается номер, начинающийся с нуля – так, Синайский кодекс имеет номер 01 – а также буква, по которой их обычно и опознают. У Синайского кодекса это «алеф» (), буква еврейского алфавита, а другим кодексам присвоены греческие или латинские буквы. Другие важные унциалы – это Ватиканский кодекс (B), он чуть древнее, но, вероятно, тоже римский, и Кодекс Безы (D) – произведение V века, написанное, возможно, в Италии или во Франции. В этих документах содержится не только Новый Завет, но и Ветхий Завет на греческом языке (Септуагинта, или Перевод семидесяти толковников – см. главу 18), а в Синайском кодексе, как мы уже отмечали в предыдущей главе, еще и книги, которые сейчас не входят в канон. Синайский кодекс, хранящийся в Британской библиотеке, практически полон, хотя нескольких страниц в нем недостает: некоторые все еще находятся в монастыре Святой Екатерины на Синае – кстати, там и был найден манускрипт, а после его отправили в Санкт-Петербург «во временное пользование» (впоследствии, в 1933 году, его продал в Британский музей Иосиф Сталин), а некоторые – в других местах. Ватиканский кодекс родом из Египта, но с XV века пребывал в Ватиканской библиотеке. Кодекс Безы находится в Кембридже: его преподнес в дар университету Теодор Беза в 1581 году. В нем содержатся Евангелия и Книга деяний святых апостолов на греческом и латинском языках, а текст располагается на развороте. Как мы уже видели прежде, форма кодекса типична и характерна для христианских библейских манускриптов, и почти никакие манускриптах не проявляют того, будто когда-то имели форму свитков – даже папирусы явно взяты из кодекса. Что интересно, с неканоническими книгами все часто совершенно иначе: они по крайней мере иногда предстают в форме свитков. Как мы читали в главе 10, это позволяет предположить, что христиане еще в самые ранние времена решили сделать кодекс формой своих собственных особых писаний – возможно, ради осознанного контраста с греческими, римскими и иудейскими книгами, хотя (об этом тоже говорилось в главе 10) здесь все непросто и неясно. До наших дней дошло 196 унциальных кодексов (некоторые очень фрагментарны) с теми или иными частями Евангелий.

Начиная с X века в Византийской империи требовалось огромное число Библий, и развился более свободный курсив, или «минускульный» (использующий строчные буквы) стиль письма, благодаря которому переписывать книги начали быстрее. Существует примерно 3000 минускульных манускриптов с новозаветными текстами, и каждому из них просто присвоен порядковый номер: от 1 до 2856. По большей части эти документы написаны на пергаменте, но есть и другие, написанные на бумаге, которую стали изготавливать на Западе в XIII столетии. К этому времени текст Нового Завета уже закрепился в стандартной форме, получившей название византийской, или койне. Можно было бы ожидать, что ранние манускрипты окажутся ближе друг к другу, а со временем число вариантов будет только возрастать. Но, скорее, все наоборот: в самых ранних папирусах вариаций больше всего, а по прошествии веков развился согласованный текст. Это не значит, будто в византийских манускриптах не было важных вариаций: многие из них были переписаны с намного более древних документов и сохранили раннее прочтение, которое текстуальные критики теперь пытаются опознать. Да, манускрипты расходились со временем – но сходились они, в общем-то, быстрее.

Четвертый тип манускриптов – лекционарий. Это тексты, не выстроенные в таком же порядке, как Библия – просто пассажи, которые читались на литургии в те или иные дни. Такие книги все еще существуют во всех церквях, соблюдающих установленный чин литургии, и избавляют читателя от необходимости искать соответствующий пассаж в Библии – это не так-то просто и сейчас, а в мире без нумерации страниц и большими громоздкими кодексами это было не в пример сложнее. Тексты лекционариев, сохранившиеся по большей части на бумаге и пергаменте, опознаются по литере l, стоящей в курсивном начертании перед номером; их примерно 2500, по большей части они написаны минускульным письмом, датируются не ранее чем VIII веком и, как правило, содержат евангельские пассажи. Текст может быть интересен: то, что читалось на литургии, склонно соответствовать традиции, и в таких манускриптах могли сохраниться ранние прочтения. Новый лекционарий часто списывали с другого, а не со всей Библии, так что у них своя собственная традиция.

Есть и другие важные источники библейского текста. Цитаты в произведениях раннехристианских писателей могут подсказать нам, с какой формулировкой был знаком тот или иной автор – и она может отличаться от той, какая дошла до нас в сохранившихся манускриптах. Иногда она может отразить утраченную традицию. Но тексты цитировались по памяти, и более того, в первых веках христианской эры за проповедником все еще признавалось право слегка импровизировать на основе записанного текста (об этом говорилось в главе 10) – оттого и могли появиться различия, и всегда сложно узнать, сколь великую роль могли играть эти причины. Тем не менее кое-где мы можем установить характерное прочтение.

Еще один источник – древние переводы Библии. Они существуют на многих языках: это латынь, сирийский, коптский, армянский, грузинский, церковнославянский и даже (как отмечалось выше) готский. И если мы где-то встречаем отклонение от знакомого нам греческого текста, то никогда не следует забывать о том, что переводчик, возможно, располагал другим текстом – а не менял тот, который известен нам. Древние переводы часто известны как «версии». И компетентный текстолог должен непременно знать несколько языков.

Кроме того, среди источников есть и амулеты – краткие пассажи из Библии, предназначенные для того, чтобы носить их на шее как оберег от злых сил, – и копии Евангелий, сделанные для предсказания будущего, с отметками напротив соответствующих стихов. Как и лекционарии, это неполные Библии, но всегда остается возможность, что в них сохранены подлинно древние варианты текста.

В современных печатных изданиях Нового Завета всегда представлен разноплановый текст, прошедший критику, иными словами, тот, который, по мнению редактора (или, как правило, совета редакторов), является самым древним из многих прочтений, часто засвидетельствованных в том или ином случае. Часто это – вопрос интуиции, но есть и широкие общие принципы, которые можно применить. Например, там, где в двух манускриптах сохранены разночтения, критик предпочтет тот манускрипт, в котором меньше признаков того, будто в него вносили перемены – возможно, потому, что там эти перемены не так бросаются в глаза, а может быть, документ кажется менее ортодоксальным, если рассматривать его уже из нашего времени. Это похоже на «принцип непохожести», о котором я рассказывал в главе про изучение Евангелий – когда мы склонны полагать, что изречение подлинно принадлежит Иисусу, если не можем счесть правдоподобным то, будто его придумал кто-то еще, поскольку оно отличается от всего, что ранняя Церковь хотела бы ему присвоить. С текстами все примерно так же: если в какой-либо из версий изречения присутствуют своего рода острые углы, а другая звучит мягче, то мы можем решить, что острые углы просто сгладили – ведь никто бы не стал брать изречения, сказанные со спокойным и мирным тоном, и вносить в них лишние шероховатости, а вот в то, что эти «неловкие моменты» вполне можно было убрать, поверить легче.

В главе 8 мы привели в пример два Евангелия – от Марка и Матфея – с разными версиями ответа Иисуса некоему человеку, спросившему, как обрести вечную жизнь:

Когда выходил Он в путь, подбежал некто, пал пред Ним на колени и спросил Его: Учитель благий! что мне делать, чтобы наследовать жизнь вечную? Иисус сказал ему: что ты называешь Меня благим? Никто не благ, как только один Бог.

Мк 10:17–18

И вот, некто, подойдя, сказал Ему: Учитель благий! что сделать мне доброго, чтобы иметь жизнь вечную? Он же сказал ему: что ты называешь Меня благим? Никто не благ, как только один Бог[55].

Мф 19:16–17

Принцип непохожести говорит нам о том, что версия Марка, скорее всего, восходит к словам самого Иисуса: формулировка в Евангелии от Матфея как будто смягчает изречение, в котором Иисус резко проводит разницу между собой и Богом, в то время как ранняя Церковь, напротив, стремилась выдвинуть идею его единства с Богом. И если бы кто-то в ранней Церкви встретил версию Матфея, никто бы и не подумал исправлять ее на явное отрицание божественности Иисуса, звучащее в Евангелии от Марка; а значит, именно у Марка, скорее всего, сохранена изначальная версия изречения.

Тот же принцип действует на том уровне, когда мы определяем, какая из версий пассажа с большей вероятностью соответствует изначально записанным словам. В начале Четвертого Евангелия мы читаем:

А тем, которые приняли Его, верующим во имя Его, дал власть быть чадами Божиими, которые ни от крови, ни от хотения плоти, ни от хотения мужа, но от Бога родились. И Слово стало плотию, и обитало с нами[56].

Ин 1:12–14, курсив добавлен

Кажется, это сказано о духовном возрождении тех, кто верит в Слово Божье, обретшее свое воплощение в Иисусе Христе – и о том, что это возрождение отличается от изначального рождения в теле. Но в нескольких древних традициях (латинской и сирийской), а также в цитатах из Тертуллиана и Иринея, звучит иное:

А тем, которые приняли Его, верующим во имя Его, дал власть быть чадами Божиими; Он, который ни от крови, ни от хотения плоти, ни от хотения мужа, но от Бога родился. И Слово стало плотию, и обитало с нами.

Здесь именно Слово Божье рождено не естественным образом, а только от Бога. Как полагает большинство библеистов, это отсылка к непорочному зачатию Иисуса, обычно упоминаемому как рождение от Девы – доктрина о том, что у него не было отца по плоти, но он «принял плоть от Духа Святого и Марии Девы», как выражают это христианские Символы веры.

И как нам решить, каким был изначальный вариант текста или близкий к нему? Нечто сродни принципу непохожести позволяет выдвинуть такой аргумент: никто, столкнувшись с текстом, повествующим про рождение от Девы, не стал бы менять его на утверждение о возрождении верующих, поскольку так он бы отверг центральный пункт христианской доктрины. И потому вероятнее то, что из примеров, приведенных выше, первый древнее – и текст слегка изменили, обратив его в свидетельство того, чему позже предстояло стать ортодоксальной христианской доктриной. Подобные наращения Барт Эрман называет «искажениями правоверных в Священном Писании», предполагая, что «книжники время от времени правили слова в своих священных текстах, стремясь повысить их “ортодоксальность” и не позволить христианам, исповедующим иные, “отклонившиеся от нормы” воззрения, использовать эти писания» [5].

В данном случае у нас, как бы там ни было, есть поразительное множество подтверждений из всех греческих манускриптов, свидетельствующих в пользу первого примера. Но даже без этих подтверждений нам, возможно, все равно следовало бы предпочесть первый, на основании того, что именно он с большей вероятностью был изменен на вторую версию, а не наоборот. Этот аргумент не помешал напечатать в Иерусалимской Библии (см. главу 18) вариант «родился» и при этом не указать в сноске, сколь ненадежны основания для такого прочтения. По всей видимости, то же самое давление догмы, из-за которого изначально появилась форма единственного числа, воздействовало на переводчиков и в 1960-е годы.

Другой, похожий пример – изречение Иисуса, записанное в Евангелии от Матфея:

О дне же том и часе никто не знает, ни Ангелы небесные, ни Сын, а только Отец Мой один[57].

Мф 24:36

В большинстве манускриптов слова «ни Сын» отсутствуют, хотя они есть в самых лучших и ранних, да и к тому же встречаются в Евангелии от Марка (Мк 13:32). Мы имеем все права утверждать, что манускрипты, сохранившие этот вариант, в общем-то, более надежны, так что на этом основании слова «ни Сын» стоит сохранить. Еще более весомый аргумент появляется сразу же, как только мы снова задумаемся о том, какой вариант мог быть изначальным, а какой – измененным. В ранней Церкви, как правило, верили в то, что Иисус, как и сам Бог, был всеведущ – поскольку он, несомненно, был Богом. Если в тексте отсутствовала отсылка к тому, что Сын ничего не знал о последних днях и говорил о том, что подобное известно лишь Отцу, правоверный христианин вряд ли стал бы вносить такую отсылку. Намного вероятнее то, что переписчики, тяготевшие к ортодоксии, просто устранили ее, чтобы не оставлять намеков на незнание Сына и не ставить под вопрос божественность Иисуса. Таким образом, манускрипты, в которых эти слова отсутствуют, становятся, опять же, «искажениями правоверных». (В данном случае аргументу придает силу и синтаксис стиха: без слов «ни Сын» у нас остается лишь часть «ни Ангелы небесные, а только Отец Мой один», а частица «ни» с союзом «а» не сочетается никак – она требует еще одной частицы «ни»; причем на греческом этот пример столь же поразителен.)

Синайский кодекс то искажает, то восстанавливает текст, выделывая резкие кульбиты: можно увидеть, что вначале в манускрипте присутствовали слова «ни Сын», потом их убрали, а еще позже очередной переписчик снова их вписал. Это устранение начинается с очень ранних времен: о наличии краткой версии стиха свидетельствует еще Ориген, – впрочем, это не значит, будто она, получив его подтверждение, становится истинной. У нас есть достойные причины, позволяющие допустить, почему текст «укоротили», но почти невозможно представить, при каких условиях хоть кто-нибудь внес бы слова, намекающие на столь «низкую» христологию [7].

После того как мы установили древнейшую версию, доступную нам, нам не следует обманываться и думать, будто мы тем самым узнали истинные слова, произнесенные Иисусом, или же точные исторические подробности того, что он свершил, или даже то, что изначально написал автор. Уверенность в чем-либо подобном критику недоступна. Лучшее, чего можно достичь – это установить самую раннюю версию рассказа или изречения, которую мы способны воссоздать. Там, где дело касается изречений, следует помнить, что Иисус, вероятно, учил на арамейском, и любая греческая версия его слов, сколь бы древней она ни была – это перевод, причем более ранний, нежели любой дошедший до нас евангельский манускрипт, да и сами Евангелия в любом случае созданы через десятки лет после эпохи Иисуса. История евангельских текстов, или, в данном случае, посланий, вовсе не хаотична, и во многом она представляет собой единую традицию – но сама сущность материала не позволяет нам с уверенностью говорить о том, будто у нас есть доступ к словам самого Иисуса. А вот и практические примеры критики текста.

Пример I: Женщина, взятая в любодеянии

В Евангелии от Иоанна – в том виде, в каком оно дошло до нас – есть рассказ, в котором многие видят саму суть сострадания и снисхождения Иисуса, а также его проницательности в спорах с противниками: это рассказ о женщине, взятой в прелюбодеянии, Ин 7:53 – 8:11.

И разошлись все по домам. Иисус же пошел на гору Елеонскую. А утром опять пришел в храм, и весь народ шел к Нему. Он сел и учил их. Тут книжники и фарисеи привели к Нему женщину, взятую в прелюбодеянии, и, поставив ее посреди, сказали Ему: Учитель! эта женщина взята в прелюбодеянии; а Моисей в законе заповедал нам побивать таких камнями: Ты что скажешь? Говорили же это, искушая Его, чтобы найти что-нибудь к обвинению Его. Но Иисус, наклонившись низко, писал перстом на земле, не обращая на них внимания. Когда же продолжали спрашивать Его, Он, восклонившись, сказал им: кто из вас без греха, первый брось на нее камень. И опять, наклонившись низко, писал на земле. Они же, услышав то и будучи обличаемы совестью, стали уходить один за другим, начиная от старших до последних; и остался один Иисус и женщина, стоящая посреди. Иисус, восклонившись и не видя никого, кроме женщины, сказал ей: женщина! где твои обвинители? никто не осудил тебя? Она отвечала: никто, Господи. Иисус сказал ей: и Я не осуждаю тебя; иди и впредь не греши.

В английском переводе Библии, в редакции NRSV, сам пассаж заключен в квадратные скобки и к нему дается сноска, в которой приводятся факты о тексте:

В древнейших авторитетных источниках стихи 7:53 – 8:11 отсутствуют; в других авторитетных источниках пассаж добавлен сюда, или же после стиха 7:36, или же после 21:25, или же приводится в Евангелии от Луки после стиха 21:38 с вариациями текста; некоторые помечают этот пассаж как сомнительный.

К «древнейшим авторитетным источникам» относятся, по сути, почти все древние манускрипты, и среди них – Синайский кодекс и Ватиканский кодекс, множество папирусов, латинских версий и переводов на коптский. В одном минускульном манускрипте, датированном IX веком, под номером 565, есть заметка, сделанная переписчиком: он пишет, что этот пассаж присутствовал в той рукописи, с которой делалась копия, но лично он счел рассказ подложным и опустил. Эта история есть лишь в нескольких манускриптах, и, как уже отмечалось, в Евангелиях она встречается в самых разных местах, причем как в Евангелии от Луки, так и в Евангелии от Иоанна. В привычном для нас месте Евангелия от Иоанна она находится в Кодексе Безы и в византийском тексте, но если рассмотреть свидетельства, то кажется очевидным, что она была частью «свободно плавающей» традиции, связанной с Иисусом, и не имела четко определенного места ни в одном из евангельских повествований. Тем не менее о ней знали еще со II столетия: это ясно из цитаты, которую привел один раннехристианский автор, Папий Иерапольский (70–163) (согласно «Церковной истории» Евсевия). Он говорит, что эта история существовала в «Евангелии от евреев»: текст этот до нас не дошел, но иногда цитируется у некоторых древних писателей. Папий жил в начале II века – вскоре после того, как, согласно большинству датировок, возникли Евангелия. Именно он уверял, что Марк был личным секретарем апостола Петра и записывал под его диктовку. А одна вариация присутствует в армянском Евангелии X века[58]:

Некая женщина была взята в грехах, и все свидетельствовали против нее, что она заслуживает смерти. Привели ее к Иисусу (увидеть), что он повелит, дабы смогли они злословить на него. Иисус дал ответ и сказал: «Придите, кто без греха, бросьте камни и забейте ее до смерти». Но сам он, склонив голову, писал перстом на земле, во оглашение грехов их; и прозревали они отдельные грехи свои на камнях. И, устыдившись, удалились они, и никого не осталось, но только женщина. И рек ей Иисус: «Иди с миром, и вознеси жертву за грехи, как написано в их законе» [8].

По сути, это та же самая история, но совершенный грех в ней не указан как прелюбодеяние, да и завершение у нее иное: оно больше согласуется с тем, что Иисус говорит прокаженным, которых исцелил, как повествует о том Евангелие от Луки (Лк 17:14). Кроме того, тут говорится, что именно писал на земле Иисус – это были грехи обвинителей женщины – так находит свое разрешение и эта загадка, волнующая почти всех, кому знакома эта история.

Непреодолимое бремя свидетельств заставляет предположить, что печатать этот рассказ как часть Евангелия от Иоанна – неправильно: скорее, он в лучшем случае должен приводиться как приложение к Евангелиям. Более того, один ряд манускриптов располагает ее после Евангелия от Иоанна, а в одном манускрипте XI века (под номером 1333) она стоит после Евангелия от Луки. (В сущности, темы пассажа, затрагивающие божественное сострадание, явленное через Иисуса, и заботу о благе женщин, для Луки типичны более, нежели для Иоанна.) Будь она менее пространной и менее любимой, эта история вряд ли вообще появлялась бы в современных печатных Библиях – но любые попытки ее устранить встречают неимоверное сопротивление.

Восходит ли эта история к подлинным воспоминаниям об Иисусе? Это совершенно иной вопрос. Прочно закрепленного места в Евангелиях у нее нет, и это предполагает, что перед нами, по сути, часть устной традиции, какими были и все предания об Иисусе до тех пор, пока авторы Евангелий не зафиксировали их в письменной форме. Как мы видели, она могла стать известной в то же самое время, что и другие евангельские повествования, и не попади она в пару-тройку манускриптов, мы бы читали ее как а́графа, одну из незаписанных историй, цитируемых у многих раннехристианских авторов, а а́графа вполне могли быть подлинными. Впрочем, это, возможно, напомнит нам о том, что у нас никак не получится увериться в истинности чего бы то ни было в Евангелиях, если понимать слово «увериться» в значении «установить доказанность при полном отсутствии оснований для сомнения». Вероятность того, что истории, приведенные в Евангелиях, подлинные, основана не на рассмотрении каждой отдельной детали, а на суммарных свидетельствах, касающихся связности всего повествования; и рассказ о женщине, взятой в любодеянии, кажется столь же вероятным претендентом на истинность, как и большая часть рассказов об Иисусе. Если уж на то пошло, тогда тот странный случай, когда он дважды что-то пишет на земле, скорее свидетельствует о достоверности рассказа, поскольку он явно представлял трудность для древних толкователей (как представляет ее и сейчас); армянская версия – это явная попытка придать всей истории смысл и сделать ее более связной. Зачем кому-то выдумывать подробность, которую никто не в состоянии в достаточной мере объяснить?

Итак, даже если сказать, что рассматриваемая история не является частью изначального Евангелия – это, в сущности, не значит, будто она вымышлена: она может быть частью подлинной древней традиции, передаваемой из уст в уста и просто не попавшей в тот текст, который Иоанн (или Лука) писал в своем Евангелии. Но здесь есть и неожиданный, причем не самый приятный финал. Просто по той же самой логике тот факт, что история является частью изначального Евангелия, не доказывает, будто она истинна. Рассказ о женщине, взятой в любодеянии, может быть подлинным; а рассказ о женщине, отершей Иисусу ноги своими волосами (Лк 7:36–50), отражающий те же самые темы сострадания, явленного Иисусом в пример сострадания Божьего, может быть ложным – и его мог сочинить сам евангелист:

И вот, женщина того города, которая была грешница, узнав, что Он возлежит в доме фарисея, принесла алавастровый сосуд с миром и, став позади у ног Его и плача, начала обливать ноги Его слезами и отирать волосами головы своей, и целовала ноги Его, и мазала миром… [И сказал Иисус: ] …прощаются грехи ее многие за то, что она возлюбила много, а кому мало прощается, тот мало любит. Ей же сказал: прощаются тебе грехи. И возлежавшие с Ним начали говорить про себя: кто это, что и грехи прощает? Он же сказал женщине: вера твоя спасла тебя, иди с миром.

Лк 7:37–38, 47–50

Обе истории дошли до нас из ранней Церкви, и ни в том, ни в другом случае их связь с Иисусом нельзя показать с абсолютной достоверностью.

Пример 2: Развод и вступление в новый брак

Подтверждений тому, что и Иисусу, и апостолу Павлу приходилось отвечать на вопросы касательно развода, неимоверно много. Во всех синоптических Евангелиях содержатся изречения, связанные с этой темой (Мк 10:2–12; Мф 5:27–32, 19:3–9; Лк 16:18); Павел говорит о браке и разводе в Первом послании к Коринфянам (1 Кор 7). Проблемы, имеющие отношение к критике текста, рассмотрены с величайшей ясностью в книге Дэвида Чарльза Паркера [9], и здесь я лишь вкратце скажу о его аргументах.

Проблемы три: 1) разночтения в Евангелиях; 2) разночтения в манускриптах; 3) истолкование смысла изречений. Посредством их мы можем увидеть, что критика текстов неотделима от общего изучения самих Евангелий и от понимания того, что мог подразумевать Иисус – и чего он не мог подразумевать.

И в первую очередь мы рассмотрим разночтения в Евангелиях:

Кто разведется с женою своею и женится на другой, тот прелюбодействует от нее; и если жена разведется с мужем своим и выйдет за другого, прелюбодействует.

Мк 10:11–12

Кто разводится с женою своею, кроме вины любодеяния, тот подает ей повод прелюбодействовать; и кто женится на разведенной, тот прелюбодействует.

Мф 5:32

Кто разведется с женою своею не за прелюбодеяние и женится на другой, тот прелюбодействует; и женившийся на разведенной прелюбодействует.

Мф 19:9

Всякий, разводящийся с женою своею и женящийся на другой, прелюбодействует, и всякий, женящийся на разведенной с мужем, прелюбодействует.

Лк 16:18

Два различия тут же бросаются в глаза. Согласно Евангелию от Марка, у жены остается возможность развестись с мужем, остальные Евангелия такой возможности не дают; а в Евангелии от Матфея приводится так называемая «оговорка от Матфея», разрешающая развод на основании «любодеяния» жены. Насчет первого пункта нам известно, что иудейский закон совершенно не позволял женам разводиться с мужьями – по сути, так все и сейчас обстоит в семьях ортодоксальных иудеев – а вот римское право позволяло, и это давало повод полагать, что Марк, возможно, писал Евангелие в Риме. (Римское право должны были знать во всей империи, так что это, скорее всего, недостаточно весомая причина помещать Марка в тот или иной регион.) Формулировка, звучащая в Евангелии от Марка, вряд ли восходит к Иисусу: он говорил в иудейском контексте, а не устанавливал правила для действия римского закона. Что касается второго пункта, то избавительная оговорка кажется поздней корректировкой изначально безусловного утверждения; и следует заметить, что ни в какие манускрипты с текстом Евангелия от Марка ее не вносили. Такое впечатление, что она свойственна только тексту Матфея. В более общем виде, есть различия и в самой представляемой ситуации. В Евангелии от Марка (Мк 10) сказано, что вступление в новый брак после развода представляет собой прелюбодеяние, и то же самое говорится в Евангелии от Матфея (Мф 19); там же, у Матфея (Мф 5) сказано, что развод с женой превращает ее в прелюбодейку и женитьба на разведенной – тоже прелюбодеяние; а в Евангелии от Луки (Лк 16) сочетаются идеи и Марка, и Матфея и говорится, что муж, вступая в новый брак после развода, совершает прелюбодеяние, равно как и в том случае, если женится на разведенной.

Все уже и так очень сложно, но если мы привлечем свидетельства из манускриптов, сложности только возрастают. Возьмем одну лишь десятую главу Евангелия от Марка. Перевод NRSV следует Синайскому кодексу (). Но есть и много других вариантов прочтения:

Если жена разведется с мужем своим и выйдет за другого, прелюбодействует; и если муж разведется с женою своею, прелюбодействует.

Вашингтонский кодекс, W

Если жена разведется с мужем своим и выйдет за другого, прелюбодействует; и если муж разведется с женою своею и женится на другой, прелюбодействует.

Минускульные рукописи 1 и 209

Кто разведется с женою своею и женится на другой, тот прелюбодействует, и если жена разведется с мужем своим и будет отдана за другого, прелюбодействует.

Александрийский кодекс, А

Если муж разведется с женою своею, прелюбодействует от нее; и если жена отделится от мужа своего и выйдет за другого, прелюбодействует от него; так же и тот, кто женится на разведенной с мужем, прелюбодействует.

Три манускрипта на архаической латыни

Одно различие, на первый взгляд небольшое, но имеющее огромную важность, заключается в том, «выйдет» ли упомянутая жена за другого (W и) или «будет отдана» (А и Византийский текст). В последнем варианте прочтения, процитированном выше по неким латинским манускриптам, как кажется, сочетаются Евангелия от Марка и Луки и добавлено условие Луки касательно того, кто женится на разведенной. Что еще более важно, прочтение в W позволяет предположить, будто прелюбодеяние – это не только вступление в новый брак, а уже сам по себе развод с женой; такая позиция достойна крайне суровых ригористов. Более того, вариант W говорит о жене, разводящейся с мужем, прежде, нежели о муже, разводящемся с женой, как будто это представляло более великую опасность; и то же самое мы видим в минускульных рукописях 1 и 209. Так только в пределах манускриптов с Евангелием от Марка – только одним из синоптических – уже присутствует целый ряд учений.

Третий важный аспект состоит в том, чтобы задать интерпретационные вопросы, выходящие за рамки и критики текстов, и попыток воссоздать самые ранние евангельские традиции. Скажем, что значит «любодеяние» в оговорке от Матфея? На греческом это слово звучит как πορνεία, и у него возможен целый ряд значений, от измены до проституции. В ранней Церкви оно, безусловно, означало измену. Можно, подобно Паркеру, спорить о том, что избавляющая оговорка призвана не столько обозначить условие, при котором возможен развод, сколько показать, что развод с верной женой неправилен, – нам необходимо помнить, что развестись с женой согласно иудейскому закону было довольно-таки легко, и это можно было совершить по самым тривиальным причинам, скажем, если та плохо готовила. Что до вступления в новый брак, семья легко могла принудить разведенную женщину ко второму браку, возможно, нежеланному, и изречения, во всех формах, предохраняют от этого. (Потому в случае, когда речь идет о жене, столь важен вариант «будет отдана» по сравнению с первым вариантом «выйдет»: он делает упор на пассивной роли женщины.) «Можно… увидеть, что проблема, к которой обращен пассаж, прямо противоположна тому значению, которое ему обычно придают. Его толкуют так, словно он призван воспрепятствовать разведенным, желающим снова сочетаться браком. А на самом деле он призван уберечь тех, кого заставляют вступать в брак против воли» [10]. По сути, почти все варианты изречений призваны в первую очередь защитить женщин, провозглашая о том, что развод незаконен всегда, кроме самых крайних обстоятельств, и исключая принуждение к новому браку. Характерной чертой обстановки, в которой учил Иисус, был явный дисбаланс в правах мужчин и женщин во всем, что касалось брака и развода, и когда в изречениях даже обычный развод описан как форма прелюбодеяния, они защищают женщин в большей мере, нежели защищал их закон.

Воссоздать изначальную форму изречения (или изречений) Иисуса по этому вопросу просто невозможно. Разнятся и Евангелия, и манускрипты с каждым из них. Но, как говорит Паркер: «Даже когда мы в смятении, у нас нет права требовать того, чтобы все было просто» [11]. Это не значит, будто мы не можем извлечь хотя бы несколько истин об учении Иисуса: насчет рассматриваемой темы ясно, что он, должно быть, говорил о разводе и браке и хотел уберечь женщин от угнетения. Но мы не можем узнать все в таких подробностях, которые позволили бы извлечь из его учения хотя бы какой-нибудь принцип, пусть даже отдаленно носящий характер закона, как делалось в церковном праве во многих христианских традициях. Здесь стоит процитировать пространный фрагмент из книги Паркера:

Продолжать поиск Закона в учении Иисуса невозможно, столкнувшись со свидетельством о том, что для ранних христиан, передавших нам предание, не было никакого закона – а была только традиция, смысл которой требовалось хранить путем непрестанных размышлений и новых истолкований [12]. Все, что у нас есть – это собрание не раз переписанных толкований традиции. Да, было бы не научно на основании этой горстки пассажей заявлять о том, будто Евангелия – я имею в виду Евангелия отредактированного, критически пересмотренного, созданного в попытке придать ему заданную, неизменную форму – никогда не существовало. Но любой автор, облекающий в слова любое изменение традиции (которую он при этом меняет и сам) должен признать, что в текст, записанный им, вероятно, внесет изменения кто-то другой. И как только это признано, нам приходится оставить само представление о Евангелии как о четко оформленном, авторитетном и завершенном литературном произведении. И тогда мы вольны откликнуться на зов и прислушаться к словам Иисуса – но уже свободными, когда никто не потребует от нас принимать эту форму текста как окончательную, а ее авторитет – как непреложный [13].

Это позволяет предположить, что стремление найти точные слова Иисуса – которые в любом случае должны были звучать на арамейском, а не на греческом – противоречит самой сути того, что нам известно о Евангелиях, и лучше бы нам обратиться к самому духу его учения. Никаких изречений касательно развода и брака просто бы не появилось, не найди он слов, выходивших за рамки всей традиционной мудрости и всех расхожих представлений; и ясно, что во всех своих формах они защищали положение женщин в браке. Но если мы вознамеримся превратить их в каноническое право, тогда все иначе: для этого нам потребуется доступ к точным изначальным формулировкам, а его у нас, безусловно, нет. Да и может ли кто сказать, задумывал ли Иисус свои изречения как правила без исключений? [14]

Еврейская Библия

Текст Ветхого Завета (Еврейской Библии) дошел до нас во многих манускриптах, но опознать их традицию легко, поскольку с давних времен существовал единый и тщательно выверенный текст. Здесь имеет смысл начать с конца, а не с начала: все печатные Библии наших дней восходят к одному-единственному манускрипту, – в отличие от экземпляров Нового Завета, рожденных трудом современных редакторов, сравнивающих разные непохожие рукописи. Этот манускрипт – Ленинградский кодекс, известный как L. Он написан в XI веке и хранит произведения семьи Бен-Ашеров, трудившейся в Тиверии, у Галилейского моря, над точным переписыванием и исправлением библейских манускриптов. L – единственный полный текст Еврейской Библии, дошедший до нас из раннего Средневековья, хотя есть и другой, сохранивший все, кроме Пятикнижия (уничтоженного в пожаре): это кодекс Алеппо (А) из Сирии, восходящий к X веку (возможно, он создан в 925 году) [15].

Ленинградский кодекс. Второзаконие 32. Масоретский текст виден на полях, а также в самом верху и в самом низу страницы

Печатные издания Еврейской Библии даже со времен раввинистических Библий XVI века были известны под формальным названием «стереотипных изданий», иными словами, то были точные копии L – в отличие от новозаветных Библий, которые, как правило, воссоздавались с учетом критики. Не так давно в печатных Библиях появились варианты текстов, отличные от L и взятые из других манускриптов, из древних версий и из редакторских конъектур, но они приводятся лишь в сносках и не включены в сам текст. И в то время как о «Новом Завете» на текстологическом уровне мы говорить не можем – там, где речь идет о Ветхом Завете (Еврейской Библии), у нас есть согласованный текст. Те, кто трудился над библейским текстом в Тиверии и где бы то ни было, известны нам как масореты, дословно – «передающие традицию», а их труд назван масоретским текстом (MT). Из Средних веков до нас дошло более 6000 манускриптов, которые следуют тексту Ленинградского кодекса. Естественно, в них есть ошибки, но ясно, что все это – попытки воспроизвести один и тот же текст.

Да, мы говорим, что сейчас у нас есть согласованный текст Еврейской Библии – но это вовсе не значит, будто так было всегда [16]. Даже если не обращать внимания на поздние ошибки при копировании L (они обычно довольно мелкие), мы всегда понимали, что могут найтись и более древние манускрипты, содержащие иной текст – хотя подобных и не было известно до XX столетия. Все радикально изменилось, когда в Иудейской пустыне – в Кумране и в других местах, особенно в пещерах у ручья Нахаль-Хевер и в ущелье Вади-Мураббат – в 1947 году обнаружились свитки Мертвого моря, датированные периодом с 250 года до нашей эры по 115 год нашей эры. Среди них нашлись примерно 200 фрагментов или более пространных текстов из всех библейских книг, кроме Книги Есфири, а несколько книг предстали в виде более-менее полных манускриптов – и в том числе знаменитая Книга пророка Исаии, точная копия которой, списанная с кумранского свитка «а» (1QIsaa), выставлена в иерусалимском «Храме книги». Мы могли бы провести аналогию с Новым Заветом и ожидать того, что эти материалы явят нам целый ряд различающихся текстов, но все совершенно не так: почти все книги в свитках Мертвого моря – «протомасоретские», иными словами, необычайно близки к L в базовом тексте. Есть много различий в орфографическом написании, есть много мельчайших вариаций, но нет и не может быть никаких сомнений: мы имеем дело с тем же самым текстом, которому предстояло стать основой масоретской традиции. Раввины уверяют, что в Иерусалимском Храме хранилась только одна копия Торы, и если это правда (а это вполне может оказаться благочестивой легендой), тогда, возможно, этот свиток и служил тем экземпляром, с которого переписали большую часть библейских текстов [17]. А значит, масоретский текст восходит ко II веку до нашей эры и, кстати, тем самым независимо подтверждает то, что и содержание, и текст Еврейской Библии были к тому времени уже в той или иной мере согласованы. Но даже если мы не примем эту идею, свитки Мертвого моря свидетельствуют по крайней мере о том, что библейский текст в каком-то отношении приблизился к унифицированной форме намного раньше, чем мы могли ожидать.

Одно из различий в тексте свитков Мертвого моря и L (или же А) состоит в том, что в свитках не указаны гласные звуки: тексты записаны только согласными. Насколько нам известно, гласные не обозначали до эпохи раннего Средневековья, а потом вдруг возникло желание зафиксировать традиционные формы произношения слов в тексте – и создали систему точек и черточек, чтобы убедиться, что эти формы не утратятся (см. также главу 2). В этом смысле L и A являют значительное расхождение со свитками Мертвого моря. Но «огласовки» – так называются эти значки – лишь проявляют то, как читали Еврейскую Библию в традиции, передаваемой устно. (Они по-прежнему не приводятся в свитках, предназначенных для богослужений, и обозначаются лишь в учебных изданиях: тот, кто читает свиток во всеуслышание перед собранием людей, должен восполнять гласные по памяти.) Можно провести аналогию: во многих новозаветных манускриптах слова не разделены, и текст продолжается непрерывно, поэтому современному человеку довольно трудно его прочесть. Но когда в напечатанных текстах слова разделили пробелами, никто не счел это вмешательством в текст – лишь прояснением. Примерно так же добавление огласовок просто фиксирует уже существующую традицию и не воспринималось как некая перемена – напротив, оно позволяло убедиться в том, что не будет утрачено традиционное понимание текста.

В то время как новозаветные манускрипты, свидетелями чему мы уже стали, могли различаться целыми пассажами – то внесенными в Евангелия, то устраненными из них, – свитки Мертвого моря и последующая масоретская традиция расходятся лишь в отдельных словах, а то и только в буквах. Могут быть и мельчайшие расхождения, скажем, путаница с буквами «да́лет» («д»,) и «реш» («р»,), которые на иврите выглядят почти одинаково. Если изучать иврит, на котором написана Книги пророка Исаии, то нужно принято во внимание многочисленные варианты свитков Мертвого моря, и в современных переводах, скажем, в редакции NRSV, они время от времени указываются в сносках. Но ни один из них не имеет столь большого значения, чтобы у читателя, с ними незнакомого, возник ложный образ того, о чем повествует книга. Для всех, кто хочет быть уверенным в том, что в современных Библиях приводится достоверный и надежный древний текст, это, скорее всего, хорошая новость.

C другой стороны, даже если текст надежно передавали со II столетия до нашей эры, это не значит, будто именно он восходит к пророку Исаии, или к редакторам Пятикнижия, или к сочинителям псалмов, или к любому другому библейскому автору. Однако мы не можем уходить в глубь времен, за эпоху свитков Мертвого моря, с такой же уверенностью. Мы даже не знаем, была ли когда-нибудь «изначальная» форма у текста (скажем для примера) Книги пророка Исаии: вполне возможно, у нее были разные редакции, ни одна из которых не в силах притязать на превосходство – в те далекие эпохи аналогия с Новым Заветом была бы ближе, нежели в последующие времена. На самом деле в одном случае одна вариативная традиция существовала несомненно – у Книги пророка Иеремии: ее фрагменты, найденные в кумранской пещере № 4, позволяют предположить, что текста в ней намного меньше, нежели в том виде, в каком ее сохранила масоретская традиция. Если рассмотреть этот случай отдельно от других, он дает возможность для ряда гипотез. Возможно, кумранские тексты представляют собой сокращенную версию оригинала; возможно, МТ – расширение кумранской версии; или, возможно, существовало два варианта Книги пророка Иеремии, возникшие в одно время, и ни один из них не может претендовать на то, чтобы считаться оригиналом. Но наряду с этим свидетельством мы должны учитывать и греческий перевод книги.

Греческий перевод Еврейской Библии, обычно известный как Септуагинта (Перевод семидесяти толковников) – по легенде о том, что его выполнили семьдесят переводчиков, – вероятно, был начат в середине III века до нашей эры, а закончился к началу II столетия до нашей эры (подробности см. в главе 18). По большей части он держится очень близко к еврейскому оригиналу, который, должно быть, во многом совпадал с редакцией, дошедшей до нас как масоретский текст – хотя в том, что касается деталей, расхождений тысячи. Впрочем, иногда он расходится очень резко, и Книга пророка Иеремии – самый показательный пример. Ее греческий вариант на 20 % короче, нежели масоретский текст, а некоторые главы располагаются в ином порядке – например, прорицания против иноземных народов приведены в середине книги, а не в конце. Тем самым и Септуагинта, и тексты из пещеры № 4 свидетельствуют в поддержку идеи о существовании несомненно более краткого свитка с Книгой пророка Иеремии, и большинство библеистов пришли к выводу о том, что был некий ее вариант, предшествующий масоретскому, а позже в еврейской традиции его дополнили и переставили в нем ряд фрагментов. В Первой и Второй книгах Царств тоже содержатся разделы, в которых кумранские свитки согласуются не с масоретским текстом, а с Септуагинтой.

Поскольку, как мы увидим, греческая версия Библии еще древнее, нежели кумранские свитки, текстологи по большей части считают, что именно она свидетельствует о более древнем еврейском тексте в тех местах, где расходится с МТ. В общем-то, всеми признано, что переводчики-греки, как правило, не меняли и не исправляли еврейский текст, а стремились передать его максимально точно, и не вносили (разве что случайно) в текст свои собственные идеи. Там, где Септуагинта серьезно расходится с известным нам еврейским текстом, разумно предположить, что существовал и другой текст на иврите, соответствующий греческому, и мы пытаемся его воссоздать, переводя с греческого обратно на иврит.

Хотя это и странно, в последнее время многие библейские критики стали намного более консервативны и отдают предпочтение масоретскому тексту там, где ученые прежних лет были склонны менять текст в духе греческого перевода, – можно даже говорить о «масоретском фундаментализме», который противится любым исправлениям в признанном нами еврейском тексте. Но в большинстве комментариев и переводов Библии все еще можно найти множество мест, где перевод делался по варианту, подтвержденному в Греческой Библии. Лишь в Библии, выпущенной Еврейским издательским обществом, свято соблюдается принцип, согласно которому масоретский текст должен оставаться неизменным, и этот принцип легко отстаивать на основании того, что перевод предназначен для передачи традиционной Еврейской Библии – англоязычного эквивалента стереотипного издания Ленинградского кодекса. Другие англоязычные Библии свободно вносят исправления по Септуагинте, но следует помнить: пусть они и обращаются к тексту предположительно более древнему, нежели МТ, этот текст все же необязательно будет «изначальным» – то есть таким, каким он вышел из-под пера писца: его восстановить невозможно, как и, скажем, автографы Евангелий или посланий апостола Павла.

Конечно же, сам греческий перевод Еврейской Библии тоже существует во множестве разных манускриптов. Например, в Синайском кодексе содержится не только Новый Завет вместе с «Посланием Варнавы» и «Пастырем» Ерма, но и Ветхий Завет в его греческой версии. Большая часть манускриптов с текстом Септуагинты – христианские по происхождению, поскольку со временем иудейская община – для которой Библию в первую очередь и переводили на греческий – перестала обращаться к переводу и вернулась обратно к Библии на иврите, оставив Септуагинту как Ветхий Завет для христианских церквей. Но еще прежде, в конце II столетия до нашей эры, трое ученых иудеев, возможно, трудившиеся в Малой Азии, создали альтернативные греческие версии и сочли, что те превосходят Септуагинту, ибо точнее отражают смысл. Этими переводчиками были Аквила Синопский, Симмах Эвионит и Феодотион. Кроме того, в Септуагинте содержались апокрифические (второканонические) книги: в иудаизме их со временем отвергли, но в христианстве к ним обращались по-прежнему.

Как мы увидим в главе 18, есть и другие древние переводы Библии: старолатинские, сделанные с греческого во II веке или в III столетии; латинский перевод Иеронима Стридонского – так называемая Вульгата, для которой Ветхий Завет переводился с еврейского, а Новый – с греческого; и Пешитта, перевод на сирийский, версию арамейского. Для Пешитты Ветхий Завет, скорее всего, переводился прямо с иврита, а Ветхий – с греческого, и происходило это во II столетии. Время от времени в том или ином переводе появлялись тексты, которые могли отразить вариацию в изначальном иврите или греческом; впрочем, сами по себе они намного интереснее, нежели в роли свидетелей истории библейского текста. Естественно, все они существуют в различных манускриптах, которые тоже друг от друга отличаются.

Цитаты из Ветхого Завета – точно так же, как и из Нового – присутствуют и в других произведениях. И те пассажи из Священного Писания, которые мы встречаем и у раввинистических, и у церковных писателей, позволяют предположить, что в масоретский текст, возможно, вносились изменения. Поразительный пример – 1 Цар 10–11: иудейский историк Иосиф Флавий (37 – ок. 100; см. «Иудейские древности», кн. VI, 5:1) подтверждает существование раздела, вместе с которым перевод – без него приводящий в замешательство – обретает смысл, и тот текст, о котором говорит Флавий, сейчас обнаружен в одном из кумранских свитков (4QSama). Еврейский текст, которым мы располагаем, весьма нескладен, но становится ясным, если мы внесем дополнительный раздел, как это сделано в редакции NRSV (добавленный раздел приведен внизу курсивом):

Таже и Саул пошел в дом свой, в Гиву; и пошли с ним храбрые, которых се́рдца коснулся Бог. А негодные люди говорили: ему ли спасать нас? И презрели его и не поднесли ему даров; но он как бы не замечал того.

И в те дни Наас, царь Аммонитян, тяжко угнетал колено Гадово и колено Рувимово. И выкалывал он каждому из них правый глаз и не допускал Израилю избавителя. И не осталось из народа Израильского на той стороне Иордана никого, кому бы не выколол правый глаз Наас, царь Аммонитян. Но было семь тысяч человек, что спаслись от Аммонитян и вошли в Иавис Галаадский.

И [было спустя около месяца,] пришел Наас Аммонитянин и осадил Иавис Галаадский. И сказали все жители Иависа Наасу: заключи с нами союз, и мы будем служить тебе. И сказал им Наас Аммонитянин: я заключу с вами союз, но с тем, чтобы выколоть у каждого из вас правый глаз и тем положить бесчестие на всего Израиля.

1 Цар 10:26–11:2

Эта вставка поясняет: именно Наас был виновен в причинении этих увечий, и так история становится более плавной – ведь он, скорее всего, говорил именно о тех, кто сбежал от него прежде. (Неясно, почему этот текст был утрачен, но, возможно, это просто ошибка переписчика.) Это позволяет объяснить, на каком фоне свершалось возвышение Саула и его успешная война с аммонитянами. Возможно, перед нами именно тот случай, когда более краткий масоретский текст появился позже кумранской версии, известной еще Иосифу Флавию – вероятно, из источника древнее масоретской редакции.

Вариации и изначальный текст

После этой главы у вас вполне могло возникнуть впечатление того, что у нас просто нет никакой «Библии», поскольку ее тексты разнятся от одного манускрипта к другому – но, возможно, не стоит спешить с таким выводом и проникаться духом нигилизма. Даже в Новом Завете, где вариантов текста намного больше, нежели в Ветхом, и к тому же сами вариации намного шире, есть целые текстовые блоки, где общий ход пассажей практически не вызывает серьезных сомнений. Лично мне кажется так: если из-за наличия текстовых вариаций что-либо и исключается, так только апеллирование к точным формулировкам библейских изречений, воспринятых, словно правовые нормы – да, для такого точный текст был бы жизненно важен. Мы видели, сколь значимы могут быть последствия, когда, скажем, дело доходит до изречений Иисуса о разводе и вступлении в новый брак. Но даже несмотря на все вариации в манускриптах, мы все-таки можем определить, какие черты Евангелия от Марка принадлежат Марку или в Евангелии от Луки – Луке: Марк тяготеет к резким, кратким описаниям событий, а Лука – к долгим, обстоятельным рассказам, и это остается очевидным во всей череде вариаций, сопутствующих передаче текста в манускрипте. И даже в самом крайнем случае, с Книгой пророка Иеремии, пространная версия на иврите и более краткий греческий (и кумранский) вариант – это по-прежнему узнаваемая Книга пророка Иеремии. Так что, в общих чертах, мы можем быть уверены, что это все еще Библия.

Сложнее вопрос о том, в сколь великой мере тот или иной библейский материал восходит к тем людям, которым он приписывается. У нас есть манускрипты Еврейской Библии, созданные довольно рано, возможно, во II столетии до нашей эры; есть манускрипты Нового Завета, возникшие во II веке нашей эры – но у нас нет оригиналов, иными словами, автографов. Даже когда апостол Павел в конце одного из своих посланий говорит, что пишет собственной рукой (Гал 6:11: «Видите, как много написал я вам своею рукою»[59]), мы не можем этого увидеть – мы видим лишь те строки, которые оставил нам переписчик в более поздние времена. Изучение библейских манускриптов никогда не позволит нам достичь изначального автора – мы можем воссоздать только самый ранний момент в передаче текстов, а оригинал всегда будет древнее. На фоне всего изучения античного мира случай Библии – вовсе не особый. У нас почти нет рукописей, оставшихся от самих древних авторов, – но все же никто не предполагает всерьез, будто невозможно узнать о философии Платона или о жизни и войнах Юлия Цезаря, пусть даже все манускрипты появились намного позже того, как подошла к завершению античная эпоха.

IV. Библейские смыслы

13. Библейская тематика

В кембриджском Королевском колледже накануне каждого Рождества проводится «Фестиваль девяти уроков и гимнов», транслируемый по всему англоязычному миру, и ему подражают во многих церквях, особенно в тех, что принадлежат к англиканской и епископальной традициям. Как и указывает его название, на фестивале читаются девять библейских отрывков, перемежаемые гимнами и хоралами. Хоралы из года в год меняются, хоть и несильно, а вот отрывки остаются почти неизменными. В начале службы звучит «приглашение» – призыв прислушаться и вознести молитву, – и в этом приглашении, в одной короткой фразе, звучит суть истолкования всей Библии.

Прочтем и ознаменуем во Святом Писании рассказ о замысле любящего Бога с первых дней нашего непослушания к восхитительному Искуплению, которое нам принесло это Святое Дитя.

Библия – «Святое Писание» – здесь рассматривается как история непослушания и искупления, греха и спасения, утраченного и вновь обретенного рая для всего рода человеческого («наше» непослушание). Главные персонажи истории – Адам и Иисус Христос: Адам, согрешивший в саду Эдемском (отрывок из третьей главы Книги Бытия всегда читается на службе первым) и Иисус Христос – «последний Адам», как назвал его святой Павел (1 Кор 15:45), послушный Богу и через свое послушание, даже до смерти, подаривший спасение всему человечеству. Таким образом, Библия воспринимается как история о катастрофе, вслед за которой приходит избавление, и это соответствует сути христианства как религии спасения.

Христианское прочтение Библии

Это представление о сути Библии столь глубоко проникло в западную культуру, что большинству людей, так или иначе возраставших в христианстве, она кажется совершенно очевидной. И Ветхий Завет при таком истолковании воспринимается весьма характерно: в его начале – история, а в конце – пророчество. Он начинается с непослушания Адама и рассказа о том, как народ Израильский уходил все дальше и дальше от нравственных ценностей, заповеданных Богом, а кончается предвозвещениями о грядущем Мессии – подобные им мы слышим, скажем, в «Мессии» Генделя. На службе в Кингс-колледже всегда читаются два таких отрывка, и оба – из Книги пророка Исаии. Один из них – пророчество о царственном сыне, который станет «князем мира» (Ис 9:6–7).

Ибо Младенец родился нам —

Сын дан нам;

владычество на раменах Его,

и нарекут имя Ему:

Чудный, Советник, Бог крепкий,

Отец вечности, Князь мира.

Умножению владычества Его и мира

нет предела на престоле Давида и в царстве его,

чтобы Ему утвердить его

и укрепить его судом и правдою

отныне и до века.

Ис 9:6–7

Второе пророчество – о «мирном царствии», в котором «волк будет жить вместе с ягненком» (Ис 11:1–6):

И произойдет отрасль от корня Иессеева,

и ветвь произрастет от корня его;

и почиет на Нем Дух Господень…

Тогда волк будет жить вместе с ягненком,

и барс будет лежать вместе с козленком;

и теленок, и молодой лев, и вол будут вместе,

и малое дитя будет водить их.

Ис 11:1–2, 6

В главе 9 мы видели: с таким образом мышления вполне согласуется тот факт, что христианский Ветхий Завет – который всегда записывали в форме кодекса – выстроен так, что пророческие книги, такие как Книга пророка Исаии, идут в конце, а сразу вслед за ними начинаются Евангелия, в которых пророчества находят свое исполнение.

Именно так христиане читали Библию по крайней мере со II столетия нашей эры – с эпохи Иустина Мученика и Иринея Лионского. Система толкования, принятая в Королевском колледже – современная наследница древней традиции, согласно которой из Ветхого Завета подбирались отрывки, которые, как считалось, указывали на Иисуса Христа: формально их называли testimonia, «свидетельства» (см. главы 10 и 11). У многих ранних христиан не было доступа ко всему Ветхому Завету, и знали они его в основном по таким testimonia-книгам, видимо, выучивая их наизусть. Вполне вероятно, что в них были даже такие тексты, которые и не имели никакого отношения к Ветхому Завету – скажем, как тот, что цитировался во второй главе Евангелия от Матфея: «Он Назореем наречется» (Мф 2:23).

Понимание Ветхого Завета как истории о бедствии и взывании к спасению, восходит к апостолу Павлу. Священное Писание (здесь, конечно же, имеется в виду Ветхий Завет) он воспринимал телеологически – от Адама ко Христу и далее, ко Второму Пришествию. Эта модель уже подразумевается в Первом послании в Фессалоникийцам и Первом послании к Коринфянам, написанных в первые десятилетия после Распятия, и откровенно выражена в Послании к Римлянам:

Посему, как одним человеком грех вошел в мир, и грехом смерть, так и смерть перешла во всех человеков, потому что в нем все согрешили… Ибо если преступлением одного подверглись смерти многие, то тем более благодать Божия и дар по благодати одного Человека, Иисуса Христа, преизбыточествуют для многих… Ибо, как непослушанием одного человека сделались многие грешными, так и послушанием одного сделаются праведными многие.

Рим 5:12, 15, 19

Христос отменяет грех Адама, и это прекрасная весть не только для иудеев, но и для всего рода человеческого – потомков Адама. Ветхий Завет читается как рассказ о грехе, в который Адам поверг человеческий род, и о том, как пророчество о спасении из этого бедствия исполнится через Иисуса Христа. Так Ветхий Завет неразрывно переходит к новому закону, о котором повествует уже Новый Завет.

Христианские богословы первых веков нашей эры приняли эту схему как данность и детально ее разработали. Им недостаточно было параллели между непокорным Адамом и его противоположностью – покорным Христом, и они создали более сложную типологию, а именно – ряд соответствий между Книгой Бытия (и остальным Ветхим Заветом) и Евангелиями. Например, Иоанн Златоуст, епископ Константинопольский (349–407) в IV столетии пишет в одной из своих гомилий:

Видишь дивную победу? Видишь ли действия Креста? Сказать ли тебе и нечто другое, более удивительное? Узнай способ победы, и тогда ты изумишься еще более. Чем победил диавол, тем же преодолел его Христос; взяв его же орудия, Он ими и победил его. А как – послушай. Дева, древо и смерть были знаками нашего поражения: девою была Ева, так как тогда она еще не познала мужа; древом было дерево рая; смертью было наказание Адама. Но вот, опять дева, древо и смерть – эти знаки поражения сделались знаками победы. Вместо Евы – Мария; вместо дерева познания добра и зла – древо креста; вместо смерти Адамовой – смерть Христова [3].

Для большинства христиан со II столетия нашей эры подобное прочтение Библии казалось очевидным и прекрасным: Новый Завет завершает историю, рассказанную в Ветхом, показав, как Бог избавил род человеческий из беды, в которую впали люди и о которой повествует Ветхий Завет. Ветхозаветные персонажи – часто предвестники людей и событий в Новом Завете и в христианской истории. Конечно же, в Ветхом Завете были и другие важные моменты: скажем, он заложил основу нравственного кодекса, – но как повествование он воспринимался историей о падении человека во грех, о непрерывном продолжении греха в истории через непокорность в жизни Израиля и о восстановлении рода человеческого через смерть и воскресение Христа, который позже придет судить мир окончательно.

Иудейские прочтения Библии

И, возможно, христиане, впервые столкнувшись с тем, как воспринимают Библию иудеи – ту самую Библию, в которой главным образом содержатся те же книги, какие у христиан именуются Ветхим Заветом, – рискуют испытать сильнейший шок [4]. В иудаизме, если говорить в самых общих чертах, Библия – это история не о катастрофе и спасении, а о наставляющем провидении. Главный персонаж – не Адам: в иудаизме, во всем его развитии до наших дней, не делается никакого акцента на том, будто история о саде Эдемском – это рассказ о «падении» рода человеческого, как говорят христиане. Гораздо более значимую роль играет Авраам, основатель народа Израильского, и намного важнее библейская история о том, как потомки Авраама жили в земле, данной им Богом, и были изгнаны из нее, когда согрешили, но позже им позволили вернуться и жить дальше. Здесь не говорится о «спасении» – а если и говорится, то, по крайней мере, не в том сверхъестественном и личном смысле, которое часто придавали этому слову христиане, а скорее как о божественном властвовании над народом как над единым целым и о наставлении, которое дается этому народу на извилистых путях истории. Пророки присутствуют, но в них видят лишь проводников на пути, а предсказания о Мессии, пускай они и есть, не играют ни главной, ни даже очень важной роли – и представляют интерес для меньшинства. То, сколь по-разному читают Библию иудеи и христиане, можно увидеть даже в распределении книг: Еврейскую Библию, в отличие от христианского Ветхого Завета, завершает не пророческая книга, а Книга Паралипоменон, или Летописи, которая заканчивается на том, как персидский царь Кир позволил изгнанникам-евреям вернуться в Землю Обетованную. Последнее библейское слово при таком порядке книг – это еврейское слово – veya‘al, «пусть он туда идет». (Именно по этой причине иммиграция евреев в Израиль называется «алия», «возвышение» – от того же еврейского глагола ‘alah).

Таким образом, для евреев, по крайней мере на протяжении большей части истории, Библия не касалась ни падения, ни искупления: она гласила о том, как вести верную и честную жизнь в странствиях по перепутьям судьбы народа Израильского. Первые одиннадцать глав Книги Бытия, от сотворения мира и Адама до Авраама – это пролог к истории Израиля, а вовсе не художественное оформление главных тем последующих книг. Христиане были склонны воспринимать весь Ветхий Завет как своего рода пророчество: даже Псалтирь часто прочитывалась как предвозвещение Мессии, а в Книгах Моисеевых, от Бытия до Второзакония, пророчества отыскивались где только возможно. Иудеи, напротив, читали все эти книги как наставления в добродетельной и законопослушной жизни – иными словами, как тору, ведь само это слово на иврите означает «наставление» или «учение» (и его ошибочно перевели как «закон» – см. главу 4). Александр Самели сказал об этом вот что:

Раввинистические тексты скрывают подробности замысла, уготованного роду человеческому, и их можно выразить так. Повседневная жизнь – нескончаемый ряд возможностей явить свою покорность Богу, чья воля ясно изложена и заключена в Священном Писании, книге, до краев наполненной наставлениями и сведениями [5].

Иногда говорят, что у иудеев и христиан общий Ветхий Завет, а различаются они только в том, считают ли они Новый Завет частью Библии. Строго говоря, это правда – но здесь упускается из виду очень и очень многое. Да, Ветхий Завет един и у иудеев, и у христиан, но и те, и другие, следуя традиции, толкуют его столь разными способами, что почти создается впечатление, будто это разные книги, – и разница о взаимном расположении книг становится знаком этого различия. Для евреев невероятно важна Тора, или Пятикнижие; наряду с ним идут Пророки и Писания, но их значимость гораздо меньше. В наши дни странной бы показалась любая форма иудаизма, которая выдвинула бы пророческие книги на первый план – как сделали это христиане, – и восприняла бы их как ключ к истолкованию Библии. Еврейская Библия – это явно не один свод, это три свода, и один из них намного важнее, нежели два других. И, несомненно, так было и в начале III столетия нашей эры, поскольку именно такой порядок книг предполагает Мишна. Для христиан Новый Завет – единое произведение. А Пятикнижие, как мы прочли в главе 10, у христиан входит в разряд других исторических книг – и наряду с ними создает, как говорили некоторые отцы Церкви, «Девятикнижие», или «Эннеатевх» (см. главу 9). Потом, после своего рода интерлюдии, представленной «учительными» книгами – Псалтирью и Книгой притчей Соломоновых – повествование достигает апогея в словах пророков, предвозвещающих приход Мессии. И если мы вообще должны говорить о «смысле» столь пространного и разнообразного корпуса текстов, как Ветхий Завет, то нам просто приходится обратиться к некой всеобъемлющей схеме истолкования, а если учесть разницу между христианской схемой падения и предвозвещенного искупления с одной стороны и иудейской темой провиденциального наставления и руководства с другой, несомненно, все предстанет почти так, будто перед нами два разных книжных свода.

И, поскольку я установил этот разительный контраст, теперь я должен внести хотя бы немного уточнений. Сказанное верно для того пути, по которому иудаизм и христианство шли на протяжении столетий. Но если вернуться во времена апостола Павла, иными словами, в I век нашей эры, то мы увидим, что иудейские представления были намного разнообразнее, нежели в последующие эпохи, а идеи христиан еще не так прочно укоренились в модели «катастрофы и спасения». В двух книгах, слишком «юных» для того, чтобы их сопричислили к Еврейской Библии, и попавших в разряд апокрифических/второканонических книг, отражен тот же интерес к грехопадению Адама, какой предстояло принять христианам. Одна из них – так называемая Книга Премудрости Соломона, созданная в I веке до нашей эры и прекрасно знакомая христианам – даже тем, кто не считает ее Священным Писанием – ибо в ней есть строка: «А души праведных в руке Божией» (Прем 3:1). Вторая появилась чуть раньше: это Книга Премудрости Иисуса, сына Сирахова, она же Сирах, или «Екклесиастик», и в ней звучат слова: «Теперь восхвалим славных мужей и отцов» (Сир 44:1). В обеих грех и смерть – итог непокорности Адама и Евы, и в Книге Премудрости Соломона мы находим по крайней мере мысль о том, что Бог способен вернуть все на круги своя и тем самым даровать бессмертие, – а это уже намного ближе к христианской модели.

Бог создал человека для нетления

и соделал его образом вечного бытия Своего;

но завистью диавола вошла в мир смерть…

Прем 2:23–24

Это совершенно ясная отсылка к истории, случившейся в саду Эдемском, и змей здесь играет роль дьявола – точно как и потом в христианском воображении, но только (по крайней мере не откровенно) не в третьей главе Книги Бытия. Автор продолжает и говорит, что «надежда их [праведных. – Авт.] полна бессмертия» (Прем 3:4), и души их «в руке Божией» (Прем 3:1). Бен-Сирах, автор «Екклесиастика», винит Еву в том, что люди утратили бессмертие:

От жены начало греха, и чрез нее все мы умираем.

Сир 25:27

Третья книга, где важная роль грехопадения в саду Эдемском показана яснее всего – это Третья книга Ездры. Возникла она в конце I столетия нашей эры и тем самым может зависеть от христианских идей, – впрочем, большинство толковников согласны в том, что основа ее чисто иудейская, даже несмотря на то, что сама книга заключена в христианские рамки [6]. Строго говоря, она не является каноничной ни для кого из христиан, пусть даже и появляется как дополнение в Латинской Библии; в греческой традиции ее и вовсе не знают. Вероятно, ее изначально писали на арамейском или иврите, но до наших дней она дошла главным образом на латыни. В ней Ездра, мнимый автор, говорит:

Я отвечал и сказал: вот мое слово первое и последнее: лучше было не давать земли Адаму, или, когда уже дана, удержать его, чтобы не согрешил. Что пользы людям – в настоящем веке жить в печали, а по смерти ожидать наказания? О, что сделал ты, Адам? Когда ты согрешил, то совершилось падение не тебя только одного, но и нас, которые от тебя происходим.

3 Ездр 7:46–48

Это намного ближе к идеям апостола Павла – и последующих христианских авторов – нежели к тому, что стало нормой в иудаизме. Итак, истоки у христианского понимания грехопадения и искупления – иудейские, и начинаются они в двух последних веках до нашей эры, когда иудаизм переменился почти радикально, а то, как читали Еврейскую Библию в ранние и в последующие эпохи, здесь совершенно ни при чем. Христиане унаследовали от иудеев те представления об Адаме и Еве и о необходимости спасения, которые развились лишь ближе к концу эпохи Второго Храма – и упорствовали в них даже после того, как в иудаизме от такого подхода по большей части вновь отказались.

То же можно сказать и о мессианских пророчествах. Идея о пришествии великого царя, подобного Давиду, безусловно, в Еврейской Библии присутствует – в таких произведениях, как Книга пророка Захарии, этот царь назван «машиах» – мессия, помазанник. Но в Ветхом Завете это сравнительно незначительная тема. Многие пассажи, впоследствии истолкованные христианами как мессианские пророчества, изначально относились к вещам намного более приземленным – рождению царского сына в нормальном ходе событий. Скорее всего, это именно так в Книге пророка Исаии (Ис 9:2–7), изначально предвещавшей грядущее рождение сына в роду царя. Впрочем, как мы видим из свитков Мертвого моря, ближе к концу периода Второго Храма некоторым группам становятся очень интересны мессианские пророчества.

Его [Мессии. – Авт.] царствие – царствие вечное, и все пути его истинны. Он будет судить землю по истине, и везде заключен будет мир. Меч исчезнет с земли, и все города преклонятся пред ним. Великий Бог будет силой его.

4Q246

Но раввинистический иудаизм, предшественник того иудаизма, который мы сейчас называем ортодоксальным, утрачивал интерес к мессианским пророчествам – разве что он вновь вспыхивал во время конфликтов или возвышенных ожиданий. Безусловно, в иудаизме ожидали прихода обетованного Мессии, но для практических целей это не представляло особого интереса.

Так что вся модель катастрофы и миссии по спасению, как я решил ее назвать, не была ни творением, ни открытием христиан в полной мере. Она зародилась в иудаизме. Но христиане обратили ее в универсальный способ прочтения ветхозаветного Священного Писания – и убедились в том, что христианство будет развиваться путями совершенно иными, нежели иудаизм. Вскоре христиане сочли, что иудеи абсолютно неверно прочли свое Священное Писание и даже, как утверждал ряд авторов, исказили это Писание, устранив отсылки к Мессии и Иисусу Христу как спасителю человечества. Здесь можно снова вспомнить, как во II столетии Иустин Мученик, учитель христиан, настаивал на том, будто иудеи изменили текст псалма 95, в котором изначально были строки: «Господь царствует от древа» – отсылка к Кресту Господню. Еще он уверял, будто они убрали из Книги пророка Иеремии отсылку к так называемому сошествию во ад – о том, что Христос после смерти, но до воскресения сошел в преисподнюю – проповедать весть о спасении дохристианским праведникам. По мнению Иустина, текст гласил: «Господь Бог Израилев помнил о мертвых своих, усопших в могильной земле, и сошел к ним проповедать им спасение свое» [7]. И то, и другое обвинение ложно, и нет никаких свидетельств того, что какой-либо из этих пассажей когда-либо появлялся в Еврейской Библии. Но они подтверждают одно: христианами владело чувство, что они понимают Ветхий Завет лучше, чем иудеи – и более того, даже могут исправлять его текст.

Иудейские и христианские прочтения Библии: возможно ли примирение?

Итак, Новый Завет – не только лишь дополнение к Ветхому. Ветхозаветные Писания в нем радикально переписаны, и очень во многом. Даже несмотря на то что христианские мыслители последующих эпох приняли Ветхий Завет как наследие и часть своего Священного Писания, они прочли его совершенно иначе, нежели их современники-иудеи. Христиане верили в то, что в Иисусе Христе – и через него – свершилось нечто новое, нечто, чего нельзя полностью понять, если мыслить только словами существующих Писаний; и это означало, что теперь те же самые Писания читались совершенно иначе. Но даже при этом христиане все равно заимствовали модели из современного им иудаизма, пытаясь понять, что именно они узрели в новом откровении. Сам иудаизм вскоре двинулся иной дорогой, и иудеи стали воспринимать Библию главным образом как источник поддержки на пути веры и послушания, непрерывно длившимся от времен Авраама до нынешних дней, без любого намека на разрыв, подобный тому, каким представлялось христианам непослушание в саду Эдемском. Вавилонский плен принес немало горя в иудейской истории, но он не заставил их окончательно усомниться в том, что Бог верен Его народу; и нигде не предполагается – как, напротив, часто предполагалось в христианской мысли, – что некое событие, будь то непослушание в Эдемском саду или любое другое, совершенно лишает людей возможности откликнуться на зов Бога. В иудаизме нет доктрины о первородном грехе, и нет чувства того, будто человечество безвозвратно потеряно без божественной благодати. Это идея в духе апостола Павла, и позже христианские мыслители развили ее, но большинству иудеев она даже никогда не приходила на ум.

Различия в том, как понимают Библию иудеи и христиане, освещены в краткой и важной книге Р. Кэнделла Солена «Бог Израилев и богословие христиан» (R. Kendall Soulen, The God of Israel and Christian Theology) [8]. Солен утверждает – как часто утверждал и я сам, – что у иудеев и у христиан соответственно главный библейский сюжет изложен совершенно по-разному. Уже второе, или, может быть, третье поколение христиан воспринимало Библию сквозь призму четырех важнейших составляющих масштабной истории – и не истории Израиля, а истории всего мира. И вот эти четыре элемента: творение; грехопадение; искупление, совершенное Христом; и окончательный конец всех вещей, описанный в Книге Откровения, которой завершается христианская Библия, состоящая из двух Заветов [9]. Падение человечества, на которое иудеи едва обращали внимание (что неудивительно, ведь в Еврейской Библии оно упоминается только в третьей главе Книги Бытия – и больше ни разу), для христиан стало абсолютно центральным элементом структуры, поскольку именно оно определяет тот вопрос, ответ на который дает искупление, свершенное во Христе. Это вопрос не о том, как следует жить иудеям, а как всему роду человеческому выстраивать отношения с Богом – с учетом того, что род человеческий Богу радикально не нравится.

Солен показывает, как эта схема из четырех элементов предстает в творениях христианских богословов от Иустина и Иринея во II столетии до Карла Барта (1886–1968) и Карла Ранера (1904–1984) в ХХ веке. История Израиля представляет собой не более чем сцену для появления мессианских пророчеств, которым однажды предстояло исполниться в Иисусе. Таким образом, Библия воспринимается главным образом как повествование не об Израиле и его истории, а об искуплении мира от греха. С этой целью два Завета рассказывают о разных этапах в процессе искупления. При таком истолковании Еврейская Библия под словом «нас» подразумевает или весь род человеческий, или тех людей, которые были предвестниками христиан – патриархов и пророков, а не огромную массу иудеев, которым внимание не уделяется вообще. Солен утверждает, что эта идея равносильна суперсессионизму – доктрине о том, что христианство заменило иудаизм. И она проявляется не только в особых моментах, скажем, в размышлениях о том, стал ли завет, заключенный с Авраамом, лучше во Христе – которые, при всей своей важности, все же не столь масштабны – а во всем истолковании истории, о которой повествует Еврейская Библия. Как полагает Солен, взаимопонимание между христианами и иудеями возможно лишь тогда, когда они увидят, сколь непримиримо различны те пути, которыми и те и другие идут, трактуя Библию.

Впрочем, в работе Солена есть еще кое-что: он утверждает, что христианам следует забыть свою традиционную схему «четырех элементов» и вернуться к трактовке Библии на иудейский манер и тогда, говорит он, христиане увидят, что Бог, верша свои деяния в человеческом мире, действует исходя из того, что на земле всегда будут евреи и неевреи, и ни одну из групп в этой паре нельзя причислить к другой. Новый Завет дает надежду на то, что хотя бы некоторые из неевреев, равно как и из евреев, смогут увидеть, что Бог свершил через Иисуса нечто поистине новое, нечто, меняющее историю мира; но это вовсе не значит, будто они, осознав это, должны перестать быть, соответственно, неевреями или евреями. Как утверждает Солен, главная тема Священного Писания – это…

Это дело Бога Израилева как Завершителя, и… Бог как Завершитель вовлекает в свое дело род человеческий и дает нам возможность для «домостроительства, основанного на взаимном благословлении» между теми, кто отличается друг от друга, и теми, кто продолжает отличаться. Бог совершенствует род человеческий, избирая его для исторического и неокончательного устроения различий и взаимозависимости, определяющая характеристика которого – это божественно проведенное разграничение между Израилем и народами. Две идентичности, еврейская и нееврейская, в основе своей – не антитетические и даже не «раздельные, но равные» пути соотнесения с Богом. Скорее они – два взаимозависимых способа участия в божественной икономии благословления, ориентированной на окончательное завершение всего рода человеческого в Божьем эсхатологическом шалом [10].

Для большинства христиан такая трактовка Библии, возможно, окажется совершенно новой: подобной не было никогда во всей истории христианских толкований Священного Писания. Главная роль при таком понимании отводится завету Бога с Израилем: к завету, дополненному через Христа, когда неевреям открылось больше, чем они знали прежде, но ни в коем случае не упраздненному. Здесь привычная иудеям трактовка Священного Писания как истории Израиля не отвергается, а напротив, находит свое подтверждение. К нему добавляется то, что Священное Писание также касается и истории иных народов (неевреев, или «гойим») в ее отношении к Израилю: вряд ли иудеи, читающие Библию, захотят отвергнуть подобную точку зрения. Но неевреи не представлены как те, кто однажды, получив новый, лучший завет, станет наследником обетований, данных Израилю. Скорее они изображены как люди, с которыми тоже устанавливает связь Бог Израилев. В конце концов, как всегда утверждалось в традиционном еврейском понимании, именно такова неотъемлемая часть истории благословления Ноя, праотца всего рода человеческого. Но модель грехопадения и искупления, через которую христиане по традиции выстраивали свое собственное понимание всей Библии, слишком легко пренебрегает историей Израиля и народов и вводит ложную универсальную тематику в книгу, связанную с конкретным народом, Израилем, и отношениями этого народа с внешним миром.

Книга Солена бросает христианам вызов и требует от них прислушаться к свидетельству Еврейской Библии, не налагая на нее заранее условленную богословскую схему, в основе которой лежит Новый Завет. Да, это потребует долгих богословских размышлений, но это могло бы привести к тому, что христиане смогут обращаться к Еврейской Библии, понимая ее четко и ясно и преодолеют суперсессионизм, а новую весть Христа с подлинным ликованием встретит весь мир – и неевреи, и евреи. Иудеям больше не придется испытывать какой-либо гнет, принуждающий их отказаться от иудаизма – напротив, христиане, вероятно, и сами проявят желание к тому, чтобы иудеи торжественно прославили свою религию и утвердили ее вечную ценность. Но пусть даже предложение это весьма заманчиво, не думаю, будто оно хотя бы отчасти согласуется с какими бы то ни было трактовками Еврейской Библии, принятыми у христиан за всю историю христианской религии: в ней всегда (со времен апостола Павла) следовали модели «катастрофы и миссии спасения», согласно которой вся библейская весть считалась универсальной, предназначенной для всех, а иудейский характер этой вести – относительным. Впрочем, это ставит интригующий вопрос: как трактовал еврейские Писания сам Иисус? Считал ли он себя тем, кто освободит мир от грехов – как в более поздней христианской модели, – или же, в сущности, иудейским учителем, стремившимся своим радикальным нравственным учением сделать так, чтобы иудеи лучше соблюдали Тору? Вторая трактовка характерна для одного из современных направлений в библеистике, носящего название «Иисус Иудей» [11]: это направление вбивает клин между Иисусом и апостолом Павлом – ведь, по взглядам сторонников этого течения, именно Павел устранил все иудейские элементы из вести Иисуса. Если это так, тогда в аргументе Солена можно усмотреть возвращение к тому, как понимал логику Еврейской Библии сам Иисус, и отойти от мешающей догматической схемы «четырех этапов», которая, как справедливо полагает Солен, определила большинство христианских трактовок Библии со II столетия нашей эры. Однако он не уделяет внимания тому, что сам Иисус притязал на свой собственный статус как знаменующий новый этап в отношениях Бога с Израилем – или, возможно, приближение конца эпохи. В евангельских традициях Иисус предстает перед нами, чувствуя, что его судьба божественно предопределена – и не так-то легко устранить это чувство, оставив нам лишь упрощенный образ иудейского учителя – сколь бы то ни было великого.

Истолкование Еврейской Библии в иудаизме

На самом деле контраст между тем, как воспринимают Библию иудеи и христиане, порой еще более разителен, нежели в тех примерах, что приведены выше: в основных направлениях иудаизма Еврейскую Библию вообще не трактуют как некое всеохватное и грандиозное повествование. На синагогальном богослужении [12] целиком читается только Пятикнижие, а из Пророков (куда входят и исторические книги) – лишь сопровождающие отрывки. Большая часть пассажей из Пророков так и остается непрочтенной, и многим иудеям, соблюдающим требования религии, они просто незнакомы. Писания – третья часть Еврейской Библии, в которую входит Псалтирь, Книга Притчей Соломоновых, Книга Ездры, Книга Неемии и Книги Паралипоменон – не читаются вовсе, за исключением пяти свитков – Плача Иеремии, Книги Есфирь, Книги Екклесиаста, Песни песней Соломоновых и Книги Руфи, которые читаются на пяти главных праздниках, что же касается тех или иных псалмов, то к ним обращаются на регулярной основе. На иудейских богослужениях никто и не стремится читать во всеуслышание всю Библию, как поступали в христианских традициях, скажем, в том же англиканстве, или в христианской монашеской практике. Свойственное христианам чувство того, что Библия представляет собой неразрывное целое, у иудеев, напротив, совершенно отсутствует.

В комментариях, сделанных раввинами, части Библии толкуются, словно отдельно взятые атомы, часто безотносительно к их контексту в Священном Писании; и хотя множество историй приводится в мидрашах – разделах, где собраны традиционные еврейские комментарии библейских книг, – обычно они повествуют просто об отдельных случаях, а не являются частью некоей всеохватной повествовательной структуры. В большинстве своем истории, приведенные в Священном Писании, воспринимаются как источник поучений в соблюдении Торы – и в них не стремятся отыскать вклад в какую-либо телеологическую схему спасения или искупления. Библеисты-иудеи вполне могут писать статьи под названием «Почему евреи не читают Книг?» [13], подразумевая то, что иудеи, толкуя Библию, не сосредотачиваются на тех или иных книгах, прочитывая их от начала до конца, а весь библейский свод, воспринимаемый как единое целое, им интересен в еще меньшей степени: их интересуют фрагментарные отрывки. В традиционной иудейской экзегезе все Священное Писание предстает как невообразимо огромная антология изречений (примерно как Книга Притчей Соломоновых) без особого порядка или направления, – и, как гласит одна очень важная раввинская максима, «в Священном Писании нет ни “до”, ни “после”» [14] – так что раввины могут толковать более ранний пассаж в свете более позднего, а могут и поступить наоборот, как будто все книги создавались в одно и то же время – по сути, в вечности Бога. Некто сказал, что подход раввинов к Священному Писанию подразумевает «разбиение Еврейской Библии на микро-Писания. Каждый знак может рассматриваться сам по себе, каждое слово может иметь различные значения и каждая история может иметь множество связей с другими» [15]. К такому способу восприятия Библии мы вернемся в главе 14.

Итак, дело не в том, будто иудаизм на основе Священных Писаний рассказывает совершенно иную историю, нежели христианство, – просто стремление рассказать всеохватную историю по большей части волнует именно христиан, и только христиан. Конечно, всем, кто читает Ветхий Завет, ясно, что в нем рассказана непрерывная история от сотворения мира до конца Вавилонского плена, а потом он дает по меньшей мере спорадические сведения о жизни евреев под правлением персов и эллинистических правителей Египта и Сирии. Но прочтение всего Ветхого Завета, как говорится, от корки до корки, намного сильнее заботит христиан. Если прочесть одну только Тору – Пятикнижие, первые пять книг от Бытия до Второзакония – то мы прочтем о том, как Бог проявлял верность к патриархам, как дал законы через Моисея и как даровал Землю Обетованную, в которую израильтянам предстояло вселиться при Иисусе Навине. Но история о том, как именно это произошло, а также последующий рассказ о божественном водительстве, о восстании Израиля и о милосердии Бога – все это находится за пределами Торы и не играет в иудаизме столь же центральной роли. Многие иудеи довольно хорошо знают и остальное Священное Писание: из раввинской литературы ясно, что большинство мудрецов заучивали почти все книги Пророков и Писаний наизусть, как и Тору – но, в отличие от изучения Торы, это знание не является столь же важной частью религии для всех и каждого.

В современном иудаизме – мы не знаем, к сколь далекому времени восходит этот обычай, но, несомненно, он встречается уже в эпоху Талмуда – в шаббат, известный как Симхат-Тора́, «ликование закона», читается заключительная часть Второзакония, когда народ Израильский стоит у самых границ Земли Обетованной, а вслед за этим читающий немедленно переходит к первой главе Книги Бытия, вновь начиная ежегодный цикл чтения Торы. Здесь, в отличие от христианской Библии, история не переходит к Книге Иисуса Навина; последняя занимает первое место в ряду Пророков – втором и менее важном разделе Еврейской Библии. Христианам свойственно чувство того, что вслед за Второзаконием следует Книга Иисуса Навина – точно так же, как за Книгой Бытия следует Книга Исхода – но у иудеев такого чувства нет; все эти книги воспринимаются как отдельные свитки.

В сущности, изучение всей Библии в целом в наши дни развилось в Израиле, а не в диаспоре, как часть придания государству не столько религиозной, сколько культурной идентичности: например, армейским новобранцам вручают карманную Еврейскую Библию. Иудеи-ортодоксы по традиции изучали не Библию, а Талмуд, даже несмотря на то, что Талмуд постоянно ссылается на библейские тексты. Те, кто банально заявляет, будто у иудеев и христиан «один Ветхий Завет», даже пускай они и расходятся во взглядах на Новый, упускают из вида то, сколь разную роль играют эти книги в обоих религиях, – причем со II века нашей эры. В христианстве возникла и получила развитие совершенно иная идея божественного спасения, нежели в иудаизме, и она в точности связана с той тематикой, которую определил Солен: сотворение, грехопадение, окончательное завершение – и это затрагивает весь род человеческий. В иудаизме идеи спасения были связаны только с благополучием Израиля, а оно коренилось в соблюдении божественной Торы.

Можно пойти по этому пути и дальше и сказать, что иудаизм, в отличие от христианства, по большому счету не является религией спасения. Одна статья в английской еженедельной газете Church Times («Церковные времена») начинается так:

Религии прежде всего озабочены вопросом спасения – иными словами, они задают вопрос: что неправильно в человеческой ситуации – и как это исцелить? И потому их системы верований коренятся в том, от чего нас нужно спасать и для чего, и на том, как этого достичь.

Но уже иудаизм, ближайший родственник христианства, показывает, насколько далеки эти слова от универсальной истины. Не все религии связаны с избавлением людей из беды: вполне возможно иметь религию, в которой род человеческий или отдельно взятая личность не воспринимается как пребывающие в страданиях, от которых нужно избавить, и иудаизм – одна из таких религий. Как сказал об этом Дитрих Бонхёффер (1906–1945): «…ветхозаветная вера – не религия искупления» [17]. Иудаизм, как и многие религии, признает наличие человеческого греха и слабости. Впрочем, в отличие от христианства, в иудаизме не предполагается, будто они достигли такой степени, что самому Богу приходится драматично вмешиваться и спасать от них человечество. Более того, чаще всего грех и слабость вообще не связаны с человечеством как таковым. В иудаизме есть теории о благополучии неевреев, как и об этических обязательствах, налагаемых на них – скажем, те же Семь законов потомков Ноя, которые, как считается, стали известны всему роду человеческому через Ноя; равно так же в иудейской религии есть пророчества о том, как все неевреи соберутся в последний день. Но эти вопросы вынесены на периферию, и иудеи размышляют о них не так много – равно как и об Адамовом грехе. Христиане склонны уподоблять иудаизм модели христианской религии – и спрашивают о том, что иудеи могут сказать о грехопадении, первородном грехе и спасении; кстати, вполне возможно найти и иудейские учения, посвященные этим вопросам – если хорошенько поискать. Но сокровенная суть иудаизма – не в них, и если мы выстроим ряд христианских вопросов, а потом будем искать на них иудейские ответы, значит, мы не поняли различный дух двух вер. Как мы видели, в новозаветную эпоху в иудаизме возникали направления, проявлявшие больший интерес к этим вопросам, но они не перешли дальше, в новую форму иудейской религии – раввинистический иудаизм. Так иудаизм и христианство со временем разошлись в понимании Еврейской Библии – как и во многом другом.

Ветхое и новое

Есть христиане, которым не по душе идея о том, что между двумя Заветами, Ветхим и Новым, есть существенная разница, и они отметают эту разницу, вспоминая одно-единственное слово: «маркионитство» – по имени Маркиона, знаменитого еретика II столетия, учившего тому, что боги двух Заветов – это просто разные боги: злой бог, сотворивший мир (Ветхий Завет) и благой Бог, искупивший его (Новый Завет) [18]. Партия, преобладавшая в раннем христианстве во II веке, отвергла учение Маркиона. Мысль о том, что Бог Иисуса Христа и есть создатель мира, о котором уже знал Израиль, казалась христианским авторам неимоверно важной. Сам Иисус очевидно верил в этого Бога. К тому времени как Церковь переняла и учение Иисуса, и учение апостола Павла, в ее религии Библия уже воспринималась близко к схеме «четырех этапов», о которой писал Солен. Во II веке и в III столетии христиане, развившие эти воззрения, не изобретали ничего нового: они просто изобразили последствия того, чему еще до того учили Иисус и апостол Павел. Такая трактовка выходит за естественные границы Еврейской Библии, создавая новые притязания и предложения об отношениях Бога с родом человеческим, и эти утверждения не противоречат Ветхому Завету, но выходят за его рамки.

После христиане стали воспринимать Ветхий Завет так, словно тот уже учил этим новым идеям – и в процессе толкований исказили его естественный смысл, поскольку хотели, чтобы оба Завета поддерживали друг друга как неразрывное целое, – несмотря на то что истории в них рассказывались в значительной мере различные; более того, в глазах христиан новозаветная история всегда превосходила ветхозаветную. Христиане стремились исполнить свое желание, прочитывая Ветхий Завет снова и снова, причем с творческим подходом – так, как если бы он говорил голосом Нового Завета. Как мы видели, в те ранние времена этого могли порой достичь и по-другому – например, объявив весь Ветхий Завет христианской книгой; поступил же так, в конце концов, автор «Послания Варнавы»! Но к концу II столетия развились более сложные и утонченные методы прочтения Ветхого Завета, при которых он воспринимался как свод книг, имевших не только совершенно естественный смысл, заметный с первого взгляда, но и смысл глубинный, указывавший на Иисуса и на Новый Завет. Мы рассмотрим это в главе 14.

В конечном итоге, единственно верного способа истолковать Ветхий Завет/Еврейскую Библию просто нет: это огромный свод разнородных материалов, и единство ему можно придать, лишь наложив на него некую интерпретационную схему. Иудеи и христиане делали это по-разному, но ни те, ни другие не учитывали всего, что содержится в книгах, и нелегко увидеть, как именно та или иная схема, какая бы то ни было, могла бы это учесть – при условии того, сколь велико это собрание текстов. В любом случае, сторонники обеих вер временами настаивали на том, что Ветхий Завет рассказывает ту историю, которая была нужна им. Из-за подобной настойчивости может показаться, будто именно Библия определяет то, во что мы верим, – но на самом деле системы убеждений в обоих вероучениях в какой-то мере независимы от Священного Писания, и в каждой его прочитывают в соответствии с главными доктринами. Священное Писание – это ресурс для обеих религий, но в том, как они развивались, решающей роли ему не отводится.

Понимание Нового Завета

Эта глава была в основном посвящена Ветхому Завету/Еврейской Библии, поскольку именно во взглядах на этот свод разошлись христианские и иудейские толкователи, определив разные темы в качестве характерных и ключевых. Но в христианстве стоит вопрос и о тематическом единстве Нового Завета. И здесь мы тоже находим в лучшем случае очень вольное соответствие между необходимыми основами веры, которой учила Церковь, и тем Священным Писанием, которое служило ей главным источником для нахождения этих основ. Не позже эпохи Иринея Лионского – это конец II века нашей эры – мы находим обращение к некоему «правилу веры», представляющему собой фундамент христианского вероучения – оно сходно с Символами веры и, несомненно, служило для них основой. Правило веры – это и ключ к толкованию Библии, и краткий итог ее содержания: между двумя этими элементами наблюдается своего рода контур обратной связи. В прочтении Нового Завета правило веры предоставляет нам интерпретационный «остов», подсказывающий, на чем сделать акцент, каковы главные темы книги и что скрыто в сути веры, а что – на периферии. В то же время Библия питает правило веры и оживляет его, приводя подробности. «Правило веры, – пишет Юджин Пентиук, – можно сравнить с рамой для холста, созданной из различных священных текстов. И толкователи, уделив этой раме немного внимания, вольны творить почти как пожелают» [20].

Раннюю формулировку правила веры можно увидеть у того же Иринея Лионского, который говорит, что христиане верят…

в единого Бога Отца, Вседержителя, сотворившего небо и землю, и море, и все, что в них, и во единого Христа Иисуса, Сына Божия, воплотившегося для нашего спасения, и в Духа Святого, чрез пророков возвестившего все домостроительство Божие и пришествие и рождение от Девы, и страдание и воскресение из мертвых и вознесение во плоти на небо возлюбленного Христа Иисуса Господа нашего, а также явление Его с небес во славе Отчей, чтобы возглавить все и воскресить всякую плоть всего человечества.

Ириней. Против ересей. 1.10

Это явно восходит к Новому Завету; но, возможно – и это не столь заметно, – акценты здесь расставлены совершенно иначе, нежели в Новом Завете, если прочесть его как единое целое.

Во-первых, правило веры тринитарное по сути, и выстроено – как впоследствии будут выстроены Символы веры – вокруг природы Бога как Отца, Сына и Святого Духа. В Новом Завете есть лишь одна откровенная ссылка на Троицу, в Евангелии от Матфея, где Иисус после воскресения повелевает ученикам: «Итак идите, научите все народы, крестя их во имя Отца и Сына и Святаго Духа» (Мф 28:19) [21]. Многие библеисты полагают, что это повеление было добавлено в свете поздней доктрины о Святой Троице. Есть и стих во Втором послании к Коринфянам: «Благодать Господа нашего Иисуса Христа, и любовь Бога Отца, и общение Святаго Духа со всеми вами. Аминь» (2 Кор 13:13). Но нелегко утверждать, будто доктрина о Святой Троице играет в Новом Завете главную роль – ту, какую она, несомненно, играет у Иринея Лионского. Скажем, в Новом Завете есть примеры, когда Иисус определенно представлен как подчиненный Богу Отцу – причем таким образом, который позже сочтут еретическим; так, в Первом послании к Коринфянам мы читаем: «Когда же все покорит Ему, тогда и Сам Сын покорится Покорившему все Ему, да будет Бог все во всем» (1 Кор 15:28). Но даже если отойти от этой проблемы, отсылки к Богу как к Святой Троице в Новом Завете по большей части отсутствуют.

Равно так же «пришествие и рождение от Девы» делает акцент на историях о рождении Иисуса: они приводятся в начале Евангелий от Матфея и Луки, но больше нигде в Новом Завете о них не говорится. Апостол Павел, в частности, никогда не упоминает о непорочном зачатии Иисуса – как и все прочие книги Нового Завета, в том числе Евангелия от Марка и Иоанна, Деяния и апостольские послания, не принадлежащие Павлу. «Возглавить все» – это особенность богословия Иринея: в его представлении Иисус повторяет и завершает в себе Божье водительство народа Израильского и, несомненно, всей вселенной. Но эта идея не появляется в Новом Завете как ясно выраженная тема.

С другой стороны, большая часть того, что Евангелия говорят об Иисусе, его учениях, исцелениях и других чудесах, в правиле веры у Иринея не упоминается – и не будет упоминаться в Символах веры, которые появятся впоследствии. Как заявлял Рудольф Бультман, в Евангелии от Иоанна «провозглашающий стал провозглашенным»; иными словами, из того, кто говорил о приближавшемся Царствии Божьем и учил людей тому, как жить в его свете, Иисус сам стал смыслом и сутью христианского провозглашения. Вместо того чтобы верить в Евангелие, проповеданное Иисусом, христиане начали верить в Евангелие об Иисусе. Эта идея явно развилась еще дальше во времена Иринея, в чьем правиле веры Иисус предстает именно тем, о ком возглашает христианская весть – и пока шел этот процесс, смысл того, чему учил сам Иисус, был преуменьшен. Нам известно, что Ириней Лионский знал и ценил евангельское учение – но он не отвел этому учению главную роль в основе христианской веры: христианам надлежало верить в непорочное зачатие, в воскресение, в вознесение Иисуса и в его грядущее Второе Пришествие как Судии. Это напоминает нам об апостоле Павле: он тоже почти ничего не говорит про учение Иисуса, про свершенные им исцеления и другие чудеса, и тем самым преуменьшает суть большей части того, что сказано в Евангелиях.

Таким образом, тематика Нового Завета – в том виде, в каком она проявляется в церковном правиле веры – очень много заимствует у Павла и Иоанна, и намного меньше – из синоптических Евангелий. Как и в случае с христианскими и иудейскими трактовками Ветхого Завета/Еврейской Библии, здесь библейские идеи тоже не искажены в полной мере, но избираются выборочно, а кроме того, акценты ставятся в иных местах, нежели мы могли бы ожидать от прямой трактовки Библии. В свершениях Бога, согласно Новому Завету, видится часть плана по спасению рода человеческого, в соответствии с тем, как трактовался Ветхий Завет. Иисус Христос спасает людей через свое пришествие во плоти, смерть, воскресение и вознесение, и придет снова во славе вершить последний суд. Таким была суть христианского учения со II столетия. До Иринея Лионского эти идеи заметны уже и Иустина Мученика:

Он родился как человек через деву и был назван Иисусом, был распят, умер, и воскрес, и восшел на небо [22].

Но это не отражает общей тенденции Нового Завета: в нем Иисус признан как учитель в гораздо большей степени, нежели в правиле веры. И еще стоит заметить, что правило веры сосредотачивается на Боге как создателе, а в Новом Завете эта тема едва затронута – хотя, конечно, можно смело спорить о том, что она там предполагается. Возможно, авторы, творившие во II веке, делают именно такой акцент, поскольку им пришлось сражаться с маркионитством и другими системами взглядов, которые очерняли сотворенный мир или даже приписывали его создание некоему второсортному или злому богу (как явно делал Маркион, причем, как полагают, до самого конца). В новозаветные времена мысль о том, что мир – творение единого Бога, принималась как данность и еще не вызывала противоречий.

Итак, правило веры, представленное у христианских авторов II века, несомненно, сочетается с Новым Заветом, но не в точности соответствует тем выводам, к каким могли бы прийти люди, читающие новозаветные книги и предоставленные сами себе. Акцент сделан на несколько иных местах. В его основе лежит та же самая схема «четырех этапов»: сотворение, грехопадение, восстановление во Христе и завершение на последнем суде. Все эти элементы появляются в Новом Завете, но их не найти – в виде четырех равных составляющих всеохватной схемы – если просто прочесть, скажем, синоптические Евангелия или апостольские послания, не принадлежащие Павлу. Схема, в сущности, строится в духе Павла и Иоанна. Не следует говорить, будто она искусственно наложена поверх Нового Завета – наподобие того, как наложена, вероятно, поверх Ветхого; но все же она смещает акцент с Иисуса провозглашающего на Иисуса провозглашаемого – и ставит его в тринитарный контекст, едва осознаваемый в самом по себе Новом Завете.

Поиск библейской темы

Найти единую тему для произведения столь пространного и разнообразного, как Библия – задача сложная и, возможно, даже бесполезная. Как мы видели, многие направления иудаизма даже не пытаются этим заниматься там, где дело касается Еврейской Библии: они воспринимают единство иудаизма как религии, основанной на определенных моделях убеждений и, прежде всего, на обычаях, которые в лучшем случае косвенно связаны с библейским текстом. Иудаизм, в сущности, не является библейской религией и даже не притязает на это, но он, вероятно, может быть определен как «литература и ряд связанных с ней обычаев» [23], без намека на то, будто эти обычаи проистекают напрямую из литературы, и почти без чувства того, будто литература предписывает, во что надлежит верить. В христианстве в том виде, в каком оно развилось во II столетии, вероучению уделяли намного больше внимания, и потому в нем требовалось определить соотношение правильной веры к библейскому канону.

И пока шел этот процесс, христианам в силу необходимости пришлось устанавливать герменевтику, иными словами, систему понимания, в рамках которой надлежало толковать Библию. Эта система пришла вместе с правилом веры, сосредоточенном на тех аспектах библейских текстов, которые у ранних христиан считались центральными, и преуменьшившем важность иных. Современному христианину этот выбор не кажется столь очевидным. Скажем, почему телесное вознесение Иисуса – упоминаемое в Новом Завете лишь дважды, в конце Евангелия от Луки и в начале Деяний [24] (Лк 24:51 – в ряде манускриптов – и Деян 1:9) – видится достаточно важным для правила веры, а о его учениях и исцелениях в том же правиле не говорится ничего, хотя они занимают огромную долю Евангелий и именно на них делается акцент в Деяниях? Почему тринитарные термины обрели столь великую роль в устроении правила веры, хотя Новый Завет их едва знает? Ответ в том, что все эти проблемы волновали Церковь II века, и в их свете она и читала Новый Завет. Он стал ответом на те вопросы, которых и не задавали изначально его авторы. Как и любой текст, продолжающий существовать во времени, Новый Завет стал по-разному восприниматься в поколениях, сменяющих друг друга. Возможно, лишь в наши дни мы это осознали и смогли отделить изначальный текст от пластов толкований, наложенных поверх него – или, по крайней мере, мы думаем, что смогли это сделать.

14. Раввины и отцы Церкви

«Мехилта рабби Ишмаэля» – это иудейские комментарии на вторую половину Книги Исхода. Они объединены из материала, принадлежащего к разным эпохам, и, вероятно, были созданы где-то во II веке нашей эры [1]. «Мехилта» посвящена главным образом тому, как соблюдать различные законодательные постановления Книги Исхода, которая, начиная с главы 20, представляет собой свод законов и предписаний о жизни в обществе и о почитании, воздаваемом святилищу. Такие учения в иудаизме известны как галаха, от еврейского халах, «ходить» – иными словами, это советы или наставления, учащие тому, как следует жить. (Обычно им противопоставляется агада, «повествование»: в таких наставлениях примеры добродетельной жизни даются в различных историях или случаях из жизни.) «Мехилта» – один из древнейших сводов раввинских учений, представленных в форме комментариев к священным текстам. Они предназначены к тому, чтобы читать их наравне с Мишной, сведенной воедино в начале III века нашей эры. Мишна распределена не как комментарий к библейскому тексту, а по темам, и библейского материала в ней не так много. К тому времени иудеи, потеряв свой Храм, сосредоточились на изучении библейского текста, на следовании предписаниям и на устроении того образа жизни, от которого, как сейчас признается, происходит современный ортодоксальный иудаизм. Духовными предводителями иудейской религии были раввины, прежде всего учители, передававшие свои наставления устно группам учеников. Те из них, кто вершил свои труды с I века нашей эры по середину III столетия, известны как таннаи – от еврейского слова таннаим, «передающие».

Типичный пассаж «Мехилты» говорит об иудейском обычае прежде начала молитвы повязывать на лоб и левую руку маленький свиток с теми или иными библейскими текстами [2]. В этом усматривается деятельное соблюдение указаний, приведенных в Книге Исхода (Исх 13:6–9) и связанных с тем, как проводить Песах:

…семь дней ешь пресный хлеб, и в седьмой день – праздник Господу; пресный хлеб до́лжно есть семь дней, и не должно́ находиться у тебя квасного хлеба, и не должно́ находиться у тебя квасного во всех пределах твоих. И объяви в день тот сыну твоему, говоря: это ради того, что Господь [Бог] сделал со мною, когда я вышел из Египта. И да будет тебе это знаком на руке твоей и памятником пред глазами твоими, дабы закон Господень был в устах твоих, ибо рукою крепкою вывел тебя Господь [Бог] из Египта.

Выражение «знак на руке твоей» понимается не метафорически, а буквально, и относится ко всей руке, от кисти до плеча, а не только к кисти, в подтверждение чего «Мехилта» приводит самые разные основания. Потом она доходит до вопроса: почему на левой руке? «Ты говоришь, это левая, – гласит текст, – но, может быть, это не так, и может, это правая?» Пусть этому и не приводится прямого доказательства, есть два текста, указывающие на то, что здесь подразумевается именно левая рука. В Книге пророка Исаии мы читаем: «Моя рука основала землю, и Моя десница распростерла небеса; призову их, и они предстанут вместе» (Ис 48:13), а в Книге Судей, где Иаиль убивает вражеского военачальника Сисару: «[Левую] руку свою протянула к колу, а правую свою к молоту работников» (Суд 5:26). И чем нам могут помочь эти пассажи? В обоих правая рука при необходимости упоминается явно, значит, когда речь идет просто о «руке» и нет никаких дальнейших обозначений, тогда говорится именно о левой руке. А потому «знак на руке твоей» непременно означает «левую руку» – и, возможно, всю руку, от кисти до плеча [3].

Большинству современных читателей такой ряд аргументов покажется необычайно странным. Во-первых, текст в Книге Исхода (Исх 13:9) явно задуман как метафорический: воспоминания об исходе из Египта должны быть столь близки каждому израильтянину, как если бы их записали у него на руке. И все же понятно, что именно материальное выражение этого повеления со временем вошло в обычай. Намного сильнее приводят в замешательство аргументы насчет левой руки (то ли всей, от кисти до плеча, то ли одной только кисти). Прежде всего, в сорок восьмой главе Книги пророка Исаии мы несомненно видим параллелизм: обе половины стиха пребывают в равновесии, и, скорее всего, в обоих случаях подразумевается именно правая рука, десница, и никто не представляет себе Бога, действующего обеими руками. Как правило, в Библии Бог именно десницей своей вершит великие деяния, в число которых попадает и сотворение мира. Параллелизм вероятен и в Книге Судей, хотя, конечно, раз уж Иаиль убивает Сисару, забив ему, спящему, молотком в висок острый колышек для шатра, ей бы для такого явно требовались обе руки. Но кажется совершенно очевидным, что оба этих пассажа никак не связаны с обычаем носить тфилин – так называются эти маленькие свитки. И как могут тексты из Книги пророка Исаии или Книги Судей показать, на какой руке следует носить эти свитки, даже если просто «рука» в Библии и правда указывает на левую руку – то ли на всю, то ли только на кисть?

Принципы толкования у раввинов

Здесь мы и видим ряд принципов, принятых в раннем раввинском толковании. Во-первых, тот или иной пассаж в Библии может разъяснять любой другой пассаж, независимо от того, был ли последний известен автору первого – или нет. В наши дни толкователь спросил бы: возможно, автор тринадцатой главы Книги Исхода знал сорок восьмую главу Книги пророка Исаии или пятую главу Книги Судей – и потому сослался на них? Для толкователя-раввина этот вопрос лишен смысла. Какой угодно пассаж в Священном Писании может помочь объяснить любой из прочих, поскольку само Священное Писание образует своего рода взаимосвязанную сеть текстов, объединенных, как мы сказали бы сейчас, межтекстовой связью: иными словами, они все объединены и взаимодействуют друг с другом, независимо от автора или времени создания (см. главу 13).

Во-вторых, нет никакой необходимости в том, чтобы тексты связывала единая мысль: достаточно словесного подобия. Любой пассаж, в котором есть слово «рука», способен свидетельствовать о значении этого слова в тексте Книги Исхода, пусть даже, возможно, и относится к совершенно иной теме. Создается впечатление, будто Библия воспринимается как некий словарь, в котором все тексты, содержащие слово «рука», можно привлечь для подтверждения смысла этого слова в конкретно взятом отрывке. И более того, словесное подобие распространяется и на омонимы, слова, подобные лишь отчасти. Так, в раввинской гомилии, посвященной тому, как Авраам едва не принес в жертву Исаака – о чем повествует двадцать вторая глава Книги Бытия, – испытание Авраама (на иврите «ниссах»,) связывается со стихом в пятьдесят девятом псалме «Даруй боящимся Тебя знамя [ «нэс»,], чтобы они подняли его ради истины» (Пс 59:6), и автор развивает из этого идею, согласно которой Авраам возвышается, точно знамя, через свою покорность в испытании [4].

В-третьих, каждая особенность обсуждаемых текстов имеет значение. В случае с фрагментом из Книги пророка Исаии (Ис 48:13) тот факт, что «рука» и «десница» упоминаются в двух половинах стиха, возможно, неважен в контексте истории о сотворении мира: Бог творит мир мощной рукою своей, и пусть даже не указано, какая именно рука имеется в виду в первой половине стиха – что с того? Но нет, в раввинском толковании в Библии нет ничего, что не имело бы смысла! Если о руке не уточняется, какая именно это рука, значит, в этом отсутствии уточнения скрыто некое послание – и в данном случае это послание о том, что речь идет о левой руке Бога! Возможно, в том, что указания на «левую» руку в тексте не появилось, и состояла, в представлении толкователя, воля Бога, – ведь только так этот стих мог позже помочь в решении вопроса о том, на какой руке носить тфилин!

В-четвертых, ни одна библейская книга не воспринимается как независимая данность. Интерпретируемых уровней текста между отдельно взятым стихом (или даже отдельно взятым словом) и всем Священным Писанием просто нет: разграничение книг никак реально не влияет на их истолкование. Современный подход, при котором каждая книга обладает собственной цельностью и собственным значением, едва ли свойствен толкователям-раввинам. Александр Самели по этому поводу пишет:

Завершенный библейский эпизод, пророческая речь, свод законов, псалмодическая песнь и так далее – все то, в чем исполняет свое назначение библейская фраза – часто игнорируются при ее толковании. Литературное целое не воспринимается так, как если бы в силу необходимости было превыше суммы своих частей… раввины помещают смысл главным образом в том измерении Священного Писания, которое можно процитировать или которое представляет собой некую синтаксическую единицу.

В-пятых, все обычаи и практики должны иметь под собой библейские основания. Обычай носить тфилин для молитвы необходимо подтвердить по Библии, пусть даже в ней на самом деле нет (прямых) отсылок к подобной практике, а пассажи, приводимые в свидетельство того, что тфилин носят на левой руке, в сущности, никак с этим не связаны. Но что касается моих слов «в сущности», то их бы непременно оспорили раввины: ведь, по их мнению, именно их подход к трактовке библейских текстов и придает Библии ее авторитет. А значит, вся Библия говорит об установленных порядках и обычаях – иными словами, это все тора [6]. Как правило, невозможно установить, привел ли священный текст к возникновению некоего правила – или же правило, как выразился бы современный библеист, «было вложено при прочтении» в библейский текст. С одной стороны, раввины жили в мире, пронизанном библейской фразеологией; а с другой – у них была Библия, которую они читали и понимали в соответствии с обычаями и порядками, принятыми в их форме иудаизма. Несоответствие библейского текста и их собственных заведенных порядков – на уровне прямого смысла – оставалось для них совершенно незаметным.

Все это значит, что Библию прочитывали совершенно не так, как читали бы любую другую книгу; возможно, и сами раввины трактовали прочие книги совсем иначе. Подобный подход в наши дни назвали бы «современной герменевтикой» для понимания Священного Писания – набором уникальных для Библии техник прочтения. Библия воспринимается как наделенная неимоверно важным смыслом, и каждая ее мельчайшая деталь потенциально обладает значением. Ничего незначительного нет, и никогда нельзя сказать, не поможет ли тот или иной пассаж вдруг распознать смысл другого. Нет и никаких излишних сведений: ни одна черта текста не «случается» просто так; и равно так же нет никаких умолчаний, которые не имели бы смысла – и тем самым, если вспомнить наш случай, в тексте не просто так ничего не сказано о левой руке. Священное Писание подобно огромной головоломке или сложнейшему гобелену: оно не похоже ни на какую другую книгу, способную стать творением любого иного автора. А простое и поверхностное ее прочтение – ложно.

Подобные комментарии по поводу Библии известны как мидраш, от глагола дараш, «искать», и связаны они с глубоким погружением в библейский текст. Тот, кто хочет создать мидраш, должен знать Библию почти наизусть, чтобы слово, требующее объяснения, тут же вызывало в памяти такое же, где бы то ни находилось, и это относится не только к словам, но и к сочетаниям слов, или же (как в примере с левой рукой) в отдельно взятой особенности выражения, предполагающей схожесть.

В раввинских трудах считается, что библейские книги и стихи взаимосвязаны и ничем не стеснены, и так же относятся и к произведениям самих раввинов. Раввины, чьи имена упоминаются в мидрашах, воспринимаются как современники, вплоть до того что иногда приходят друг к другу на обед, хотя на самом деле они вряд ли жили в одно время и более того, любой раввинский текст может заимствовать цитаты из другого. В представлении раввинов их тексты наделены теми же характеристиками, что и Библия. В них нет «ни раньше, ни позже» – в той же мере, как и в Священном Писании – и «те читатели, чья изобретательность, заходя слишком далеко, заставляет их сооружать тематическое единство там, где его никогда не было, могут не ограничиваться всего лишь простым сравнением; тем же, кто не может распознать единство там, где оно предназначено быть, не обрести в нем просвещения» [7].

Точно неизвестно, когда именно для толкования Библии начали составлять мидраши, но свидетельство о них есть уже в Новом Завете. Так, в Послании к Евреям обсуждается текст из девяносто четвертого псалма (Пс 94:7–11), где Бог говорит, что прогневался на поколение израильтян, вышедшее с Моисеем из Египта, и из-за их упорного непослушания поклялся: «…они не войдут в покой Мой». А потом в том же Послании к Евреям (Евр 3:12 – 4:11) приводится пространная гомилия, посвященная тому, что значит «покой» – и она стремится показать, что данный пассаж из псалма на самом деле был предсказанием о «покое», который Иисус предлагает своим спутникам. Как утверждается, тот, кто прочтет строки псалма, может подумать, что Иисус Навин (на греческом его имя записывается так же, как и имя Иисуса Христа – Ἰησοῦς) уже дал людям «покой», когда ввел их в Землю Обетованную. Но если так, то в псалме не говорилось бы: «…они не войдут в покой Мой»: это знак того, что войти в «покой» еще только предстоит. И этот «покой» – обладание «вечной субботой», которое Бог отдаст ученикам Иисуса. Конечно же, ни один раввин не предложил бы такого толкования, ведь в нем ключевая роль, как предполагается, отдана Иисусу. Но путь аргументации здесь сродни тому, что применялся в поздних раввинских текстах: толкования библейского стиха, сделанные prima facie, отвергаются – и вместо них выдвигаются другие, а в желании их подтвердить и начинается скрупулезный поиск по всему Священному Писанию и сравнение одного текста за другим.

Мидраш как явление встречается во всех типах иудейских текстов, и в том числе в великих законодательных сводах, которыми являются Мишна (сведенная воедино в начале III века) и возникшие позже Талмуды, собрания комментариев к Мишне: Вавилонский Талмуд, или Бавли, и Иерусалимский Талмуд, или Ерушалми. Тексты в них распределены главным образом по темам, а священные тексты привлекаются в той мере, как того требует аргумент, и тогда, когда это необходимо. Но есть и более пространные тексты, мидраши, и один из самых ранних их примеров – «Мехилта», а также «Сифра» и «Сифрей» [8]. В раннем Средневековье появляется «Великий мидраш», «Мидраш Рабба» – толкование на Пятикнижие и на пять свитков, читаемых на литургии: Песнь Песней, Плач Иеремии и Книги Есфири, Екклесиаста и Руфи, а также на другие мидраши.

Значительная часть материала в мидрашах по своей сути ближе не к галахе, а к агаде [9]. Раввины создают краткие истории на основе библейского текста – впрочем, часто это, несомненно, небылицы, и их не стоит воспринимать слишком серьезно. В «Барайте рабби Элиезера» (ее другое название – «Пирке де рабби Элиезер»), созданной в период таннаев – во II веке или в III столетии нашей эры – есть рассказ об овне, которого, как гласит двадцать вторая глава Книги Бытия, принес в жертву Авраам. Бог велел Аврааму пожертвовать Исаака, его возлюбленного сына, но когда Авраам уже был готов это совершить, Бог остановил его руку, послав весть через ангела, и вместо Исаака заменил жертву овном.

Из этого овна, сотворенного в сумерках, не явилось ничего, что было бы бесполезным. Пепел сформировал фундамент внутреннего алтаря, используемого для искупительной жертвы в Йом-Киппур. Сухожилия овна были струнами арфы, на которой играл Давид. Руно овна стало поясом, обернувшимся вокруг чресл Илии… Рог овна, что слева, был тем, что ознаменовал откровение на горе Синай… Рогу овна, что справа, который больше, нежели тот, что слева, предначертано в будущем звучать в мире, который грядет, и при собрании изгнанных, как сказано: «…и будет в тот день: вострубит великая труба» (Ис 27:13), и сказано: «И Господь будет Царем над всею землею» (Зах 14:9) [10].

Здесь очевиден принятый у раввинов принцип «в Священном Писании нет ни “до”, ни “после”». Авраам, Давид, Илия, откровение Моисея на горе Синай, Храм, грядущий мир – все это существует в одном измерении, и один-единственный овен вносит свой вклад во все. То же самое видно и в примере из «Мехилты», где прошлое, настоящее и будущее смешаны воедино:

Находишь, что молитвы праведных услышаны бывают утром. Откуда же известно нам об утре Авраама? Сказано: «Авраам встал рано утром» [Быт 22:3; дальше следуют другие примеры из прошлого. – Авт.] …Откуда же известно нам об утрах пророков, которым предначертано явиться в будущем? Сказано: «Господи! рано услышь голос мой, – рано предстану пред Тобою, и буду ожидать» [Пс 5:4; дальше следуют другие примеры из отрывков, сочтенных предсказаниями. – Авт.] …Откуда же вообще известно нам об утре этого мира? Сказано: «Оно обновляется каждое утро; велика верность Твоя!» [Плч 3:23. – Авт.] [11].

Ранние мидраши – труд поколений раввинов (таннаев), работавших и в Земле Израильской, и в Вавилонии в первые три столетия христианской эры. Существуют и варианты мидрашей: есть, скажем, другая «Мехилта» – «Мехилта рабби Шимона бар Иохая», которая слегка иначе трактует Священное Писание, подобно другим раввинским комментариям, таким как «Сифрей» и «Сифра» [12]. Но для постороннего наблюдателя подходы мидрашей предстают в сущностном единстве. Джеймс Кугель, подводя итог, говорит, что мидраши основаны на четырех предпосылках, имеющих отношение к Библии, и эти предпосылки пересекаются с тем, о чем мы уже узнали.

Согласно первой предпосылке, Библия – это загадочный, непонятный, зашифрованный текст, и тому, кто читает ее, необходимо раскрыть эту тайну. Да, кажется, что Библия – это последовательный рассказ о событиях, или о законах, или о хвалебных песнях, но на самом деле это ткань, сотканная из взаимосвязанных подсказок, ведущих к глубинному смыслу. Каждый отдельно взятый стих обладает смыслом, и точно так же им обладает взаимосвязь каждого стиха, возможно, с любым другим стихом, в каких бы книгах эти стихи не появлялись. Книги даже почти не мыслятся как непрерывный дискурс. Как отмечает Бенджамин Соммер, с эпохи Средневековья иудеи признавали в Библии ряд особо ярких историй – то же остановленное в последний миг жертвоприношение Исаака в двадцать второй главе Книги Бытия, по традиции называемое «Связыванием Исаака» (на иврите – Акеда). Но подобного представления даже и близко нет в ранних иудейских текстах: в них двадцать вторая глава Книги Бытия – это просто собрание отдельных стихов, трактуемых в связи с другими и, возможно, даже такими, которые находятся вне Книги Бытия [13].

Вторая предпосылка в том, что Библия всегда релевантна: ее придерживалось большинство иудеев и христиан во все времена. На вопрос: «Разъясняет ли Библия проблему, с которой мы именно сейчас и столкнулись?», ответ всегда один: «Да!» Просто все дело в том, что нужно приложить усилия, чтобы этот библейский ответ прозвучал, – а сделать это можно при помощи той расшифровки, о которой мы только что говорили. Объявить библейский текст устаревшим или неуместным – такая возможность непредставима. Эта идея раввинов, встречаемая и у христианских авторов, сохранилась до наших дней.

В-третьих, в Библии нет противоречий: она совершенно гармонична. В мидрашах много внимания уделено тому, чтобы примирить пассажи или стихи, которые, как кажется, подвергают эту предпосылку сомнению, особенно если они влияют на практические дела. Во Вступлении я уже говорил о том, как Анания, сын Езекии – по предположениям – истратил триста больших кувшинов масла, пока при свете лампад примирял Книгу пророка Иезекииля с Торой, и благодаря его подвигу исчез риск того, что пророческую книгу могут счесть недостойной причисления к канону.

В-четвертых, Библия, согласно раввинам, божественно вдохновлена, а не создана одними только людьми. Именно потому ее можно трактовать так, как это делают раввины – и ни одну другую книгу так воспринимать нельзя. Это тоже подтверждает, что в представлениях ранних раввинов Библия выступала в форме канона, четко определенного перечня книг, ведь ко всем книгам канона относятся по-особому, а ко всем книгам вне канона – нет; и это свидетельство лучше, чем любой умозрительный список святых книг.

Эти предпосылки привели к появлению ряда подробных принципов, используемых для истолкования. Их первое сведение в систему приписывают Гиллелю, жившему почти в одно время с Иисусом. Как говорят, он предложил семь миддот, или правил; в последующие столетия это число возросло: рабби Ишмаэль (автор «Мехилты») насчитывал тринадцать, а поздние толкователи – еще больше. Некоторые из этих правил признаны «законами мышления»: скажем, правило, согласно которому спор можно вести от менее значимых случаев к более значимым («если нужно беречься гнева, то в сколь более великой мере – убийства!»). Но на самом деле миддот – это не правила, придуманные раввинами изначально, а скорее нормативы, принятые уже после того, как оформился раввинский подход в трактовке Библии; раввины по большей части работали не в строгом соответствии с предписаниями, а действовали интуитивно – или учились по аналогии. Как мы увидим, то же самое справедливо и для христианских трактовок.

Посторонний свидетель, возможно, поразится и сочтет подход раввинов к Священному Писанию произвольным и даже превратным, решив, что это попытка прийти к нужным выводам не мытьем, так катаньем. Столь враждебные суждения, в прошлом питавшие антисемитизм, основаны на предпосылке, согласно которой иудаизм определяется Библией. Но хотя иудейская религия, несомненно, произошла из Библии, она ни в коей мере не ограничена только лишь своим библейским наследием – и она, временами осознанно игриво, использует библейский текст, чтобы проявить свои обычаи и установленные порядки. Да, так иудеи пытаются неявно выразить то, что эти порядки и обычаи уже присутствуют в тексте Библии, но это не притязание в прямом смысле. То, сколь изобретательно они находят пассажи, вроде как позволяющие истолковать нужный, на основе связи слов, которая нередко кажется просто-напросто случайной – это на самом деле часть их любви к Священному Писанию, даже пусть неевреям она порой видится неподвластной контролю и, безусловно, произвольной. Такая изобретательность сумела обрести новую жизнь в недавних буквальных трактовках Библии [14], для которых случайные ассоциации уже не кажутся недостатком: если точнее, то это трактовки, движущей силой которых стал психоанализ. И, как говорит об этом Александр Самели, мидраш – это своего рода постмодернизм avant la lettre, иными словами, возникший тогда, когда никто даже не знал даже слова «постмодернизм».

Христианские формы толкования

Для ранних христиан Библия (конечно же, в этом случае содержавшая в себе и Новый Завет) тоже была особенной книгой – и требовала особых форм толкования. Уже отмечалось, что даже в самом Новом Завете ветхозаветные пассажи порой трактуются, как сказали бы мы, в духе мидрашей. Но есть и важные отличия от иудейских стилей толкования. У христиан было стойкое чувство того (как я показал в главе 13), что Священное Писание ведет связный и последовательный рассказ о вовлечении Бога в дела рода человеческого. Иногда христиане интерпретировали тексты по частям, в духе раввинов, но чаще их интересовали общая тенденция и общий смысл непрерывно идущих пассажей, и это придает христианскому толкованию Библии совершенно иной оттенок по сравнению с ее толкованием у иудеев, – по крайней мере в конце II века. Впрочем, у христианских толкований есть и нечто общее с теми, что приняты в раввинизме – это уверенность в том, что Библия представляет собой единое целое, а не просто коллекцию отдельно взятых книг, и в том, что к одной книге можно обратиться в попытках истолковать другую. Кроме того, как мы еще увидим, христианские толкования близки к мидрашу, поскольку сосредоточены на трудных местах или несообразностях текста, хотя и в меньшей степени.

Примерно в то же время, когда была составлена «Мехилта рабби Ишмаэля», великий ученый и учитель раннехристианской эпохи, Ориген [15], вершил свои труды в огласительном училище в Александрии. Это был его родной город, и родился он в семье христиан. Отец его погиб мученической смертью в 202 году. В отличие от многих раннехристианских авторов, чьи творения до нас дошли, Ориген не был епископом. В поздние годы он стал рукоположенным священником, но решение это оказалось роковым, поскольку принял его Ориген в Кесарии, в дни своих странствий по Святой Земле, чем вызвал гнев своего епископа в Александрии. Ориген переехал в Кесарию и учил там, пока его не бросили в тюрьму в дни гонений, устроенных императором Децием, где Ориген и умер, не выдержав мучений. (Именно в Кесарии он создал «Гексаплу», о которой мы поговорим чуть дальше [16].)

На первый взгляд Ориген в своем толковании Библии близок к раввинам. К примеру, его очень настораживает любая очевидная лексическая избыточность в пассажах, и он пытался объяснить ее примерно так же, как это делали в раввинизме:

Бытие 24:16, как кажется, говорит нам слишком о многом – и о том, что Ревекка была «девой», и о том, что «[ее] не познал муж», но на самом деле этим подчеркивается, что она была свята и телом, и духом (Гомилии на Бытие, 10.4). Когда Бог говорит: «Я взял левитов от среды сынов Израилевых»[60], слова «от среды» кажутся излишними и ненужными. Но стоит тщательно разыскать, где еще в Священном Писании используется то же самое выражение, и его значимость станет явной: стоять «в среде», или «в середине», значит никогда не уклоняться ни направо, ни налево, иными словами, быть безгрешным. Это можно сказать лишь о Христе (согласно Иоанну Крестителю, Христос ‘стоит среди вас’ [Ин 1:26]). И все же можно сказать, что праведные (которые, как признано всеми, безгрешны), ‘живут [не «стоят»] среди’ (так в 4 Цар 4:13), и именно из их числа избирались левиты (Гомилии на Числа 3.2.3) [17].

Полагаю, аргументами такого рода был бы вполне доволен любой раввин. И равно так же, в духе раввинизма, Ориген находит глубинный смысл в пассажах, которые кажутся многословными, бессодержательными и изобилуют повторами. Возьмем знаменитый пример: в своей гомилии на ветхозаветную Книгу Чисел Ориген рассматривает фрагмент тридцать третьей главы (Чис 33:1–49). В этом пассаже перечислены сорок два места, в которых израильтяне останавливались в своих странствиях по пустыне на пути в Землю Обетованную. И каждый раз мы читаем: «И отправились они из пункта А и расположились станом в пункте B. И отправились они из пункта B и расположились станом в пункте С…» – и так до тех пор, пока у читателя наших дней не возникнет ощущение, что список продолжается ad infinitum и, поистине, ad nauseam[61]. И сегодня его многие просто пропускают, но в эпоху раннего христианства читатели не могли позволить себе такой роскоши: Книга Чисел была богодухновенным Священным Писанием, а значит, пассаж непременно должен был обладать неким важным смыслом того или иного рода. Ориген толкует его как учение, согласно которому в жизни христианина сорок два этапа – по числу поколений, прошедших от Авраама до Христа, как о том гласит Евангелие от Матфея (Мф 1:17). (Обратите внимание: обычай находить связанные пассажи, принятый у раввинов, толкователь-христианин распространяет теперь на оба Завета.) Каждое из мест наделено символическим смыслом; и пусть даже Ориген не всегда мог предположить, что означает то или иное название, он нашел смыслы для многих – и был уверен в том, что все эти названия в каком-то роде значимы [18].

Перекрестный поиск по нескольким книгам в стремлении обнаружить такие подробности, как число «сорок два», типичен для раввинов, и можно подумать, что Ориген подпал под влияние иудеев: как мы увидим, он несомненно общался с некоторыми из них. Но есть и существенные отличия. Ориген, подобно раввинам, работает с моделью, в которой Библия представляет собой единую сеть взаимосвязанных значений, и для истолкования какой угодно части можно привлечь любую другую часть. И более того, оба смысла, раскрытые через отслеживание перекрестных ссылок, могут быть тайными: без Евангелия от Матфея (Мф 1:17) никто бы и не мог догадаться, что сорок две остановки – это символы этапов жизни христианина. Но раввины редко обращаются к идее символики, и равно так же редко предполагают, будто тексты обладают глубинным, духовным смыслом. Раввины склонны искать параллели между частями библейских историй: так, в пятьдесят пятой главе «Берешит Рабба», мидраша на Книгу Бытия, о котором мы говорили выше, связывание Исаака и обрезание Измаила, другого сына Авраама, воспринимаются как соответствующие друг другу события, а Авраам, оседлывающий осла (Быт 22:3) – напоминание о пророке Валааме в Книге Чисел (Чис 22:21) [19]. Ориген, напротив, писал: «Не следует предполагать, что исторические события являются прообразом других исторических событий, а материальные вещи – прообразом иных материальных вещей; скорее материальное служит прообразом духовного, а исторические события – прообразами умопостигаемых реальностей» [20]. Мы могли бы сказать, что соответствия у Оригена вертикальны – земля соотносится с небом, – а не горизонтальны, в отличие от раввинов.

Ориген часто полагает, что воспринимать текст в прямом смысле – значит свидетельствовать о собственной глупости. В комментариях на Книгу Бытия он замечает:

Мог ли хоть кто-нибудь, обладающий здравым суждением, предположить, что первый, второй и третий дни [творения] имели вечер и утро, когда еще не было ни солнца, ни луны, ни звезд? Мог ли кто быть столь неразумным, чтобы помыслить, будто Бог устроил рай где-то на востоке и засадил его деревьями, точно землепашец, или будто в этом раю Он поместил древо жизни, древо, которое можно было увидеть и познать своими чувствами, древо, с которого можно было получить жизнь, вкусив его плод зубами своими? Когда Библия говорит, что Бог ходил в раю во время прохлады дня, или что Адам скрылся между деревьями рая, никто, полагаю, не усомнится ни в том, что это вымыслы, истории о вещах, никогда не происходивших, ни в том, что они метафорически ссылаются на некие тайны [21].

Обычно подход Оригена описывают словом «аллегорический». В его представлении люди, места и вещи, о которых говорится в тексте, указывают не на других людей и не на другие места и вещи, а на реальности, находящиеся на более высоком уровне или в символическом мире. Если он и обязан иудейским авторам, то не раввинам, писавшим на иврите или на арамейском, а Филону, ученому иудею, жившему в Александрии времен I века и творившему на греческом (о Филоне Александрийском рассказано в главе 6). Филон был платоником и, вслед за Платоном, полагал, что за пределами чувственного мира и превыше его существует мир идей, или вечных форм. Скорее всего, Оригена не стоит считать платоником [22], но он заимствовал у Филона ряд способов, позволяющих интерпретировать текст. Для подобных мыслителей те земные физические реальности, о которых говорила Библия, на самом деле указывали на небесное, или духовное, и это можно было часто распознать, анализируя их названия или же другие, на первый взгляд неважные подробности, связанные с их описанием. Так, Филон, говоря о словах Адама: «Се, ныне кость от костей моих и плоть от плоти моей»[62], сказанных о Еве, рассуждает о том, почему Адам произнес слово «ныне» [24]:

Объяснение в том, что ныне существует внешнее чувство, обладающее своим бытием единственно в соотнесении с настоящим мгновением. Ибо разум соприкасается с тремя отдельными моментами времени, поскольку он воспринимает обстоятельства настоящего, вспоминает события прошлого и предвосхищает будущее. Но внешние ощущения не обладают никаким предвосхищением будущих событий, и равно так же они не подвержены никакому чувству, сходному с предвкушением или надеждой, не имеют они и воспоминаний о прошлых обстоятельствах; но по природе способны они лишь пребывать под влиянием того, что приводит их в движение в настоящий момент и присутствует на самом деле.

Филон Александрийский. Аллегорическое толкование 2:42–43

Тем самым Ева интерпретируется как символ или аллегория чувственного мира, в противопоставлении с умственным или духовным миром, который ассоциируется с мужским образом Адама (Филон полагает, что женщины явно менее рациональны, нежели мужчины – в античные времена этот мотив был привычен). И еще Филон считал, что буквальный смысл Библии очень во многом уступает ее скрытому духовному значению: «Может, когда-то и существовал человек по имени Самуил, но мы постигаем Самуила из Священного Писания не как живой состав тела и души, а как разум, ликующий в служении Богу и в поклонении Ему» [25].

Ориген обращается к аллегории примерно так же, и, например, притчу о добром самаритянине описывает так: образ доброго самаритянина надлежит понимать как Христа; путешествие из Иерусалима в Иерихон – это наше собственное падение от небесного к земному; разбойники, напавшие на путника – это враждебные духовные силы или демоны; гостиница, в которую самаритянин отвез путника для того, чтобы дать тому приют и излечение – это Церковь, и так далее [26]. Ранее примерно так же рассуждал Ириней Лионский [27], и во многом очень сходная интерпретация появится позже у Августина [28]. Буквальный смысл для этих авторов не представлял проблемы, и нет, он не был тривиален – даже напротив, – но они мыслили в терминах дополнительного символического или метафорического измерения, воспринимая его как часть богатства текста. Августину предстояло провести сходную линию рассуждений в связи с историей об Исходе: «…люди, как гласит о том Ветхий Завет, освобождены из Египта; люди, как гласит о том Новый Завет, освобождены от дьявола… И как египтяне преследовали иудеев до самого моря, так и христиан преследуют их грехи до самого крещения» [29].

Объясняя библейскую фразу, согласно которой Иисус Навин написал список с закона Моисеева пред сынами Израилевыми (Нав 8:32), Ориген полагает, что воспринять это действие как физическое, в его прямом смысле, невозможно. А значит, говорит он, «список», о котором сказано в тексте, должен служить подсказкой к сокровенному смыслу: Второзаконие, или «второй закон» по-гречески, начертано Богом в сердцах верующих:

Как мог он написать книгу столь пространную, что сыны Израилевы оставались там до самого конца, да и как могли камни жертвенника вместить содержание столь пространной книги? …Господу нашему Иисусу не требовалось много времени, чтобы написать Второзаконие, иными словами, второй закон, в сердцах и в духе верующих, достойных того, чтобы стать избранными для сооружения жертвенника; чтобы начертать там дух закона [30].

С раввинами Оригена роднит еще и то, что он, равно как и они, желает трактовать Священное Писание так, чтобы оно звучало в согласии с предписаниями исповедуемой веры. Скажем, иудеям прежде всего надлежит убедиться, что (Еврейскую) Библию читают в соответствии с установленными обычаями Торы: практические расхождения, как мы видели, приходится примирять. А Оригену важнее согласовать Священное Писание с христианской доктриной и убедиться в том, что оно понимается сообразно «правилу веры». И если учесть, что по крайней мере Ветхий Завет происходит от семитских учений, а не из мира греческой философии, то для таких согласований требуется немалое искусство. Например, на уровне прямого смысла Ветхий Завет, по-видимому, подразумевает, что у Бога есть физическое тело с руками и лицом [31]. Для Оригена – как, в общем-то, и для христиан – это просто неправда; и такие пассажи следует толковать метафорически. (Раввины тоже полагали, что Бог нематериален, но эта проблема не была для них центральной, поскольку никак не влияла на обычаи жизни иудеев.)

Аллегорический метод Оригена приводит к мысли о том, что Ветхий Завет – текст на самом деле христианский; как мы видели, такой подход считали верным и к «Посланию Варнавы», возникшему за поколение до Оригена. Как и апостол Павел, Ориген полагал, что отсылки к переходу израильтян, ушедших из Египта, через Красное море, на самом деле относились к христианскому крещению: «То, что иудеи полагали переходом через море, Павел называет крещением; то, что они полагали облаком, Павел объявляет Духом Святым» (Гомилия на Исход, 5, ср.: 1 Кор 10). Вся ветхозаветная система ритуалов и жертвоприношений – это завуалированная аллюзия на жертву Христа, на что усматривается намек в Послании к Евреям: ее земная форма прекратила существовать, но она живет в мире символов. В главе 13 мы говорили о выводе, к которому пришел Солен – о том, что подобный подход представляет собой форму суперсессионизма – и против того, что этот вывод справедлив, возражать трудно: в такой системе взглядов иудаизм утрачивает какую бы то ни было независимую обоснованность, а христианство завладевает его текстами и трактует их как предвестие истинной реальности, Иисуса Христа. Именно к такому мнению склонялось большинство отцов христианской Церкви, и потому сегодня те христиане, которые желают признать непрерывную важность иудаизма и отвергнуть идею о том, что в христианстве он был превзойден, сталкиваются с проблемой. В «духовном» толковании, как называл его Ориген, Ветхий Завет лишается своего контекста. В частности, поразительным примером будет рассуждение о псалме 136, «На реках Вавилонских»:

Дочь Вавилона, опустошительница!

блажен, кто воздаст тебе за то,

что ты сделала нам!

Блажен, кто возьмет и разобьет

младенцев твоих о камень!

Пс 136:8–9

Ориген отмечает:

Благословен, кто возьмет… младенцев Вавилонских, под которыми понимаются не кто иные, как «злые мысли», которые смущают и волнуют наше сердце; ибо именно это и значит Вавилон. Пока эти мысли все еще невелики и только зарождаются, их должно взять и разбить о «камень», который есть Христос [ср.: 1 Кор 10:4], и, по велению его, их надлежит уничтожить, чтобы «не оставили [из них] ни одной души» [Нав 11:14].

Гомилия на Иисуса Навина, 15:3

Аллегорическое восприятие устраняет постыдный и жуткий аспект псалма – призыв убивать детей во время войны, явно одобренный в тексте. Но за это приходится платить: псалом вырывается из своего древнеизраильского контекста и вносится в сферу христианства, сосредоточенную на «духовных» материях. Таким образом ловко обходится противостояние с Ветхим Заветом, выраженное у Маркиона и подобных ему: при верном прочтении – иными словами, аллегорическом – в псалме нет ничего, что оскорбило бы христианскую этику или веру. Маркион выступал против аллегорических трактовок, в свете которых оскорбительные пассажи из Ветхого Завета, ранящие чувства христиан, становились не столь оскорбительными, – и противился им не потому, что стремился обрести симпатии иудеев, а именно потому, что не хотел их обретать. И равно так же он не хотел, чтобы аллегории позволили христианам и дальше принимать такие тексты, которые им надлежало отвергнуть. Но Маркион проиграл, а по прошествии пятидесяти с лишним лет Ориген сумел выстроить на его поражении новое здание – и начал трактовать аллегорически уже весь Ветхий Завет, подойдя к этому системно [33].

Аллегорический подход распространился и на Новый Завет, и не только на притчи, в сути своей символичные, но и на новозаветные рассказы и изречения. В Евангелии от Матфея, в стихе, прямо предшествующем рассказу о преображении Иисуса, Иисус говорит: «…есть некоторые из стоящих здесь, которые не вкусят смерти, как уже увидят Сына Человеческого, грядущего в Царствии Своем» (Мф 16:28). И это проблема: ведь апостолы, несомненно, умерли прежде пришествия Сына Человеческого – если толковать это в терминах того, что христиане назвали Вторым Пришествием? Ориген справляется с этой сложностью двумя способами. Во-первых, он объясняет (Комментарий на Евангелие от Матфея, 12:32): если рассмотреть это просто, на уровне прямого смысла, то можно увидеть, что слова Иисуса здесь исполнились в преображении, ставшем своего рода «пришествием во Царствии Его», которое трое учеников, Петр, Иоанн и Иаков, безусловно, «видели». Во-вторых, тут есть высший смысл, лучше подходящий для христиан, возросших в вере: те, кто стоит рядом с Иисусом, увидят его пришествие, но не в унижении и страданиях, какими были Страсти Христовы, а во славе и царствовании на «высокой горе», являющей его божественное величие. Так Ориген, как и в своем истолковании Ветхого Завета, ищет высший уровень, соотнесенность с небесным, превышающую буквальный смысл Священного Писания. Классический и самый систематичный пример такой формы истолкования – это его комментарий на Песнь Песней Соломона, которую он одним из первых авторов стал трактовать не как любовь между мужчиной и женщиной, а как аллегорию отношений души и Бога, и большинство современных комментаторов полагает, что изначально она задумывалась именно в таком значении [34].

Ориген не создавал аллегорию, как не делал этого и Филон. Ее уже давно применяли в толковании произведений Гомера, пытаясь разобраться в позорных и возмутительных поступках богов, которые во многих отношениях вели себя как безнравственные люди. Толкователи, особенно в Александрии, родном городе Оригена (и Филона), объясняли, что человеческие слабости, свойственные богам, указывают на духовные реальности, и тем устраняли ту обиду, которую эти истории могли нанести слушателям. Гомеровский эпос в эллинистической культуре обладал своего рода каноническим статусом, и для простых читателей его требовалось облагородить. Как говорит об этом Мартин Гудмен, «никто в I столетии нашей эры не хотел в прямом смысле жить в нравственной вселенной Ахилла или Одиссея» [35]. И потому этим образам придавали символическое толкование. Ориген унаследовал эту традицию, к которой христианские авторы обращались еще до него, и широко применил ее к Библии. И пусть Бог Библии не был аморальным в том плане, в каком были таковыми греческие боги у Гомера, Он, тем не менее, часто говорил и делал такое, что казалось недостойным его возвышенного статуса, и (особенно в Ветхом Завете) представал слишком по-человечески: выходил из себя, менял решения и, в общем, действовал так, как мог бы действовать земной тиран. Аллегория устраняла эти проблемы одним махом.

Но Ориген обратился к аллегории не просто как к защитному приему: он пошел еще дальше и восхвалил ее как совершенный метод. Книга, которую требовалось толковать аллегорически, по статусу и авторитету была выше, нежели любое другое произведение, написанное в прямом, «земном» смысле. Мы находим эту идею в ответе Оригена языческому философу Цельсу, порицавшему христиан за то, что их священные тексты (оба Завета) недостойны ни одного бога, которого стоило бы почитать. Цельс указывает и на постыдные поступки гневного ветхозаветного бога, и на такие проблемы, как расхождения в Евангелиях: на протяжении поколений, вплоть до наших дней, авторы антихристианской направленности будут настойчиво указывать именно на это. В ответ Ориген не стал защищаться и даже не попытался ни опровергнуть обвинения, ни счесть их справедливыми – скорее, он утверждал, что в этом нужно видеть подсказки, указывающие на глубинные смыслы. И книга, в которой есть такие смыслы, занимает высочайшее положение – как, скажем, труды Гомера, которые в эллинистической культуре, по общему мнению, такое положение обрели. Так Ориген «завладевает высотой». Чем больше в Библии проблем, тем чаще она требует аллегорических толкований, а значит, тем она выше и благороднее.

Современному читателю подобный подход, вероятно, покажется несколько лукавым и даже циничным, но Ориген, по всей видимости, полностью в это верил. Проблемы в тексте – знак того, что в нем скрыто сокровище. Вот, скажем, показательный пример: разрешения и запреты на пищу, которые приведены в Книге Левит и во Второзаконии и все еще остаются основой для иудейских ритуальных практик. Ориген полагал, что эти запреты и разрешения нельзя воспринимать всерьез, в буквальном смысле – и, следовательно, они указывают на более глубокие истины, связанные с чистотой и святостью души. Читатель-иудей непременно сочтет, что здесь доводы Оригена неубедительны – и что философ не сумел увидеть, с какой нравственной серьезностью относятся евреи к предписаниям кашрута, и совершенно не увидел духовной ценности этих предписаний. (Филон довольствовался тем, что обнаружил аллегорические смыслы за буквой предписаний, но он явно противится мысли о том, что не следует соблюдать букву закона [36].) Но к тому времени иудаизм и христианство поистине разошлись – и уже не понимали друг друга.

Принципы, на основе которых Ориген толковал Священное Писание, проявляются не только в его комментариях на те или иные тексты; кроме того, он первым из христианских авторов написал трактат, где рассуждал об интерпретации Библии: это четвертая книга его труда «О началах» [37]. И он утверждает, что…

Божественная Премудрость позаботилась, чтобы в историческом смысле (Писания) были некоторые преткновения и пробелы, и для этого внесла в Писание кое-что невозможное и несообразное. Таким образом, самая непоследовательность повествования, как бы какими-нибудь преградами, должна останавливать читателя и преграждать ему путь этого обыкновенного понимания; а отклонивши и устранивши нас (от этого пути), она должна побуждать нас ко вступлению на другой путь, дабы через вступление на телесную тропинку нам открыть безмерную широту божественного знания и некоторый высший и превосходнейший путь. При этом нам должно еще знать, что главная цель Святого Духа – сохранить последовательность духовного смысла, как в том, что должно произойти, так и в событиях уже минувших. И вот, где Святой Дух нашел возможным применить исторические события к духовному смыслу, там Он одними и теми же словами изложил текст того и другого (исторического и духовного) повествования, всегда глубоко скрывая таинственный смысл; где же историю событий нельзя было применить к последовательности духовной, там Святой Дух носил иногда нечто не вполне верное исторически или совсем невозможное, иногда же возможное, но в действительности не бывшее; и притом в одних случаях Он внес немногие слова, которые по телесному пониманию, по-видимому, не могут быть истинными, в иных же случаях Он сделал большие вставки, что особенно часто встречается в законодательстве. Здесь в самых телесных предписаниях содержится много явно полезного, но есть и такие предписания, в которых не видно совершенно никакого полезного значения, а иногда замечаются даже и невозможные постановления. Все это, как мы сказали, Святой Дух устроил для того, чтобы побудить нас, – при невозможности найти истину или пользу в том, что представляется с первого взгляда, – отыскивать высшую истину и находить достойный Бога смысл в Писании, признаваемом нами богодухновенным.

Ориген. О началах, 4:15

Находить «достойный Бога смысл» – вот к чему в первую очередь стремится Ориген, и для него это часто означает «не толковать в прямом значении».

Но если мы примем как аксиому то, что Ориген всегда воспринимал аллегорически лишь буквальные тексты, нас, возможно, ждет сюрприз: порой он придает «сверхаллегорическое» значение тексту, который мы и так изначально считаем аллегорическим (иносказательным или метафорическим), или же заново трактует его при помощи новых аллегорий. Возьмем, к примеру, притчу о работниках в винограднике (Мф 20:1–16):

Ибо Царство Небесное подобно хозяину дома, который вышел рано поутру нанять работников в виноградник свой и, договорившись с работниками по динарию на день, послал их в виноградник свой; выйдя около третьего часа, он увидел других, стоящих на торжище праздно, и им сказал: идите и вы в виноградник мой, и что́ следовать будет, дам вам. Они пошли. Опять выйдя около шестого и девятого часа, сделал то́ же. Наконец, выйдя около одиннадцатого часа, он нашел других, стоящих праздно, и говорит им: что́ вы стоите здесь целый день праздно? Они говорят ему: никто нас не нанял. Он говорит им: идите и вы в виноградник мой, и что́ следовать будет, полу́чите. Когда же наступил вечер, говорит господин виноградника управителю своему: позови работников и отдай им плату, начав с последних до первых. И пришедшие около одиннадцатого часа получили по динарию. Пришедшие же первыми думали, что они получат больше, но получили и они по динарию; и, получив, стали роптать на хозяина дома и говорили: эти последние работали один час, и ты сравнял их с нами, перенесшими тягость дня и зной. Он же в ответ сказал одному из них: друг! я не обижаю тебя; не за динарий ли ты договорился со мною? возьми свое и пойди; я же хочу дать этому последнему то́ же, что́ и тебе; разве я не властен в своем делать, что́ хочу? или глаз твой завистлив оттого, что я добр? Так будут последние первыми, и первые последними[63].

Читатель наших дней воспримет работников просто как персонажей наглядной истории – притчи, или, если хотите, аллегории. Но Ориген идет дальше и трактует их как символы пяти этапов в истории Израиля: первые из нанятых представляют собой поколения от Адама до Ноя; нанятые около третьего часа – от Ноя до Авраама; около шестого часа – от Авраама до Моисея; в девятый – от Моисея до Иисуса Христа; те же, кто пришел около одиннадцатого часа – это люди от Христа до наших дней [38]. Это напоминание – и этот момент проявится и в следующей главе – о том, что «буквальный» смысл текста может уже быть «аллегорическим». Притчи намеренно представляют своих персонажей как символы или метафоры, но Ориген столь привержен к аллегорическим прочтениям, что просто не в силах этим довольствоваться – и придает метафорический смысл самим метафорам.

Ориген как библеист

Первую часть той Библии, которую толковал Ориген, я сознательно назвал Ветхим Заветом, поскольку в свете его интерпретаций эту Библию никак не назвать Еврейской. Он – впрочем, как и все отцы Церкви – толкует греческий Ветхий Завет, содержащий и апокрифические/второканонические книги. Но Ориген не просто наивно перенимает греческие священные тексты, знакомые ему с малых лет: он прекрасно знал, что они были переводом с еврейского оригинала, и он предпринял меры и в какой-то мере выучил иврит, общаясь с иудеями-современниками. Ориген был первым из христианских авторов, которого мы на вполне резонных основаниях можем назвать не просто толкователем Библии, но первым библеистом, и даже, в каком-то приближении к современному смыслу этого слова, библейским критиком, задававшим самые разные вопросы о связности и истории изначального текста.

Как ученый, Ориген был прекрасно осведомлен о различиях в манускриптах Евангелий и ветхозаветных книг, а про Ветхий Завет он знал еще и то, что греческий перевод не всегда точно передавал иврит оригинала. Он знал о «Троих», то есть о троих ученых иудеях, возраставших в культуре эллинизма, которые во II столетии до нашей эры заново перевели Библию на греческий – в попытке улучшить версию Септуагинты: то были Аквила, Симмах и Феодотион (см. главы 12 и 18). Каждый из них, особенно Аквила, переводил с иврита «слово в слово» – в заметно большей мере, нежели делали то переводчики Септуагинты [39]. Ориген составил книгу в шесть параллельных колонок, известную как «Гексапла»: в ней были Септуагинта; текст на иврите; иврит, транслитерированный греческими буквами; и версии «Триады». Полный текст «Гексаплы» утрачен: она должна была состоять из пятнадцати томов, насчитывавших в общей сложности примерно 6000 страниц. Части можно воссоздать по фрагментам, оставшимся в цитатах, которые приводятся в сочинениях раннехристианских авторов.

Этот грандиозный труд, представший, вероятно, лишь в одном-единственном экземпляре, предназначался для того, чтобы сверить версию Септуагинты с иными текстами и вариантами – и тем самым достичь самых лучших прочтений. В тексте Септуагинты Ориген отмечал те места, которые значительно расходились с еврейским оригиналом – то есть те, в которых либо отсутствовал нужный текст, либо добавлялся лишний. Так работали с трудами греческих классиков ученые в Александрийской библиотеке, но Ориген первым применил подобный подход к Библии. Он ясно осознавал, что новозаветные авторы, в большинстве своем, следовали не ивриту, а Септуагинте, и предположил, что апостол Павел, в частности, порой цитировал Ветхий Завет по памяти, а то и слегка менял его ради каких-то своих целей [40].

Как библейский критик Ориген предвосхитил многие открытия нашего времени. Например, он отмечал расхождения между Евангелиями – хотя, возможно, и более вольно, нежели могли бы сделать это другие, поскольку сам всегда имел возможность утверждать, будто эти расхождения указывают на духовные смыслы, в то время как иных, воспринимавших все более буквально, эти тексты просто бы привели в замешательство. Стивен Вестерхольм и Мартин Вестерхольм приводят в качестве цитат такие примеры:

Если, как гласят о том синоптические Евангелия, за крещением Иисуса («немедленно», согласно Мк 1:12–13) последовали сорок дней поста в пустыне и искушение от сатаны, то стоит заметить, что в Евангелии от Иоанна не только ничего не сказано об искушении, но и хронология («на другой день» после крещения Иисуса; «на другой день» после этого дня; «на третий день» [Ин 1:35, 43; 2:1]) совершенно исключает такую возможность (Толкования на Иоанна 10.10). Как говорят, Иоанн Креститель, согласно Евангелию от Матфея, был арестован «в дни искушения Иисуса» (Мф 4:1–12); при этом в Евангелии от Иоанна он остается на свободе и проповедует на протяжении долгого времени (Толкования на Иоанна 10.35). События, которые у синоптиков произошли за время одной-единственной поездки в Иерусалим (скажем, торжественный вход и очищение Храма), у Иоанна разнесены во времени и происходят в разных поездках, разделенных великим множеством других деяний и странствий (Толкования на Иоанна 10.129). «И кроме того, на основании многочисленных прочих пассажей, если кому-нибудь придется тщательно изучать Евангелия в попытке выверить расхождения в той мере, в какой они касаются исторического [иными словами, буквального. – Авт.] смысла… он просто будет ошеломлен» (Толкования на Иоанна 10.14) [41].

Иногда, как утверждает Ориген, противоречия можно примирить, но по большей части он довольствуется тем, что просто отмечает их и затем отстаивает свое мнение, согласно которому Евангелия нельзя понимать только лишь на историческом уровне: расхождения ничего не значат, если трактовать все в духовном смысле. «В стремлении достичь своей мистической конечной цели [евангелисты] переносили те или иные эпизоды и помещали в ту или иную обстановку событие, которое произошло где-то в другом месте, или даже… меняли порядок времен на прямо противоположный и вносили поправки в условия, в которых протекала беседа» [42].

Многие современные христиане с этим согласятся: их совершенно не беспокоят расхождения в Евангелиях, поскольку они полагают, что образ Иисуса, предстающий в евангельских рассказах, совершенно ясен, и на него никак не влияют противоречащие друг другу подробности. Современные критики часто обращаются к расхождениям, приводя их в свидетельство о том, что каждое Евангелие обладает своей отдельной целостностью, как созданное произведение, – а значит, расхождения становятся частью аргумента, выдвигаемого против исторической точности любого из Евангелий и в защиту попыток воссоздать историческую реальность через такие инициативы, как, скажем, «поиск исторического Иисуса» (см. главу 17). К мысли о том, будто каждый из евангелистов рассказывал отдельную историю, Ориген тяготел в гораздо меньшей степени, нежели мы, и для него все, что написано в Евангелиях, было истиной – на каком-либо уровне, буквальном или духовном. Но он, обладая литературной выучкой, чувствовал различия в стиле и подходе. И, к примеру, именно он, руководствуясь стилистическими основаниями, выдвинул аргументы, которые и сейчас приводятся как стандартные в доказательство того, что Послание к Евреям не принадлежит апостолу Павлу, – в то время как многие из отцов Церкви просто принимали на веру то, что оно именно апостолу Павлу и принадлежит.

Антиохийская школа

Для последующих библейских толкователей важность Оригена неизмерима. Все они в той или иной мере принимали и применяли его аллегорической метод трактовки Ветхого Завета и обращали себе во благо его познания, проявленные в составлении «Гексаплы». Однако в следующем веке в Антиохии Сирийской возникла школа толкователей, чей подход значительно отличался. Среди значимых представителей Антиохийской школы можно особо выделить троих: это Иоанн Златоуст, Феодор Мопсуестийский (350–428; Мопсуестия была маленьким городом в Киликии, ныне это территория Турции) и Диодор Тарсийский († ок. 390) [43]. Позже этой традиции следовал Феодорит Кирский (393–457).

Уже привычным стало говорить о том, что Антиохийская школа отвергала аллегорические трактовки и предпочитала буквальные. Ее сторонники склонны избегать мессианских толкований пророческих текстов и псалмов; скорее, они – как и иудейские толкователи – полагали, что эти пророчества уже исполнились в истории еврейского народа и не ждут исполнения во Христе. Это привело к тому, что современники, думавшие иначе, стали обвинять антиохийцев в «иудейщине». Но в других случаях их толкования кажутся столь же аллегорическими, как и у Оригена, и антиохийцы были ему очень многим обязаны. Например, Феодорит Кирский приводит такое надписание псалма 29 – «Псалом песни обновления дому»[64] – и говорит об этом так: «Посему “обновлением дома” называется воссоздание человеческого естества, какое совершил Владыка Христос, прияв за нас смерть, и смерть сокрушив, а нам даровав надежду воскресения» [44], – и вряд ли это толкование можно назвать буквальным. Антиохийцы считали, что текст следует понимать как наставляющий нравственно и духовно, а не просто как набор букв; это слегка напоминает иудейские трактовки – не в том, что и те и другие избегают аллегорий: просто как у антиохийцев, так и у иудеев проявлено стремление увериться в том, что текст призван поведать о галахе и уместен для повседневной жизни.

Отчасти из-за этого стремления, навеянного беспокойством, толкователи Антиохийской школы уделяли внимание вопросам жанра и хода аргументации в тексте, в чем им очень способствовали их познания в риторике. Все они были серьезными интеллектуалами и вполне могли бы достичь карьерного успеха в общественной жизни Антиохии, большого и процветающего города, в котором был целый класс управленцев, а христиане могли вести достойную жизнь, уже не боясь, что их будут гнать, словно сектантов, как в прежние времена. Антиохийцы глубоко изучали тексты классической эпохи и воспринимали их не как простые сборники фрагментов, а как непрерывные и четко структурированные аргументы, и те же принципы они применили к Библии. Вот что пишет по этому поводу Франсис Маргарет Янг:

Ориген со спокойной душой расшифровывал знаки и не беспокоился ни о текстуальной, ни о нарративной связности, а сами знаки были символами… Но это означало, что формулировка текста обрела свою важность не в контексте и не в ходе мыслей, а в йотах и титлах, толкуемых сверх всякой меры. Антиохийцы искали иных отношений между формой и содержанием, стилем и смыслом. Нарративная последовательность и ход рассуждений имели значение. Текст не был отговоркой для чего-либо еще [45].

И реакцию антиохийцев на аллегории Оригена провоцировали не буквализм как таковой и не интерес к историчности в самой ее сути, а скорее – иной подход к нахождению смысла в литературе, происходивший из образовательной системы греко-римского мира. Возможно, нам следовало бы сказать, что они противились не «аллегории», ведь аллегория была общепринятой фигурой речи, и если текст нес в себе ее признаки, даже аллегория была дозволительной. Они выступали против того рода аллегории, который уничтожал текстуальную связность [46].

Антиохийцам, как и Иринею Лионскому в предыдущем поколении, была интересна так называемая тема (ὑπόθεσις, «гипотеза») Священного Писания – иными словами, его общее направление, или тенденция, а не мелкие детали. (И как им было установить эту тенденцию? Главным образом, как согласились христианские толкователи, уделив внимание церковному правилу веры, которое, как мы видели, играло роль интерпретационного «каркаса», в рамках которого воспринималась Библия.) В то время настойчивое стремление антиохийцев усмотреть в тексте не аллегории и метафоры, а «исторический» или «простой» смысл, иногда считалось весьма «иудейским» – как и их интерес к исполнению пророчеств в истории. Но, как уже обсуждалось выше, по большей части раввины, толковавшие Библию, не питали никакого интереса к «простому» смыслу текста, и их явно не волновал ни аргументирующий, ни повествовательный ход как рассуждений, так даже и слов: раввины интерпретировали их в отрыве от контекста. В этом отношении раввинское толкование намного ближе к аллегорическому пониманию, свойственному Оригену, а не к целостной интерпретации текста, волновавшей антиохийцев.

Различия между Оригеном и антиохийцами не следует преувеличивать. Да, в истолковании неясностей Ветхого Завета, особенно тех, что по традиции понимаются как предвозвестия Христа, разница в подходах весьма заметна, но в прочтении посланий апостола Павла или, несомненно, Евангелий, в которых ход рассуждений или повествования четок и ясен, разрыв сужается. Ориген не толковал труды Павла аллегорически, а объяснял ход мыслей апостола, и точно так же поступали антиохийцы. А если дело касалось интерпретации дискурсивных текстов, тех же посланий, и Ориген, и приверженцы Антиохийской школы обращали внимание на ход аргументации – на то, что в греческом носит название аколуфия, «последование».

И даже если рассмотреть часть аргументов, приводивших к жесточайшим спорам о том, как толковать Библию, в эпоху патристики – это период с конца новозаветных времен до Халкидонского Собора, прошедшего в 451 году [47] – то в наши дни читатель, скорее всего, больше поразится тому, что объединяло главных деятелей, а не тому, что их разъединяло. В то время преобладали споры о природе Христа: была ли она божественной в той же мере, сколь и человеческой, и если так, то в каком именно смысле? Главный спор, разгоревшийся во времена Никейского Собора (325), вели те, кого позже сочтут приверженцами ортодоксальной доктрины, и последователи Ария (256–336). Арий утверждал, что Иисус, пусть и в каком-то смысле божественный, был, в конечном итоге, величайшим из Божьих созданий – своего рода сверхархангелом; а противники Ария уверяли, что Иисус был «единосущен» (греч. ὁμοούσιος) самому Богу Отцу.

Наряду с философскими проблемами к спору привлекались и библейские свидетельства. Ариане в доказательство своей правоты приводили прежде всего текст из Книги Притчей Соломоновых (Притч 8:22), к котором олицетворенная Премудрость (см. главу 3) говорит: «Господь имел меня началом пути Своего, прежде созданий Своих, искони»[65], – и на этом основании уверяли, что Сын не обладал божественной природой, а был творением Отца. Противники ариан исхищрялись в истолкованиях, избегая подобного вывода. Но в двух моментах спорящие стороны были едины. Во-первых, они принимали как данность, что текст, несомненно, относится ко Христу, – а библеист наших дней скорее был бы склонен утверждать, что упомянутый фрагмент посвящен Премудрости в том ее облике, в каком она предстала в учительной традиции Древнего Израиля, и с Иисусом не связан никак. Во-вторых, все доводы строились на значениях греческого глагола ἔκτισεν, «сотворил», и никому не пришло в голову поинтересоваться смыслом изначального еврейского глагола. Равно как и современные нам «фундаменталисты Библии короля Якова» (см. главу 18), которых совершенно не волнует, что Библия короля Якова – это перевод и что он не является словом Божьим в каждой букве, так и древние спорщики словно забыли, что все они обращались к греческому переводу Библии.

Освященная веками традиция обращения к той или иной версии Библии затмевает любое осознание того, что перед нами, в конце концов, перевод – а это, в свою очередь, дает пространство для неточностей любого рода. Ориген, конечно же, прекрасно это осознавал: как составитель «Гексаплы» и как человек, знавший иврит хоть в какой-то мере, он не мог не обратить на это внимания. И тем не менее он тоже всегда толковал на основе греческого текста, настаивая на его точном выражении – как будто это и было богодухновенное Священное Писание. Безусловно, Ориген верил в то, что это и было богодухновенное Писание. Равно так же верили в это и антиохийцы: пусть даже в Сирии, их родной области, местный язык принадлежал к семитским, в Антиохийской школе по большей части говорили только на греческом – и к Септуагинте относились как к Библии. (Естественно, когда дело касалось Нового Завета, обе стороны вступали на более твердую почву, поскольку читали его на греческом, на котором он и был написан изначально – хотя, конечно, нам необходимо помнить: изречения Иисуса в Евангелиях, что почти несомненно, звучали на арамейском.)

Таким образом, все, кто в древние времена читал Библию, часто, несмотря на все свои различия, разделяли определенные допущения, которых уже не разделяем мы в наши дни. В древности как данность принимали то, что Ветхий Завет говорит об Иисусе. Ориген считал, что это происходит благодаря аллегориям; антиохийцы находили истоки в пророчествах, которые требовалось толковать в более прямом смысле. Но идею о том, что Ветхий Завет совершенно не говорит об Иисусе, все как один сочли бы отвратительной и ужасающей – и не стали бы о ней даже думать. И возможно, современным читателям захочется почтить этих великих толкователей за их острый ум (и порой за острые языки); но все же они трактовали Библию на иных началах – по сравнению с теми, на которых ее трактуют сейчас.

Толкование Библии на Западе

До сих пор мы рассматривали греческий Восток, к которому принадлежал даже Ириней Лионский, пусть даже он и вершил свои труды в той области, где ныне находится Лион. Именно в Восточном Средиземноморье шло главное интеллектуальное развитие христианской мысли в первые три века жизни Церкви. В конце III столетия, когда Римская империя разделилась напополам, на Западную и Восточную, христианские традиции стали развиваться по-разному: самый очевидный знак, свидетельствующий об этом – то широкое расхождение между литургическими обрядами двух Церквей, Восточной Православной и Римско-Католической, которое сохраняется и по сей день. На греческом Востоке родились сложные и запутанные философские представления о христианской вере, в то время как на латинском Западе больше внимания уделяли практической организации Церкви. Император Константин сделал христианство официальной религией империи и в 325 году созвал Никейский Собор, а в 337 году сам принял христианство на смертном одре. Официальное признание христианской веры произвело великие перемены в управленческом устроении Церкви и в ее процветании, а также способствовало развитию христианской литературы. Константин поручил изготовить пятьдесят копий в одной только Кесарии. Впрочем, на толкование Библии это повлияло не слишком заметно: установленные традиции остались неизменными.

На Западе интерпретация библейских текстов развивалась не столь явно, как на Востоке, и многие из противоречий, волновавших самые разные группы толкователей, просто прошли мимо западных христиан. Впрочем, к V веку мы встречаем один важный трактат, посвященный истолкованию Библии: он предстает в форме произведения «О христианском учении» (De doctrina christiana), и автором его становится Августин, епископ Гиппона, города в Северной Африке. И, возможно, самый значимый вклад в изучение Библии в латинском мире – это новый перевод всей Библии на латынь. Его выполнил Иероним Стридонский, и подробнее мы поговорим об этом переводе в главе 18.

Августин, вслед за Оригеном, часто признает необходимость прибегать к метафорическим интерпретациям, если текст неясный, непоследовательный или противоречит фактам [49]; но он добавляет и общий принцип, о котором не говорил великий александриец, творивший в прежние века. Иными словами, Библию нужно интерпретировать не только в соответствии в церковным правилом веры, но и таким образом, чтобы эта интерпретация вдохновляла в нас любовь, – любовь к Богу и ближнему. Священное Писание способен воспринять каждый, кто его читает, и иногда, если не хватает опыта, можно не понять текст на уровне прямого смысла – но он, тем не менее, все равно позволит нам возрасти в любви. Любое истолкование, не увеличивающее любовь, может быть только неверным, и неважно, насколько сложным и умудренным оно при этом явится. И если буквальный смысл текста направлен против первоначала любви, можно быть уверенным: здесь скрыт некий иной смысл, более глубокий. Отчасти из-за этого Августин порой весьма вольно придерживается деталей текста: например, ему совершенно неважно, что именно в первой главе Книги Бытия подразумевается под «твердью небесной». «Наши писатели имели правильное представление о форме неба, но Духу Божию, который говорил через них, не было угодно, чтобы они проповедали людям о такого рода бесполезных для спасения предметах» [50]. В то же время Августин не оставался равнодушным к противоречиям в Священном Писании и (как уже отмечалось) написал обширный труд, посвященный расхождениям в Евангелиях, в котором утверждал, что все евангельские повествования можно так или иначе примирить и согласовать. Время от времени он воспринимает различия как тривиальные, но, как правило, находит способы показать, что они лишь кажутся настоящими, а на самом деле мнимые. Этот труд, «О согласии евангелистов» (De consensu evangelistarum), представляет собой первую важную попытку такого рода в долгом списке произведений, который продолжается вплоть до наших дней.

Августин тревожится за простых читателей, и его беспокойство воплощается в комментариях к Песни песней Соломоновых, которую он считает очевидно аллегорической. С одной стороны, в том, что Бог в Песни песней выражает Свое учение через метафоры и аллегории, Августин видит привлекательность книги для читающих, которые, скорее всего, проникнутся, прочтут книгу с интересом и запомнят ее; с другой стороны, текст не выражает в аллегориях ничего такого, чего нельзя было бы найти ясно и четко изложенным в иных местах Священного Писания. «Намного более приятно изучать уроки, представленные в образах, и намного большую награду приносит открытие тех смыслов, которые постигаются только с трудом… Из этих неясностей не извлечь почти ничего такого, что не присутствовало бы в ясном выражении где-либо еще» [51]. Как и греческие отцы Церкви, Августин полагал, что греческий перевод Ветхого Завета божественно вдохновлен и наделен силой авторитета, пусть даже и считал, что в идеале стоило бы обратиться к еврейскому первоисточнику (хотя сам он еврейского не знал). Кроме того, он склонялся к мысли о том, что греческий ветхозаветный канон, более пространный, следует принять в качестве авторитетного. С Иеронимом они по этому поводу спорили: тот считал, что христианам надлежит следовать еврейскому канону, даже несмотря на то что сам переводил апокрифические/второканонические книги и обращался к ним в своих сочинениях. В представлении Августина более обширный греческий канон просто был дан Церкви, и сомневаться в нем не следовало [52].

Подход отцов Церкви

Даже с учетом того, сколь вольными кажутся для людей, привыкших мыслить и чувствовать по законам нашего времени, их подходы к толкованию Библии…

Отцы Церкви поистине сохранили то, что можно назвать «остовом» библейской вести: учение о сотворении мира; избрание еврейского народа, совершенное Богом; Воплощение; Искупление; Воскресение и Страшный Суд. Они не отказались от представлений о том, что сегодня называют Heilsgeschichte [‘история спасения’]. Возможно, они недооценили исторические книги и послания пророков, оставленные для их современников – но не отвергли их и не утаили. И они прекрасно понимали, насколько необходимо защищать и ценить исторический путь Иисуса, даже несмотря на то что человеческую природу Христа они, может быть, представляли себе очень прозаически [53].

Пусть даже отцы Церкви и толковали Библию по частям, что порой сближает их с раввинами, их все же волновал вопрос связности текста. Возможно, лучше всего этот подход представлен в Антиохийской школе, но он в какой-то мере присутствует и у любого из авторов эпохи патристики.

[В трактовке Священного Писания их цель] состояла не в том, чтобы создать совершенно последовательную систему доктрин, способную неким образом совпасть с Библией во всех мелочах, и не в том, чтобы установить библейский буквализм, при котором Библия воспринималась бы, скажем, как график движения поездов. Они стремились раскрыть центральную мысль, сущность, намерение, основное послание Библии – и проповедовать их, учить им… Ириней иногда говорит о теме (ὑπόθεσις) Священного Писания, Тертуллиан – о смысле (ratio), Афанасий – о цели (σκοπός). Отцы Церкви сознают, что в отношении к подробностям их трактовка порой дает повод для сомнений… Но они понимают: то главное, что имеет значение в Библии; та суть, к которой она приходит в итоге; та точка, куда приложена основная сила ее свидетельств – это то направление, в котором следуют мысли, изложенные в ней [54].

В двух словах, отцы Церкви работают в рамках некоей интерпретационной системы взглядов, о которой говорилось в главе 13, и в том, что касается трактовки деталей текста, именно эта система контролирует даже самый причудливый полет их фантазии. Они улавливают то, что Лютер спустя тысячелетие назовет «сущностью Писания» (res scripturae) – тем, чему в конечном итоге оно посвящено. Впрочем, стремясь удержать эту сущность, они неизбежно трактуют отдельные части Библии натянуто, в точности как и раввины. Это часть той цены, которую иудаизм и христианство платят за то, что обладают столь пространным, сложным и внутренне противоречивым множеством священных книг.

15. Средние века

Библия как Книга [1]

В 800 году, когда Карл Великий, провозглашенный императором, взошел на престол в Ахене, Алкуин из Йорка (735–804), главный советник короля в сфере образования, преподнес ему в дар копию Латинской Библии, ревизию которой провел по указанию самого Карла [2]. Императора брал на себя обязательство возродить ученость и познания, и именно это символизировал дар. А то, что выбрали именно Библию, а не свод неких законов, – это знак той важной роли, какую предстояло играть Книге Книг на протяжении последующих столетий. Библия Алкуина – как и ее современница, огромная Келлская книга, богато иллюстрированный манускрипт, ныне находящийся в дублинском Тринити-колледже, – напоминает нам о том, сколь великую важность приписывали Библии во всем Средневековье.

В христианских кругах Библию почитали как священный предмет и в то же время размышляли о ее содержании. Существует давний стереотип, по которому считается, будто мирянам отказывали в доступе к Библии до тех пор, пока протестанты не принялись утверждать их право на ее прочтение. Но если сказать по правде, то в течение большей части Средневековья Библия, в принципе, находилась в свободном доступе, хотя большинство людей были неграмотны и просто не могли прочесть ее сами. И кроме того, изготовить Библии было очень непросто. Но Библию слышали на церковной литургии, поясняли в проповедях и иллюстрировали во фресках и в витражах. Библейские истории знали повсеместно, и не только благодаря формальным наставлениям в церкви: в этом также сыграли свою роль театральные мистерии и их эквиваленты по всей Европе. Впрочем, те элементы, которые, как считалось, были взяты из Библии, порой на самом деле к ней не принадлежали: мы уже отмечали, насколько важную роль сыграл в формировании расхожих представлений о рождении Иисуса такой текст, как «Протоевангелие Иакова», где Иисус рождается в пещере, Мария едет на осле, а Иосиф – уже старик, и у него есть свои собственные дети. Мало кто в Средние века знал о том, что этих историй нет в Священном Писании; впрочем, сейчас в этом плане тоже мало что изменилось. Идея замкнутого канона, определенного совершенно четко и ясно, оформилась еще не до конца, поскольку все отцы Церкви, такие как Афанасий Великий, предлагали касательно ее свои постановления. Но окончательно состав канона был закреплен только постановлением Тридентского Собора (который проходил с 1545 по 1563 год в Тренте и Болонье и стремился дать ответ католиков на протестантскую Реформацию), хотя в большинстве цельных Библий (они именовались пандектами) в Средние века не содержалось ничего такого, что современные католики не признали бы каноническим. (В католический канон всегда входили второканонические книги, но в нем, в отличие от более раннего Синайского кодекса, не было таких произведений, как «Пастырь» Ерма или «Послание Варнавы».)

Морализованная Библия: Благовещение Девы Марии и ее ответ как пример смиренного послушания. Из иллюстрированного манускрипта, возможно, созданного по повелению Бланки Кастильской в ознаменование вступления в брак ее сына Людовика IX в 1234 году

Однако пандекты долгое время оставались скорее исключением, чем правилом. В большей части рукописных Библий содержится лишь часть целого: либо Пятикнижие, либо учительные книги, либо Евангелия [3]. Последние часто встречаются в украшенных книгах, предназначавшихся для служения мессы: на ней Евангелие в торжественной процессии выносили перед собравшимися и потом торжественно читали, как и сейчас поступают и в Католической Церкви, и в Православной Церкви, и в некоторых церквях англиканского сообщества/Епископальной церкви. Библию издавна представляли не как единую книгу, а как собрание книг, и это представление сохранялось довольно долго. Одна из самых ранних Библий, сохранившихся в полном объеме – и, несомненно, самая ранняя Латинская Библия с текстом Вульгаты, дошедшая до наших дней в переводе Иеронима (см. главу 18), – это Амиатинский кодекс. Он был создан в монастыре Вермута и Ярроу на северо-востоке Англии, где провел свои дни в начале VIII века Беда Достопочтенный. Кодекс, подготовленный в дар для папы римского Григория II (669–731), ныне пребывает во Флоренции. Скорее всего, он строился по образцу рукописного свода с латинским текстом, написанным еще до Иеронима и переведенным не с иврита, а с греческого, и в монастырь Вермута и Ярроу этот свод доставили из библиотеки Кассиодора, умершего в 585 году. Кассиодор, римский чиновник, в старости стал монахом и основал в своем имении на юге Италии монастырь, назвав его Виварий. Монастырская библиотека впечатляла: в ней было несколько сводов Библий, и один из них владелец называл codex grandior, «весьма большой» кодекс, насчитывавший полторы тысячи страниц – и, возможно, именно этот экземпляр оказался в Британии в руках аббата Чеолфрида († 717). В «Наставлениях» Кассиодора, написанные для монашеской общины, многое посвящено Священному Писанию, которое он сам по-прежнему считал коллекцией отдельных книг, а не единым текстом, несмотря на то что все эти книги были переписаны и объединены в отдельные тома. «Наставления» – это руководство к содержанию и верному толкованию Библии, а также рассказ об отцах Церкви, которые ее истолковали. Кассиодор, в отличие от своего современника Бенедикта (480–547), основателя монашеского ордена бенедиктинцев, считал, что дело монаха – меньше размышлять о Священном Писании в попытках взрастить добродетель и больше учиться ради познаний в богословии. Этот контраст, как мы еще увидим, в последующие столетия станет характерной чертой того, как будут воспринимать свои главные цели соответственно монахи и братия нищенствующих орденов [4]. Два идеала необязательно противоречат друг другу, но представляют собой разные пути подхода к Библии.

В XI веке в моду вошли огромные «Атлантические Библии» – названные так по имени титана Атланта, в греческой мифологии державшего на плечах небесный свод; как правило, они делались в нескольких громаднейших томах. Отчасти они представляли собой предметы роскоши, но большая их часть предназначалась в дар монастырям, где их могли класть на лекторий. В некоторых из них нет ни Псалтири, ни Евангелий; впрочем, в том, что касалось богослужения, и для псалмов, и для евангельских повествований отводились отдельные книги. А вот если бы по этим гигантским Библиям и правда учились, тогда бы отсутствие этих главных текстов поразило намного сильнее. Время от времени большие Библии, которые переписывались особенно тщательно, служили и как экземпляры, с которыми сверяли другие библейские манускрипты для проверки и исправления [5]. А иногда в них приводятся заметки на полях – указания для переписчиков; мы еще увидим, что в еврейских Библиях делается то же самое, причем в гораздо большей мере. Примерно сотня «Атлантических Библий» дошла до наших дней, как в полном объеме, так и частично, и часто в них необычайно прелестны и шрифт, и декоративные элементы.

Целостные Библии намного меньшего формата распространились ближе к концу XII столетия, и вскоре они потребовались новым религиозным орденам нищенствующих братьев – францисканцам и доминиканцам (основанным, соответственно, в 1209 и 1216 годах). Нищенствующие братья не пребывали в монастырях, как монахи орденов, существовавших прежде, а проповедовали, ходя из города в город. Технологии развились уже достаточно, чтобы способствовать этим переходам с места на место: более тонкий пергамент и мелкий почерк позволили появиться Библиям, которые даже сейчас кажутся небольшими и легко помещаются в карман. Хотя для более ранней эпохи и справедливо представление о том, что монахи не только обращались к Библиям, но и переписывали их, с середины XII века Библии уж точно делались и в светских скрипториях и мастерских и продавались на рынке, как и любые другие товары. Даже для появления гигантских Библий в прежние времена часто требовались искусства, которыми монахи не владели – скажем, украшение миниатюрами и яркими красками, а также работа с сусальным золотом, – и приходилось обращаться к местным или странствующим умельцам. Все маленькие Библии, которыми располагали монахи нищенствующих орденов, делались на продажу, товарными партиями.

Это широкое развитие в XII веке и в начале XIII столетия сопровождалось поразительными экспериментами, скажем, такими как создание bible moralise2e. Эта «морализованная Библия», от которой осталось всего четыре копии, представляла собой роскошно иллюстрированный манускрипт с картинками, в которых изображались только повествования – и ветхозаветные, и новозаветные – сведенные в вид медальонов. На каждой странице было четыре таких медальона, а рядом с ними – еще четыре, в которых каждый рассказ толковался с моральной точки зрения: порой – через типологические связи, проводимые, например, между историями Ветхого и Нового Заветов, а иногда – в иллюстрациях сцен из жизни того времени, показывающих послушание или же непослушание той библейской вести, о которой шла речь. Так нравственный смысл передавался графически, а не на словах. Подобные Библии были предметами роскоши и во многих случаях предназначались для французской и испанской аристократии или королевской семьи [6], и занимали один полюс красочных Библий, создаваемых в XIII столетии, часто превосходно иллюстрированных и сопровождаемых лишь краткими вставками на французском или латинском.

В конце XIII века и в начале XIV столетия появился другой вид иллюстрированных Библий: так называемая biblia pauperum, «Библия бедных», от которой осталось примерно восемьдесят экземпляров. Название ее может ввести в заблуждение (и в самих Библиях оно не встречается), поскольку эти книги предназначались для мирских христиан из грамотного среднего класса и, вероятно, для представителей духовенства, которым приходилось время от времени проповедовать по Библии. Эти biblia pauperum в первую очередь уделяли внимание мистическим и созерцательным аспектам текста, которые передавались через наглядное изображение жизни Христа, опять же, усиленное типологическими параллелями: скажем, рядом со сценой Распятия изображалась сцена отмененного в последний миг жертвоприношения Исаака. По большей части их делали в немецкоязычных областях, а текст часто был смешением латинского и немецкого и, как правило, по-прежнему содержал материал из второканонических книг. Приводились и библейские ссылки, подразумевая, что читатель мог обратиться к соответствующим пассажам в своей собственной Библии.

В ранних латинских Библиях (а в данном случае – и в греческих) между словами, по большей части, не оставляли пробелов. Это чуть менее неудобно в языке со множеством окончаний – таков, к примеру, английский: стоит заметить флексию, и вы поймете, что перед вами конец слова, но даже так при недостатке разделителей книга читается с трудом и порой ее можно неверно понять. В средневековых Библиях в помощь читателям появились пробелы и другие приемы. Пунктуация развивалась медленно, хотя фразы часто отделялись пробелом: следовать этому обычаю рекомендовал еще Иероним. Но были распространены и другие пометки, и в Библиях, предназначенных для прочтения на литургии, совершенно привычным явлением были знаки, указывающие на то, где находятся начало читаемого отрывка и его конец. Разделение Библии на главы – тоже средневековое изобретение, и впервые, как считается, так поступили в Англии (по традиции это приписывают архиепископу Стефану Лэнгтону [1150–1228]), хотя в то время главы были короче тех, к каким привыкли мы [7]. Нумерация глав стала повсеместной в Париже. (В Амиатинском кодексе древние номера глав, поставленные на полях, вычеркивались и заменялись новой системой, при которой главы становились длиннее.) В маленьких переносных Библиях XII–XIII веков были и ясно заметные номера глав, и верхние колонтитулы, так что найти нужный текст было не сложнее, чем в современном печатном экземпляре Библии. Нумерация стихов – это еще более позднее дополнение к Латинской Библии: оно восходит к парижскому печатнику Роберту Этьенну, протестанту, в 1534 году бежавшему из Парижа, где его преследовали, в безопасную Женеву – впрочем, в еврейских Библиях такие подразделы были уже с очень давних времен, хотя и без чисел, а латинские версии Псалтири столь же давно разделили на стихи для пения и декламации.

В XII–XIII веках Библии производились в огромных количествах, косвенно указывая на широкий круг грамотных читателей, которым требовался стандартный и удобный формат с колонтитулами и прологами к библейским книгам (часто адаптированными на основе перевода Иеронима), равно как и с примечаниями, объясняющими библейские имена. И все это появлялось – благодаря росту книготорговли, особенно в Париже. «Число Библий, дошедших до нас из XIII века, превышает число всех остальных артефактов – за исключением, возможно, монет и построек» [8]. Переписчики научились мастерски справляться с готическим шрифтом, делавшим Библию достаточно маленькой – не больше типичного печатного экземпляра наших дней.

Истолкование Библии: христианские подходы

Средневековые подходы к Библии во многом продолжают традицию, которой следовали отцы Церкви. Трактовки строились на предпосылке, согласно которой считалось, что библейское учение согласуется с христианской доктриной, а текст требуется интерпретировать лишь с одной целью: увериться в истинности этого мнения. И никому не приходило в голову прочесть текст сам по себе – в отрыве от системы христианских воззрений: тогда он стал бы неуместным для читателя-христианина. Но немало усилий тратилось на то, чтобы определить, как связаны текст и вероучение, и в Средние века был достигнут большой прогресс в размышлениях о сути библейского авторитета, библейской вдохновенности и истолкования библейских текстов.

В частности, мы уже видели, как Ориген стремился найти аллегорический смысл во множестве библейских пассажей. Там, где прямое значение текста не влекло никаких проблем, Ориген его принимал. Но если воспринять текст в прямом значении было сложно, а особенно если строки казались абсурдными, Ориген утверждал, что в таком случае подразумевается иной смысл, метафорический или аллегорический. Впрочем, этот смысл может принимать самые разные формы: он может говорить об отношениях души и Бога или же о моральном вопросе, а может оказаться и предсказанием о конце времен. Ориген не сводил возможные переносные смыслы в систему: он просто описывал их словом «духовные». И даже там, где буквальный смысл воспринимался совершенно спокойно, при желании было возможно провести метафорические параллели: так, вспомнив историю исхода народа Израильского из Египта – которая, по мнению Оригена, произошла на самом деле, – мы могли бы прийти и к размышлению об «исходе» рода человеческого от оков греха к свободе, дарованной Христом, или об освобождении отдельно взятой души. «Пути, которыми Господь ведет душу – это те же самые пути, которыми Он ведет народ Свой, а значит, у нас есть право выводить из Книги Исхода духовное учение» [10]. В последующие времена авторы по-прежнему считали, что «нелепости» текста указывают на более глубокий смысл, и при этом они были склонны придавать тайный смысл всему Священному Писанию в еще большей мере, чем Ориген. В конце концов такой подход оформился в четырехчастную схему, в соответствии с которой библейские пассажи можно было интерпретировать как 1) буквальные; 2) аллегорические; 3) нравственные и 4) анагогические [11]. Обо всех смыслах обобщенно говорит знаменитое мнемоническое изречение:

Littera gesta docet, quid credas allegoria.

Moralis quid agas, quo tendas anagogia [12].

Буква учит исторической правде; аллегория – тому, во что надлежит верить; мораль – тому, что следует делать; анагогия – тому, к чему стоит стремиться.

Согласно этому принципу, любой библейский пассаж можно или истолковать в его явном, буквальном смысле, или же воспринять как доктрину, нормы нравственности [13] или эсхатологию. На самом деле мало какие толкователи пытались извлечь все четыре смысла из каждого пассажа, на который они оставляли комментарии – а может быть, такого не пытался сделать никто: скорее, эти четыре варианта – просто набор возможностей. Иногда, по неясной причине, все три переносных смысла называются аллегорическими, в точности так же, как Ориген называл их все духовными или мистическими. Классический пример четырехчастного смысла – распространенное в Средние века толкование «Иерусалима» в Ветхом Завете: в историческом, или прямом, смысле это слово указывало на еврейский город; в аллегорическом – на христианскую Церковь; в анагогическом – на Град Божий в Царствии Небесном; а в моральном, или тропологическом – на человеческую душу [14].

В предыдущей главе, на примере псалма 136, где младенцев разбивают о камни, мы видели, какие преимущества дарует метафорическая трактовка пассажей, сомнительных с моральной точки зрения. В Средневековье распространился обычай толковать упомянутых в этом псалме «младенцев» не как в прямом смысле вавилонских детей, а как человеческие пороки, которые следует сокрушить и уничтожить, разбив о «камень», который есть Христос, – как о том и говорил Ориген. Таким образом, смысл текста, при буквальном прочтении противоречивший христианскому учению о важности прощения, можно было путем тропологической или моральной трактовки преобразить – и произрастить из него духовные плоды.

Подобную интерпретацию, к которой можно прийти, придав тексту аллегорическую форму, мы можем увидеть в труде Григория Великого «Моралии на книгу Иова» [15], написанном в 580 году в Константинополе. Вот краткое изложение начала его толкования на Книгу Иова:

Аллегорическое толкование первых строк Книги Иова (Иов 1:1–5) начинается с христологической отсылки… Имя «Иов» означает «страдающий», а «Уц» – «советник». Так, имя Иова указывает на Христа, который страдает и живет в земле Уц, когда правит в сердцах верующих, чтобы вести их и подавать советы. Число детей Иова (семь детей и три дочери) дает повод для самых разных предположений. Семь – число совершенства, и явлено это в том, что Бог почил на седьмой день и что седьмым днем была суббота. Далее, семерка представляла апостолов, поскольку составлена из тройки и четверки, которые в перемножении своем дают двенадцать. Тройка и четверка также означают, что Троица проповедуется по всем четырем сторонам света. Трех дочерей возможно связать с тремя святыми в Книге пророка Иезекииля (Иез 14:14) – это Ной, Даниил и Иов. Эти трое мужчин представляют собой, соответственно, священников (Ной вел ковчег, как священники – Церковь), целибат (Даниил воздерживался от роскоши Вавилона) и вступивших в верный брак [16].

На взгляд современного читателя, такое толкование кажется совершенно бессмысленным: так на основе библейского текста можно доказать что угодно. О подобных христианских трактовках мы можем сказать то же самое, что сказал об истолковании Еврейской Библии в свитках Мертвого моря Джеффри Уильям Хьюго Лампе: они «…полагаются на веру в то, что Священное Писание – это ассортимент пророчеств, смысл которых раскрывается тем, кто достаточно проницателен, чтобы их расшифровать и применить к современному миру… Мастерство толкователя аллегорий приходит как своего рода вдохновение» [17]. Автор держит в своем представлении ряд доктрин или идей, которые намерен прояснить, и подходит к тексту то так, то эдак, пока не добьется того, чего желает. Должно быть, здесь все мыслится с таким подтекстом: Бог поместил в текст различные особенности, скажем, те же числа, для которых нет очевидной причины, и присутствуют они ради того, чтобы фрагмент был истолкован именно аллегорически. А с этим неотрывно связана идея, согласно которой в библейских текстах нет ничего тривиального: если нам говорят, что у Иова было семь сыновей, это не может быть просто случайным историческим фактом (а равно так же и частью «жизненного правдоподобия» библейского рассказа, как мог бы подумать современный читатель); в этом скрыт более глубокий смысл. (Сравните с этим раввинскую интерпретацию, проблема которой рассмотрена в главе 14.)

В центре внимания средневековой экзегезы такого рода находятся по большей части ветхозаветные тексты; впрочем, иногда аллегорически трактовали и Новый Завет. Например, притчи Иисуса часто воспринимались не только метафорически, в своем очевидном смысле – как истории с моралью, – но и как зашифрованные отсылки к жизни Иисуса или к особенностям Священного Писания. Мы видели это в эпоху патристики и даже во времена Оригена и Августина, когда притча о добром самаритянине толковалась аллегорически и тем превращалась в весть о Церкви и таинствах [18]. Конечно же, в Новом Завете есть части, которые и по своей естественной глубине сравнимы с аллегорией, особенно Евангелие от Иоанна, в котором мало что поистине является тем, чем кажется на первый взгляд. Можно вернуться к нашему примеру, приведенному в главе 8: когда Иуда выходит из комнаты, где трапезничали Иисус и ученики, автор добавляет: «…а была ночь» (Ин 13:30). Мало кто из читателей воспринял бы это просто как полезное указание на время суток – столь ясно эта строка рисует образ тьмы, окутавшей мир в тот миг, когда Иисуса уже готовились предать. Средневековые авторы знали о таких пассажах, глубинный смысл которых был очевиден любому восприимчивому читателю, но подходили к ним намного шире и приписывали аллегорические смыслы намного большему числу текстов.

Иногда христианские авторы следовали за самим Новым Заветом (и так же поступали кумранские насельники, хотя, возможно, они этого и не осознавали), толкуя Священное Писание так, как если бы оно относилось к их собственной эпохе – скажем, когда находили в Библии указания на крестовые походы и утверждали, что строки из пророчества Исаии «перевезти сынов твоих издалека» (Ис 60:9) предвещали победу франков над сарацинами [19]. Но это была особая форма интерпретации, приспособленная к определенным условиям, и в большей части средневековой экзегезы, дошедшей до нас, она вовсе не была распространенной, а церковные власти часто относились к ней с подозрением, поскольку ее можно было увязать с идеей, согласно которой Библия давала право на бунт или революцию. И потому с таким же подозрением воспринимались эсхатологические интерпретации почитаемого богослова и монаха Иоахима Флорского (1135–1202), выводившего из Священного Писания целую историческую схему, в которой близилось наступление конца времен, знаменующее начало новой эры, в которой в Церкви уже не будет необходимости [20].

Даже в Античности некоторые толкователи предпочитали воспринимать библейский текст в его прямом значении, а не в одном из многочисленных духовных смыслов, но к эпохе Средневековья от подобной формы толкования – свойственной Антиохийской школе, в представлении которой мессианскими пророчествами считались лишь несколько псалмов, а большая их часть воспринималась как впечатления иудеев, отразившие их историю – широко отказались: христианским воображением завладевал духовный смысл. Впрочем, внимание к историческому смыслу возродилось в XII веке в трудах насельников парижского аббатства Сен-Виктор. Вот как Гуго Сен-Викторский (1096–1141), основатель этой школы толкования, рассматривает пассаж из Книги пророка Исаии (Ис 4:1):

И ухватятся семь женщин за одного мужчину в тот день, и скажут: «свой хлеб будем есть и свою одежду будем носить, только пусть будем называться твоим именем, – сними с нас позор».

Он отмечает:

Слова эти весьма ясны и просты. Понятна каждая отдельная клауза… Но, вероятно, непонятен смысл целого – и, выходит, ты думаешь, будто пассаж, буквальный смысл которого неясен, следует понимать исключительно в духовном смысле. Итак, говоришь, что семь женщин есть семь даров Духа Святого, который ухватится за одного мужчину, который есть Христос… кто единственный «снимает с них позор», чтобы им обрести в нем спасение.

Послушай! Духовно ты все истолковал и буквально смысла не понял. Но, возможно, пророк в этих словах мог подразумевать и нечто буквальное [21].

Гуго продолжает объяснять, как объяснял бы любой современный толкователь Исаии, что пророк говорит об эпохе краха нации, о времени, когда многие мертвы и вдовы ищут, кто бы мог жениться на них на любых условиях, поскольку вдовство и бездетность в том обществе считаются «бесчестьем». Подобная трактовка настолько далека от подхода Григория Великого, что вряд ли она может отстоять еще дальше. Лишь когда христианская традиция одобряет духовное прочтение – особенно если оно находит поддержку в Новом Завете, – Гуго отказывается от исторического/буквального смысла: как пример можно привести пророчество Иоиля об излиянии Духа на всякую плоть (Иоил 2:28), которое явно цитируется в Деяниях (Деян 2) как отсылка к тем событиям в дни Пятидесятницы, когда ученики Иисуса были наделены силой и полномочиями.

В следующем поколении подход Сен-Викторской школы нашел свое отражение в работах Андрея Сен-Викторского († 1175) (Берил Смолли посвятила ему пространную главу в своей классической книге «Изучение Библии в Средние века» [The Study of the Bible in the Middle Ages]) [22]. В книге пророка Исаии есть пассаж, который очень дорог христианам – это описание «Раба Господня» (Ис 52:13–53:12), которое, как казалось, соответствовало страданиям Христа в столь многом, что его долгое время читали едва ли не как часть Нового Завета, не думая ни о каких других значениях. (Этот фрагмент по сей день читают в христианских церквях в Страстную Пятницу, и отчасти он присутствует в оратории Генделя «Мессия»).

Вот, раб Мой будет благоуспешен, возвысится и вознесется, и возвеличится. Как многие изумлялись, смотря на Тебя, – столько был обезображен паче всякого человека лик Его, и вид Его – паче сынов человеческих! Так многие народы приведет Он в изумление; цари закроют пред Ним уста свои, ибо они увидят то, о чем не было говорено им, и узнают то, чего не слыхали. [Господи!] кто поверил слышанному от нас, и кому открылась мышца Господня? Ибо Он взошел пред Ним, как отпрыск и как росток из сухой земли; нет в Нем ни вида, ни величия; и мы видели Его, и не было в Нем вида, который привлекал бы нас к Нему. Он был презрен и умален пред людьми, муж скорбей и изведавший болезни, и мы отвращали от Него лице свое; Он был презираем, и мы ни во что ставили Его. Но Он взял на Себя наши немощи и понес наши болезни; а мы думали, что Он был поражаем, наказуем и уничижен Богом. Но Он изъязвлен был за грехи наши и мучим за беззакония наши; наказание мира нашего было на Нем, и ранами Его мы исцелились. Все мы блуждали, как овцы, совратились каждый на свою дорогу: и Господь возложил на Него грехи всех нас. Он истязуем был, но страдал добровольно и не открывал уст Своих; как овца, веден был Он на заклание, и как агнец пред стригущим его безгласен, так Он не отверзал уст Своих. От уз и суда Он был взят; но род Его кто изъяснит? ибо Он отторгнут от земли живых; за преступления народа Моего претерпел казнь. Ему назначали гроб со злодеями, но Он погребен у богатого, потому что не сделал греха, и не было лжи в устах Его. Но Господу угодно было поразить Его, и Он предал Его мучению; когда же душа Его принесет жертву умилостивления, Он узрит потомство долговечное, и воля Господня благоуспешно будет исполняться рукою Его. На подвиг души Своей Он будет смотреть с довольством; чрез познание Его Он, Праведник, Раб Мой, оправдает многих и грехи их на Себе понесет. Посему Я дам Ему часть между великими, и с сильными будет делить добычу, за то, что предал душу Свою на смерть, и к злодеям причтен был, тогда как Он понес на Себе грех многих и за преступников сделался ходатаем.

Естественно, иудеи отстаивали мнение о том, что это описание самого Исаии или, возможно, олицетворение Израиля; такие предположения распространены и у современных толкователей. Большинство христиан, следуя указанию Книги Деяний святых апостолов (Деян 8:26–40), воспринимали этот текст как явное предсказание о пророчествах и страданиях Христа. Но Андрей просто принимает иудейскую трактовку, даже не особенно упоминая христологические возможности [23]. Он полагает, что Ветхий Завет имеет смысл сам по себе – и не стоит искать там ни ответов об исполнении пророчеств, ни каких-либо духовных значений.

Конечно, и прямой смысл пассажа может быть аллегорическим, если текст сознательно написан как аллегория – равно так же прямой смысл притчи метафоричен. Притча о блудном сыне (Лк 15:11–32) ни на каком из своих уровней не подразумевает, будто некогда такой человек существовал и будто кольцо, которое отец вложил ему в руку, может в один прекрасный день оказаться среди археологических находок. Мы признаем, что притча – это рассказ, а не часть исторической хроники. И точно так же странных зверей, о которых повествует седьмая глава Книги Даниила – из которых первый как лев, но у него крылья орлиные, а иной как барс с четырьмя птичьими крылами на спине и с четырьмя головами, – нам никогда не встретить в зоопарке: это символы, или иллюстрации природы зла. Средневековые толкователи прекрасно об этом знали, и представители Сен-Викторской школы – не исключение (не в большей мере, нежели те же приверженцы Антиохийской школы). Но даже то, что подобные разграничения проведены, уже по сути своей подразумевает интерес в намерениях автора. Так, у Андрея Сен-Викторского мы находим такие строки: «От современников его отличает сознание того, что здесь вовлекается личность. В пророчестве он не теряет из вида пророка» [24]. И в этом мы видим перемену и отход от привычной интерпретации библейского текста, при которой, как отмечает Смолли, читателям «были не столь интересны представления автора – их больше привлекал конечный результат его трудов… Текст обладал жизнью в большей степени, нежели его автор» [25].

Именно в стремлении четко и ясно разграничить то, что намеревался сказать автор, и то, что можно усмотреть в тексте, если читать его, не думая об авторских намерениях, Фома Аквинский (1225–1274) и совершил прорыв в понимании Библии. Фома, монах-доминиканец, учился и преподавал в Париже, Кёльне и Риме, и несмотря на его титанический труд в сферах философии и богословия – он широко признан одним из величайших христианских учителей Средневековья – своим главным делом он считал истолкование Священного Писания. В прочтении Библии, считал он, толкователю надлежит руководствоваться намерениями автора. И то, что хотел сказать автор, надлежало описывать в прямом смысле [26]: этот смысл, как уже отмечалось, может быть и аллегорическим, если автор сознательно задумывал свое произведение как аллегорию. Несомненно, истинным оставалось то, что окончательным творцом был Дух Святой, но содействием автора-человека не следовало пренебрегать в интересах небуквальной трактовки. Также Фома Аквинский (как некогда и Августин) утверждал: нет таких истин, которые могли бы открыться в аллегорическом прочтении и при этом не выражены явно где-либо в ином месте Библии, и потому понять библейское откровение могли не только те, кому выучка позволяла отыскивать возможные аллегорические смыслы, но и самый простой читатель. Так, Фома устранил чувство того, что только при особой подготовке можно было обрести доступ к глубинному смыслу Священного Писания – сам Фома был склонен воспринимать и библейское учение, и уроки, преподанные им самим, как свободно доступные обычным людям, и в его подходе к толкованиям выразилась часть этой склонности [27].

К текстуальному смыслу Фома Аквинский относил все, о чем намеревался сказать автор, независимо от того, был ли этот смысл буквальным в обычном значении слова или метафорическим в случае притч или видений. Он писал: «Буквальный смысл есть тот, который изначально обозначен словами, независимо от того, используются ли они в своем собственном или же в переносном значении» [28]. Духовным (этот термин лучше, нежели «аллегорический») был смысл, предназначенный Богом, и, возможно, он был неочевиден даже для самих авторов Священного Писания – так могло обстоять дело, скажем, с некоторыми из мессианских пророчеств [29]. Найти духовный смысл можно было лишь обладая богословской и религиозной проницательностью. Это простое разграничение избегает многих осложнений, в которые прежде, в раннем Средневековье, впадали некоторые из теорий интерпретации. Вниманию к авторским намерениям предстояло стать ключевым в последующих исследованиях Библии; впрочем, с недавних времен его роль часто оспаривается, как мы увидим в главе 17.

Превыше всего Фома Аквинский прославился как философ и богослов, создавший невероятно много произведений: его «Сумма теологии» занимает несколько томов. Но в свое время он считался прежде всего библейским экзегетом, и его ежедневным трудом было объяснение Священного Писания. В его представлении, почерпнутом из Библии, христианская доктрина не полностью независима от священных текстов [30]. Впрочем, как и у многих, кто принимал эту теорию и до того, и после, многое в учениях Фомы восходит вовсе не к Библии, а к его философскому истоку – учению Аристотеля. Фома считал, что между Мыслителем – так он называл Аристотеля – и учениями Библии нет никаких противоречий.

Комментарии и Глосса

Большая часть средневековых учений в монастырях, церквях и ранних университетах – скажем, таких как Парижский университет, Оксфорд и Кембридж – принимало форму комментариев к Библии. Лишь в XIII веке, когда появились нищенствующие ордена – доминиканцы и францисканцы, богословие как дисциплина чуть отошло от толкования Библии, темы, не имеющие отношения к библейским, с тех пор тоже получали разъяснение и обсуждались с полным правом. Но даже в спорах на темы, никак не связанные с Библией, богословы, как ожидалось, должны были знать библейские тексты очень четко и точно – как знал их Фома Аквинский. Но ни один ученый-гуманитарий не мог прожить настолько долго, чтобы изучить все библейские книги самостоятельно, и появились справочные издания, в которых содержались, как считалось, лучшие комментарии отцов Церкви по поводу книг Священного Писания.

Эту традицию можно увидеть еще до VIII столетия в так называемых florilegia, «цветниках», где цитаты из произведений святых отцов приводились как сопровождение к библейским пассажам: классический пример – «Сентенции» Исидора Севильского (560–636). Florilegia строились на основе творений святых отцов Востока и Запада, а также трудов Григория Великого, который в раннем Средневековье получил широкое признание как мастер в толковании Библии. Но к XII веку развился обычай делать Библии с такими комментариями – их выбирали из florilegia, получивших название «толкований», и вписывали в Библию между строк и на полях. Такие комментарии часто именовались глоссами, вот и Библия, содержащая их, тоже обрела имя Глоссы (glosa, glosatura или glosatus). Строки, скорее всего, располагали в соответствии с обычаем, который уже стал привычным в гуманитарных науках, где текст писали, оставляя пробелы, в которых студенты могли делать пометки [31]. В кафедральных школах Северной Франции такой же метод применили к библейскому тексту.

Со временем развилась более-менее согласованная версия Глоссы, известная как Glossa Ordinaria («Общепринятая глосса»). Видимо, изначально над ней работали Ансельм Лаонский († 1117) и другие учителя на севере Франции [32]. Для многих из тех, кто читал лекции о Библии, наличие какой-либо версии Glossa Ordinaria вскоре стало необходимым условием для библейских занятий: студентам предстояло приносить на лекции свои копии. С XII века появляются тысячи копий Библий-глосс – их становится больше, чем просто Библий. Примерно к 1120 году были составлены глоссы на каждую из библейских книг, и лекции посвящались уже не избранным книгам, а всему Священному Писанию; на таком фоне и возникла Сен-Викторская школа, о которой мы уже говорили. Выдающимся лектором, посвящавшим свои занятия всей Библии в целом, был Стефан Лэнгтон, впоследствии архиепископ Кентерберийский. Согласно подсчетам, полное издание Glossa Ordinaria занимало примерно двадцать один том. Этот текст обрел настолько полуофициальное признание, что в конце XII века Петр Коместор († 1178/79) делал глоссы на саму Глоссу.

Впрочем, Глосса не была единой работой, приведенной в соответствие со стандартом, какой могла бы стать в эпоху печатного дела. Она существовала во множестве версий [33]. Как правило, Глосса состояла из текста той библейской книги, на которую давались комментарии, из самих комментариев (кратких глосс), расположенных между строк, и из более пространных глосс на полях, а также над текстом или под ним. Длинные пассажи, в которых приводились и рассмотренный вопрос, и комментарии (редко когда с расхождениями, но представляющие разные нюансы), располагались между глав или после основного текста, в то время как каждой библейской книге предшествовал соответствующий раздел из перевода Иеронима: вскоре эти комментарии обрели такой авторитет, что уже даже на них пришлось создавать глоссы, а относились к ним чуть ли не как к священным текстам. Несомненно, здесь проявлялась тенденция, которую мы уже замечали, говоря об общем характере христианских комментариев: Глосса начала преобладать над самим текстом, подлежавшим истолкованию, стала его «голосом», и без нее он оставался немым [34], и читатели воспринимали библейский текст лишь в свете толкований Глоссы. Возможно, именно сознание того, как поменялись и обратились в свою противоположность соотношения между предположительно авторитетным текстом и его предположительно второстепенным комментарием, заставило Франциска Ассизского настоять на том, что к его Уставу, по которому надлежало жить нищенствующему ордену францисканцев, никогда не следует составлять глосс.

Влияние Глоссы могло быть особенно заметным. В частности, междустрочные глоссы часто придают тексту радикальный сдвиг от естественного смысла к «духовной» трактовке. «Глосса трактует текст, особенно текст книг ветхозаветных, как духовный урок о Христе и о том, как следует жить христианину» [35]. Многим пассажам придается христианский уклон, новозаветные притчи толкуются аллегорически и внимание к естественному смыслу склонно совершенно утрачиваться. Текст стал движущей силой для истолкования христианской доктрины, и ни в чем не проявлялось того, что он мог поведать и собственную историю, не связанную с учениями Церкви, или же мог в чем-то им противоречить. Если помыслить в терминах двух данностей, Библии и христианского вероучения, то в Глоссе они просто слились воедино [36]. Богословие отождествилось с истолкованием Библии, но на деле это означало, что богословские темы и представления возобладали во всей интерпретации библейского текста.

Glossa Ordinaria. Девятая глава Книги Бытия, рассказ о создании Ноева ковчега

К концу Средневековья проявился контраст между чтением Библии в практике монастырей (так называемым «божественным прочтением», lectio divina) и стремлением к тому, что в наши дни назвали систематическим богословием, иными словами, к попытке свести христианское вероучение в краткий итог и досконально проанализировать его с философской точки зрения. Lectio divina – по сути своей явление не аналитическое, а скорее созерцательная или мыслительная практика, и отчасти ее цель – обрести мудрость, скрытую в размышлениях о Священном Писании. Пассажи следует читать медленно, в спокойном и мирном расположении духа. А изучение систематического богословия, всерьез начавшееся в трудах братии нищенствующих орденов – это поиск знания, четко выстроенный отчет, посвященный тому, во что христианам надлежит верить, и он основан на Священном Писании, но существует наряду с ним. Характерная для него форма – не комментарий на библейские тексты, а диспут или трактат, и его влияние «угрожало обратить личное стремление к познанию Бога в учебный план с экзаменами» [37]. Жан Леклерк выражает этот контраст следующим образом:

В основе влияния Священного Писания лежал элементарно простой факт: его читали; но необходимо установить точное значение термина lectio. Он применим к двум разным проявлениям деятельности. В школах, особенно там, где служителей Церкви обучали пастырской заботе, Священное Писание читали, в основном стремясь обрести озарение и решить интеллектуальные и моральные проблемы. Рассматривался текст, предлагались на обсуждение quaestiones, и на них отвечали посредством disputatio. Прежде всего искали знания… С другой стороны, в монастырях, центрах духовной жизни, живущих по различным уставам, монахи по традиции читали Священное Писание как lectio divina. В этом случае самым важным считался не сам текст, а факт его прочтения и обретения от него личной пользы. Цель состояла не столько в приобретении идей, поскольку знание веры и так предполагалось, сколько в том, чтобы ощутить слово Божье и насладиться им; так можно было укрепить созерцательную жизнь в молитве и единстве с Богом. Два этих способа прочтения Священного Писания практиковались на протяжении всего Средневековья: первый развился главным образом в схоластике XII века, а второй оставался в почете в монастырях [38].

Глосса позволяет нам увидеть разграничение между содержанием Библии и системой взглядов, принятой в христианстве, на одних и тех же страницах, и именно потому, что она была невероятной по размаху попыткой показать, что и Библия, и христианская вера связаны друг с другом, во имя чего библейский текст толковался в ней сквозь призму изречений тех святых отцов, которые, как считалось, учили ортодоксальному богословию. Богословские трактаты, такие как «Сумма теологии», действовали в другом направлении и толковали вероучение в философской манере, но пытались показать, как оно проистекает из Священного Писания. Общей чертой обоих подходов была предпосылка, по которой Библия и вера пребывали во взаимной гармонии. На самом деле так бывает далеко не всегда. В монастырской практике lectio divina эта проблема порой не столь заметна: созерцательное размышление о тексте носит вольный характер и не является частью попытки установить христианскую доктрину; но в традиции школ, которую представляет Глосса, стремление скрыть то, что Библия и вера временами не совпадают, подразумевает насильственное вмешательство в библейский текст – к примеру, когда христологические интересы ведут к натянутым прочтениям Ветхого Завета.

Северная Франция вновь сыграла важную роль в интерпретации библейских текстов в XIV столетии, когда ведущим ученым-гуманитарием был Николай де Лира (1270–1349) [39]. Он родился в Нормандии, в деревушке Ла-Вей-Лир, там учился у иудейских наставников, а в 1300 году присоединился к францисканцам, и вскоре его отправили в Париж – учиться, а в должный час и преподавать. Два главных его произведения, в значительной степени основанных на Glossa Ordinaria – это постиллы (комментарии) на всю Библию в целом, «буквальная» (написанная в 1323–1331 годах) и «моральная» (1333–1339). Здесь мы снова заметим, что далеко не все толкователи пытались вывести четырехчастный смысл из всего Священного Писания, и Николай предпочитал два смысла, прямой и моральный. Буквальный смысл он понимал как «…тот, который не требует объяснений для своего понимания» [40], иными словами, это смысл, который воспримет, прочитав текст, разумный читатель, если ему не предоставить дополнительных сведений. Смысл этот может оказаться иносказательным или аллегорическим, если текст ясно представляет собой притчу или аллегорию, но не станет аллегорической трактовкой текста, задуманного автором как простое сообщение об исторической правде. Впрочем, те решения, на основе которых Николай де Лира определял, какие тексты задумывались как аллегории, а какие нет, могут отличаться от решений, к которым привыкли мы. Как и все средневековые толкователи, он считал, что Песнь Песней создавалась как аллегорическое произведение – и не о Соломоне и его царице (равно как и не о двух возлюбленных, как склонны считать современные толкователи), а о Боге и Церкви. И Николай не воспринимал этот смысл как дополнительное аллегорическое значение, проистекающее из буквально воспринятого текста; этот смысл и был буквальным [41]. Труды Николая играли важную роль вплоть до эпохи Реформации, и в XVI веке его Postilla literalis иногда печатали вместе с Glossa Ordinaria [42].

Даже когда приходится интерпретировать буквальный смысл в его самой базовой исторической форме, Николай де Лира применяет герменевтическую систему взглядов, как и все средневековые авторы. Он принимает как данность «систему греха и искупления, которая обрамляет оба Завета, и Ветхий, и Новый, и образует объединяющее послание и единую цель, о которых свидетельствуют священные тексты» [43]. Представление, согласно которому возможно интерпретировать текст настолько буквально, что не принимается во внимание весь его священный контекст (в том виде, в каком этот контекст понимался в Церкви), еще не появилось – и даже когда оно появилось, интерес к нему проявили немногие. Тем не менее Николай де Лира в каком-то смысле выступил предвестником более поздней библейской интерпретации, которую уже осознанно не связывали с вероисповеданием: он часто обращается к проблемам, имеющим отношение к фактам и истории, как делал это Андрей Сен-Викторский, а еще прежде него – сторонники Антиохийской школы. В своих комментариях на Книгу Руфи Николай не столь тревожится о богословских смыслах – его больше волнуют география, история и то, что мы назвали бы антропологией или этнографией: обычаи, о которых повествует рассказ. Легко понять, почему его называли doctor planus et utilis, «простой и полезный учитель». Но, как оказалось, акцент, сделанный им на смысле текста, взятого в отдельности, в отрыве от традиции его истолкования, имел столь далеко идущие последствия, каких не мог предположить сам Николай де Лира. У Мартина Лютера эта идея превратилась в принцип, согласно которому Священное Писание толковало само себя и не требовало посредников в виде римских пап или священников. И потому Николая по традиции провозглашают одним из предтеч Реформации, о чем кратко свидетельствует рифмовка: Lyra non lyrasset, Lutherus non saltasset («не играла бы Лира, не плясал бы Лютер»).

Иудейские комментарии

Иудейская литература времен раннего Средневековья попадает в две категории: обсуждение законов и истолкование священных текстов. Споры о законах присутствуют в Мишне, завершенной к началу III века нашей эры, а потом на протяжении нескольких столетий появлялись в двух Талмудах: в Палестинском, или Иерусалимском Талмуде (Ерушалми), законченном к концу IV века, и в Вавилонском Талмуде (Бавли), обретшем окончательный облик где-то двумя столетиями позже. И сама Мишна, и Талмуды – обширные своды комментариев на Мишну – по большей части состоят из галахи, но содержат и рассказы, басни и любопытные пассажи, более характерные для агады. Есть там и некая доля истолкований священных текстов, проведенная в рамках талмудистской традиции, но распределение производится по темам: каждый трактат – так названы разделы – касается той или иной из областей иудейской жизни, которые необходимо упорядочить.

Истолкование священных текстов с полным правом присутствует в мидрашах. Их крупное собрание – «Великий мидраш», посвященный Пятикнижию и книгам, которые читаются в дни торжеств (Песнь Песней, Плач Иеремии, Есфирь, Руфь, Екклесиаст). Мидраш – это привычное нам толкование, проходящее через всю книгу и выражаемое в комментариях по мере появления стихов. Общая тенденция – сближение с агадой, хотя время от времени делаются замечания касательно поведения, галахи. Один из самых ранних мидрашей – это «Мехилта рабби Ишмаэля», и она по преимуществу галахическая. Эти тексты – фундамент иудейских толкований на протяжении всего Средневековья.

Сочинитель/составитель мидрашей, даршан, временами толкует тексты в том смысле, который христианский толкователь счел бы буквальным, но чаще переходит к более причудливым или аллегорическим интерпретациям: так, библейский «Эдом» толкуется как термин, имеющий отношение к римлянам, которые, в свою очередь, означают христиан. Как уже отмечалось, для иудеев довольно необычно мыслить в терминах аллегорий о потусторонних реальностях, как иногда случается в христианских толкованиях; намного чаще переносный смысл связан с практическими делами – иными словами, ближе к галахе. Но прежде всего мидраш соединяет стих, к которому дается комментарий, с другими стихами, и те могут располагаться в любом месте Библии, воспринимаемой как своего рода база взаимосвязанных текстов, и вопросы из разряда «до и после», как говорят авторитеты раввинизма, просто не возникают. Этот метод, охарактеризованный в предыдущей главе, оставался распространенным в иудейских толкованиях Библии в течение всего Средневековья.

Святость и богодухновенность Библии сделали ее непохожей ни на какую из прочих книг. Как сказал мудрец, чьи слова записаны в «Поучениях отцов» (Пиркей авот), трактате II века нашей эры: «Верти ее, верти ее, ибо в ней есть все». От каждой мельчайшей подробности текста, вплоть до пунктуации, можно получить результат; каждое непосредственное соседство слов и предложений имело свое значение в толковании; в произведении не было ничего неуместного или случайного; и любой повтор, любое, даже самое мизерное, отклонение от формулировки, которой можно было бы ожидать, было исполненным смысла и важным, и с его помощью можно было разгадать те загадки, от решения которых оставалось лишь отказаться при более поверхностном прочтении. Ева Мрочек говорит об этом так: «Здесь у нас четко определенный и ограниченный канон, “экзегетическое подведение итогов”, и притязание на то, что ничто не ново и все уже явлено в откровении на Синае, – а также необузданная экзегетическая изобретательность, благодаря которой вызывающе конечный текст обретает способность порождать новые смыслы до бесконечности» [44].

Типичная методика в произведениях раввинов заключается в следующем: обратить внимание на некую странность или несообразность в библейском тексте и разобраться с ней путем необычайно «внимательного прочтения». Вот, скажем, стих из Книги Бытия (Быт 35:22):

Во время пребывания Израиля в той стране, Рувим пошел и переспал с Валлою, наложницею отца своего [Иакова]. И услышал Израиль. Сынов же у Иакова было двенадцать.

На первый взгляд два предложения не кажутся связанными, и далее в тексте следует перечисление сыновей Иакова, так что вполне естественно счесть вторую фразу началом нового раздела. Впрочем, в манускриптах Еврейской Библии эти два предложения воспринимаются так, как будто передают единую идею, и раздел кончается не перед второй фразой, а после нее. И первый же вопрос, который должен задать переводчик: почему это так? А второй вопрос возникает после прочтения странной клаузы «и услышал Израиль», которая не сообщает – как стоило бы ожидать – о последствиях того, что по первому впечатлению предстает как жесточайшее оскорбление. Современный читатель, скорее всего, просто отметит, что текст слегка непоследователен. Но у тех, кто писал мидраши, не было такой возможности. И они нашли решение, уже сохраненное в Книге Юбилеев: последствие было. Иаков больше не имел отношений с Валлою, своей наложницей, поскольку его сын «осквернил» ее; соответственно, и детей тоже больше не было, и потому «сынов же у Иакова было двенадцать» – не больше. Тем самым выходит, что этот пассаж из Книги Бытия совершенно логичен и последователен, и косвенно он сообщает нам об Иакове больше, чем кажется. Эти дополнительные сведения мы находим, когда видим странные лакуны и непоследовательности текста, но отказываемся признать их таковыми: при анализе оказывается, что каждая из них полна важной информации [45].

Толкование такого рода всецело зависит от того, есть ли у вас очень точный текст Библии, в котором отмечены даже такие указания, как разграничения фраз и разделов, а в ранних манускриптах, скажем, в тех же кумранских свитках, они отсутствуют. В Средние века еврейские Библии подразделяются на две категории. Одна – традиционный свиток, используемый на богослужении в синагоге, с текстом, написанным без гласных и других отметок и отражающим только согласные звуки; он предназначен для литургического прочтения и прежде всего играет роль памятной записки для читающего. Так и сегодня обстоит дело со свитками, которые читаются в синагогах. Другая категория – кодекс. Даже несмотря на то что применение кодекса явно было христианской инновацией (см. главу 10), евреи переняли эту форму с наступлением раннего Средневековья (вероятно, около 700 года [46]), сделав ее предпочтительной для учебных Библий. Изначально на иврите писали без гласных; примерно к X веку нашей эры стало ясно, что необходимо разработать способы их записи, иначе традиция прочтения текстов непременно бы утратилась. В иудейских кодексах гласные указывались при помощи сложной системы точек и черточек над буквами и под ними (буквы обозначали согласные звуки), а кроме того, были знаки для указания пунктуации и (в отличие от греческих и латинских текстов) пробелы между словами.

Вокруг текста библейских книг располагался целый паратекстуальный элемент – малая Масора (от еврейского слова «предание»), в котором указывались те места, где текст был сомнителен или существовала опасность его неверного истолкования, и приводились сведения о необычных словах и о частоте их встречаемости, а также небольшие мнемонические приемы, призванные помочь переписчику в точности скопировать текст. Так, в Библии мы в нескольких местах встречаем перечень народов, которых израильтянам предстояло изгнать из Земли Обетованной [47], но порядок, в котором следуют эти народы, варьируется, да и названия совпадают не всегда. (При первом появлении в Книге Бытия [Быт 15:19–21] список упоминает эти народы как: «…Кенеев, Кенезеев, Кедмонеев, Хеттеев, Ферезеев, Рефаимов, Аморреев, Хананеев, [Евеев,] Гергесеев и Иевусеев»[66], но ряд других перечней короче.) Переписчик вполне мог писать текст по памяти и допустить в том или ином стихе ошибку. И потому в Масоре часто приводится симан, «метка», в которой перечислены первые буквы названия каждого из народов, составляющие акроним: с его помощью можно проверить, верно ли переписана копия.

Кроме того, в малой Масоре отмечены места, в которых текст, читаемый согласно традиции, различается с записанным. Традиция прочтения указывается так: форма, в которой читается слово, пишется поверх буквы «коф» – это первая буква слова, кере («до́лжно читать»). О том, с какой целью отмечалось разграничение кере и кетив («написано»), ведутся споры, но опять же, возможно, это делалось в помощь переписчику, который не должен был отвлекаться на традицию прочтения и «исправлять» форму написанного текста [48]. Пометки на полях в малой Масоре указывают и те места, в которых буквы имеют странную форму или размер либо же перевернуты вверх ногами. Может быть, некоторые из этих особенностей изначально представляли собой допущенные ошибки, но они с любовью оберегаются, их никогда не исправляют, и внимание переписчика к ним привлекают, стремясь убедиться в том, что они сохранятся и дальше.

Есть и великая Масора: она появляется вверху и внизу страницы. В ней рассмотрены моменты, связанные с грамматикой и лингвистикой, подсчитано число стихов и даже слов в той или иной конкретной книге и приведены комментарии насчет иных подробностей переписывания текста. И в итоге средневековая Еврейская Библия – самым ранним образцом которой, почти полным, является Кодекс Алеппо, созданный в X веке – не слишком отличается от христианской Библии с Glossa Ordinaria: и в том, и в другом варианте есть основной текст и примечания вокруг него. Но в Еврейской Библии эти примечания не носят характера толкований: они сосредоточены не на смысле текста, а на особенностях его письменной формы. Это творение разных групп масоретов; из них наиболее известны пять поколений семьи Бен-Ашер, начавшие свои труды во второй половине VIII века в Тиверии, у Галилейского моря. Сохранился и Каирский кодекс с книгами Пророков – древнейший еврейский кодекс из тех, что дошли до наших дней; как уверяют, его записал Моисей бен-Ашер в 895 году. Ленинградский кодекс (L), написанный в XI веке, по-прежнему представляет традицию Тиверии в своих огласовках и в примечаниях Масоры [49].

В кодексе Еврейской Библии помимо простого текста дается огромное обилие сведений, и большая их часть по сей день присутствует в стандартных Еврейских Библиях, хотя великая Масора теперь, как правило, издается в отдельном томе. В Средние века у толкователей было много информации, позволяющей им делать комментарии не о сути пассажа, а о деталях столь малых, как форма букв или разделители стихов.

В мидрашах мнения различных раввинов поставлены рядом, и о временной последовательности тревожатся не сильнее, чем, скажем, при цитировании библейских фрагментов. Все выглядит так, словно авторитетные раввины были современниками, пусть даже на самом деле они часто жили в разные века. Сам составитель каждого мидраша остается неизвестным. Но в эпоху Средневековья появились толкователи, которые подписывались под собственными комментариями и издавали их уже не в виде компиляций, а отдельными независимыми книгами. В появлении этих иудейских комментариев XII век сыграл роль столь же важную, как и в работе глоссаторов в христианских школах, и эти труды, опять же, вершились в Северной Франции.

Современная Еврейская Библия: история Авраама. Biblia Hebraica Stuttgartensia

В конце XI века появились сочинения Раши (Рабейну Шломо Ицхаки из Труа, 1040–1105): он написал полное толкование на Пятикнижие [50]. Как и авторы мидрашей, Раши порой позволяет тексту обладать аллегорическим или даже метафорическим смыслом – скажем, трактует упоминания об Эдоме или «Киттим» как аллюзии на римлян (к тому времени – христиан); точно так же делали и в мидрашах. Но помимо того он особо акцентировал важность «простого смысла» (на иврите —, пешат). И пусть это звучит похоже на «буквальный» смысл из христианской схемы «четырех смыслов», все обстоит сложнее. Рафаэль Лёве убедительно доказывал, что пешат в ранних текстах означает «прочтение в соответствии с привычным истолкованием», в противопоставлении с другим толкованием, более натянутым, неестественным и характерным для какого-либо конкретного раввина. Дэвид Вайс Халивни давно утверждает, что словом пешат в Талмуде на самом деле обозначен некий «контекст» (от этимологического смысла, «протяжение, выпрямление»), и принцип, заключенный в том, что «из текста нельзя устранять его пешат» [52], по сути означает, что тексты нельзя толковать, не принимая во внимание их контекст [53].

В эпоху Средневековья пешат по значению стал чуть ближе к прямому смыслу, и именно так этот термин обычно используют в наши дни. Но, тем не менее, пешат все же редко совпадает в «буквальности» с современными критическими прочтениями. Он в большей мере связан не с проникновением в область прямого смысла, а с тем, как применить текст к жизни иудеев, – иными словами, у него галахический интерес. По этому поводу Халивни отмечает:

То, как мы понимаем простой, буквальный смысл, не всегда согласуется с тем, как его понимают раввины. Они понимали этот смысл более инклюзивно, и воспринимали его не столь ограниченно, как мы: напротив, перед ними он представал в ином виде, более пространном и широком. Раввины, в отличие от нас, не в столь великой мере разграничивали простое и прикладное значения и с почтением относились и к границам, и к первенству пешат… Таким образом, раввины не уравнивали пешат с простым и буквальным смыслом в том плане, в каком этот смысл понимаем мы: в их представлении он обладал намного более широкой свободой изложений [54].

Лично я сомневаюсь в том, что разграничение двух смыслов, буквального и аллегорического, воздает должное многим иудейским трактовкам Библии, а равно так же тому, ради чего к ней обращаются в иудаизме [55]. Как мы уже видели, христианские разграничения, проведенные между прямым значением и различными видами переносного смысла, тоже сложны, поскольку порой даже самое буквальное прочтение текста может оказаться аллегорическим [56]. В трудах средневековых иудейских комментаторов, таких как Авраам ибн Эзра (1089–1167) и Давид Кимхи (1160–1235, известен также под акронимом РаДаК), в определении значения слова пешат часто присутствует элемент полемики: это иудейский смысл текста, противопоставленный тому, какой находят в этом тексте христиане. Так, трактовки псалмов, в которых христианские толкователи усматривают отсылки к Иисусу, отвергаются – что и неудивительно. Сама по себе идея, согласно которой эти псалмы говорят о Мессии, не обязательно оспаривается: просто по-разному воспринимается личность Мессии, и иудеи, конечно же, верят, что ему еще только предстоит прийти. Но часто текст, в котором предполагается наличие мессианских мотивов, трактуется как имеющий отношение к тому или иному историческому деятелю – к одному из царей Израильских; так часто делается и в современных комментариях. Так что временами, но не всегда, мы можем назвать трактовки пешата буквальными.

Но прежде всего иудейских толкователей волнует не буквальность, а такая интерпретация Еврейской Библии, которая одобряет и поддерживает иудейские религиозные убеждения и обычаи, а также исключает догматы любой другой религии (особенно христианства и ислама). Эрвин Розенталь пишет, что задача иудейской трактовки…

…была двухчастной. Прежде всего она была призвана объяснить каждому новому поколению доктрины библейской религиозной культуры, чтобы придать направление жизни общества и каждой отдельной личности, служить руководством в этой жизни и укрепить веру в существование и абсолютное, истинное единство Бога, в Его откровение, явленное в истории через Тору, в Его обетование о Царствии Божьем на земле и об окончательном искуплении в конце времен, которое свершится через Мессию, сына Давидова. А вторая цель состояла в защите этих представлений от мусульман и христиан, поскольку обе дочерние религии притязали на то, что пришли на смену иудаизму [57].

Иными словами, иудейские комментаторы создали такие методы трактовки, благодаря которым Библия могла дать некое моральное и религиозное наставление, необходимое в системе еврейских верований и порядков, и воспротивиться другим путям ее истолкования. Обе трактовки, и пешат, и дераш, могли время от времени служить этой цели, но христиане – в стремлении найти аллегорический, тропологический, анагогический, да и какой угодно смысл – широко использовали такое прочтение, которое иудеи причислили бы к дераш, и, возможно, именно поэтому иудейские толкователи предпочитали «простые» трактовки; христианские авторы в то время даже прямо называли такие толкования «иудейскими». А тех христиан, которые, как Андрей Сен-Викторский, следовали «букве» вплоть до того, что отвергали христологический смысл даже в любимейшем пассаже из Книги пророка Исаии (Ис 52:13–53:12, см. выше), подозревали в «иудейщине».

При всей их схожести христианские и иудейские толкования отличаются: христиане склонны сосредоточивать внимание на богословских смыслах, а иудеи – на практическом применении. Вот, например, истолкование знаменитой речи моавитянки Руфи в одноименной библейской книге. Руфь обращается к своей свекрови, Ноемини, и обещает остаться с ней даже до смерти, несмотря на то что сама Руфь – чужестранка, а Ноеминь – израильтянка (Руфь 1:16–17). Христиан всегда интересовала история Руфи, поскольку та была праматерью царя Давида, а значит, и Иисуса Христа: Руфь даже появляется в родословной Иисуса, приведенной в Евангелии от Матфея (Мф 1:5). Для иудеев она, напротив, была идеальным образом человека, принявшего иудейскую веру. Николай де Лира, делая комментарии на истолкование истории Руфи, очень близок к воззрениям Раши и открыто говорит о том, что толкование это взято «у евреев»:

Здесь евреи говорят, что желающим обратиться к иудейскому Богу необходимо поведать о самых сложных частях Закона… Итак, они говорят, что Ноеминь, увидев желание Руфи обратиться в иудейскую веру, поведала той о тяготах Закона: и сперва рассказала ей, что иудеям не позволено покидать пределы земли Израильской, если только к тому нет крайней необходимости. И на то ответила ей Руфь: «Куда ты пойдешь, туда и я пойду, и никуда больше». И опять сказала та: «Не позволяет Закон женщине быть наедине с мужчиной, если только он ей не муж», и на то ответила она: «Где ты жить будешь, там и я буду жить, и не хочу я быть с другим мужчиной без тебя». И снова сказала та: «Народ еврейский подвластен бремени Закона, в котором 613 предписаний». И ответила она: «Народ твой будет моим народом», а это все равно что сказать: «И я хочу быть подвластной этому Закону». И вновь сказала та: «Запретно нам поклоняться богам иным». И ответила на то она: «И твой Бог [будет] моим Богом», а это все равно что сказать: «Я не хочу поклоняться никакому иному богу». И вновь сказала та ей: «Четырехчастную смертную кару (побиение камнями, сжигание, повешение или умерщвление мечом) налагают порой на тех, кто нарушит Закон наш, что ясно из Книг Исхода и Второзакония». И тогда ответила Руфь: «Где ты умрешь, там и я умру», и это все равно что сказать: «Готова я принять любую смертную кару, какой буду достойна, как и ты» [58].

Так история Руфи превращается в гомилию о послушном соблюдении Торы и, если говорить в христианских терминах, обретает уже не буквальный смысл, а тропологический или моральный. Но в нем проявляется то, что мы могли назвать «горизонтальным интересом» в иудейской трактовке Священного Писания, по контрасту с часто «вертикальным интересом» христианских толкователей: христиане ищут божественных смыслов, а иудейские учители усматривают параллели с другими священными текстами и тем самым выстраивают модель нравственного учения. Христиане прочитывают библейский текст в системе взглядов богословского послания, которое они находят в Библии: это весть о сотворении, грехопадении, искуплении и окончательном завершении. Детально продуманную версию христианской схемы мы видим в произведениях Гуго Сен-Викторского. Он описывал «букву» Библии, иными словами, ее основной буквальный смысл, как фундамент, на котором возводится здание веры.

Это здание Гуго, применив распространенную метафору, уподобил Ноеву ковчегу. Возведение этого «ковчега» было своего рода умственным упражнением, нацеленным на взращивание собственной веры. Килем этого ковчега выступал временный остов истории спасения: Сотворение, Грехопадение, Искупление и Завершение – в отношении к ветхозаветной и новозаветной истории. В его центре пребывало спасение Рода человеческого в страстях Христовых; и все доктрины христианской веры надлежало возводить на этом историческом остове [59].

Иудеи тоже прочитывали Библию в системе взглядов, но этой системой для них становилось нравственное и практическое устроение иудаизма, в большей мере сосредоточенное не на доктрине, а на действии.

Возможно, именно так христиане и иудеи, изучавшие Священное Писание, приходили к разным, а иногда и совершенно противоположным, заключениям. Но их вела, в сущности, одна и та же цель: и те и другие хотели обрести в Библии поддержку тех систем, в согласии с которыми они сами мыслили и действовали. И проблема состояла в том, что и с иудаизмом, и с христианством – в той форме, какую в своем развитии обрели обе религии – Библия совпадала лишь отчасти. И если кто-либо настаивал на том, что это совпадение необходимо считать полным, то приходилось изобретать довольно-таки своеобразные методы истолкования; так и случилось в обеих религиях, и это проявилось в них в сходных, но не идентичных формах.

Средневековые толкователи – и иудеи, и христиане – при всех своих спорах временами признавали друг друга братьями по духу. Они общались друг с другом, и одни читали произведения других [60]. Не только Николай де Лира обращался к иудейским учителям и подпадал под их влияние, а некоторые христианские авторы даже пытались учить иврит, в чем, как известно, преуспел много столетий тому назад Иероним. Еще в IX веке Теодульф, епископ Орлеанский, современник Алкуина, с беседы о котором началась эта глава, обращался к еврейским манускриптам, если требовалось внести исправления в «Вульгату» [61]. Но чаще все же пытались выучить греческий, чтобы читать Новый Завет на языке оригинала, и существуют греко-латинские манускрипты, скажем, та же Псалтирь, написанная в 909 году в монастыре Санкт-Галлен (ныне это земли Швейцарии), в которой греческий и латинский текст приведены в параллельных колонках [62]. Впрочем, даже при этом мало кто из ученых-гуманитариев в раннем Средневековье знал греческий или иврит, а вот иудейские толкователи могли читать по-латыни так же свободно, как на иврите и арамейском, и обладали преимуществом, когда спор заходил о смысле Ветхого Завета/Еврейской Библии. В XII веке изучение иврита возродилось: Герберт де Босхем, ученик Андрея Сен-Викторского, позже ставший секретарем Томаса Бекета, был выдающимся гебраистом, и, возможно, на латинском Западе он знал иврит лучше всех [63].

Библия на Востоке и Западе

В этой главе фокус нашего внимания сместился на Запад. Прежде в изучении творений святых отцов и в истолковании Библии роль центра притяжения играли те земли, где ныне находятся Греция, Турция и Сирия, но в Средние века латинский Запад стал таковым сам по себе. Расцвет университетов – в Болонье, Париже, Оксфорде – внес свой вклад в стиль библейских исследований, и упор в них был сделан не на созерцательное размышление, а скорее на любознательность; а ордена нищенствующих братьев, доминиканцы и францисканцы, стремились сделать эти исследования частью возраставшего интереса к философскому мышлению, который достиг апогея в трудах Фомы Аквинского.

Ученые-гуманитарии сравнительно пренебрегали исследованиями Библии, проводимыми на средневековом христианском Востоке, и тому была причина: там не развилась традиция академической библеистики, подобной той, какую мы видим на Западе. Вместо этого на Востоке непрерывно следовали традиции, принятой еще в эпоху святых отцов – той, по которой Библия уже была истолкована в гомилиях в контексте церковной литургии. В этом Восток тяготел не к методике антиохийцев или их западных последователей, а скорее к древнему подходу александрийцев, стремившихся найти в Библии духовный или аллегорический смысл. Об этом свидетельствует то, что Ветхий Завет, к примеру, почти не читали на евхаристической литургии в церквях, впоследствии получивших имя православных. Да, конечно, и на Западе почти все ветхозаветные фрагменты звучали не на Евхаристии, а в литургии часов (ее составляют ежедневные богослужения, на которых не совершается Евхаристия, и особенно утрени или вигилии, которые служатся ночью или ранним утром). Но на Востоке Ветхий Завет почти не упоминался независимо от характера богослужений, и оттого большинство мирян почти никогда не слышали ни одного ветхозаветного отрывка, а слышали они только гимны и напевы, в которых ветхозаветные образы вплетались в сложнейшие аллегории, во многих случаях связанные с мариологией [64]. В подобных гимнах и на Востоке, и на Западе очень часто обращались к Песни Песней, из которой брали тексты, призванные прославить благословенную Деву Марию.

Но пусть даже Ветхий Завет почти не читали и не трактовали, и на Востоке, и на Западе люди знали ветхозаветные истории – через искусство (витражи и картины на Западе, иконы на Востоке) и через проповедь; что же до Нового Завета, то его они слышали в любом случае: на мессе читали фрагменты Евангелий и апостольских посланий, потом их разъясняли в гомилиях и изображали в лицах в театральных мистериях. В восточных Церквях богослужение совершалось на греческом или церковнославянском языках, понятных собравшимся, но на Западе службу вели на латыни, и мало кто из мирян знал ее или мог на ней читать. Мы еще увидим, что на Западе появлялись Библии и на местных языках, но в литургическом богослужении их не использовали вплоть до революции, свершившейся в эпоху Реформации. Несомненно, образ мирянина, совершенно не знающего содержания Библии, будет преувеличением, но вряд ли рядовой христианин в Средние века знал Библию в подробностях. А направляла его прежде всего та схема истории спасения, которую я обозначил в главе 13. Равно так же и иудеи воспринимали Библию как источник торы, передаваемой главным образом через учения раввинов.

Так Библия могла служить фундаментом веры даже для тех многих, кто не умел читать по-латыни, но только в том случае, если ее толковали в свете главной идеи – истории спасения. В Средневековье, как и почти во все другие времена, Библию понимали в рамках системы толкований: никто не считал, будто отдельные люди вольны понимать текст как им вздумается. Эта идея пришла только с наступлением Реформации и Просвещения, что мы и увидим в двух следующих главах.

16. Реформация и ее трактовки

Нам не сказать, в какой именно момент началась протестантская Реформация XVI века – равно как и не сказать, был ли он, этот момент [1]. 31 октября 1517 года, день, когда Мартин Лютер, как говорят, прибил свои девяносто пять тезисов против индульгенций к двери Замковой церкви в маленьком саксонском городке под названием Виттенберг, по традиции считается окончательным и бесповоротным – и это так, в том смысле, что после уже не было пути назад. Но инициатива Лютера не родилась на пустом месте. Необходимость реформ в Церкви уже предвосхищалась в Средние века – да стоит просто обратиться к Данте (1265–1321), и мы увидим, сколь жестокой критике могли подвергаться церковные авторитеты вплоть до римских пап даже в творении истинного католика-ортодокса.

Предчувствие Реформации

Среди тех движений, что торили Лютеру путь, особенно выделяются три. Вальденсы, которые и поныне существуют в итальянском Пьемонте, а также в разных областях Европы и Южной Америки, часто называют себя первыми протестантами. Их основателем был Петр Вальдо, духовный учитель, скончавшийся где-то в 1217 году [2]. От него пошло новое движение странствующих проповедников-мирян, и сперва церковные власти их не осуждали, но после причислили к еретикам. Вальденсы не только критиковали Церковь, но и имели свои воззрения на Библию, толкуемую ими совершенно свободно, без всякой отсылки к церковным авторитетам; а кроме того, свои подборки библейских цитат, по крайней мере отчасти, вальденсы делали не на латыни, а на разнообразных местных языках. Возможно, именно в их произведениях мы найдем самое ранее выражение принципа, ставшего в учении Лютера центральным: этот принцип гласил, что Священное Писание способно говорить само за себя. Дюран из Уэски (1160–1224), бывший вальденс, толкуя Книгу Даниила, отмечает, что для вальденсов слова Даниила совершенно ясны (luculentissima) и не требуют истолкований (responsio) [3]. Ни один из святых отцов, ни один средневековый комментатор из числа тех, о ком мы говорили, не сказал бы так никогда. А протестанты должны были говорить об этом со всей решительностью – даже если речь шла о текстах, поражавших обычного читателя и, по его мнению, непременно требовавших толкования (Книга Даниила, несомненно, относилась к таким).

В Англии раннее предчувствие Реформации проявляет уже Джон Уиклиф (1330–1384), учитель из Оксфорда, утверждавший, что Церковь – это невидимая реальность, никак не зависящая от духовенства и церковной иерархии. Уиклиф стал вдохновителем так называемого движения лоллардов («лоллард» – слово бранное, и перевести его можно примерно как ‘бормочущий’). Проблемы с властями у лоллардов возникали потому, что ученики Уиклифа понимали Евхаристию как абсолютные минималисты: они отрицали средневековую доктрину, гласившую, что хлеб и вино на мессе в прямом смысле слова становятся Телом и Кровью Христа. Здесь «прямой смысл» – это очень сложный и изощренный термин, не подразумевающий магического изменения, но определяемый так: хлеб и вино меняются в субстанции (в сущности) и в то же время сохраняют весь облик и естественные функции («акциденты») хлеба и вина. Английские монархи от Генриха IV (правил с 1399 по 1413 год) до Генриха VIII (правил с 1509 по 1547 год) сжигали лоллардов на кострах. Но для нас сейчас важнее то, что Уиклиф необычайно возвышал Библию и хотел сделать ее доступной обычным мирянам, для чего сам перевел ее на английский (см. главу 18). Во всяком случае, к концу своих дней Уиклиф стал утверждать, что только Священное Писание, и оно одно, было необходимо человеку для спасения – без всякого посредничества церковных авторитетов, священников и римских пап.

Предвосхищение будущих атак Лютера на церковную иерархию мы найдем и в трудах другого учителя, Яна Гуса, чьим именем названы церкви гуситов. Гус (1369–1415) родился в Богемии – сейчас это Чехия – и был деканом философского факультета в Пражском университете. Он ознакомился с произведениями Уиклифа и был сторонником схожих перемен в Церкви: особенно он стремился служить литургию на родном языке (чешском) и причащать людей, пришедших на мессу, хлебом и вином, а не только хлебом, как было принято (и как принято по сей день в Римско-Католической Церкви). Гуса сожгли на костре в 1415 году, прежде осудив его на Констанцском Соборе, причем власти, вызвавшие его на этот Собор, сделали это якобы для того, чтобы он мог свидетельствовать в защиту своих воззрений, и дали обещание не посягать на его безопасность – а потом нарушили это обещание, и вероломный поступок разъярил последователей Гуса. Впрочем, гуситская Церковь пережила этот крах; ее главный корпус даже установил несколько напряженное литургическое общение с Римом, и она оставалась главной Церковью в Богемии до XVII века.

Все эти движения, которые сейчас, в ретроспективе, рассматриваются как предчувствующие Реформацию или даже как ее предшественники, в свои времена, на первый взгляд, угрожали Церкви сильнее, чем тезисы ученого монаха-августинца в Виттенберге. А кроме того, Лютер направлял свои тезисы прежде всего против индульгенций, и вряд ли он был первым, кто увидел в них порочный метод пополнения церковной казны. По ним критически проходится еще Джеффри Чосер (1343–1400), рисуя образ продавца индульгенций в своих «Кентерберийских рассказах». Новее было то, что Лютер, как и его предвестники, взывал к Библии, минуя церковные авторитеты. Но он увязывал свои воззвания с весьма особенным представлением о том, чему на самом деле учит Библия. И если мы хотим постичь эту идею, придется отправиться туда, где Реформация, судя по всему, и началась – и случилось это не в центре Виттенберга, а в разуме Мартина Лютера.

Реформация Лютера

Тот краткий период, когда Лютер осознал истинность вести, в провозглашении которой ему предстояло провести остаток дней, сам он [4] определял как время духовной борьбы в «башне» его монастыря. В своих размышлениях он прежде всего обращался к одному библейскому тексту, уже уверившись в том, что этот текст следует толковать не так, как понимала его в то время Церковь, а совершенно иначе. То был фрагмент из Послания к Римлянам святого апостола Павла: «В нем открывается правда Божия от веры в веру, как написано: праведный верою жив будет» (Рим 1:17; цитируется Авв 2:4). Как понял Лютер, «правда» Божья [английский текст передает это слово как ‘righteousness’ – «праведность»] означала не справедливый суд, совершаемый Богом над грешниками, а скорее ту праведность, которую Бог давал, или «вменял», христианам. Лютер описывал ее как «пассивную»: она не имеет отношения к благим делам, совершаемым ради того, чтобы заслужить спасение – напротив, лишь действием самого Бога некто становится праведным перед Ним. И эту праведность надлежало принимать через веру, а не пытаться стяжать ее, совершая благие дела. Лютер немедленно добавлял, что она сама приведет к свершению благих дел, но они не являлись необходимым условием, поскольку люди признавались праведными лишь по благодати Божьей.

Это имело огромные последствия для практики благочестия, если учесть, сколь много внимания Церковь в эпоху позднего Средневековья уделяла «благим делам»: к ним, например, относились, паломничества и посещение мессы, но прежде всего – уплата денег в церковную казну, скажем, путем покупки индульгенций. И Лютер главным образом представлял себе именно эти дела – а не благие деяния в более общем плане, связанные с ведением нравственной жизни. Он развивал идею, которая действительно присутствует в Послании к Римлянам (впрочем, есть и иной взгляд: см. главу 7, где говорится о «Новом воззрении» на апостола Павла), а после получила уточнение в трудах Августина Блаженного, которого, в этом отношении, тоже можно считать одним из отцов Реформации. Но Лютер усмотрел в таком представлении ключ ко всему богословию в целом, и, несомненно, ко всей жизни, так что «оправдание благодатью через одну только веру» стало центральным пунктом лютеровской Реформации.

Идея влекла разные богословские трудности, и проявилось это довольно быстро. Она могла легко увести в антиномизм, теорию, согласно которой уже неважно, как ведет себя человек, оправданный через веру – и Лютер сразу же отверг это следствие, но его, несомненно, можно было в нем упрекнуть, как упрекали апостола Павла («И не делать ли нам зло, чтобы вышло добро, как некоторые злословят нас и говорят, будто мы так учим? Праведен суд на таковых» [Рим 3:8]) [5]. Она могла привести и к теории двойного предопределения – убежденности в том, что Бог избрал неких людей к тому, чтобы наделить их Своей праведностью, и тем самым, должно быть, отверг других независимо от их моральных качеств: к такому выводу последовательно приходил современник Лютера, творивший в более позднюю эпоху, Жан Кальвин (1509–1564). И она могла привести к индивидуализму, при котором верующий уже не считал должным принадлежать к Церкви как к видимой массе людей, поскольку сама Церковь уже не представляла для него, оправданного верой, никакой необходимости. Все эти опасности таились во тьме, а с развитием Реформации появились, и их требовалось либо принять, либо отвергнуть. Но самому Лютеру идея оправдания благодатью через веру принесла облегчение от моральных терзаний, от которых он очень страдал, и Бог в ее свете предстал милосердным и любящим. Благодарность за спасение заменила скрупулезные моральные усилия, уверенность пришла на смену страху и сомнениям в том, что он будет спасен. Люди не могли совершить ничего, что угодило бы Богу, сколь бы благими ни были их поступки – но этого и не требовалось, поскольку Бог даровал спасение свободно, и за него не нужно было ничем платить. В этом и кроется изначальная суть лютеровской Реформации.

Идея Лютера повлияла на изучение и истолкование Библии в двух значимых аспектах. Во-первых, она означала, что важный текст Священного Писания мог ниспровергнуть церковные авторитеты, если Церковь учила не тому, о чем гласил текст. А поскольку Церковь настаивала на том, что благие дела необходимы для спасения, это шло вразрез со Священным Писанием, а значит, кто-то непременно был неправ. Лютер не сомневался: ошибалась Церковь. Едва ли кому в Средневековье приходила идея именно в таком духе противопоставить слово Библии и учение Церкви. Во-вторых, упомянутый стих из Послания к Римлянам, Рим 1:17, дал новый критерий для истолкования всего Священного Писания, новый герменевтический принцип, в чем-то бывший сродни правилу веры из эпохи святых отцов, почти что новый символ веры (Хотя Лютер ни в коем случае не отвергал традиционные Символы). Библию надлежало читать в свете принципа оправдания.

Вскоре Лютер развил и другие принципы, наряду с оправданием через веру. Один из них представлял собой диалектическое противоречие закона и Евангелия, и, видимо, появился он где-то между 1515 и 1518 годами [6]. В нем не противопоставлялись два Завета, Ветхий и Новый – по крайней мере, не в этом была его суть; и принцип не предполагал, будто Евангелие полностью вытеснило закон. Скорее, закон – то, чего требует Бог от рода человеческого – очевиден в обоих Заветах; но опять же, в них обоих Библия настаивает на том, что закон никогда не является окончательным словом Бога. Закон, иными словами, все правила, которые Бог дает и в ветхозаветных законах, таких как Десять заповедей, и в новозаветных пассажах, в той же Нагорной проповеди (Мф 5–8), имеют два главных назначения. Во-первых, они призваны регулировать жизнь людей в обществе, и об этом назначении никогда не следует забывать. Но в богословском отношении гораздо важнее другое: правила призваны показать, что люди морально неспособны их выполнить. Нам никогда не выполнить требования Божьи на деле; человечество всегда терпит в этом неудачу. И тем не менее, такие нравственные учения, способные привести в отчаяние, содержатся в Библии не для того, чтобы повергнуть нас в безысходную тоску, а для того, чтобы открыть нам путь к принятию Евангелия: Благая Весть в том, что Бог свободно и щедро оправдывает (делает праведным) грешника, который приемлет Его благодать через веру. И как только свершилось принятие, принявший будет обретать благо из библейских нравственных наставлений, не воспринимая их как неумолимые требования, которые необходимо исполнять слово в слово, увеличивая тем самым свои моральные терзания; и равно так же ему не придется (и здесь мы приходим к той критике, которую обрушивал на Церковь своего времени Лютер) выполнять все больше и больше «благих дел» в попытке предотвратить божественное правосудие. Бог, как часто повторяет Лютер, ссылаясь на текст из Первой книги Царств, «умерщвляет и оживляет»[67] (1 Цар 2:6). Его закон доводит нас до почти убийственной безнадежности, но Его Евангелие возвращает нам надежду и радость.

Противоречия между законом и Евангелием – вот суть Библии для Лютера. В таком представлении вся Библия посвящена Христу, только выражается это не в том, будто о Христе говорят все ее тексты, прочитанные аллегорически, а в том, что все Священное Писание свидетельствует о свободно даруемом спасении, проистекающем из заслуженного оправдания, которое осуществляет Христос [7]. В каком-то смысле схема Лютера – это расширение древней христианской схемы, о которой мы говорили в главе 13: в ней Библия представала в виде рассказа о катастрофе и о последующем спасении, и в ней видели историческое повествование о том, как Бог спас род человеческий от той беды, в которую низверг людей совершенный ими грех. Версия Лютера следует тем же курсом, но в большей степени не на историческом уровне, а на экзистенциальном. Непослушание Богу, вслед за которым свершается чудо и Бог решает не наказывать непокорных, а вольно их простить, действует не просто на уровне исторического развития рода людского, а для каждого отдельного верующего. Так вновь утверждалось давнее «правило веры», на этот раз противопоставленное тенденциям позднего Средневековья, которые стремились превратить христианство в религию «дел» («снова вернуть в нее иудейщину», как воспринимал это Лютер); но оно утверждалось как имеющее силу для каждого христианина. И таким образом, правило веры получает психологический аспект, который не был столь очевиден в ранней Церкви. Этот аспект связан с тем, что чувствует верующий по отношению к закону и Евангелию, и в нем же говорится о том, что евангельские благословления присвояются в деянии веры.

Если прочесть Библию в таком свете, то она станет не источником аллегорий, возглашающих о Церкви, а наставлением к жизни для каждого человека. Нет, Лютер не пренебрегал ни литургией, ни нравственным учением, как и ничем другим из того, что составляет жизнь христианина, хотя его и не интересовал чин церковного служения, а литургическую службу для посвящения в церковный сан он составил лишь в 1535 году. Сердце веры, и, следовательно, сердце Библии пребывало (с точки зрения Лютера) во взаимосвязи закона и Евангелия. Трактовка Священного Писания, которую дает Лютер, в чем-то близка к тропологической или моральной трактовкам эпохи Средневековья, но нравственное учение, проистекающее из его прочтения, сосредоточено на соблюдении заповедей – даже всеобъемлющей заповеди взаимной любви – в меньшей степени, нежели на вере в правильную реакцию на добродетель Божью, проявленную в жизни, смерти и воскресении Иисуса Христа. Цель Библии прежде всего не в том, чтобы сделать нас благими, а в том, чтобы открыть нам, сколь мы плохи – а потом показать, как Бог, несмотря на это, спасает нас через Христа. Вот полная герменевтическая, или интерпретационная, схема для прочтения Библии.

Пусть даже богословие Лютера и привело к новому способу толковать Священное Писание, оно в какой-то мере и само зависело от новых сведений о священных текстах. А эти новые сведения появились потому, что на Западе вновь обратились к греческому тексту Нового Завета и снова узнали о значении некоторых греческих слов. Вспомним, что до тех пор западные христиане знали Библию только по Вульгате. Да, в Средние века были ученые, хотя бы на минимальном уровне знавшие иврит, но очень мало кто мог читать Новый Завет по-гречески. Здесь ключевую роль сыграл Дезидерий Эразм (1466–1536), или Эразм Роттердамский. Он работал в нескольких учебных центрах Европы, среди которых были Кембридж и Базель, но был скорее не университетским профессором, а независимым ученым, а также успел побывать и монахом, но папа римский в конце концов освободил его от обетов. Эразм свел Новый Завет в единый свод на основании лучших манускриптов, которыми располагал (а они, надо сказать, были не лучшего качества), и опубликовал его в 1516 году. Лютер, превосходный лингвист, выучил греческий, прочел Новый Завет Эразма – и, помимо прочего, открыл для себя то, что слово, переведенное по-латыни как paenitentia, а во времена Лютера трактуемое Церковью как «епитимья» – иными словами, поступки, призванные показать раскаяние, скажем, возведение церквей или, при нехватке денег, не столь крупные вложения в церковную казну – на самом деле означало покаяние, испытываемое в душе: мы бы назвали это раскаянием. И, как оказалось, это хорошо совпало с тем психологическим акцентом, который делал Лютер на внутреннем мире верующего, а не на внешних проявлениях благочестия.

То, что Эразм столь активно продвигал Греческую Библию, вызывало споры: многие считали, что Иероним вершил свой труд, ведомый божественным вдохновением, и именно потому перевел Библию на латинский, а возвращение к греческому оригиналу было нежеланным, а может быть, даже неприемлемым. К тому же несомненное превосходство Вульгаты вновь подтвердил Тридентский Собор, и только в последнее время среди ученых-католиков начали поощрять работу не с латинским текстом, а с греческими и еврейскими источниками. Но Лютер сразу же принял принцип, согласно которому изучать Библию требовалось на изначальных языках, и свои переводы на немецкий он делал с текстов, написанных на греческом и иврите.

Впоследствии появились и другие важные герменевтические принципы. Лютер утверждал, что Библия способна толковать себя сама. Этот принцип иногда называют принципом ясности Священного Писания: согласно ему, в Библии нет никаких мест столь непонятных, что для их растолкования непросвещенным читателям потребны некий авторитет или наделенная авторитетом группа – напротив, Библия говорит сама за себя. Возможно, современному читателю это покажется поразительно алогичным. В Библии явно присутствует немало неясных пассажей, и даже на макроуровне есть целые книги, точный смысл которых очень трудно уловить. Да и зачем тогда возник целый жанр библейских толкований? Безусловно, даже сам Лютер проводил дни и ночи над толкованием Библии, читал лекции, посвященные библейским текстам, и писал комментарии на спорные стихи, особенно на тот стих из Послания к Римлянам, Рим 1:17, с которого, как мы видели, и начался весь его труд. И как он мог говорить, будто Писание столь ясно, что толкует само себя?

На самом деле Лютер не имел в виду того, что Священное Писание ясно полностью, от начала до конца; он говорил, что ясна «сущность Писания» (res scripturae), то, чему оно на самом деле посвящено. Мы видим, как это проявляется в спорах Лютера и Эразма, притом что изначально Эразм был склонен поддержать Лютера – он и сам не раз язвительно и резко нападал на Церковь своего времени – но позже обратился против реформатора и защищал Церковь от его атак.

Лютер и Эразм спорили о ясности, или понятности, Священного Писания. В ходе этих споров появилась важная книга Лютера «О рабстве воли» (De servo arbitrio), написанная в 1525 году. Во вступлении к этому трактату Лютер рассматривает аргумент Эразма, согласно которому в Библии много темных, трудных для понимания мест, а значит, ее должны толковать авторитетные учреждения Католической Церкви, иначе христиане рискуют впасть в заблуждение. Да, Эразм явно был прав: в Библии есть темные места. Но, как часто случается в богословских спорах, они с Лютером не понимали друг друга, поскольку, сами того не осознавая, говорили о разных вещах. Лютер, выступая против Эразма, говорил, что Библия вовсе не темна и ничего не скрывает – напротив, в ней все совершенно понятно и четко. Но говоря о «Библии» или «Священном Писании», он имел в виду не тот пространный и сложный текст, что предстает перед нами на тысячах страниц книги, а своего рода суть, сердцевину Библии:

Какая еще глубокая тайна может скрываться в Писании теперь, когда сняты печати, когда камень отвален от гроба, когда открыта глубочайшая из всех тайн: то, что Христос, единственный Сын Божий, стал человеком; то, что есть один вечный Бог в трех лицах; то, что Христос умер за нас и вечно правит в Царствии Небесном? [8]

Здесь «ясно» не именно Священное Писание – здесь ясна евангельская весть, нечто, похожее на правило веры или на то, что антиохийцы называли темой Библии, ее общее намерение. Лютер на самом деле не оспаривает идею, согласно которой в Библии есть места, трудные для истолкования – он выступает против другой идеи, гласящей, что только в библейском истолковании, направляемом авторитетами Церкви, провозглашается христианская истина. Напротив, говорит он, сам Господь провозгласил Евангелие, оно не зашифровано в Священном Писании, и никакого формального искусства, регулируемого Церковью, не требуется для его истолкования. Это очевидно даже для простака, читающего Евангелия или послания Павла. Таким образом, принцип ясности Священного Писания и принцип, по которому Писание говорит само за себя – это не буквальное утверждение о Библии, а воззвание; это призыв уловить главную библейскую весть, которая существовала бы, даже не будь у нас Библии, и итог этой вести отражен в принципе оправдания благодатью через веру в смерть и воскресение Иисуса Христа, ведущие ко спасению.

Но даже если, в каком-то смысле, именно в этом заключена суть Евангелий и посланий Павла, можно ли применить ее ко всей Библии? А как же, скажем, Книга Иисуса Навина, или Притчи, или Книга Откровения? Являются ли они примерами жизненно важной евангельской вести? Как уже отмечалось, христиане, обращаясь к Библии, знали об этой проблеме, хотя и весьма туманно, и решали ее, придавая тексту аллегорический смысл. Но Лютера такой ответ не устраивал: он считал, что библейские книги надлежит воспринимать в прямом смысле и оценивать в свете евангельской вести. Как печально известно, выводы он сделал очень далеко идущие – таких ни до, ни после не делал ни один христианин – и, решив, что некоторые из библейских книг неподлинно выражают евангельскую суть, в своем переводе переместил их в приложение. Среди таких оказались Книга Есфири (пониженная в ранге, поскольку в ней ни разу не упомянут Бог), Послание к Евреям, Послание Иакова и Книга Откровения. И, напротив, Лютер был всегда готов назвать важнейшие, «самые истинные и самые благородные книги»: к таковым он причислял Евангелие от Иоанна, Послание к Римлянам, Послание к Галатам, Послание к Ефесянам, Первое послание Петра и Первое послание Иоанна [9]. Лютеранская традиция не последовала в этом примеру реформатора. Но для самого Лютера принцип, согласно которому ценность библейских книг оценивалась в свете всеохватного или фундаментального послания, был необычайно важен.

Ставя Христа в центр Священного Писания, Лютер мог отзываться о Библии – как о книге – с такой критикой, что это возмущало последовавших за ним лютеран: с главами Исаии полный беспорядок; Послание Иакова – «книга хорошая, но не апостольская»; Книга Откровения – не апостольская, не пророческая и напоминает грезы аббата Иоахима; Книга Царств – еврейский календарь; и какой в том вред, если сказать, что Моисей не писал Пятикнижие; да, Послания к Евреям Павел не писал – а написал его, вероятно, Аполлос… [10]

Критикуя авторитеты, Лютер подвергал сомнению даже авторитет целых частей Священного Писания – во имя принципов, которые он вывел из своих представлений о всеобъемлющем намерении Библии.

Именно в связи с этим Лютер, как правило, избегал того, что казалось ему аллегориями. Библия предназначалась для того, чтобы звучал ее собственный голос – и не следовало наделять ее лишними значениями, пытаясь всеми правдами и неправдами толковать текст, пытаясь извлечь из него приемлемый смысл. В средневековом поиске аллегорий Лютер усматривал лишь средство, позволяющее исказить текст так, чтобы тот подходил под предпосылки толкователя: о таком предупреждал еще в XII веке Алан Лилльский, и его образное выражение вошло в поговорку: «У авторитета нос из воска – как захочет, так толкует» [11]. Сейчас, в наше время, многие из тех смыслов, которые Лютер воспринимал как буквальные, сами по себе кажутся аллегорическими. Как пример можно обратиться к Песни Песней. Лютер полностью отрицает «духовное» истолкование, согласно которому образы возлюбленных представляют собой Христа и Церковь (или же душу верующего), но и не предвосхищает современной тенденции прочитывать текст в прямом смысле и видеть в нем рассказ о любовном романе двоих людей. В его представлении образы возлюбленных призваны отразить в себе Бога и политический строй, а книга в целом посвящена добродетельному управлению, – и, вероятно, этот вывод поразит почти всех современных читателей как совершенно нелогичный. Однако Лютер не считает такое толкование аллегорическим – для него это и есть абсолютно ясный, метафорический смысл текста (сравните комментарии о таком представлении в главе 15).

Сходным образом Лютер утверждает, что псалом «Нет языка, и нет наречия, где не слышался бы голос их» (Пс 18:4) говорит о проповедническом служении, на которое вышли апостолы и их последователи, священники Церкви. Это традиционное толкование, бережно хранимое в литургии Католической Церкви, где этот псалом установлен в восхваление апостолов – возможно, именно из-за этого стиха. При таком толковании ясный и очевидный смысл стиха – согласно которому небеса в движении своем восхваляют Бога – явно проигнорирован и заменен церковным, и мы без колебаний можем назвать это аллегорическим или метафорическим переосмыслением. Но Лютер воспринимает этот смысл именно как буквальный! [12] Примерно так же он относится и к другим фрагментам, которые в традиции считаются пророчествами о Христе, таким как Ис 9:2–7 и Ис 11:1–9: он трактует их как буквальные предсказания об Иисусе и даже не допускает мысли о том, что это, возможно, аллегории; в таких пророчествах Лютер не усматривал ничего, кроме исторической отсылки. Что? Они относятся к иудейскому царю? Евреи просто все неправильно поняли, не осознав «прямого» смысла! Не влияло даже то, что такой «непрямой» смысл был признан Андреем Сен-Викторским, а до него – антиохийскими богословами в IV–V веках. Кроме того, Лютер прилагал ряд пророчеств из Священного Писания к событиям своей эпохи, как поступали первые христиане и кумранская секта: так, фрагмент из Книги пророка Иезекииля (Иез 38–39), по мнению Лютера, говорил о турках [13].

Лютер решительно уверял, что в вопросах веры единственным авторитетом обладал только сам по себе библейский текст и что смысл его в этом контексте был совершенно ясен. Впрочем, можно заметить, что Лютер был склонен налагать на текст свои собственные убеждения в равно такой же степени – хотя, возможно, и в чуть меньшей, – как его средневековые предшественники, читавшие текст сквозь призму своих собственных убеждений и вносившие туда свой смысл через аллегорические толкования. Доктрина оправдания благодатью через веру, принцип диалектического противоречия закона и евангельской вести, и даже сама по себе ясность Священного Писания – ни одной подобной идеи нельзя было извлечь из Библии самой по себе. В лучшем случае мы могли бы сказать, что эти идеи встречались в тех или иных местах Библии, а Лютер свел их во всеобъемлющую герменевтическую схему.

Разрыв между Библией и доктриной Лютера становится еще заметнее, когда дело доходит до применения закона. При чтении Ветхого Завета может возникнуть впечатление, что законы Божьи даны, чтобы их соблюдать, и горе тому, кто их нарушит! Из посланий Павла можно заключить, что этот закон отменен для христиан, вольных поступать по любви без каких-либо предписаний (См. Рим 13:8, «Не оставайтесь должными никому ничем, кроме взаимной любви»). Примирить эти две идеи явно сложно, и средневековые авторы в целом были склонны принижать те аспекты текстов Павла, в которых можно было усмотреть антиномизм. Но у Лютера примирение идет по совершенно другой дороге. Апостол Павел – его путеводная звезда, и отмена закона играет главную роль. Конечно, с основными нравственными законами Ветхого Завета никто не расстается: в той мере, в какой они совпадают с естественным правом, понимаемым всеми народами (скажем, Десять заповедей), они по-прежнему остаются в силе, и такое применение закона необходимо, ибо хранит порядок в обществе. Впрочем, как мы видели, закон могут использовать и иначе: с целью поставить нас на колени постоянным уничижением и напоминанием о провалах: невыносимо требовательные повеления Нагорной проповеди существуют для того, чтобы показать, насколько далек любой человек от хоть какой-то возможности угодить Богу. Некоторые лютеране утверждали, что есть и третий путь применения закона: стать руководством для тех, кто принял от Бога пассивную праведность и теперь пребывают оправданными. Таким людям нужен совет, благодаря которому они смогут двинуться дальше, и именно его и дает закон – в своем третьем применении. Верил ли сам Лютер в это третье применение – об этом эксперты, изучающие его наследие, спорят и по сей день. Если оно на самом деле есть, тогда в нем в какой-то мере дан ответ на обвинения в антиномизме; впрочем, и католики, и кальвинисты склонны подозревать, что в лютеранстве всегда таятся тенденции к антиномизму.

Но является ли теория о двух или трех применениях закона библейской сама по себе? Безусловно, Библию можно читать в ее свете, и в каком-то смысле эта теория помогла многим христианам прояснить те или иные вопросы – хотя иудеям она, не принимая всерьез божественного требования о покорности, кажется пародией на тот смысл, который стремится передать Еврейская Библия, сообщая нам о законах Бога. Но уверять, будто нейтральное, непредвзятое прочтение Библии приведет к этой теории – иными словами, будто Священное Писание учит ей «ясно», как только устранится туман католических аллегорий – это просто нахальство. В 1630 году, спустя столетие после Лютера, Уильям Чиллингворт провозгласил в Англии: «Одна лишь Библия – религия протестантов»; но уже для Лютера этой религией была Библия, понятая в соответствии с такими принципами, как применение закона, а не просто прочтенная без исходных предположений (если подобное вообще возможно). Элементы этих принципов взяты из Библии, равно как и оправдание благодатью через веру. Но все подобные общие принципы исходят из способности проникать в суть библейских текстов и применять свои догадки к Библии в целом – а она, взятая в целом, во всем ее разнообразии и во всей ее бесформенности, таким попыткам противится. И реформатское христианское вероучение совпадает с Библией, но не идентично с ней. Протестанты полагают, что их прочтение, если взглянуть в общем, лучше воздает Библии должное, нежели католическая трактовка. Не считай они так, не быть им протестантами – но совпадение остается несовершенным.

Да, Лютер уверял, что в Ветхом Завете была евангельская весть (равно как и в Новом Завете говорится о законе), и еще он говорил, что диалектическое противоречие между законом и евангельским посланием не представляло собой контраст Ветхого и Нового Заветов, но временами он, как кажется, отзывается о Ветхом Завете по меньшей мере с сомнением, а к иудаизму своего времени он относился с крайней враждебностью. Много позже нацисты использовали антисемитскую полемику в своих интересах – но, поистине, им было чем воспользоваться. И, соответственно, многие иудеи относятся к Лютеру крайне плохо, а все его богословие, вместе с его подходом к трактовке Библии, рассматривают как искаженное антисемитизмом. С такой же враждебностью они относятся и к современным библеистам, исповедующим лютеранскую традицию. А те по крайней мере до недавнего времени были склонны ссылаться на иудейскую «приверженность букве закона» как на некое явление, противостоящее свободе христианской евангельской вести, и тем самым неявно признавали, что лютеранство справедливо обвиняют в антиномизме, хотя в открытую всегда отрицали такие обвинения [14]. И тем, кому очень близко богословие лютеран – а мне оно, например, очень близко – приходится признавать, что под поверхностным акцентом на свободе и радости таится опасность антисемитизма.

Как относился Лютер к иудейскому закону? Это видно хотя бы на примере того, как он трактовал Десять заповедей. В общем он воспринимает их как часть естественного права, соблюдать которое обязаны все народы. Но запрет на изображения, как ему кажется, дан одним только евреям: Реформация Лютера была иконоборческой не в большей степени, чем иные движения реформатов в Англии. Когда Лютер в своих катехизисах подводил итог Десяти заповедей, он даже не упомянул о запрете на создание изображений, и при этом в перечислении Заповедей следовал католической традиции, согласно которой заповедь «Не делай себе кумира и никакого изображения» предстает не как отдельная, вторая заповедь, а просто как дополнение к первой («да не будет у тебя других богов пред лицом Моим»; после этого десятая заповедь разделяется на две, чтобы выйти на нужное количество). Закон против изображений для Лютера – «всего лишь иудейский».

Между прочим, Эразм в оценке Ветхого Завета высказывался еще суровее Лютера. Он ненавидел иудаизм и боялся, что интерес христиан к Ветхому Завету мог привести к «иудейщине»: ему этот путь казался очевидно неверным. По мнению Эразма, Церковь отводила Ветхому Завету слишком значительную роль – и он должен был поблекнуть в свете Христа и явленного им нового откровения. Ветхий Завет, как считал Эразм, предназначался «лишь на ограниченное время», а теперь устарел [15]. И для Церкви он мог оказаться благотворным, лишь если читать его аллегорически, а принципы для его истолкования брать в Новом Завете; впрочем, Эразм полагал, что даже это будет всего-навсего миссией по спасению текста, от которого на самом деле лучше совершенно отказаться.

Традиция Реформаторов[68]

Реформаторы во Франции и Швейцарии, такие как Кальвин и Ульрих Цвингли (1484–1531), воспринимали Библию не столь диалектически и были склонны не так резко относиться к обоим Заветам, видя в них две части единого откровения. Кальвин писал пространные комментарии на Ветхий Завет, в котором усматривал историю божественного воспитания человеческого рода, все еще способную наставлять христиан в праведной жизни. Как и Лютер, Кальвин не любил аллегорическое переосмысление текста и из святых отцов предпочитал не Оригена, а Иоанна Златоуста, поскольку тот, как и вся Антиохийская школа в целом, меньше тяготел к аллегориям. В этом, как и во многом другом, библейские толкования Кальвина весьма совпадают с духом нашего времени.

У Кальвина очень мало что можно отнести к антиномизму. Он принял и лютеровский принцип оправдания благодатью через веру, и идею, которая логически вытекала из этого принципа и гласила, что спасенные обязаны своим спасением лишь милости Божьей; но в логических рассуждениях он сделал еще один шаг и спросил: а что же с теми, кто не принял благодать Бога через веру? Они, утверждал Кальвин, осуждены на вечные муки одним только решением Божьим, равно так же, как те, кто обрел спасение, обрели его лишь Божьей милостью. Можно спорить о том, что это неявно подразумевается уже в воззрениях Лютера. Но Лютер был не столь склонен следовать за своими прозрениями к окончательным выводам: его больше радовали не строгие логические рассуждения, а парадокс и тайна. Отсюда Кальвин вывел доктрину о двойном предопределении, в которой Бог не только спасает людей без их заслуги, но и осуждает их на вечные муки без их вины. Возможно, кто-то решит, что так совершенно устраняется закон и в итоге появляется система еще более близкая к антиномизму, нежели система Лютера – и да, в эпоху Реформации кое-где порой доходили до крайности и перенимали именно такие воззрения. Но у Кальвина закон возвращается с триумфом: способность соблюдать закон – это явный знак пребывания среди спасенных! А значит, нравственные устремления становятся важными – можно сказать, почти столь же важными, как в средневековом католичестве, хотя и проявляются они теперь не в паломничествах и индульгенциях, а в воздержанности, прилежании и честности в светских делах. Как и Лютер, Кальвин мог указать на то, что основой его доктрин стало учение апостола Павла: в Послании к Римлянам есть учение, в какой-то мере близкое к двойному предопределению.

Ибо, когда они еще не родились и не сделали ничего доброго или худого (дабы изволение Божие в избрании происходило не от дел, но от Призывающего), сказано было ей: больший будет в порабощении у меньшего, как и написано: Иакова Я возлюбил, а Исава возненавидел. Что́ же скажем? Неужели неправда у Бога? Никак. Ибо Он говорит Моисею: кого миловать, помилую; кого жалеть, пожалею. Итак помилование зависит не от желающего и не от подвизающегося, но от Бога милующего. Ибо Писание говорит фараону: для того самого Я и поставил тебя, чтобы показать над тобою силу Мою и чтобы проповедано было имя Мое по всей земле. Итак, кого хочет, милует; а кого хочет, ожесточает.

Рим 9:11–18

В кальвинизме Ветхий Завет становится решающим в формировании христианского характера, и понимается он в совершенно прямом смысле. Кальвин разъяснил законы Пятикнижия и даже перераспределил их так, чтобы их было легче понять – иными словами, он поступил примерно в том же духе, в каком поступали те, кто стремился согласовать четыре Евангелия. В отличие от Лютера, он не позволил себе судить и критиковать какие-либо книги Священного Писания, но сделал акцент на том, что все они полезны и благотворны для христианина. Однако, в отличие от последующих фундаменталистов, он достаточно свободно обращался с приписанным по традиции авторством и не испытывал никаких проблем, скажем, при мысли о том, что те или иные псалмы не принадлежат Давиду (например, псалом 74 в его представлении явно отражает разрушение Храма в VI веке до нашей эры), или о том, что редакторы собрали пророческие книги из отдельных предсказаний. Ряд предположений современной библейской критики в ее более литературно-историческом аспекте восходит именно к Кальвину – так же как более богословские критические отзывы о библейских книгах могут назвать источником своего вдохновения Мартина Лютера.

Кальвин критиковал натянутые, чересчур ортодоксальные толкования, например такие, когда стих из Книги пророка Исаии («и вся праведность наша – как запачканная одежда»[69], Ис 64:6) разъясняли как указание на то, что все благие дела людей на самом деле злы, или другой стих, взятый оттуда же – «Свят, Свят, Свят» (Ис 6:3) – приводили как доказательство истинности доктрины о Святой Троице:

Древние цитировали этот пассаж, желая доказать наличие трех личностей в одной сущности Божества. Я не выражаю несогласия с их мнением; но если бы мне пришлось противостоять еретикам, я бы скорее отдал предпочтение доказательствам более сильным; ибо еретики становятся более упрямыми и всем своим видом празднуют триумф, если выдвинуть против них неубедительные аргументы [17].

И, как и Лютер, Кальвин довольствовался тем, что видел Библию приблизительно верной и необязательно совершенной в каждой мелочи: авторы были настолько точны, насколько того требовала их цель. И это не означало, будто им приходилось передавать в абсолютной точности все великое множество деталей. «Хорошо известно, что евангелисты не особенно щепетильно относились к последовательности времен и даже не особо сохраняли подробности слов и деяний» [18]. Там, где Евангелия слегка расходятся, не стоит, по мнению Кальвина, поднимать много шума из ничего. Время от времени он даже «подправляет» текст: «Кальвин был не первым и не последним из тех, кто защищал точность Библии, редактируя ее текст» [19].

Sola Scriptura

Убежденность в том, что Священное Писание способно толковать само себя и что церковный «Магистерий» (официально назначенное учение) не нужен христианину для его понимания, лежат в основе еще одного принципа Реформации: sola scriptura, «только Писание». Согласно этому принципу, христиане обязаны следовать лишь тому, что можно доказать на основе Библии, и тем самым исключается большая часть аппарата средневекового благочестия, поскольку, согласно Реформаторам, в Библии не находят никакого подтверждения ни индульгенции, ни паломничества, ни так называемые таинства или покаянные деяния. Все это – человеческие изобретения, и никто не смеет говорить, будто они необходимы христианину. Но Реформаторы разделились в вопросе, как относиться к тому, о чем в Библии не сказано ничего. Считать ли, что в таких вещах просто нет необходимости? Или они под запретом? Все лютеранское крыло Реформации выбрало первый вариант и стало утверждать, что в Церкви были обычаи, о которых ничего не говорилось в Писании, но при этом они оказывались благими и не таили вреда, конечно, при условии, что их не считали жизненно важными; у них даже появилось свое название: адиафора, «безразличные вещи». Другое крыло, кальвинисты, больше склонялись к другой мысли: если о чем-то не сказано в Библии (или чего-то нельзя доказать на ее основе), лучше не делать этого совсем. Вера в то, что любая сколь-либо значимая вещь должна упоминаться в Священном Писании, привела к итогу, который, наверное, был предсказуем: толкователи начали «вычитывать» из библейского текста все, что считали важным. Крайне показательным примером стал испанский библеист Бенито Ариас Монтано (1527–1598), весьма смущенный тем, что Библия совсем ничего не говорила о Новом Свете – и он приводил целые списки названий ветхозаветных мест, которые, по его словам, соответствовали местам в обеих Америках [20].

Возможно, это различие покажется не столь значительным, но в английской Реформации немалую важность обрели противоречия, связанные с «Книгой общих молитв». К концу XVI века точки зрения в Англии приняли окончательную форму, и возникло два особых лагеря. С одной стороны были предшественники пуритан, утверждавшие, что Церковь не должна устанавливать в своей литургии ничего, если об этом нет повелений в Библии. Они имели в виду такие обычаи, как преклонение колен для получения Святого Причастия: по всей видимости, для них подобные порядки значили не особо много, но у католиков они не прерывались никогда. С другой стороны выступали защитники того устроения Церкви Англии, которое в 1559 году установила королева Елизавета, и самым важным из этих защитников был Ричард Хукер, о котором мы говорили еще во Вступлении. Они отстаивали идею, согласно которой Церковь имела полное право предусмотреть все, о чем не упоминали постановления Священного Писания. В таких делах Церковь не должна была притязать на абсолютную власть или непогрешимость, но она свободно могла проявлять свое здравомыслие, приходя к разумным заключениям.

Именно такие аргументы Хукер приводил, защищая непрерывность иерархии, состоящей из епископов, священников и дьяконов, что придавало Церкви Англии старомодный, католический облик в сравнении с протестантскими церквями Женевы или Цюриха. Он не предполагал, будто Библия заповедала существование этих степеней священства – и ему пришлось бы нелегко, пожелай он так поступить, – но он рассуждал так: в тех вопросах, в которых Священное Писание хранит молчание, Церковь вольна обращаться к своему благоразумию и искать должное решение. Трехчастное разделение духовной иерархии, говорил Хукер, прекрасно проявило себя в прошлом, и от него не следует отказываться. Лютеранские Церкви в Скандинавии, принявшие Реформацию всецело, следовали той же логике и сохранили епископов; так же поступили и некоторые лютеранские Церкви в немецкоязычных землях; а вот кальвинисты, все до единого, приняли пресвитерианский строй, уверяя, что того требовали новозаветные свидетельства – по такому пути пошла, например, Шотландия. Парадоксально, но мы можем сказать, что важную роль в разделении протестантских рядов сыграл вопрос о том, сколь значимую роль играли в Церкви уже существующие порядки. Католики утверждали, что епископы всегда были и остаются неотъемлемой частью устроения Церкви; кальвинисты говорили, что епископы появились уже после того, как возникла Библия, и значит, их стоит отвергнуть; что же касается и лютеран, и многих приверженцев Церкви Англии, то им казалось, что в епископах особой необходимости нет, но и отказываться от них лишь на одном этом основании тоже не стоит. Епископы оказались совершенно приемлемым атрибутом, по поводу которого в Библии, так или иначе, не говорилось ничего. Таким образом, «безразличные» вещи оказались весьма немаловажными, но принципиальных моментов не затрагивали, да и в библейском откровении им никакого решения не находилось.

Здесь мы заметим, как возникали довольно-таки разные отношения к Библии: с одной стороны – у Лютера, а с другой – у Кальвина и других богословов эпохи Реформации. Лютер придавал значение сокровенной сути Библии, res scripturae: для него были важны принцип оправдания благодатью через веру, диалектическое противоречие закона и евангельской вести, сферы применения закона. Подробности Священного Писания подгонялись к этой интерпретационной схеме, а насчет проблем не столь важных большая часть Библии особых подсказок не давала. Толкователи-кальвинисты, склонные считать библейские тексты более равноценными, противились сведению Библии к нескольким грандиозным принципам – и потому прочитывали ее в свете иных трактовок, которые Лютер счел бы «иудейскими»: кальвинисты видели в Библии источник предписаний, по которым могли вести христианскую жизнь и каждый человек в отдельности, и община, а еще считали, что в Священном Писании учтены все возможные случаи – и если в нем не приводилось постановлений насчет каких-либо деяний, то можно было с уверенностью решить, что совершать этих деяний не следует. На деле между теми, кто примкнул к обоим лагерям, было очень много общего: и там, и там отказались от средневекового католического благочестия; да и к тому же были странные явления, скажем, та же Церковь Англии, которая по большей части заимствовала свою литургию у кальвинистов и никогда особо не ценила Лютера, но все же сохранила даже больше черт католической традиции, нежели он – и дни празднования памяти святых, и епископов, и таинство Брака. Но два потока мысли сохранились и порой проявляются даже сейчас: пасторы в кальвинистской традиции часто полагают, что любая деятельность Церкви должна подтверждаться Священным Писанием, а лютеране и многие англикане радостно «идут напролом», правда, только когда уверены, что Библия не против.

Одной из проблем, разделивших католиков и протестантов в эпоху Реформации, были молитвы за умерших. Когда Лютер обрушился с критикой на индульгенции, он принял как данность то, что папа римский никак и ничем не может повлиять на состояние душ в чистилище; и стоило только принять этот принцип, тут же возникли и другие вопросы: а могут ли хоть чьи-то молитвы повлиять на то состояние, в котором пребывают мертвые? Лютер утверждал, что статус христиан, спасенных или осужденных на вечные муки, определялся в этой жизни и зависел от того, обрели ли они благодать Божью через веру; что же до Кальвина, то он считал, что окончательное состояние в любом случае решалось Божьим предопределением. Впрочем, католики могли указать на то, что в Священном Писании есть основания для молитв за умерших – во Второй книге Маккавеев:

И нашли они у каждого из умерших [после жестокой битвы. – Авт.] под хитонами посвященные Иамнийским идолам вещи, что закон запрещал Иудеям; и сделалось всем явно, по какой причине они пали. Итак, все прославили праведного Судию Господа, открывающего сокровенное, и обратились к молитве, прося, да будет совершенно изглажен содеянный грех; а доблестный Иуда увещевал народ хранить себя от грехов, видя своими глазами, что случилось по вине падших. Сделав же сбор по числу мужей до двух тысяч драхм серебра, он послал в Иерусалим, чтобы принести жертву за грех, и поступил весьма хорошо и благочестно, помышляя о воскресении; ибо, если бы он не надеялся, что павшие в сражении воскреснут, то излишне и напрасно было бы молиться о мертвых. Но он помышлял, что скончавшимся в благочестии уготована превосходная награда, – какая святая и благочестивая мысль! Посему принес за умерших умилостивительную жертву, да разрешатся от греха.

2 Мак 12:40–45

Протестантам от этого было неуютно, и, несомненно, не в последнюю очередь поэтому они решили, что Вторую книгу Маккавейскую, равно как и остальные так называемые апокрифические книги, не следует считать подлинно священными. Возможно, равно тем же отчасти руководствовались католики на Тридентском Соборе, когда решили сохранить эти книги как часть Церковной Библии, последовав примеру Августина и отвергнув идею Иеронима, предпочитавшего иудейский канон (см. главу 9). Собор вынес решение по канону в 1546 году, впервые прояснив, что «второканонические» книги должны восприниматься наравне с остальным Ветхим Заветом; отношение к ним как к апокрифам – то, которое разделял Лютер, – признавалось неверным. Впрочем, Лютер все же считал, что эти книги достойны прочтения, а вот кальвинисты их отвергали совершенно. В Англии, где в 1571 году приняли 39 Статей вероисповедания (Thirty-Nine Articles of Religion) с явно лютеранскими положениями, эти книги сочли поучительными, но решили, что их нельзя использовать в догматических спорах, стремясь «доказать» какой-нибудь пункт доктрины. И их читали в Церкви точно так же, как и другие книги Ветхого Завета.

Библии

Несмотря на все противоречия среди христиан, иудеи понимали Библию по-прежнему – а о том, как именно они ее понимали, мы говорили в двух предыдущих главах. Великих толкователей, подобных Раши или ибн Эзре, больше не появлялось. Но изучать Библию многим иудеям, как, впрочем, и христианам, стало гораздо легче: появилось книгопечатание. Главным его центром стала Северная Италия [21]. Уже в 1477 году станок в Болонье выпустил текст Псалтири с комментариями Кимхи, а вслед за ним, в 1482 году, появилось Пятикнижие. Больше всего еврейских книг выпускали станки в Сончино близ Мантуи; ими владели евреи из южных областей Германии, в 1485–1486 годах издавшие свод пророческих книг, а следом за ним, в 1488 году – полную Еврейскую Библию. Именно по Еврейской Библии, выпущенной на станке из Сончино, Лютер переводил на немецкий язык Ветхий Завет.

Комплютенская Полиглотта: в верхней левой колонке – Септуагинта с подстрочным латинским переводом, справа – текст на иврите, в центре – Вульгата. В нижней левой колонке – арамейский таргум; справа – перевод на латинский

В 1517 году в Венеции опубликовали Библию Бомберга, в которой не просто приводился еврейский текст: вокруг него распределялись комментарии раввинов – это была так называемая раввинская Библия. Даниэль Бомберг (1483–1579) был первопечатником из Фландрии и исповедовал христианскую веру, но его Библией могли пользоваться и евреи, и подрастающее поколение христианских гебраистов. Последние долгое время пребывали в тени: их подозревали в сочувствии к иудеям. Особенно резких обвинений такого плана удостоился Иоганн Рейхлин (1455–1522), профессор права, в 1506 году опубликовавший первую еврейскую грамматику для христиан, желавших изучать иврит. Сам Рейхлин называл себя первым христианином на Западе, изучившим иврит. Да, Николай де Лира, Герберт де Босхем и другие тоже знали иврит в какой-то мере, но, возможно, притязания Рейхлина возникли не на пустом месте: во владении языком он превосходил предшественников. Кроме того, он способствовал изучению иврита, призывая правителей устраивать кафедры еврейского языка в университетах Европы. После Рейхлина этим занятиям содействовал Себастиан Мюнстер из Базеля (1488–1522), в 1527 году даже издавший грамматику арамейского. Кроме того, Мюнстер перевел грамматические труды Элии Левита (1469–1549), немецкого еврея, работавшего в Италии, чья грамматика иврита появилась в Риме в 1508 году. Христианские гебраисты иногда отклонялись от изучения библейских книг и читали иудейские таинственные тексты, принадлежавшие к традиции каббалы, мистической стороны иудаизма, к которой иудеи-ортодоксы часто относились скептически; впрочем, и Еврейскую Библию христиане изучали в достаточной мере, чтобы вести с иудейскими учеными плодотворный диалог, хотя последним и приходилось быть осторожными и избегать любых подозрений в том, будто они стремятся обратить своих христианских собеседников в иудейскую веру.

Христиане продолжали работать с Еврейской Библией и дальше, примерно в то же время, когда Лютер излагал и публиковал свои тезисы: в испанском городе Алькала-де-Энарес с 1514 по 1517 год печаталась, а в 1522 году была опубликована Комплютенская Полиглотта (известная на латыни как Complutum). В томах с первого по четвертый латинский текст Ветхого Завета приводится в центре страницы, Септуагинта – во внутренней колонке, текст на иврите – во внешней, а на полях определяются корни еврейских слов. (В пятом томе содержится Новый Завет на греческом и латинском языках.) В решении разместить латинский текст в центре можно усмотреть христианскую предвзятость; впрочем, даже так Полиглотта представляет собой невероятно значимый вклад в библеистику. В 1524–1525 годах вышло второе издание Библии Бомберга, и в нем уже была Масора – еврейский текст с пометками на полях, созданными ради того, чтобы манускрипт был переписан в точности; мы говорили о ней в главе 15. Библия Бомберга стала основой для печатных экземпляров Еврейской Библии и была таковой вплоть до XX века.

Что же касается Нового Завета, то в 1516 году Эразм издал свой греческий текст, и это вызвало споры – не только оттого, что многие считали латинский текст авторитетным и противились мысли, будто греческий оригинал способен его превзойти, но и потому, что Эразм, работая с текстом, принял ряд необычных решений. И самое заметное касалось так называемой «Иоанновой вставки»: это пассаж из Первого послания Иоанна.

Ибо три свидетельствуют на небе: Отец, Слово и Святый Дух; и Сии три суть едино.

1 Ин 5:7

Если бы эти слова и правда были частью послания Иоанна, они бы стали явным ранним свидетельством доктрины о Троице – единственным в Новом Завете, если не считать фрагмента в Евангелии от Матфея (Мф 28:19). В наше время склоняются к мысли о том, что это послание, скорее всего, написано в начале II века; но в XVI столетии полагали, что его написал «любимый ученик» Иисуса, Иоанн Зеведеев, а значит, оно должно было появиться очень рано, в I веке, возможно, совсем скоро после того, как миновала эпоха Иисуса. Эразм знал, что «Иоанновой вставки» не было ни в каких ранних манускриптах Нового Завета – на самом деле ее внесли в Латинскую Библию, которую впоследствии, уже со вставкой, перевели на греческий. И потому Эразм эту вставку просто опустил, как опускают ее и все критические издания Нового Завета; впрочем, это не помешало ей появиться в Библии короля Якова (и в качестве сноски даже в «Новой пересмотренной стандартной версии», NRSV). На Эразма обрушилась лавина критики, и он пошел на попятный, вернув вставку в свое третье издание Нового Завета, вышедшее в 1522 году, поскольку выяснил, что в Дублине сохранился манускрипт, в котором эта вставка была. Это одно из самых вопиющих «правоверных искажений Священного Писания» – таких, при которых искажают текст библейской книги, подводя его ближе к более поздней ортодоксальной доктрине [24].

После того как, по большей части благодаря Эразму, появилось еще немало изданий Нового Завета, Роберт Этьенн опубликовал четвертое издание своего текста – оно было небольшим, набиралось мелким шрифтом, его можно было носить с собой, и это был первый Новый Завет, разделенный на пронумерованные стихи. Нумерация стихов сохранилась и до наших дней, пусть даже со временем вышло немало критических изданий. Важную роль сыграло издание новозаветного текста, которое вскоре после Этьенна выпустил Теодор Беза (1519–1605), преемник Кальвина в Женеве: он сравнил ряд манускриптов, в том числе и два, которыми владел сам – то были Кодекс Безы и Клермонтский кодекс – и издал критический текст, опубликованный в 1565 году. Время от времени он тоже вносил правки, если считал, что необходимо согласовать текст с ортодоксальным вероучением. Так, в Деяниях (Деян 2:47) мы читаем, что Господь прилагал к Церкви «спасаемых», а Беза исправил это на «предначертанных ко спасению», тем самым намекая на предопределение. Но внесение правок для него нетипично: в основном он работал как традиционалист.

Так Реформация смогла породить новое критическое мышление, в свете которого воспринимались и библейский текст, и его трактовки. Работа над греческими и еврейскими текстами берет начало еще в Средневековье, но ее расцвет пришел с наступлением Нового времени, и она принесла свои плоды, дав деятелям Реформации для перевода и толкования более надежные библейские тексты. Как мы видели, книгопечатание в невероятной степени повлияло на распространение Библий. Один только станок в Виттенберге с 1534 по 1620 год выпустил сто изданий Библии Лютера, а общее число экземпляров приближалось к 200 000 копий – не считая томов с Ветхим и Новым Заветами и отдельными библейскими книгами, для которых уже существовал готовый рынок [25]. (Даже греческий Новый Завет Эразма был продан тиражом в 3000 копий.) Доступность Библий изменила и то, как приходил к людям библейский текст: теперь Библию не только слышали на общих собраниях и во время литургий, но и читали частным образом, что побуждало христиан размышлять над ее смыслом. Реформаторы составляли малую часть населения, они были учеными и знали Библию почти наизусть, – но они, в отличие от Церкви времен позднего Средневековья, при любой возможности призывали мирян читать Священное Писание. Нет, в Средние века – вопреки расхожему представлению – людям вовсе не запрещали читать Библию, во всяком случае, не повсеместно; но на деле библейский текст могли сами читать лишь те, кто в должной мере владел латинским. Как мы увидим в главе 18, широкому доступу к Библии в высшей степени содействовали ее переводы на народные языки – а на них ее переводили по всей Европе, и в протестантских странах, и в католических.

И несмотря на то что деятели Реформации во многом сохраняли неразрывную связь со своим церковным наследием, они внесли в толкование Библии новую идею: теперь можно было критиковать учение Церкви, сравнивая его с тем, что было сказано в Библии; а Лютер позволял себе даже критиковать сами библейские части в свете того, как ему представлялась главная, всеобъемлющая тема Священного Писания. Это была революционная идея, и она, словно лучший источник, питала независимую мысль, которой предстояло стать отличительной чертой европейского Просвещения. А между Библией и верой впервые разверзлась пропасть, через которую никакая герменевтическая изобретательность уже не могла перекинуть мостков.

17. Времена Просвещения

Спиноза

Барух (впоследствии Бенедикт де) Спиноза родился в 1632 году в той области, где сейчас Нидерланды, и происходил из семьи португальских евреев (сефардов). Большую часть жизни он прожил в Амстердаме, где его в конце концов изгнали из синагоги за неправоверные воззрения. Как правило, его считают одним из первых рационалистов эпохи, и тем самым он становится отцом-основателем европейского Просвещения. В том, что касается изучения Библии, Спиноза сыграл ключевую роль в ряде аспектов: он усомнился в истинности библейских чудес, сочтя их либо выдумками, либо описанием естественных событий, а также поставил под вопрос авторство библейских книг. Как известно, он предположил, что Пятикнижие написал не Моисей, а Ездра. Спиноза не преподавал в университете – он зарабатывал на жизнь шлифовкой линз – но на последующих мыслителей Просвещения, таких как Вольтер, он повлиял настолько, что стал центральной фигурой в философии XVII века. Его главной работой (опубликованной посмертно) считается «Этика», но для библеиста эту роль играет другой труд Спинозы, «Богословско-политический трактат» (Tractatus Theologico-politicus), изданный в 1670 году [1].

К чудесам Спиноза относился скептически, в каком-то смысле предвосхищая критику, с которой нападал на само понятие чуда Дэвид Юм (1711–1776). Он считал, что библейские истории о чудесных событиях представляли собой либо записи о видениях и грезах, либо же допускали естественное объяснение. Скажем, в Книге Иисуса Навина и Книге пророка Исаии упоминаются мгновения, когда солнце застыло на небе или даже двинулось вспять:

И остановилось солнце, и луна стояла, доколе народ мстил врагам своим. Не это ли написано в книге Праведного: «стояло солнце среди неба и не спешило к западу почти целый день»? И не было такого дня ни прежде ни после того, в который Господь [так] слушал бы гласа человеческого. Ибо Господь сражался за Израиля.

Нав 10:13–14

И вот тебе знамение от Господа, что Господь исполнит слово, которое Он изрек. Вот, я возвращу назад на десять ступеней солнечную тень, которая прошла по ступеням Ахазовым. И возвратилось солнце на десять ступеней по ступеням, по которым оно сходило.

Ис 38:7–8

Как объясняет Спиноза, то были паргелии (ложные солнца): в воздухе скопились кристаллы льда, и это привело к необычному отражению света [2]. Ничто и никогда, считал Спиноза, не может свершиться против законов природы, понимаемой по сути своей механистически, а Бог не вмешивается в естественный ход событий. В этом Спиноза предшествует британским деистам XVII–XVIII веков. Деизм – это вера, согласно которой Бог есть, но Его свершения ограничились созданием Вселенной, после чего Он не принимает участия в ее работе. (Иногда «Библией деиста» называют книгу Мэтью Тиндала «Христианство, древнее, как само Творение» [Christianity as Old as the Creation], опубликованную в 1730 году как показательный пример этого принципа.) Конечно же, люди и прежде сомневались в истинности библейских чудес, но их расценивали просто как безбожников. А Спиноза впервые сочетал веру в то, что Бог есть, с убеждением в том, что Он никак не вмешивается в естественный ход событий. И богословы, и библеисты последующих эпох не отвергали таких воззрений категорически, и им пришлось нелегко: возникли новые вопросы, требующие ответов. Как тогда записывалась и передавалась Библия? Верно ли повествуют об истории оба Завета?

А вот в своем подходе к авторству библейских книг Спиноза был новатором. Он заметил их несоответствия и увидел, что часто авторы просто соединяли фрагменты воедино, как составители. Порой Спиноза принимал традиционную атрибуцию – скажем, соглашался с тем, что Кохелет (Книга Екклесиаста) принадлежит царю Соломону, – но к другим книгам относился с сомнением. Его внимание привлек загадочный комментарий, оставленный средневековым комментатором Авраамом ибн Эзрой в толковании на Второзаконие (Втор 1:5): Эзра указывал на различные отсылки в Пятикнижии, свидетельствующие о том, что его автором не мог быть Моисей. Например, в Книге Бытия сказано: «В этой земле тогда [жили] Хананеи» (Быт 12:6), и эти слова были написаны, когда хананеев давно уже не было – а значит, много лет спустя после Моисея. Кроме того, о Моисее часто говорится в третьем лице; а в тридцать четвертой главе Второзакония вообще говорится о его смерти [3]. Ибн Эзра открыто не заявлял, будто Моисей не был автором Пятикнижия – вероятно, это возмутило бы тех, кто читал библейские книги – но Спиноза сделал это без колебаний. И, несомненно, его идея, согласно которой Пятикнижие не имело отношения к Моисею (известная еще до того, как был написан «Богословско-политический трактат»), была одной из ересей, за которые его изгнали из синагоги Амстердама. Впрочем, Спиноза не ограничился лишь отрицанием: он старательно приводил аргументы в защиту того, что реальным составителем «книг Моисеевых» был Ездра. И хотя современные библеисты воздерживаются от того, чтобы бездоказательно называть то или иное имя в указание на редактора [4], они все же склонны соглашаться со Спинозой в том, что Пятикнижие обрело свою современную форму именно в эпоху Ездры (см. главу 2) [5].

Как мы видели в предыдущей главе, писатели времен Реформации не всегда принимали приписанное авторство библейских книг как непреложную истину. Кальвин совершенно спокойно относился к мысли о том, что царь Давид не писал некоторых псалмов – и при этом еще утверждал, что псалом 73 призван отразить или падение Вавилона, разрушенного в 587 году до нашей эры, или события эпохи Маккавеев: он ясно понимал, что во времена жизни царя Давида к контексту псалма не могло подойти ничего. И да, повсеместно считалось, что строки про смерть Моисея в Пятикнижие добавили; порой даже думали, что это сделал Иисус Навин – и это тоже никому проблем не создавало. Лютер, на основаниях стилистики, был уверен в том, что апостол Павел не писал Послания к Евреям (как показал еще в III столетии Ориген), и сомневался, принадлежит ли Послание Иакова одноименному апостолу, позволяя себе очень критически отзываться о содержании последней книги. Но в общем все по-прежнему соглашались, что книги созданы теми, кому приписаны по традиции, и никто не подходил к вопросу об авторстве как к совершенно открытому – пока этого не сделал Спиноза. Он не обращал никакого внимания на то, кому традиция приписывала авторство новозаветных книг, да и в суждениях о греческой литературе доверял себе меньше, нежели в суждениях о литературе еврейской. Будь все иначе, и последствия могли бы стать для христиан эффектом разорвавшейся бомбы – как стали им для иудеев выводы Спинозы о Еврейской Библии; впрочем, Католическая Церковь в любом случае поместила его работы в Индекс запрещенных книг.

Спиноза не первым усомнился в принятых представлениях об авторстве документов. В эпоху Ренессанса потрясение основ в мышлении уже произвел Лоренцо Валла (1407–1457), показавший, что так называемый «Константинов дар» – подделка более поздних времен. Этот документ притязал на право считаться эдиктом императора Константина, изданным в IV столетии: согласно ему власть над Римом и западной частью Римской империи передавалась папе римскому, тем самым возвышая папу над светскими правителями. Валла, сам священник, на филологических основаниях утверждал, что этот документ никак не мог возникнуть в IV веке – а появился, скорее всего, в VIII столетии, и, следовательно, Константин его не мог издать никоим образом. Подобные исследования были частью возросшей исторической проницательности мыслителей эпохи Возрождения, гораздо лучше сознававших анахронизмы и исторический контекст. Но применять такой подход к Библии – такой шаг был, наверное, даже более радикален, и в нем у Спинозы было мало предшественников – а может быть, их не было и вовсе.

Но пусть даже рациональный подход к чудесам и скептическое отношение к традиции приписывания библейских книг были чем-то совершенно новым, в подходе Спинозы можно заметить и другие черты, последствия которых, как оказалось, шли намного дальше и отчасти придали облик грядущей революции в изучении Библии. Первая черта – это внимание, которое Спиноза уделяет историческому контексту, связанному не только с событиями и произведениями, но и с образом мышления. Выше мы видели: говоря о чуде, когда солнце остановилось в небе для Иисуса Навина, он утверждает (как утверждал бы и сегодня любой рационалист), что чудо в прямом смысле невозможно, и предполагает, что оно свершилось в результате какой-нибудь необычной уловки с отражением света. Впрочем, его рассуждения влекут и более серьезные последствия, когда он пытается объяснить, как могли уверовать в такое чудо:

Например, в Писании нет ничего яснее того, что Иисус Навин, а может быть, и автор, написавший его историю, думали, что Солнце движется вокруг Земли, Земля же находится в покое и что Солнце в продолжение некоторого времени оставалось неподвижным. Однако многие, не желая допускать, что в небесах могло быть какое-нибудь изменение, объясняют то место таким образом, что оно ничего похожего, по-видимому, и не говорит; другие же, научившиеся философствовать правильнее, понимая, что Земля движется, изо всех сил стараются выкрутить это же самое из Писания, хотя оно явно противоречит этому… Право, мне и то и другое кажется смешным. Итак, я предпочитаю сказать открыто, что Иисус не знал истинной причины того более продолжительного света и что он и вся присутствовавшая толпа заодно с ним думали, будто Солнце в ежедневном движении движется вокруг Земли и в тот день на некоторое время остановилось, и это именно они сочли за причину того более продолжительного света [7].

Спиноза не заходит слишком далеко и не говорит, будто всей этой истории вообще не случалось и это всего лишь легенда, как мог бы решить современный критик. Но он ясно дает понять: какое бы событие там ни произошло, его истолкование зависело от мировоззрения людей, ставших его свидетелями – от их, как сказали бы мы, докоперниковской космологии [8]. Этот вывод, согласно которому в библейские времена люди мыслили иначе, нежели в современную эпоху, еще никогда не оглашался так ясно. Сейчас все библеисты принимают эту идею как данность, но во времена Спинозы она была поистине новаторской [9].

Вторую особенность подхода Спинозы нельзя назвать новой в полной мере этого слова, но ее новизна состояла в том, что она проявлялась последовательно: он уделял внимание жанру библейских текстов. Поражает уже то, что он применяет понятие жанра ко всем известным библейским рассказам. Пытаясь вывести долговременный смысл из истории об Адаме и Еве, он отмечает: «…многие не допускают, что эта история есть парабола [притча], но решительно утверждают, что она есть простой рассказ» [10]. Отсюда ясно: для самого Спинозы это «притча». Возможно, это не столь уж сильно отличается от того, что имели в виду толкователи эпохи святых отцов или средневековые комментаторы, когда говорили, что то или иное повествование требуется толковать аллегорически – хотя именно этот рассказ, причем прежде многих других, как правило, понимался как часть исторической хроники, то есть буквально. Однако Спиноза выходит далеко за рамки такого анализа и рассуждает о содержании Нового Завета с точки зрения его жанра, причем в таком духе, что тут же появляются очень важные вопросы о библейском авторитете и вдохновении.

Послания Павла, как и другие новозаветные послания, Спиноза рассматривает не как богодухновенное Писание, а просто как обычные письма. В них, в отличие от Пятикнижия, нет законодательства – только убеждение и аргументы. Апостолы, писавшие их, делали это скорее не как «пророки», а как «учители»: иными словами, они провозглашали не прорицания от Бога, а свое собственное учение, никогда не предваряемое формулировкой «Так говорит Господь», которую мы находим в пророческих книгах. Несомненно, в одном случае (1 Кор 7:40) апостол Павел даже приводит собственное мнение и открыто говорит, что это не послание от Господа:

Даже в весьма многих местах встречаются формы выражения, свойственные душе колеблющейся и смущенной, например в Послании к Римлянам, в гл. 3, ст. 28: «Итак, мы полагаем», и в гл. 8, ст. 18: «Ведь я полагаю», и многое в этом роде. Кроме того, встречаются другие формы выражения, весьма далекие от пророческого авторитета, именно: «Это же я говорю как слабый, а не по приказанию» (см. 1 Кор 7:6), «Совет даю как муж, который милостью Бога верен» (см. 1 Кор 7:25), и много других в этом роде[70] [11].

Даже учение Иисуса не дано как закон: Христос «…не устанавливал законов как законодатель, но учил как учитель нравственным правилам» [12]. По мнению Спинозы, это означает, что учение Иисуса (которого Спиноза, видимо, почитал, хотя и был иудеем) необходимо понимать как совет, как наставление из источника в высшей степени мудрого – но не как закон.

Одной из отличительных особенностей некоторых толкований времен Реформации была возросшая восприимчивость к жанру. Маттиас Флациус Иллирийский (Матвей Влашич Иллирийский, 1520–1575), последователь Лютера, настаивал на том, что при толковании текста необходимо решить, «что перед нами – рассказ или историческое повествование, часть учения или наставление, дает ли текст утешение или обвиняет, приведен ли он ради описания чего-либо или же являет собой речь либо некое ее подобие» [13]. (В отличие от Спинозы, он не ставил вопросов об истинности какого-либо типа текста.) Ричард Хукер проводит примерно такие же разграничения, когда обвиняет своих противников в том, что те неверно поняли жанр частей Библии и насильно вложили в рассказы смысл законов.

То, что они сочли прорицанием, было тщательно рассмотрено и отвергнуто. Поистине, оно касается слова Божьего, но то ли неверное толкование смысла, то ли искажение слов, сознательно предпринятые ради того, чтобы божественным показалось все, что таковым не является, и, напротив, не показалось божественным все, что является таковым, явно предназначались к тому, чтобы злоупотребить божественным свидетельством и даже представить его в ложном свете; какое оскорбление, нанесенное даже по отношению к людям, достойно считаться верхом гнусности. И как бы мне хотелось, чтобы они обратили самое пристальное внимание на то, к чему привычнее всего обращаться в таких делах, на Закон Божий, на Слово Господне; но даже вопреки ему, когда доходит до того, что они привлекают в качестве авторитета то подразумеваемое ими Слово и тот подразумеваемый ими Закон, у всех у них в порядке вещей такой обычай: они цитируют чьи-то речи, взяв их в том или ином историческом повествовании, и настаивают на том, будто те были написаны как точнейшие формулировки Закона. Но если это не добавление к Закону Божьему – что же еще тогда называть таким добавлением? Когда то, что в Слове Божьем выражается не иначе как исторически, мы без всяких на то оснований толкуем как нечто, предназначенное в качестве закона, и заходим еще дальше, настаивая на том, будто можем доказать, что именно так все и задумывалось, не добавляем ли мы к Законам Божьим и не увеличиваем ли их число по сравнению с существующими? [14]

Настоять на том, что те, кто неверно понимает жанр библейских книг, проявляют неуважение к Библии – это все равно что захватить высоту в религиозной войне. Но в начале Нового времени авторы еще до Спинозы применяли такие жанровые разграничения к апостолу Павлу, а то и к самому Иисусу, стремясь свести их учение от обязывающего закона к простым практическим наставлениям, как то делал Спиноза. Он стал знамением свершившейся перемены: книги, которые прежде воспринимались как части единообразного «Священного Писания», теперь стали пониматься (как и у самых ранних христиан) как собрания книг самого разного рода. В попытке найти параллели, и то лишь частичные, нам придется вернуться в прошлое на много веков, к Антиохийской школе (см. главу 14). Антиохийцы были искусны в риторике и потому могли чутко воспринимать и разные типы текста, и ход рассуждений в таких произведениях, как послания Павла – в то время как другие толкователи, их современники, а равно так же и многие комментаторы в последующие эпохи, видели только собрание фрагментарных афоризмов, которые можно было брать по отдельности, в отрыве от контекста, и приводить как библейские доказательства своей правоты. После Спинозы ответственные читатели Библии уже не могли так делать; впрочем, безответственных тоже хватало (как хватает их и сейчас).

Возможно, величайшим новшеством в трудах Спинозы было то, что он различал смысл и истинность текстов. И до него иные отрицали истинность того, что утверждал библейский текст, но они были или атеистами, или еретиками. И христиане, и иудеи принимали как данность то, что они, толкуя Библию, открывают истину. И если кто-то говорил, что верит в Бога (а Спиноза именно так и говорил), но потом просто отрицал, что в Библии написана истина – а Спиноза делает это вполне откровенно, когда, например, говорит, что солнце не остановилось в небе для Иисуса Навина, – это, несомненно, поражало. Для Спинозы это принципиально: установить смысл текста – это одно, а спросить, истинно ли то, что утверждает этот текст – совершенно другое; и разная суть требует совершенно разных и отдельных методик. Чтобы понять Библию, утверждал Спиноза, нужно собрать положения, выраженные в ней. Для этого необходимо провести разграничение между теми пассажами, смысл которых ясен, и теми, которые остаются темными, но «здесь я называю темными или ясными те положения, смысл которых легко или трудно усматривается разумом из текста речи; мы ведь интересуемся только смыслом речей, а не их истинностью». В пример он приводит предположение о том, что Бог есть огонь, подразумеваемое во многих местах Еврейской Библии. Если мы, скажем, хотим выяснить, верил ли Моисей в это буквально, мы не должны спрашивать, истинно ли это, в сущности, в прямом смысле слова: нам следует спросить только о том, совместимо ли это с другими предположениями Моисея (истинными или ложными). И мы должны быть готовы: возможно, придется сказать, что Моисей верил в то, во что мы поверить не можем – если мы обнаружим подобное.

Так как Моисей ясно учит, что Бог ревнив, и нигде не учит, что Бог лишен страстей или волнений души, то отсюда по справедливости должно заключить, что Моисей этому самому верил или по крайней мере хотел учить, сколько бы нам ни думалось, что это положение противоречит разуму. Ибо, как мы уже показали, нам не позволительно извращать смысл Писания по внушениям нашего разума и сообразно с нашими предвзятыми мнениями [16].

Богослов-традиционалист на основании этого отрывка пришел бы к такому заключению: если мы находим, что Моисей говорит нечто противоречащее нашим предвзятым мнениям, значит, эти мнения нужно менять. Но Спиноза, и это сразу увидели его современники, ощутил, что мы должны быть готовы признать несоответствие между Библией и тем, во что мы верим на самом деле – и в таких случаях объявить, что Библия ошибается. А методологическая суть состоит в том, что нам надлежит вести поиск смысла текстов отдельно от поиска богословской или философской истины.

Так разбиваются на мелкие осколки столетия библейского толкования – святоотеческие, средневековые, протестантские, католические, – а на аллегорическом переосмыслении как на способе примирить смысл и истинность ставится крест. Так мы лишаемся возможности трактовать Библию согласно своим убеждениям, а цена этого – готовность признать, когда Библия ошибается. Мало какие общины верующих в наши дни, хоть иудейские, хоть христианские, готовы заплатить такую цену. Даже авторы комментариев к Библии склонны выискивать пути, позволяющие примирить текст с их личными убеждениями – или по крайней мере истолковать его так, чтобы в него можно было поверить. Впрочем, за те годы, что прошли с эпохи Спинозы, весьма многие толкователи Библии приняли его аргументы близко к сердцу и были готовы столкнуться с возможностью того, что Библия, по крайней мере в некоторых отношениях, могла ошибаться.

Важную мысль Спинозы можно выразить и иначе, сказав, что Библию надлежит читать «словно любую другую книгу» [17], – как говорил об этом Бенджамин Джоуитт, оксфордский ученый XIX века. Читая обычные книги, мы не толкуем их так, чтобы они совпали с тем, во что мы уже верим, и равно так же мы не предполагаем, будто в них содержится одна только истина: их истинность – вопрос открытый. Мы ищем другого: их смысла. Вопрос об истинности приходит позже. Спиноза просто применил к Библии этот основной принцип чтения. Если говорить формально, есть общая герменевтика для прочтения книг – способ, позволяющий установить их смысл – но нет никакой специальной герменевтики, которая была бы применима исключительно к Библии. Большинство религиозных верующих, и в том числе многие библеисты, напротив, держатся иного мнения: в их представлении Библия как раз требует специальной герменевтики. И суть этой герменевтики видится им вот в чем: поскольку мы уже заранее знаем, что найденное нами в Библии непременно окажется истиной, нам нужен только способ, посредством которого мы можем убедиться в том, что смыслы, которые мы обнаруживаем, с этой истиной совместимы. В прошлом одним из методов такой особой герменевтики было аллегорическое переосмысление; теперь применяют другой метод, который можно условно назвать богословской трактовкой Священного Писания (об этом ниже). Но наследники Спинозы, и верующие, и неверующие, исключают такие подходы, и их волнует только одно: они стремятся извлечь смысл текста, и неважно, приятным тот окажется или нет. Порой последователи Спинозы, как и их духовный наставник, могут злорадствовать, показывая, сколь неприятен этот смысл: да, ехидствуя над убеждениями других, можно получить немало удовольствия. И мы увидим, что в последующей истории библеистики было немало таких ехидн.

И как же поступал сам Спиноза, встречая неточности в Священном Писании? В структурном отношении – примерно как Лютер с непонятными местами: делал акцент на том, что главная суть, или сердце Библии, остается невредимым, и ей ничем не опасны ни мелкие ошибки, ни сложности. Лютер говорил о res scripturae, главной теме, которой была посвящена Библия: в ее центре пребывал милосердный Бог, который оправдывал неправедных Своею благодатью, приобретаемой ими через веру. Все остальное представляло собой лишь детали, хотя и не обязательно неважные. Для Спинозы в сердце Библии находился нравственный призыв любить Бога и ближнего, и все что выходило за рамки этого воззвания, окутывалось дымкой незначительности. Несомненно, читать Библию с любой иной целью – помимо стремления любить Бога и других – было бесполезно; Спиноза говорил, что для такого можно вместо Библии читать Коран или греческие трагедии [18]. Как и Лютер, Спиноза не считал, будто точные рамки библейского канона имели особое значение. У нас нет книг, которые упоминались как часть Ветхого Завета, той же Книги браней Господних (см. Чис 21:14–15); и у нас есть книги, внесенные в Библию, но ценность их при этом сравнительно мала. Бог является автором Библии «именно по причине истинной религии, которая в ней преподается, а не потому, что он хотел сообщить людям известное число книг» [19]. Истинная религия в сущности своей – моральная: «…окончательное учение Священного Писания, будь то Еврейская Библия или христианские Евангелия… по сути, довольно просто: относись справедливо и с любящей добротой к братьям и сестрам твоим» [20].

Можно рассмотреть Спинозу как абсолютного разрушителя, который подорвал идеи авторитета и богодухновенности библейского текста и заложил основы для скептического отношения к Библии в эпоху Просвещения – отношения, которое разделяли Вольтер (1694–1778) и другие мыслители того века, такие как Дени Дидро (1713–1784). Даже в том, что он поддерживал главное учение Священного Писания, можно при желании усмотреть циничный способ избежать цензуры; впрочем, если у него и правда была такая цель, в ней он явно не преуспел. Но можно расценить его и по-другому: как первопроходца в сфере библейской критики и как человека, который крепко держался за неотъемлемую сущность библейской веры – и в то же время сокрушал все строительные леса и подмости, возведенные искусными толкователями, которые, стремясь заточить каждое слово Библии в ортодоксальные рамки, утратили саму ее сокровенную суть.

После Спинозы

В XVIII веке все, что в трудах Спинозы было скрыто, вышло на первый план. Везде, особенно в Великобритании, возобладал рационализм, и библейский текст обесценился: его сочли грубым и кровожадным, а благородные чувства тех немногих, о ком говорил Новый Завет – заглушенными непоследовательностью и фальшью. Эти обвинения достигли апогея в трактате Томаса Пейна «Век разума» (1794), но их можно найти у многих авторов начала века, таких как Дэвид Юм и Эдуард Гиббон (1737–1794). Вопиющий пример – Томас Вулстон (1668–1733), с 1727 по 1729 год издавший шесть трактатов под общим заглавием «Беседы о чудесах Спасителя нашего» (Discourses on the Miracles of our Saviour), за которые его оштрафовали и бросили в тюрьму. Вулстон утверждал, что чудесные истории в Евангелиях нужно переосмыслить аллегорически, поскольку если воспринять их в прямом смысле, они настолько невероятны, что ни один разумный человек в них просто не поверит. В трактатах Вулстона Иисус ведет себя как «бродячий предсказатель»; на свадьбе в Кане Галилейской он, скорее всего, был пьян; а воскресение было спектаклем, который поставили апостолы. Как и многие авторы-рационалисты, Вулстон называл себя правоверным христианином, но, видимо, это была или уловка, призванная спасти его от преследований – причем безуспешная, – либо просто невероятнейший самообман. Мало кто из рационалистов заходил столь же далеко, как Вулстон, но он просто выразил распространенный дух своего времени. Конечно, были и стойкие защитники библейской ортодоксии, те же Уильям Уистон и Энтони Коллинз [21], но и у них с рационализмом было очень много общего, и они бы согласились со многим из того, что скрывалось «в тени» трудов Спинозы. Деист Мэтью Тиндал (1657–1733) видел, как можем видеть сейчас и мы, некую зацикленность, присущую многим аргументам, приводимым в защиту авторитета Священного Писания: «…это некий странный сумбур: истинность Книги доказывается истинностью доктрин, которые в ней содержатся, и в то же время делается вывод о том, что доктрины эти истинны, поскольку содержатся в этой самой Книге» [23]. Подобному есть и современные параллели [23].

Иная сторона творчества Спинозы, связанная с чистой критикой, сохранила свое влияние и расцвела, и на установление истоков и авторства библейских книг были направлены немалые усилия. Всего через восемь лет после того, как вышел «Трактат» Спинозы, француз Ришар Симон (1638–1712), священник, входящий в орден ораторианцев, опубликовал свою «Критическую историю Ветхого Завета» [24], вслед за которой, еще спустя несколько лет, вышли труды, посвященные новозаветным текстам. Главный аргумент, приведенный в этих книгах, отличался своеобразием: показав, что библейские книги были написаны не их предполагаемыми авторами – во многом так же, как показал это Спиноза – Симон утверждал, что протестанты ошибались, считая, будто могут полагаться на одну только Библию как на основание христианской веры. Библия была ненадежна, а потому для того, чтобы упрочить фундамент веры, требовались еще и традиция Церкви, и авторитет церковного учения. Церковные авторитеты, в лице кардинала Ришельё, быстро поняли, что такой подход слишком многое отдавал на волю случая и принижал Библию настолько, что стерпеть подобного было нельзя – и Симон был исключен из «Оратория».

Но пусть решение применить библейскую критику в полемике с протестантами оказалось не слишком мудрым, сами по себе аргументы Симона, связанные с авторством библейских книг, были достаточно разумными и опирались, как и доводы Спинозы, на принципы, восходившие еще к эпохе Возрождения и к трудам таких людей, как Лоренцо Валла. Симона, как и иудея Спинозу, причисляют к основателям современной библейской критики, и это напоминает нам: в сути своей она не была исключительно протестантским движением, хотя, конечно, именно протестанты, особенно в немецкоязычных областях, последовательно развили библеистику, позволив ей стать важной отраслью [25]. Методы они применяли примерно те же, что и светские критики – и, естественно, из-за этого многие сочли, что они вынашивают антирелигиозные планы. Временами это и правда оказывалось так; но Симон руководствовался именно религиозными соображениями, да и со Спинозой, как мы видели, все далеко не так просто.

Подобная работа, которую по традиции называют «высокой» критикой, иными словами, изучение вопроса об авторстве и происхождении библейских книг, сопровождалась расцветом «низкой», текстологической критики, пытавшейся установить изначальный текст обоих Заветов, и Ветхого, и Нового, уделяя пристальное внимание лучшим из сохранившихся манускриптов; о таком роде трудов мы говорили в главе 12. Британия внесла в это дело важный вклад: им стала работа Брайана Уолтона (1600–1661), составившего «Лондонскую Полиглотту» (1653/54–1657), где в параллельных колонках приводились различные древние версии, в том числе переводы Нового Завета на сирийский и арабский, его эфиопская и персидская версии, а также приложение с указанием вариативных прочтений. В следующем столетии значимый вклад внесли Иоганн Альбрехт Бенгель (1687–1752), опубликовавший критическое издание Нового Завета в 1734 году, и Иоганн Якоб Веттштейн (1693–1754), чье двухтомное издание Нового Завета появилось в Амстердаме в 1751–1752 годах. Веттштейн первым решил обозначать унциальные манускрипты заглавными буквами (скажем, Александрийский кодекс получал литеру «А»), а поздние минускульные манускрипты – числами, и придуманная им система остается в ходу по сей день.

Землер

Высокая критика заслужила репутацию антирелигиозной. Говорить о том, что Моисей не писал Пятикнижие (хотя даже в самом Пятикнижии не сказано, будто это сделал именно он) – это казалось богохульством! В конце концов, о текстах Пятикнижия говорил как о «Моисее» сам Иисус! (См.: Мф 19:8, где речь идет о разводе и Иисус произносит: «Моисей по жестокосердию вашему позволил вам разводиться с женами вашими».) Одним из первых авторов, попытавшихся ответить на эти обвинения в богохульстве, был Иоганн Соломон Землер (1725–1791). В своей книге «Рассуждение о свободном исследовании канона» (Abhandlung von freier Untersuchung des Canon, 1771–1776, в 4 томах) он стремился разграничить неотъемлемо важную библейскую весть, по сути своей сверхъестественную, и подробности библейской экзегезы, которая, во-первых, принадлежала к сфере естественной; во-вторых, была доступна для изучения, как и светская литература; и, в-третьих, совершенно не соприкасалась с вопросами веры. Более того, Землер утверждал, что такое различение можно возвести еще к Лютеру – и, в общем-то, это и правда возможно, и мы сами в этом уже убедились. «У Землера Лютер становится святым покровителем свободного исследования истоков и авторства библейских книг» [26]. Главным было слово, способное уверить верующих в том, что Бог принимает их по Его свободной благодати; а то, кто написал ту или иную книгу, уже не имело особого значения, и христианскому вероучению не требовалось по этому поводу ничего говорить. Многим ортодоксальным христианам принять такое было очень сложно, но так был заложен фундамент свободного исследования Библии в протестантской Германии на двести лет вперед. И еще это привело к некоторым поразительным выводам: Землер, как и Лютер, отдавал одним новозаветным книгам приоритет над другими (первенство получали Евангелие от Иоанна и главные послания Павла), а кроме того, спрашивал: так ли уж ценна для христиан большая часть Ветхого Завета? Впрочем, он считал, что Ветхий Завет по-прежнему ценен для иудеев [27].

В том, что касается возможности отделить веру от критики, Землер, вероятно, занимает слишком оптимистичную позицию. Конечно, довольно легко утверждать, что вере в Бога ничего не страшно. Ну и что, если кто-то вписал строки о смерти Моисея в конец Книги Второзакония? Ну и что, если та или иная концовка Евангелия от Марка – из нескольких подтвержденных – вдруг окажется подложной? Да, это еще ничего. Но многим верующим очень неуютно при мысли о том, что ряд посланий апостола Павла вдруг причисляется к псевдонимным произведениям, а то и к «фальшивкам» [28]. Да, возможно, это и не компрометирует основы веры, выходящие на первый план в посланиях Павла. Но все же не особо приятно думать о том, что поздние авторы могли присвоить себе его имя. И более того, стоит принять эту мысль, и дальше неизбежно возникнет вопрос: а что, если все послания Павла – неподлинные? А что, если – сколь бы невероятным это ни казалось – и все Евангелия тоже созданы во II веке? Вот здесь столкновение веры и критики реально и неоспоримо. Да, некий условный фундаменталист, утверждающий, будто сама мысль о малейшем противоречии в Библии уже подобна смерти, скорее всего, слишком сгущает краски – но у него есть свой резон. Значение меняется в зависимости от того, кто и сколько вложил в идею богодухновенности и непогрешимости Священного Писания изначально, и Землер был прав, полагая, что его позиция сравнима с той, которую занимал Лютер. Вот только могла бы она совпасть с кальвинистским подходом? Это в лучшем случае сомнительно. А с верой современных евангеликов или, скажем, католиков-традиционалистов она уж точно разойдется.

Реймарус и Штраус

Выше я говорил, что в истории библейской критики были свои «проказники». Двое таких сыграли важную роль, установив особый стиль исследования текста: он напоминал манеру Спинозы, но люди каждый раз реагировали так, словно впервые сталкивались и с ним, и с затронутыми им проблемами. Первым был Герман Самуил Реймарус (1694–1768). Его помнят как основателя «поисков исторического Иисуса» [29] и, в частности, как первого, кто показал, что послание Иисуса было от начала и до конца эсхатологическим – иными словами, Иисус, по мнению Реймаруса, верил в то, что знаменует собой наступление «последних дней». Но важная роль Реймаруса этим не ограничивается. Часть его произведений, посвященных Иисусу, была опубликована посмертно, в 1774–1778 годах; их издал Готхольд Эфраим Лессинг (1729–1781), и в них рассматривался ряд чудес, описанных в Евангелиях. Как и Спиноза, Реймарус утверждал, что библейские чудеса – и в том числе, что важнее всего, воскресение Иисуса – допускали натуралистическое объяснение. Сам он был деистом, а деисты не позволяли себе предполагать, будто Бог вмешивается в дела мира. О воскресении Реймарус говорил, будто ученики украли тело Иисуса и выставили все так, словно он воскрес, а потом, уже впоследствии, евангелисты придумали пророчества о воскресении, вложив их в уста Иисуса. «Украв тело, они объявили, что все поистине случилось так, как он и предсказывал; усилили свои притязания, исказив ряд ветхозаветных текстов таким образом, чтобы те свидетельствовали в их поддержку; а потом добавили остроты, сказав, что мир вскоре погибнет, а все, кто не примет их послание, будут гореть в аду» [30].

Второй «проказник», признававший, что многим обязан Реймарусу, и все же утверждавший, что историческая критика Библии скорее благотворна, а не вредна – это Давид Фридрих Штраус (1808–1874). В 1835–1836 годах Штраус, в то время ассистент в протестантской семинарии Тюбингена, опубликовал книгу «Жизнь Иисуса» [31] – книгу, стоившую ему должности. В этом труде, занявшем 1400 страниц, каждый предполагаемый случай, каждое изречение в жизни Иисуса рассмотрено в духе Реймаруса – и заданы рациональные и исторические вопросы, предполагающие, что чудес не бывает. Штраус точно так же находит для историй о чудесах натуралистические объяснения. Но, в отличие от Реймаруса, он утверждает, что в окончательном итоге именно так и подтверждается христианство, поскольку устраняются все основания для ложных предпосылок о сверхъестественной вере и вместо них становится возможным почувствовать верность вечным истинам. Иисус, как считал Штраус, не был божественным в каком-то уникальном смысле, и все же его история, правильно понятая, раскрывает божественное во всем человеческом роде. «Пусть дерзкая критика предпринимает свои попытки – все, о чем провозглашает Священное Писание, и все, во что верует Церковь, говоря о Христе, по-прежнему будет существовать как вечная истина, и ни одной йоты в ней не должно отвергать. И таким образом, в самом завершении критического исследования истории Иисуса перед нами предстает такая проблема: восстановить догматически то, что было разрушено критически» [32]. «Догматически» в данном случае означает «с богословских позиций», «на уровне веры». Штраус – не первый и явно не последний, кто утверждает, что явление, которое большинству читателей кажется разрушительной атакой на христианскую веру – на самом деле ее защита; впрочем, ему все равно никто не поверил. В 1839 году ему предложили кафедру в Цюрихе, но народ столь яростно воспротивился этой идее, что в ходе восстания сверг правительство, и Штрауса отправили на пенсию.

Впрочем, его труд имел свои далеко идущие последствия, и можно сказать, что именно с него начались современные поиски исторического Иисуса, о которых я расскажу позже. Важнее всего то, что он разделял вопросы истории и вопросы веры, во многом поступая так, как поступал Спиноза. Вера в божественную природу или вдохновляющий образ Иисуса не отвечает на вопрос, происходило ли в действительности то или иное событие, о котором повествуют Евангелия – да и вообще никак с этим вопросом не связана; обе проблемы просто занимают разные места на карте. С этим можно спорить; можно утверждать, что это ошибка и что прежде всего лишь благодаря чудесным событиям ученики могли поверить в Иисуса – или, напротив, можно говорить о том, что именно божественная природа Иисуса дает нам возможность верить в то, что он совершил деяния, в совершение которых кем-то другим мы бы просто не сумели поверить: так историческое исследование и богословские формулировки идут рука об руку. Но для Штрауса все это оказалось несбыточной – и при этом весьма сумбурной – грезой, которую он принял за действительность.

Фатке, Велльгаузен, Баур

Тот род критического исследования, которым занимался Штраус, уже не мог, пробудившись, просто так кануть в Лету, и вся библеистика вплоть до наших дней – это его наследница, хотя, конечно, в числе ее праотцов нельзя не упомянуть Спинозу и Реймаруса; впрочем, многие библейские критики сегодня намного ближе к ортодоксальной христианской вере, чем можно было бы предположить с учетом такой родословной. Рациональное исследование Ветхого Завета во многом шло по тем же самым путям. В том же году, когда вышел первый том штраусовской «Жизни Иисуса», Вильгельм Фатке (1806–1882) опубликовал свою книгу «Библейское богословие: религия Ветхого Завета». Вдохновение он черпал в философии Гегеля, но на историческом уровне его работа была весьма новаторской и утверждала, что порядок книг в Еврейской Библии неверно свидетельствовал о развитии богословского мышления в Древнем Израиле. Как предположил Фатке, религия пророков была древнее, нежели та, которую сохранило Пятикнижие. И именно эта религия стояла у самых истоков развития того мировоззрения, которое внесли в Пятикнижие в более поздние времена. В сущности, в этом труде предвосхищаются аргументы Юлиуса Велльгаузена, рассмотренные в главе 2, но их время еще не пришло: в те дни все просто списали на приложение гегелевских идей о развитии духа к проявлению материи – Ветхому Завету, – к которому они не подходили. Фатке практически исчез из поля зрения до тех пор, пока Велльгаузен в 1878 году не возродил его теорию (устранив из нее все гегельянство). Выраженная в краткой формулировке lex post prophetas, «закон явился после пророков», теория Фатке и Велльгаузена могла бы стать подарком небес для Спинозы, поскольку прекрасно сочеталась с его теорией о том, что именно Ездре (жившему самое раннее в V веке до нашей эры) мы обязаны появлением «книг Моисеевых» [33].

Фердинанд Кристиан Баур (1792–1860), как и Штраус, преподавал в Тюбингене, вот только, в отличие от упомянутого коллеги, его путь был долгим, а служба – безупречной [34]. Баур заложил основы исследования гностицизма (см. главу 11), и его труды в области Нового Завета тоже отличались новаторским характером. Большую часть новозаветных текстов он относил ко II веку – то есть ко времени намного более позднему, нежели принято, по общему согласию, считать в наши дни – и утверждал, что в этих текстах можно усмотреть борьбу двух версий христианства, одна из которых, в конечном итоге, обязана своим появлением апостолу Павлу, а другая – апостолу Петру. Первый делал акцент на миссии к неевреям, а христианство Петра было связано с иудейским вариантом веры, восходившим к иерусалимской общине под началом апостола Иакова. Сравните это с тем, что Павел говорит в Послании к Галатам (Гал 2:11–12):

Когда же Петр пришел в Антиохию, то я лично противостал ему, потому что он подвергался нареканию. Ибо, до прибытия некоторых от Иакова, ел вместе с язычниками; а когда те пришли, стал таиться и устраняться, опасаясь обрезанных.

Книгу Деяний святых апостолов Баур считал безнадежно неисторической и видел в ней лишь попытку примирить паулинистское христианство с иудейским, предпринятую во II столетии.

Вероятно, более радикальным было другое: Баур настаивал на том, что у каждого из четырех Евангелий есть своя тема, или «тенденция» (Tendenz). Сейчас эта идея принята повсеместно, но в те дни вызывала тревогу, поскольку отделяла Евангелия от точных исторических хроник и расценивала их как сознательно сочиненные книги, призванные выразить особый смысл – и тем самым ставила под вопрос их историческую достоверность. (В главе 8 я показывал, что современная редакционная критика оказывает схожий эффект.) И кроме того, это означало, что Евангелия, различаясь между собой, не отражаются напрямую в единой системе христианских доктрин.

Несходство заметно прежде всего между синоптическими Евангелиями и Евангелием от Иоанна; и проявляется оно и на богословском, и на историческом уровнях. Скажем, у Марка Иисус вовсе не такой, как у Иоанна: в первом случае он – явно человек и проводит резкое различие между собой и Богом, а в последнем он «един с Отцом» и назван Словом Божьим, сошедшим с небес. Стоит только прочесть каждое Евангелие, восприняв его само по себе, и становится ясно, как сложно примирить представленные в них образы Иисуса. На историческом уровне, как уже отмечалось, рамки повествования в Евангелии от Иоанна и в синоптических Евангелиях тоже несовместимы: у синоптиков Иисус лишь однажды приходит в Иерусалим, уже взрослым, а у Иоанна подразумевается, что он бывал там не раз.

Но прежде всего все эти критики показали, что Новый Завет не свидетельствует в поддержку традиционных христианских доктрин о Пресвятой Троице или божественности Христа – по крайней мере эти свидетельства не выражены в нем ясно, четко и определенно; а если они и обретают в нем поддержку, то не в большей степени, нежели находят ее в Ветхом Завете, рассмотренном критически, традиционные представления о том, что народ Израильский пошел от Моисея. Если мы же применим их критический подход к той же проблеме христологии – исследованию природы Иисуса Христа – тогда Новый Завет дает нам очень смешанную картину. Ни одна из новозаветных книг не говорит прямо о том, что Иисус есть Бог, да и порой, как кажется, такое представление отрицается в его собственных словах (вспомните его вопрос: «…что ты называешь Меня благим? Никто не благ, как только один Бог»; Мк 10:18). Даже в Евангелии от Иоанна с его высокой христологией Иисус молится Богу. Павел явно наделяет воскресшего Иисуса очень высоким статусом:

Посему и Бог превознес Его и дал Ему имя выше всякого имени, дабы пред именем Иисуса преклонилось всякое колено…

Флп 2:9–10

Еще выше статус Иисуса в Послании к Колоссянам; в наши дни спорят, принадлежит ли это послание Павлу или нет. Но кажется, что Павел все-таки ставит Иисуса ниже самого Бога:

Когда же все покорит Ему, тогда и Сам Сын покорится Покорившему все Ему, да будет Бог все во всем.

1 Кор 15:28́

…всякому мужу глава Христос, жене глава – муж, а Христу глава – Бог.

1 Кор 11:3

Выходит, что Новый Завет в лучшем случае поддерживает христологию, основанную на субординационизме, иными словами, такую, при которой Иисус как Сын стоит ниже Бога Отца. А это противоречит более поздней доктрине о Святой Троице, в которой Отец и Сын (и Дух Святой) по статусу совершенно равны. Более того, ясно и открыто Новый Завет говорит о Троице только однажды, в конце Евангелия от Матфея:

[И сказал Иисус: – Авт.] Итак идите, научите все народы, крестя их во имя Отца и Сына и Святаго Духа…

Мф 28:19

Но многие сейчас подозревают, что этот пассаж – поздняя вставка в Евангелия (см. главу 13) [35].

Все это известно библеистам по крайней мере со времени появления работ Штрауса, Баура и других авторов XIX века; впрочем, большинство христиан об этом даже не догадываются. Приходских священников этому учат, но, когда дело доходит до проповеди и наставлений в Церкви, они склонны приглушать это или даже игнорировать, как уже отмечал Адольф фон Гарнак (1851–1930), которому приписывают такую реплику: «Я отбеливаю учеников исторической критикой, но стоит им принять сан, и они снова выцветают». У нас по-прежнему осталась возможность думать, что Иисус Христос, несомненно, Бог, и что Бог есть Святая Троица, и что Новый Завет постепенно продвигается к этой идее, пусть даже в некоторых новозаветных книгах это движение не выражено ясно, а может быть, не выражено и совсем. Но после критиков, творивших в XIX веке, никто уже не мог говорить о том, что Новый Завет совершенно четко и определенно учит таким доктринам в том виде, в каком они предстали в более поздней, развитой форме. Если прочесть Библию на ее собственных условиях, в ней предстанет целый ряд идей об Иисусе и о Боге, и свести их в систему просто не получится. Эта множественность идей – явное последствие библейской критики XIX века.

Примерно к тому же мы придем, если распространим критику на другую область, для которой христиане часто ищут библейских подтверждений, – а именно на устроение священнической иерархии в Церкви. И в католичестве, и в православии настаивают на том, что чины епископов, священников и диаконов – это единственный истинный путь к устроению священства. Подтверждено, что эти чины явно существовали уже с начала II века нашей эры, с тех времен, когда творил Игнатий Антиохийский (35–108), хотя у Игнатия епископ – это скорее священник, руководящий отдельной местной общиной, диакон – его помощник, а священники, или пресвитеры – это совет старейшин, примерно похожий на те церковные советы, которые и в наши дни существуют во многих христианских деноминациях, и современные католики и православные вряд ли сочли бы такое устроение нормативным. Но как ни пытайся, а все же невозможно показать, будто подобная система уже наличествовала в ранних церквях, основанных Павлом и другими апостолами. В посланиях Павла мы слышим о неких ἐπισκοποῖ и διάκονοι, под которыми позже стали подразумевать «епископов» и «диаконов». Что же касается πρεσβύτεροι, то порой они предстают как старейшины в формальном смысле слова, а порой – просто как старики. В этом плане довольно трудно истолковать, скажем, Первое послание Петра: в нем автор называет себя сопастырем (συμπρεσβύτερος) – наряду с пастырями, к которым обращается. Возможно, это означает, что он занимает в Церкви такое же положение, – и в таком случае смысл слова совершенно точно приближается к тому, который мы вкладываем в понятие «епископ» – а может быть, он просто указывает на свой старый возраст (см. 1 Пет 5:1–5). А Павел предлагает нам поразительное разнообразие родов священства, которое никак не соотнести с более поздней «трехчастной» иерархией:

И иных Бог поставил в Церкви, во-первых, Апостолами, во-вторых, пророками, в-третьих, учителями; далее, иным дал силы чудодейственные, также дары исцелений, вспоможения, управления, разные языки.

1 Кор 12:28

Да, это не составило особой проблемы для верующих католиков или православных: они полагают, что церковная традиция обладает авторитетом наряду с Библией и в какой-то мере независима от нее, – хотя это и не удержало их от безуспешных попыток показать, будто поздняя система предвосхищается в Новом Завете. А вот протестантов, считающих источником авторитета только Библию, этот вопрос очень тревожит. Возможно, столь великое множество родов священства в Новом Завете оправдывает и дозволяет выбирать ту или иную систему на основе прагматизма. Такой подход мы увидим у Ричарда Хукера, моего любимого англиканского реформатора. Как всем известно, он утверждал, что традиционную трехчастную систему чинов в реформированной Церкви Англии следует оставить, и не на том основании, что о ней сказано в библейском откровении, а просто потому, что она хорошо себя проявляет. В те времена Церковь Англии считала себя единой в литургическом общении с реформатскими Церквями на европейском континенте, как с лютеранской, так и с кальвинистской. Лишь впоследствии англикане приняли аргументы Католической Церкви, решив поддержать трехчастную систему как божественно установленную, и даже отстаивали такое мнение: «…всем, кто с должным усердием занимает себя чтением Священного Писания и сочинений древних, очевидно, что еще с апостольских времен в Церкви Христовой существовали сии чины священства: епископы, священники и диаконы» [36]. Этот довод, согласно которому в новозаветных свидетельствах ясно представлена система, идентичная той, что возникла в поздней традиции, сделан наперекор всему и совершенно недоказуем [37]. И равно так же попытки настоять на том, что в Новом Завете подтверждается только система, принятая у пресвитериан, рушатся сразу же, как только мы знакомимся с новозаветными источниками. И все же Церкви по-прежнему разделены своими представлениями о священстве в той же степени, в какой разделены любыми другими проблемами, связанными с их доктринами, и в стремлении найти опоры для своих иерархических систем взывают к священным текстам, явно неспособным хоть в чем-то их поддержать. И требуется некая доза библейской критики, призванная раскрыть, сколь ненадежны основания таких систем, и убедить Церкви не пребывать в раздоре, споря о том, на что даже в Новом Завете нет никаких указаний. Различные виды «церковного устроения», как называл это Хукер, можно счесть в равной степени правомерными. Некоторые из них, возможно, действеннее других, но ни у одной нет божественной санкции – если считать такой санкцией свидетельства новозаветных текстов.

Мы уже отошли довольно далеко от тех проблем, какие волновали Штрауса и Баура, не говоря уже о Спинозе: их вопросы церковного устроения не интересовали совершенно. Но этот вопрос обращает наше внимание на то, к каким последствиям ведет подход к Новому Завету в духе исторической критики. Если последовать рассуждениям Спинозы, то все выглядит так: даже свято веря в то, будто тот или иной род священства истинен, мы не можем в свете нашей веры решать, что именно говорит по этому поводу Новый Завет, поскольку поступить так – значит смешать вопросы об истинности с вопросами о смысле. Свидетельства нужно рассматривать хладнокровно и бесстрастно, не обращая внимания на то, чем они могут – или же, напротив, не могут – обернуться для нас, и лишь потом мы можем уделить внимание их вероятным последствиям. И если мы поступим так, то почти несомненно придем к тому же, к чему пришли некоторые из деятелей Реформации (в том числе Хукер и Лютер), а именно – к пониманию того, что Новый Завет не предписывает какой-либо определенной системы священства, поскольку говорит на самые разные голоса. Как утверждал Лютер, это не значит, что нам следует непременно отказаться от католической системы, но если мы ее принимаем, то делать это надлежит из прагматических соображений, а не потому, будто она дана Богом.

Да, вот таким может оказаться влияние библейской критики. С XIX века критики и богословы все кружат друг против друга, пытаясь понять, как примирить критикующий дух с желанием развивать доктрину в истинно библейском ключе. И между ними есть некое негласное соглашение, можно даже сказать, конкордат, по условиям которого студенты, изучая богословие, должны знакомиться с библейской критикой, но две сферы никогда не объединялись, да и неясно, способны ли они на нечто подобное. А мы продолжим и вкратце рассмотрим то, что происходило с библеистикой в эпоху модерна (и постмодерна).

Библия и наука

Впрочем, сперва нам следует уделить внимание одной из проблем, с которыми сталкивались те, кто изучал Библию в XIX веке: то был конфликт с наукой. На первый взгляд Еврейская Библия подразумевает, будто мир был сотворен в пятом тысячелетии до нашей эры: архиепископ Джеймс Ашер (1581–1656) на основании цифр, приведенных в различных библейских книгах, рассчитал, что сотворение свершилось 23 октября 4004 года до нашей эры. В это по-прежнему верят так называемые «младоземельные креационисты», но в XIX столетии, в свете научных открытий, эта дата самым решительным образом противоречила научной оценке возраста Вселенной, и это противоречие проявилось в полной мере. В том же веке утверждению из первой главы Книги Бытия, согласно которому Бог создал отдельно каждый вид растений и животных, бросила вызов эволюционная наука – в произведениях Чарлза Дарвина (1809–1882). Вот как сказал об этом Оуэн Чедвик:

Христианская Церковь учила тому, что не было истиной. В ее учении миру было шесть тысяч лет, а еще в нем был Всемирный потоп и всякие ветхозаветные рассказы про говорящую ослицу или про то, как Иону проглотил кит – и обычные люди (когда их просили подумать о том, правда это или ложь) незамедлительно причисляли эти истории к легендам [38].

А вот что замечает по этому поводу Филип Кеннеди:

Последствия работы Дарвина очень далеки от того, чтобы стать частью официально санкционированных церковных доктрин. Например, современный «Катехизис Католической Церкви» торжественно учит тому, что в библейской истории об Адаме и Еве, или, скорее, в третьей главе Книги Бытия, «используется образный язык, но рассказано первичное событие, факт, который имел место в самом начале истории человека». Это учение триумфально провозглашается. И оно ложно. Третья глава Книги Бытия – миф. Она не дает никаких надежных сведений об историческом происхождении рода человеческого. То, что она говорит о происхождении человека – ложь. И считать ее правдой по сути – значит нарушать ее литературную форму, которой является миф [39].

Последняя фраза в цитате как раз и указывает на тот эффект, который научное знание оказало на библеистику: оно заставило читателей увидеть, что в Библии содержались мифы и легенды, возможно, исполненные мудрости и прозрений самого разного рода, но не способные предоставить ни научных данных, ни исторического отчета о происхождении людей. И этот эффект не ограничился одним лишь Ветхим Заветом. Когда апостол Павел говорит о том, что смерть вошла в мир по причине греха (греха Адама; Рим 5:12), это тоже предстает как явная ложь в свете наблюдения, согласно которому и люди, и их предшественники-гоминиды всегда были смертными, как и все прочие организмы. Между прочим, это бьет и по стержневому пункту в христианской истории, о котором мы говорили в главе 13 – по рассказу о спасительной миссии Бога (как назвал ее я), в которой грех Адама играет главную роль. А значит, не только Книгу Бытия, но и эту историю следует воспринимать в переносном смысле – или же от нее стоит отказаться вообще. В общем и целом, к концу XIX столетия библейские критики к этому пришли – кто-то охотно, кто-то волей-неволей; но и церковные власти, и христиане-традиционалисты во многих случаях не совершили этого перехода и по сей день. Библейские фундаменталисты, как мы видели во Вступлении, все так же защищают историчность Адама и Евы, большой рыбы, проглотившей Иону, и говорящей Валаамовой ослицы, чем приводят атеистов, критикующих христианство, в абсолютный восторг.

Современная библеистика

В начале XX века в исследованиях Библии наступило затишье. Многие из тех, кто стоял во главе церквей, усвоили радикальный подход Спинозы, Реймаруса и Штрауса, и оказалось, что с этим можно жить. Иудаизм тоже прошел свою эпоху Просвещения (ей стала хаскала – движение XVIII–XIX веков, которое примирилось с рационализмом и в какой-то мере приняло западноевропейские идеи). Пусть иудеи-ортодоксы, как и христиане консервативного толка, отказались (и по сей день отказываются) допускать даже малейшее сомнение в том, что Моисей был автором Пятикнижия, а на пророков снисходило божественное вдохновение, более либеральные иудеи охотно вступали в критический диалог. В конце концов, дух библейской критики определен не ее выводами, всегда представляющими собой лишь гипотезы, а ее готовностью открыться для любых свидетельств, куда бы те ни привели. Многие ученые, как иудеи, так и христиане, принимали вызов, но полагали, на основании рациональных доводов, что свидетельства ведут к довольно-таки традиционным заключениям: Пятикнижие достаточно древнее, чтобы его мог написать Моисей, да и в Евангелиях образ Иисуса, в сущности, представлен вполне точно. Так что вполне возможно быть критиком и при этом приходить к выводам, за которыми закрепилось название «максимально консервативных» [40]. И в обеих религиях находилось немало ученых, видевших, как примирить веру и критические прозрения в вопросах, связанных с происхождением и развитием Библии, даже если постигать эти вопросы требовалось не в столь традиционных терминах.

Среди христианских ученых к началу XX столетия считались совершенно разумными те заключения, о подобных которым мы говорили на протяжении первых восьми глав этой книги. И дело не в том, будто они в каждом случае совершенно ясны или непротиворечивы – просто они не отличались ничем абсурдным или необычайным, и их сочли безопасными для добавления на критическую «карту». Библеисты, изучавшие Ветхий Завет, приняли то, что и Пятикнижие, и прочие ветхозаветные книги были смешанными по составу и появились как итог долгой истории, в ходе которой их сочиняли и редактировали. Специалисты по Новому Завету, как правило, полагали верной теорию о двух источниках синоптических Евангелий (Марк + Q – основа Евангелий от Матфея и Луки); идею, согласно которой Евангелие от Иоанна появилось позже синоптических; а также представление о том, что не все послания Павла написаны им самим. Оказалось, что можно принять все это – и по-прежнему сохранять приверженность христианской вере. В том, что ветхозаветные книги сочинялись поэтапно – и даже в том, сколь жестокими оказывались некоторые из ранних историй – даже усмотрели положительный эффект, когда возникла теория прогрессивного откровения, утверждавшая, что Бог направлял и взращивал понимание в народе Израильском постепенно, а не в один решающий момент, и тем самым проявил со своей стороны величайшее благо.

Что же касается Евангелий, то многие библеисты, вернувшись к наследию Штрауса, продолжили различные «поиски исторического Иисуса»: они пытались определить, что же на самом деле говорил и делал Иисус – в противопоставлении с тем, что из его слов и деяний сделала Церковь. Как принято считать, попытка выяснить, что мы можем узнать об Иисусе как об исторической личности – устранив все религиозные притязания, связанные с ним, – прошла ряд стадий, и в самой недавней упор делался на его еврействе [41]. Но выводы, к которым пришли в ходе этих поисков, очень разнятся, и их очень много. Альберт Швейцер (1875–1965), врач-миссионер, органист и один из выдающихся экспертов в изучении Нового Завета, стал основателем современного поиска. Он отстранился от благочестивых либеральных пересказов жизни Иисуса, созданных в XIX веке, и предположил, что изначальный Иисус был пророком конца света, и послание его главным образом касалось неминуемого пришествия конца времен и триумфального наступления Царствия Божьего. Многие ученые пришли к другим, далеко не столь тревожным, образам: их представление об Иисусе было весьма либеральным, как и у многих до Швейцера, а весть, провозглашенная Иисусом, по большей части касалась любви и всеобщего братства, «отечества Бога и братства людей», как иногда говорили. Позже в XX веке появились образы Иисуса, не столь совместимые с удобной либеральной религией, а в недавнее время его вновь представляют пророком апокалипсиса, а также появились теории, в которых он, в сущности, предстает как учитель мудрости [42]. Все эти выводы, сделанные в ходе поисков, были критическими – иными словами, они спрашивали, что мы можем узнать об Иисусе, если вынесем за скобки свои вопросы веры и просто рассмотрим его образ как исторического деятеля. Но многие из искателей были христианами, и у них – в отличие от того же Реймаруса – совершенно не было желания развенчать христианскую религию.

Вот так и развился конкордат между критикой и религией, о котором я говорил чуть раньше. Он все еще был явным в годы после Второй мировой войны, когда, например, предполагалось, что встречи Общества изучения Ветхого Завета в Великобритании и Ирландии будут начинаться с христианских молитв. Никто не чувствовал, будто критика угрожает основам веры. Впрочем, ближе к нашему времени это мирное и дружеское состояние дел сменилось другими отношениями, в чем-то напоминающими резкость критических выпадов Спинозы. Были и другие, решившие вернуться к докритическому прочтению Библии, совершенно не связанному с теми проблемами, которые тревожили Спинозу.

Итак, с одной стороны у нас те, кто, подобно Спинозе, делает акцент на том, что очень многое в Еврейской Библии появилось довольно поздно. В схеме, которую определил Юлиус Велльгаузен (мы рассматривали ее в главе 2, посвященной еврейским повествованиям), по крайней мере один из источников Пятикнижия, «Яхвист» (источник J), возник еще до эпохи Вавилонского плена, самое позднее в IX–VIII веках до нашей эры. После пленения появился источник P, «Священнический кодекс», и, вероятно, именно его можно связать с трудами Ездры, к которым Спиноза пытался причислить все Пятикнижие. Конечно, эта схема никоим образом не признает, будто хотя бы источник J принадлежал Моисею. Но в те дни, которые я назвал конкордатом, считалось, что этот источник в любом случае достаточно древний, чтобы основы веры в состоятельность Ветхого Завета оставались непоколебимыми. На основании археологических находок библеисты, особенно в Северной Америке, утверждали, что истории, приведенные в источнике J, поистине древние – и, возможно, восходят ко II тысячелетию до нашей эры. К 1960 году, когда вышла в свет влиятельная книга Джона Брайта «История Израиля» [43], можно было, занимаясь написанием подобных работ, считать Ветхий Завет подлинным историческим документом, верно отражавшим древнейшие традиции Израиля. И эта позиция ни в коей мере не была фундаменталистской. Как полагал Брайт, нам было необходимо воссоздать то, что скрывалось за текстом, а не принимать его в чистом виде, но это была позиция консерватора, которую Спиноза почти несомненно счел бы вздорной.

В 1970 году в изучении Пятикнижия произошел радикальный уклон в сторону левого крыла. И в США, и в немецкоязычном мире библеисты начали экспериментировать с теориями: они относили источник J, как и источник P, к эпохе, наступившей после Вавилонского плена, а образ Моисея, представленный в нем, возводили к пророческим фигурам, очерченным, к примеру, в Книге пророка Исаии или в Книге пророка Иеремии [44]. Так «Яхвист», как называли автора источника J, стал деятелем эпохи воссоздания Израиля после Вавилонского плена. О том, что случилось во времена, предшествовавшие плену, Пятикнижие, согласно таким теориям, не говорило совершенно ничего. Этот скептицизм шел рука об руку со склонностью приписывать поздние датировки разным частям Ветхого Завета: Второзаконие рассматривалось не как книга, которую нашел в Храме царь Иосия, а как свод законов для иудейской общины, сложившейся после Вавилонского пленения; а учительные книги, подобные Книге Притчей Соломоновых, уже не свидетельствовали о том, как все обстояло при дворе таких царей, как Соломон и его преемники, а расценивались как произведения, созданные равно так же после Вавилонского плена – как и считалось в XIX веке [45]. Не так давно кто-то даже решил перенести появление почти всей Еврейской Библии в эллинистический период [46] – хотя, вероятно, большинство библеистов воспринимают подобный шаг как слишком радикальный. Но господствовавшее в 1940-х и 1950-х годах представление о том, что возраст Еврейской Библии, так сказать, весьма почтенен – и потому она, хоть и в довольно туманном смысле, вполне достоверна – уже разрушено.

В изучении Нового Завета столь заметного скептицизма не проявляется, но и здесь замечены воззрения, восходящие еще к таким философам, как Реймарус. В годы после Второй мировой войны отмечалось очень сильное стремление поверить в то, что в Евангелии от Иоанна приведены подлинные исторические сведения и оно представляет собой не просто перефразировку синоптических Евангелий с легким уклоном в гностицизм. Первопроходцем этого движения стал Чарльз Гарольд Додд (1884–1973), ученый из Кембриджа [47], и оно подразумевало, что традиции, переданные в Евангелии от Иоанна, могли вновь внести свой вклад в установление исторического облика Иисуса. В последние годы уверенность в этом уже испарилась, и все, кто в наши дни ведет поиск исторического Иисуса, как правило, воздерживаются от обращения к Четвертому Евангелию, что видно на примере трудов Эда Пэриша Сандерса (род. 1937). О том, как развиваются исследования, связанные с апостолом Павлом, мы говорили выше, в главе 7: его весть уже не считается столь радикально новой, и сам он, по сравнению с воззрениями библеистов прежних времен, предстает в ином образе, более типичном для его окружения, так что ранние взгляды, согласно которым ему единодушно отводили ключевую роль в установлении христианской веры (понимаемой в духе Лютера), уже оставлены.

Так, с одной стороны, библеистика в наши дни вошла в новую фазу, в которой конкордат с догматическим богословием уже не столь очевиден, а несовпадение Библии с традиционным пониманием христианства стало более акцентированным, нежели на протяжении большей части XX столетия. Критические вопросы привлекают внимание еще острее, чем когда-либо в прошлом, и это ведет к выводам, близким к радикальным. Впрочем, с другой стороны, развитие идет и в противоположном направлении, и его сторонники порой даже называют его «посткритикой». В нем интерес привлекает библейский текст в том виде, в каком он предстает перед читателем, а скрытая за ним история, повествующая о том, как мог сочиняться этот текст, в данном случае совершенно безразлична. «Окончательная форма текста» – вот девиз, под которым действует это движение, но даже при этом у него есть две различные ветви.

Одна из них уклоняется в богословие и утверждает, что форма текста, которой мы располагаем сейчас – это именно та форма, которую объявили канонической и иудаизм (если речь идет о Еврейской Библии), и христианство (в отношении в Ветхому и Новому Заветам), и что только эту форму – Библию как она есть – надлежит изучать и толковать комментаторам. Это движение прежде всего связывают с именем американского ученого Бреварда Спрингса Чайлдса (1923–2007), который говорил о том, что Библию нужно беспрекословно толковать как «Священное Писание», применяя так называемый «канонический подход» [48]. Здесь заметно стремление извлечь смысл из завершенного текста, а не доискиваться до предполагаемых источников библейской книги. И нам, утверждает Чайлдс, следует спрашивать о том, какой смысл передан нам в Книге пророка Исаии или в Евангелии от Матфея, воспринимая эти книги не как отдельные произведения и тем более не как конгломерацию фрагментов текста, а как часть всецелого канона Библии. И нам в любом случае не стоит тратить время, пытаясь понять богословие гипотетических источников, таких как J или Q. Какой бы ни была история книг – а Чайлдс ей интересовался, пусть даже и считал, что она важна исключительно для историков (а может, даже только для антикваров) и совершенно не влияет на истолкование, – теперь у нас есть Писание, книга совершенно цельная, как и прочие, и именно его нам передали и Церковь, и синагога как Священное Писание.

Этот подход, привлекая многих христиан, сплетается с распространенным чувством того, будто критики разобрали текст по кусочкам и теперь кто-то должен снова свести его воедино. Несомненно, он близок к тому, как толковали Библию еще до расцвета библейской критики, ассоциируемой с именами Спинозы и тех, кто последовал по его стопам. Он согласуется и с тем, как относятся к Библии некоторые догматики-богословы, желающие установить некую, как иногда говорят (в формальном смысле), «богословскую интерпретацию Священного Писания». Такую традицию начали своими работами двое коллег Чайлдса по Йельскому университету: Джордж Линдбек (1923–2018) и Ганс Вильгельм Фрай (1922–1988); оба считали, что Писание необходимо воспринимать как законченное целое, ибо именно им обусловлена, как выразился Линдбек, «грамматика» христианской веры – те категории и нарративы, которые делают христианство самим собой. Но ни погружение в текст, ни попытка проникнуть за его внешнюю оболочку, предстающую перед нами, сколь бы сильно они ни влекли историка, богослову в рамках такого подхода гораздо менее интересны. Богословская интерпретация Священного Писания не так далеко отстоит от того, как склонны воспринимать Библию обычные христиане: им любопытно, как, когда и где она появилась, но намного интереснее то, что она может сказать современному верующему [49].

Другая ветвь интерпретации «окончательной формы» носит более буквальный характер, и причиной ее появления на свет стало то, что на Библию обратили внимание литературные критики. Прежнее поколение литературоведов запрещало себе ее трактовать: либо потому, что она казалась слишком священной и светским критикам не позволялось к ней обращаться; либо потому, что они находили ее несовершенной с литературной точки зрения (на что еще в V столетии сетовали Иероним и Августин). Но с 1960 года литературоведы начали проявлять к Библии интерес. Сперва он был эстетическим: критики стали отмечать, что в Библии присутствует прекрасная поэзия (на самом деле об этом говорил еще Роберт Лаут в его серии лекций «О священной поэзии евреев»; см. главу 5). Первыми стали Роберт Альтер (род. 1935) в США [50] и Фрэнк Кермоуд (1919–2010) в Соединенном Королевстве [51], принимавшие участие в редактировании «Литературного путеводителя по Библии» (The Literary Guide to the Bible) [52]. (Появление такого труда предвосхищал еще Эрнест Сазерленд Бейтс, автор книги «Библия для литературного чтения» (The Bible Designed to be Read as Literature) [53].) Кермоуд, исследуя Евангелие от Марка в своей книге «Генезис тайны» (The Genesis of Secrecy), проводит параллели с творчеством Джеймса Джойса; Альтер во множестве своих книг, посвященных Еврейской Библии, тоже привлекает современную литературу и усматривает аналогии с библейским текстом. Но помимо того он показывает еще и параллели с раввинскими трактовками, и в этом соединяет библеистику с докритическим толкованием.

Ни Кермоуд, ни Альтер не предполагают, будто критические методы (Альтер прозывает их «экскаваторными») неправильны и незаконны сами по себе, но оба утверждают, что современному читателю гораздо интереснее подход литературный и что этот подход намного благотворнее. Но буквальные трактовки текста не обязательно должны проводиться в стиле англо-американской литературной критики. Существуют и подходы, принятые в континентальной Европе. В 1960-х годах к Библии начали применять французский структурализм, а потом – весь спектр постструктуральных и постмодернистских интерпретаций текста. Библией начали интересоваться ведущие литераторы, такие как Жак Деррида (1930–2004) – и опять же, они часто соединяли ее с древними раввинскими подходами. Вскоре критика такого рода перестала быть «эстетической» – в том смысле, что исследователи перестали всего лишь восхищаться красотой библейского текста, и им стало интересно, как текст ниспровергает и древнюю, и современную культуру, как он бросает вызов колониальным державам и как охватывает группы, не имеющие отношения к элите, и наделяет их силой [54]. В этом критика снова совпадает с интересами богословия – такими как вопросы либеральной теологии, уделяющей внимание тому, как текст позволяет угнетаемым группам выражать свою жажду свободы.

В наше время посткритическая библеистика цветет пышным цветом, питаемая политическими, социально-научными и постмодернистскими прозрениями, и уже давно оставила прежние заботы о датировках и литературном развитии текстов: теперь на ее повестке дня – просто так называемая Теория [55]. Как и канонический подход, но с совершенно иными заботами, она обращает внимание на текст в том его виде, в каком он предстает перед нами, и в той или иной мере равнодушна к тому, что скрыто за ним. Ряд самых утонченных литературных прочтений можно найти в трудах Поля Рикёра (1913–2005) [56]. В представлении Рикёра традиционная критика тревожится лишь о том, чтобы проникнуть за текст; его же интерес – читать «перед текстом», иными словами, так, чтобы текст связывался с современными проблемами и интересами.

Все эти типы посткритической интерпретации, возможно, напомнят нам о святоотеческих, раввинских и средневековых трактовках. В каком-то смысле колесо совершило полный оборот, и мы снова вернулись туда, где были, прежде чем вольные духи – Спиноза, Реймарус, Штраус – приступили к работе над Библией. Конечно, ни в коем случае нельзя говорить, будто все библеисты довольствуются лишь посткритическими трактовками любого рода: традиционная критика тоже процветает, и даже теория о четырех источниках Пятикнижия (JEDP) обретает новую жизнь в Израиле и в Северной Америке, причем совершенно нет чувства того, будто интерес к ней выходит из моды [57]. И, наверное, можно с уверенностью сказать, что библеистика вошла в поистине плюралистическую фазу.

18. Библейские переводы

Как будут люди размышлять над тем, чего они не в силах понять? Как будут они понимать то, что держится в тайне, на неведомом языке?.. Именно перевод распахивает окно, чтобы в него мог проникнуть свет [1]

В 2011 году свершилось знаменательное событие: минуло ровно четыреста лет с того дня, как вышла в свет Библия короля Якова. На мероприятиях, устроенных в честь юбилейной годовщины, все говорили, наверное, только о том, сколь превосходен в этой версии английский язык и сколь много он внес в развитие своего современного собрата [2]. Время от времени похвалы доходили до абсурда: я даже слышал, как кто-то предположил, что именно переводчикам короля Якова мы обязаны чудеснейшей фразой «Да будет свет!» – хотя очень сложно придумать, как еще адекватно перевести эту фразу с иврита. Иногда в мою душу закрадывались подозрения, и мне казалось, будто некоторые на самом деле считали, что переводчики и впрямь написали Библию, как если бы она была не древним текстом, переведенным на английский, а истинным творением англичан яковианской эпохи. Да, Библия короля Якова оказала невероятное влияние на англоязычную литературу, но нам бы стоило почаще напоминать себе, что сама Библия существовала задолго до того, как кто-либо в Англии решил ее перевести.

Идея, согласно которой часть Нового Завета может представлять собой греческий перевод арамейского оригинала, порой возникала в академических спорах [3], но, как правило, ее не рассматривают, поскольку она крайне маловероятна. Все апостольские послания явно создавались на греческом, да и в Евангелиях – пусть даже в их греческом присутствуют семитские конструкции и потому возникает впечатление, что их авторы знали и арамейский – ничто не свидетельствует о том, будто их переводили с семитского языка. Конечно, изречения Иисуса изначально произносились на арамейском; об этом мы читали в главе 6. И когда кому-то хочется настоять на точной формулировке тех или иных фраз – скажем, таких, которые имеют отношение к разводу и браку – этот кто-то должен вспомнить, что у этих фраз – арамейское происхождение (см. главу 12). Апостол Павел порой цитирует арамейские слова, которые, очевидно, все еще были в ходу в основанных им церквях: в число этих слов входят, скажем, такие, как авва («отец», Гал 4:6) и маранафа («Господь грядет», 1 Кор 16:22). Но в качестве свода книг Новый Завет впервые оформился на греческом, так что в целом – это не перевод.

Греческие переводы Еврейской Библии

Впрочем, традиция библейского перевода предшествует тому времени, когда был написан Новый Завет. Первый перевод Еврейской Библии был завершен в III веке до нашей эры в Египте. Евреи, жившие общинами – потомки тех, кто ушел в Египет после разрушения Иерусалима в VI веке до нашей эры – к тому времени бегло говорили по-гречески, но многие уже с трудом умели читать на иврите, и им требовался греческий вариант хотя бы Пятикнижия (Торы), чтобы читать его в синагогах наряду с еврейским оригиналом, а может быть, и вместо него. Мы можем быть уверены лишь в том, что тогда было переведено Пятикнижие; возможно, переводы других книг появились в следующем столетии, хотя к наступлению той эпохи, когда новозаветные авторы цитировали Ветхий Завет на греческом, на этом языке уже были доступны все библейские книги.

Возможно, те практические цели, ради которых перевод требовался довольно большой общине александрийских евреев, уже разучившихся свободно говорить на иврите, в достаточной мере объяснят происхождение греческого перевода Еврейской Библии. Но есть и в чем-то легендарная версия о его истоках, и документ, в котором она приведена, озаглавлен как «Письмо Аристея Филократу» и датирован II веком до нашей эры. Документ этот притязает на право считаться отчетом очевидца о том, как совершался перевод. В нем сказано, что египетский правитель, Птолемей II Филадельф, решил собрать все книги, что были в мире, в Александрийскую библиотеку (поистине, библиотека в Александрии в более поздние времена была одним из чудес света, своего рода исследовательским университетом). Помимо прочего, он возжелал обладать книгами евреев, переведенными с их «странного языка» на греческий. С этой целью он написал в Иерусалим первосвященнику Елеазару и попросил прислать ему ученых людей для совершения перевода и исправления ошибок, закравшихся в текст Торы. В каждом из двенадцати колен Израилевых выбрали по шесть человек и отправили их в Египет; эти семьдесят два переводчика справились с работой за семьдесят два дня и завершили ее в полном согласии. Именно от греческого слова, обозначавшего «семьдесят», и пошло название этой версии – Септуагинта (в наше время ее иногда для краткости обозначают римским числом – LXX). (См. также главы 12 и 14.) «Аристей» не делает откровенных притязаний по поводу богодухновенности перевода, но, вероятно, подразумевает ее: «И так случилось, что весь перевод был исполнен за семьдесят два дня, будто бы преднамеренно заранее» (Письмо Аристея Филократу, 307). (В дополнении к письму открыто говорится, что каждый из переводчиков перевел всю Библию, а когда их перевод сравнили, все они оказались идентичными.)

Такое впечатление, что «Аристей» строит свой отчет о переводе на рассказах о давнем пребывании израильтян в Египте, а также на истории Ездры. После того как иудеи отправляют к Птолемею переводчиков, правитель в ответ, как говорят, отпускает многих еврейских рабов – это явный отголосок истории о спасении евреев из Египта, о которой повествует Исход. Завершенный перевод читается вслух перед всеми евреями в Египте ради их одобрения: вероятно, этот момент призван воскресить в памяти то, как Моисей давал закон на горе Синай, а также то, как Ездра читал Книгу закона по возвращении из Вавилонского плена (Неем 8). Вскоре евреи, говорившие на греческом, уверились в том, что Септуагинта богодухновенна, и эта убежденность передалась христианской Церкви. Септуагинту стали воспринимать как улучшение еврейского оригинала, как некий новый Закон. Именно поэтому для многих авторов новозаветных книг роль Библии играла Септуагинта, а не еврейский текст – впрочем, она играла эту роль для многих христианских писателей, причем даже в тех областях, где господствовали семитские языки, скажем, в той же Сирии: в Антиохийской школе работали только со священными книгами, написанными на греческом, и не обращали никакого внимания на еврейский оригинал.

Но несмотря на это, сегодня даже христиане склонны считать еврейский текст настоящей Библией, а греческий перевод – как и Библию короля Якова – вторичным и производным, каким бы влиянием тот ни обладал. В каком-то смысле так все и есть, хотя у Септуагинты есть два аспекта, которые чуть смягчают это резкое высказывание.

Один из них в том, что LXX не всегда отражает тот еврейский текст, который знаком нам. Мы невольно склонны предполагать, будто переводчики передавали тот же самый текст, какой сегодня присутствует в печатной Еврейской Библии – ведь изначально он написан на иврите! Но это не всегда так. В ряде книг греческие выражения нельзя воспринять как перевод того текста, который мы в наши дни находим на страницах Biblia Hebraica Stuttgartensia – эталонного современного издания Еврейской Библии. Скорее, он кажется переводом более древнего или, по крайней мере, иного еврейского текста. Произведения, о которых в данном случае идет речь – это Книга Иисуса Навина, Книга Судей и Книги Царств, иными словами, главные исторические книги, а также несколько пророческих книг, прежде всего Книга пророка Иеремии, которая в Септуагинте на одну шестую часть меньше, нежели в еврейском тексте наших дней; кроме того, в греческом варианте многие прорицания появляются в совершенно иных местах. Да, кое-где греческие переводчики вполне могли сознательно менять еврейский текст, но кажется, с Книгой пророка Иеремии все как раз иначе: более краткая версия на иврите, напоминающая LXX, теперь найдена среди свитков Мертвого моря [4], которые на несколько веков древнее тех манускриптов, к которым восходит современный еврейский текст (это Кодекс Алеппо и Ленинградский кодекс, о которых мы говорили в главе 12). А значит, греческий вариант – при том, что он, несомненно, представляет собой перевод с еврейского оригинала – не обязательно окажется версией того текста, который мы сейчас считаем Еврейской Библией. Как мы видели, на самом деле в III столетии до нашей эры еще не было никакой единой Еврейской Библии – только разрозненное собрание текстов, пусть и совпадающее с тем, которое мы привыкли называть «Библией», но далеко не во всем.

Пример пассажа, в котором LXX, возможно, отражает еврейский оригинал более древний, нежели тот, с которым мы сейчас встречаемся на страницах Еврейской Библии – это фрагмент Второзакония (Втор 32:8–9), современный текст которого гласит:

Когда Всевышний давал уделы народам

и расселял сынов человеческих,

тогда поставил пределы народов

по числу сынов Израилевых,

ибо собственная часть Господа – народ Его[71],

Иаков наследственный удел Его.

Здесь, как предполагается, слова «Всевышний» и «Господь» идентичны, а сам текст говорит о том, что Бог определил столько народов, сколько было сынов Израилевых (в данном случае Израиль – еще одно имя Иакова), то есть двенадцать, но сохранил народ Израиля как свою особую собственность (тринадцатый народ?). Септуагинта дает нам совершенно иное впечатление:

Когда Всевышний давал уделы народам

и расселял сынов человеческих,

тогда поставил пределы народов

по числу богов[72],

ибо часть Господа народ Его,

Иаков наследственный удел Его.

Здесь неявно подразумевается политеистический контекст, в котором Всевышний (евр. , Элион), отличается от Господа (Яхве). Элион разделял народы по одному для каждого бога, не предполагая никакого определенного числа, и Израиль выпал Яхве. Легко представить, почему переписчик более поздних времен мог внести в этот текст изменения, стремясь устранить любые намеки на политеизм, но намного сложнее понять, зачем кому-то исправлять вариант текста, который согласуется с современной Еврейской Библией, и тем самым делать его более политеистическим. На этих основаниях большая часть современных толкователей полагает, что греки, должно быть, опирались на более древнюю версию еврейского текста, нежели та, что дошла до нас, и именно поэтому в англоязычной библейской редакции NRSV, а также во многих других современных переводах, этот текст передается в соответствии с LXX, а не с еврейским оригиналом.

Вторая проблема в том, что порой создатели Септуагинты могли сознательно менять смысл еврейских слов, желая передать версию, которая казалась им более подходящей в богословском плане. Перевод всегда подпадает под влияние того окружения, в котором работает переводчик, но Септуагинта заходит еще дальше. Это можно увидеть в ее отношении к жизни после смерти. Еврейская Библия по вопросу загробной жизни явно хранит молчание и склонна изображать мир мертвых как темный, таинственный, лишенный каких-либо положительных черт – это место, где прекратилось восхваление Бога и люди уже не могут возликовать в сопричастности к Нему. Особенно в Псалтири верующий молится об избавлении от шеола, но он просит не о том, чтобы его воскресили из мертвых, а о том, чтобы его в должный час спасли и не позволили попасть туда:

Объяли меня болезни смертные,

муки адские[73] постигли меня;

я встретил тесноту и скорбь.

Тогда призвал я имя Господне:

Господи! избавь душу мою.

Ты избавил душу мою от смерти,

очи мои от слез

и ноги мои от преткновения.

Буду ходить пред лицем Господним

на земле живых.

Пс 114:3–4, 8–9

В греческой версии этот текст порой изменен, и молитва об освобождении из шеола воспринимается как молитва о воскресении. В псалме 15 еврейский текст возглашает о Боге, спасающем просителя от преждевременной смерти: «…ибо Ты не отдаешь меня шеолу и не позволяешь верному Твоему увидеть преисподнюю»[74]. В греческом варианте [«…ибо Ты не оставишь души моей в аде и не дашь святому Твоему увидеть тление», Пс 15:10, Синодальный перевод] мы видим, что Богу еще только предстоит спасти просителя из ада, куда тот уже ниспал, и именно такое прочтение псалма предполагается в Книге Деяний святых апостолов (Деян 2:31), где он трактуется как пророчество о воскресении Иисуса.

Термины, связанные с воскресением, Септуагинта применяет и там, где еврейский текст на них даже не намекает. Например, в псалме 1 на иврите мы читаем: «…не устоят нечестивые на суде» (Пс 1:5), и это означает, что они не смогут выступить в свою защиту перед лицом суда и сопричислиться к праведным – причем речь идет только об этом мире. Нечестивым не предоставят никакого положения среди добродетельных людей, в особенности в городском совете. Но на греческом еврейское слово «устоять» передано словом со значением «воскреснуть из мертвых» (греч. ἀναστήσονται, вместо более буквального στήσονται): «не воскреснут нечестивые в совет праведных»[75] – и здесь «совет» понимается как собрание праведных в Царствии Небесном в посмертии. Это придает псалму совершенно иной оттенок смысла – и понятно, что христианам он в таком виде нравится гораздо больше. Церковь развила трактовки Греческой Псалтири, в которых во многих псалмах делался акцент на будущей надежде на возрождение. Псалмы 1, 2 и 3 рассматривались как предвещавшие воскресение Христа и потому провозглашались в дни Пасхи, как по традиции провозглашаются до сих пор на литургии часов в Римском обряде. Можно с полным правом сказать, что здесь в качестве «Библии» выступает не еврейский текст, а именно Септуагинта [6].

Вероятно, и в древнем иудаизме, и в раннем христианстве расхождения между двумя вариантами текста, еврейским и греческим, не воспринимались столь серьезно, как воспринимаются нами, привыкшими к аккуратной вычитке и точности перевода. Книга пророка Иеремии существовала в двух формах, краткой и пространной, и главы в них располагались в различном порядке, но вряд ли кому-то были известны и та и другая, а потому, говоря об «Иеремии», каждый подразумевал ту книгу, которой посчастливилось владеть его общине. На общее послание книги эти расхождения особо не влияют, и даже в тех местах, где греческий текст расходился с еврейским – скажем, в псалмах, о которых мы только что упоминали – люди не распознавали различий. Даже апостол Павел, явно владевший языками в той мере, чтобы свободно читать Священное Писание и на еврейском, и на греческом, никак не отмечает этих различий и выбирает тот вариант, который послужит на благо его аргументов или будет знаком его читателям. Так что для тех, кто говорил на греческом, Септуагинта была эквивалентом Еврейской Библии, пусть даже кое-где ее послание действительно могло расходиться с оригиналом. Возможно, это послужит напоминанием о том, что мы по-прежнему воспринимаем наши переводы так, как если бы они являлись настоящей Библией, и обычно не осознаем, какими путями они могут порой искажать первоначальное послание.

Со временем Греческая Библия расширилась, и в нее вошли другие книги помимо Пятикнижия. Как именно это произошло, нам неизвестно, но в той или иной степени этот процесс завершился к I веку до нашей эры, поскольку именно к тому времени другие книги (те, которые в иудаизме позже будут причислены к Пророкам и Писаниям) начинают цитироваться не только в новозаветных произведениях I–II столетий нашей эры, но и в сочинениях других авторов эллинистической эпохи. Но среди них появлялись и такие книги, которых никогда не было в Еврейской Библии (Книга Премудрости Соломона), и такие, еврейский оригинал которых был утрачен и нашелся лишь в недавние времена (Книга Премудрости Иисуса, сына Сирахова; Книга Товита) – иными словами, те книги, которые в конце концов были причислены у протестантов к апокрифическим. В ранней Церкви почти все принимали их как Священное Писание (см. главу 9) и совершенно не знали о том, что в иудаизме их отвергли. Впрочем, иудейская община в Александрии, по крайней мере в ранние времена, считала, что эти книги достойны находиться рядом с теми, которые вошли в Еврейскую Библию, иначе мы бы ими просто не обладали; но, как мы уже видели, из раввинского канона Священного Писания они в конце концов были исключены.

В I веке нашей эры, как только христиане сочли Септуагинту своим Священным Писанием, иудеи начали подозревать, что те подделали текст и увели его еще дальше от изначального иврита. И во II веке были предприняты по меньшей мере три попытки вернуть перевод в соответствие с еврейским оригиналом. Трое ученых, Аквила, Симмах и Феодотион – так их имена сохранены в традиции, – провели масштабную ревизию Септуагинты и в целом перевели ее точнее к прямому смыслу еврейского оригинала (см. главы 12 и 14). У Аквилы из-за этого порой едва понятен греческий, да и к тому же изобретена масса новых слов, призванных зеркально отразить иврит; а перевод Симмаха – практически новый, и греческий в нем намного изящнее в плане стиля. Ориген вписал их версии в свою «Гексаплу». Вариант Феодотиона ближе к греческому тексту книги Двенадцати малых пророков, найденному в Нахаль-Хевер близ Мертвого моря (недалеко от Хирбет-Кумран) и датированному примерно I веком до нашей эры. В его переводе сохранен характерный стиль, довольно близкий к буквальной передаче, и это показывает, что попытки провести ревизию Септуагинты и привести ее в более точное соответствие с еврейским оригиналом случались еще прежде того, как христиан стали обвинять в сознательной порче текста. В те времена явно царило чувство того, что греческий язык должен отразить то, что сказано на иврите, причем не только на уровне смысла, но и во внешнем облике особенностей текста – например, в написании слов и в необычных конструкциях [7]. Но в конце концов утвердился достаточно единообразный текст Септуагинты, хотя и в трех исправленных изданиях (редакциях), которые отличались в деталях и использовались в различных областях: в Александрии и остальном Египте обращались к изданию Исихия; в Константинополе и Антиохии – к изданию Лукиана Антиохийского, а в землях, лежавших меж этих областей – к «Гексапле» Оригена, как сообщает нам Иероним [8].

Арамейские переводы

Если евреям, жившим в Египте, требовалась Библия на греческом, то иудеи, населявшие Палестину и их общины, живущие диаспорами к востоку от нее, говорили на арамейском, и примерно с того же времени, когда Библию начали переводить на греческий, стали появляться и арамейские версии. Возможно, у нас есть отсылка к толкованию библейского текста на арамейском во времена Ездры, когда он читал Тору, а левиты «присоединяли толкование» (Неем 8:8). Довольно долго библейский текст, очевидно, звучал на арамейском только в устной форме: по сути, лишь по наступлении христианской эры, причем далеко не сразу, появилась мысль (по крайней мере в теории) создать арамейскую версию Библии специально для того, чтобы читать ее в синагоге после изучения Священного Писания, и при этом делать это должен был не тот, кто читал отрывок из священных текстов, а другой человек: так подчеркивалось отличие между божественным словом и словами переводчика – чтобы не создалось даже подобие впечатления, будто перевод был богодухновенен. Тем не менее арамейские версии, известные как таргумы, в должный час были записаны [9]. Три главных таргума дошли до нас: это Таргум Онкелоса, изложение Пятикнижия, в III веке ставший официальной версией и, возможно, основанный на других вариантах, значительно более древних; Таргум Ионафана, перевод пророческих книг, созданный примерно в то же время [10]; и Неофитский Таргум, охватывающий все Пятикнижие. Неофитский Таргум, возникший, вероятно, в IV веке нашей эры в Палестине, был открыт только в XVI веке и ныне находится в Ватикане. Он был опубликован и переведен в 1960-х годах, когда поняли, что он, вопреки прежним представлениям, не совпадает с Таргумом Онкелоса. Есть и ряд других фрагментарных таргумов, и ясно, что они охватывали всю Еврейскую Библию; впрочем, таргумы с текстом Писаний сохранились хуже всего, возможно, потому, что ко многим книгам из этого раздела на иудейском богослужении совершенно не обращаются. Таргумы явно редактировались на протяжении долгого периода, и в них содержатся отсылки к событиям, свершившимся много после того времени, о котором повествуют истории и изречения в священных текстах оригинала: например, в таргумах время от времени появляются даже отсылки к исламу. Кроме того, эти переводы могут быть весьма «вольными», иными словами, они часто расширяют формулировки еврейского текста, усложняют их или даже им противоречат. Например, текст в Книге пророка Исаии (Ис 19:24–25) гласит:

В тот день Израиль будет третьим с Египтом и Ассириею; благословение будет посреди земли, которую благословит Господь Саваоф, говоря: благословен народ Мой – Египтяне, и дело рук Моих – Ассирияне, и наследие Мое – Израиль.

Это на удивление универсальное послание явно было не по душе автору таргума, и он перевел текст, изменив его смысл, и после правки тот уже относился к израильтянам, жившим в Египте и Ассирии, и говорил о том, что те восторжествуют, когда Египет и Ассирия вступят в войну друг с другом [11].

Диалект арамейского, на котором говорили в Эдессе (теперь это Урфа в юго-восточной Турции), также получил свою христианскую версию обоих Заветов, и Ветхого, и Нового, известную как Пешитта – вероятно, во II веке или в III столетии нашей эры: как правило, этот диалект называют сирийским. Он жив и по сей день – в Библии тех Церквей, в которых говорят на сирийском (это Церковь Востока, Сиро-яковитская Православная Церковь и Маронитская Католическая Церковь в Ливане).

Латинские переводы

Греческий язык представлял собой лингва франка всего эллинистического мира – иными словами, средиземноморского региона, считая и большую часть той области, которую мы сегодня называем Ближним Востоком – со времен Александра Македонского, то есть с конца IV века до нашей эры, до первых лет Римской империи, наставших три столетия спустя, и даже потом от римлян, занимавших высокое положение в обществе, ожидали знания греческого. На Востоке латинский заменил его лишь много позже того, как настала христианская эра. Даже Послание к Евреям, написанное, как полагают многие, в Риме, совершенно естественным образом предстает перед нами на греческом языке; и кроме того, ранние христианские богослужения в том же Риме совершались на греческом, завещав современной Церкви (как мы видели в главе 6) такое приуроченное к этому выражение, как Κύριε ἐλέησον («Господи, помилуй!»). Но все же на Западе латынь в конце концов вытеснила греческий из всех классов общества, и из высших, и из низших – и тут же возникла ясно ощутимая необходимость создать Библию на латинском. И с конца I века нашей эры, особенно в Северной Африке, начинают появляться переводы христианских текстов на латынь, известных под названием старолатинских (или Vetus Latina). Лучшее свидетельство о Vetus Latina – это Кодекс Безы, манускрипт V века, в котором приведена вся Библия на греческом и латинском: в 1581 году эту рукопись преподнес в дар Кембриджскому университету Теодор Беза (см. главу 12) [12]. Как и во всех ранних латинских переводах, здесь оба Завета, и Ветхий, и Новый, переведены с греческого, и к еврейским текстам в работе не обращались: крайне мало кто из христиан знал иврит в первые несколько столетий нашей эры. (Новый Завет, конечно же, все равно был написан на греческом.)

Вульгата: начало Евангелия от Иоанна в Евангелии святого Августина, принесенном из Англии в Италию в 597 или 601 году, в дни миссии Августина Кентерберийского, и по-прежнему используемом при вступлении в должность архиепископа Кентерберийского

Первым, кто переводил Библию на латынь, взяв за основу Ветхого Завета еврейский текст, был Иероним (347–420) [13], и выполнял он этот перевод по настоянию папы Дамаса. Сперва Иерониму, когда он был в Риме, поручили провести ревизию латинского Нового Завета в свете самых древних доступных манускриптов. Ни одного из них до наших дней не сохранилось, но они были очень разнообразными, и пострадали, как и часто случалось с новозаветными рукописями, от склонности переписчиков согласовывать Евангелия друг с другом, исходя из того, что любое отсутствие в одном из Евангелий фразы или случая, упомянутых в другом или в других – это ошибка. А это вело к тому, что переписчик добавлял «исчезнувший» материал, и в конце концов Евангелия начинали все больше и больше походить друг на друга. Иероним это понял – и исправил «исправления», а на основе опыта решил продолжить и провести ревизию всей Латинской Библии – или же, по существу, перевести ее собственноручно. Это случилось после того, как он в 386 году поселился в Вифлееме, где познакомился с иудеем, обратившимся в христианство, и тот научил его ивриту. Работая в библиотеке Кесарии, Иероним обратился к «Гексапле» Оригена, где нашел и Еврейскую Библию, и греческую Септуагинту (и в том числе – версии Аквилы, Симмаха и Феодотиона), а потом, в одиночку, создал полную версию всего Священного Писания – и Ветхий Завет, и Новый Завет, каждый из которых он называл соответственно ветхим и новым свидетельством (instrumentum). Иероним сообщает нам, что в ходе работы над Еврейской Библией советовался с несколькими учеными иудеями.

Не все приняли перевод Иеронима с распростертыми объятиями. Когда его вместо всем известного старолатинского перевода прочли в церкви в ливанском Триполи, там, по всей видимости, вспыхнул бунт. Люди часто встречают в штыки новые версии Библии, и старолатинские переводы использовались в Северной Африке еще долгие века. Но со временем перевод Иеронима упрочил свое положение, особенно в Италии и, следовательно, в Северной Европе, став «общепринятой» версией, иными словами, самой распространенной: по-латыни это звучало как biblia vulgata, отсюда перевод и получил свое название – Вульгата. Впрочем, на самом деле так его начали называть только в XVI веке, и это даже несмотря на то, что такое название прилагалось еще к предшествующим старолатинским переводам.

Вульгата Иеронима, в том ее виде, какой известен нам, содержит переведенные с иврита книги ветхозаветного канона, за исключением Псалтири; также Книги Ездры [Ездры-Неемии] и Книгу Даниила, переведенные с иврита и арамейского; а кроме того, с греческого переведены части уже упомянутой Книги Даниила и Книга Есфири, а с арамейского – Книга Товита и Книга Иудифи. Псалмы переведены по «Галльской Псалтири». Что же касается оставшихся книг – это Книга Премудрости Соломона, Книга Екклесиаста [Сирах], две Книги Маккавейские и Книга пророка Варуха, то они приведены на старолатинском: Иероним их не переводил, не пересматривал и не исправлял. Новый Завет представлен в проверенной им форме [14].

Другие переводы

В Средние века появлялись и другие переводы Библии, как всей, так и частично, на разных языках, и часто они помогали в изучении Священного Писания. Еврейскую Библию, записав ее, скорее всего, еврейским письмом, перевел на арабский Саадия Гаон, предводитель иудейской общины в Вавилонии в X веке нашей эры. К его версии по-прежнему обращаются некоторые иудеи в Йемене, хотя уже появились и более современные арабские версии Библии. Средневековые библейские переводы, сделанные христианами, сохранились и на эфиопском, и на многих европейских языках. Часто переводили Псалтирь, как правило, ради того, чтобы помочь монахам заучить псалмы и читать их по памяти на литургии; как правило, оригиналами для будущих переводов выступали латинские тексты. В Германии остались фрагменты Псалтири с IX века, связанные с аббатством Райхенау на Боденском озере (прежде оно называлось Констанцским озером), а также полный перевод Библии, который выполнил в XIV столетии Маркварт Биберли (1265–1330), монах-доминиканец из Цюриха. До наших дней дошли и остатки Библии на готском, одном из восточногерманских языков (ныне мертвом), и Библия – почти что единственное свидетельство этого языка; кроме нее, есть только толкование библейского текста, тоже написанное на готском и озаглавленное «Скиринс» (Skeireins): в переводе с готского это означает «Пояснение». Перевод Библии, выполненный епископом Вульфилой, восходит к IV веку, и это поразительно ранний срок для перевода на один из языков Северной Европы – даже несмотря на то что готский в те дни был распространен очень широко, и на нем говорили как в областях Италии и Франции, так и в тех землях, которые по традиции считаются немецкими.

В Англии, как говорят, над английским переводом Евангелия от Иоанна трудился Беда Достопочтенный – незадолго до своей смерти, постигшей его в 735 году; а король Альфред (849–899), по всей видимости, переводил Псалтирь – или же, что вероятнее, оказывал покровительство ее переводчикам. В 1010 году Эльфрик Грамматик завершает скорее не перевод, а лаконичный пересказ ряда повествовательных книг Ветхого Завета; впрочем, он сам писал, что тревожится о переводе, боясь, как бы невежественные люди не поняли его неправильно. В позднем Средневековье подобный подход укрепил свои позиции, и мирянам с большой неохотой позволяли читать Библию, что и питало гнев Реформаторов. С настоящим переводом (именно переводом, а не пересказом) Евангелий можно ознакомиться в нортумберлендском Евангелии из Линдисфарна, в котором латинский текст снабжен глоссой с межстрочным пословным переводом на местный диалект английского.

Библию перевели и на славянские языки – это сделали в IX веке Кирилл (826–889) и Мефодий (815–885) в ходе своей миссии: их текст, в отличие от большинства западных версий, изначально задумывался не для частного изучения, а для литургии. Как гласит написанное позднее «Житие Мефодия», он перевел всю Библию на славянский – который сейчас назван церковнославянским – за шесть месяцев в 884 году. Возможно, это преувеличение, и он перевел лишь тексты, которые читались на литургии. Но у нас есть манускрипт из X века, «Зографское Евангелие», и в нем полностью содержатся все четыре Евангелия, переведенные на славянский. Завершенная Славянская Библия появилась не раньше XV века.

Переводы Реформаторов

После того как завершил свою работу Иероним, великая эпоха библейских переводов наступила лишь во времена Реформации и в годы, предшествующие ей, когда Библия заняла более важное место в системе христианства и стала считаться крайне важной. Еще почти за восемьдесят лет до того, как появился перевод Лютера, с 1466 года, Библию начали переводить на различные немецкие диалекты, и переводили до 1522 года; в 1471 году ее перевели на итальянский; в 1477 году – на голландский; в 1478 году – на испанский и чешский; а в 1492 году – на каталанский. Сильнейший импульс был придан развитию библейских переводов в 1439 году, когда Иоганн Гутенберг изобрел свой печатный станок, благодаря которому быстрое распространение книг впервые стало реальным. Диармид Маккаллох выдвинул аргумент, согласно которому расцвет библейских переводов не был создан Реформацией, а помог ее породить, и в поддержку этого довода свидетельствует огромное количество версий, появившихся в XV веке, еще задолго до того, как Реформация, согласно нашим датировкам, вообще началась в сколь-либо серьезной мере [15].

Средневековый перевод Вульгаты на средненемецкие диалекты появился в 1350 году, а напечатали его в 1466 году, но те, кто переводил текст, не знали ни греческого, ни иврита. Впрочем, Лютер обратился к недавно вышедшему Новому Завету на греческом языке, опубликованному Эразмом (см. главу 16), и, едва получив его экземпляр, приступил к его переводу на немецкий. Свой труд он завершил в 1522 году с помощью Филиппа Меланхтона (1497–1560), близкого друга и наследника большей части учения. Полный перевод Ветхого Завета вышел в 1534 году. К тому времени Новый Завет в переводе Лютера уже разошелся очень широко, и его даже перевели на нидерландский, датский и шведский. Помимо прочего, Лютер достиг того, что выковал из множества диалектов такой немецкий язык, который могло понять большинство немецкоговорящих: в то время немецкий был намного более разнородным, нежели английский; однако для северных областей Германии Новый Завет переводился на нижненемецкий, а к необычным терминам приводились глоссы.

Католики ответили на перевод Лютера появлением своих; впрочем, первый из них, автором которого был Иероним Эмзер (1477–1527), выполнялся по поручению Георга Бородатого, герцога Саксонского, и представлял собой адаптацию ранней версии лютеровского Нового Завета, подправленную ради большего соответствия с Вульгатой. Перевод Эмзера вплоть до XVIII века использовался как широко распространенная немецкая католическая Библия. Последующие переводы Библий на немецкий тоже держались близко к тексту Лютера – в них просто меняли противоречивые термины так, чтобы те свидетельствовали в поддержку католических убеждений. Библия Лютера в столь великой мере придала облик немецкому языку, что кому-либо другому было очень трудно – и по-прежнему трудно – создать лучшую альтернативу, хоть протестантскую, хоть католическую. Такие же сложности возникают с английским, в котором господствует Библия короля Якова.

Кстати, что касается англоязычных Библий, то первыми из них, написанными на среднеанглийском, были Библии «последователей Уиклифа», ассоциируемые с именем Джона Уиклифа, но созданные, скорее всего, не им. Появлению этих Библий, как и возникновению движения лоллардов, воспротивились церковные иерархи – и равно так же они воспротивились самой идее перевода Библии. В долгосрочном плане более важную роль сыграл Уильям Тиндейл (1494–1536): он сумел получить экземпляр лютеровского Нового Завета и в 1526 году, на основе греческого текста, создал свой собственный перевод Библии на английский язык. По этому поводу Маккаллох замечает:

Тиндейл был уроженцем Форест-оф-Дин, отдаленного западного края, граничившего с Уэльсом, и нет ничего странного в том, что его увлеченность искусством перевода проистекает из детства, когда в каждый базарный день он повсюду слышал смешанный англо-валлийский говор. Он обожал язык и речь, как обожает гурман свои яства; он приходил в восторг при мысли, что может применить два прекрасных англосаксонских слова, ‘gospel’ и ‘worship’ [ «евангельская весть» и «вероисповедание»], там, где переводчикам на другие языки оставалось ограничиваться лишь греческим ‘εὐαγγέλιον’ и латинским ‘cultus’, и – когда настало время перейти к Ветхому Завету – он радовался, открыв для себя то, что иврит сочетается с английским языком намного лучше, нежели с греческим [16].

Тиндейл, как и многие переводчики того времени, добавлял комментарии явно протестантского характера и переводил спорные слова в духе протестантизма – так, у него, как и у Лютера, термин, в ту эпоху понимаемый как ‘покаянные дела’, ‘епитимия’ (англ. penance) был передан словом ‘раскаяние’ (англ. repentance), что подрывало всю систему «покаянных дел» и в ее теоретических основах, и в ее практическом воплощении, и в том числе касалось индульгенций (см. главу 16). Из-за этого множество копий его книг сжигали на кострах, а в 1529 году Томас Мор написал на перевод Тиндейла официальное опровержение, объявив его еретическим. Сам Тиндейл, получив клеймо еретика, в конце концов был арестован, и в 1536 году его казнили в Нидерландах, где он уже наполовину завершил перевод ветхозаветной Библии – с иврита, выучив язык самостоятельно при помощи того, что уже было издано из лютеровского Ветхого Завета [17].

Впрочем, спустя всего лишь год версия Тиндейла, вместе с его незавершенными переводами, была полностью закончена и вышла на английский рынок как «Мэтьюсова Библия». Ее текст продолжил и согласовал один из помощников Тиндейла, Джон Роджерс, и Генрих VIII даровал этой Библии королевское разрешение. Да, вот так быстро все менялось в бурной атмосфере ранней Реформации. Ближе к концу 1539 года появилась Большая Библия: ее, как главный редактор, подготовил Майлз Ковердейл по поручению Томаса Кромвеля. Они стала первой «официальной» английской Библией и обрела свое место в церквях многих епархий [18]; кроме того, она пользовалась огромным успехом в Шотландии. В плане текста она была близка к Тиндейловской Библии, но ту часть Ветхого Завета, работу над которой Тиндейл не завершил, Ковердейл переводил не с иврита, а на основе латинской Вульгаты и лютеровского немецкого текста, а также той версии, над которой еще раньше, в 1535 году, трудился сам [19]. Второе издание, вышедшее год спустя, было уже с предисловием; его написал Томас Кранмер, архиепископ Кентерберийский (1489–1556). В 1560 году вышла Женевская Библия; ее создали те, кто бежал в Женеву от преследований королевы-католички Марии Кровавой (среди них был и Ковердейл). Эта Библия оказала немалое влияние на последующие английские версии и заменила Большую Библию в частных или домашних занятиях: именно ее читали Шекспир, Джон Донн и Джордж Херберт. Кроме того, именно ее напечатали в 1579 году в Шотландии как первую Библию на родном языке. В 1568 году попытались улучшить сразу и Большую Библию, и Женевскую Библию – и создать так называемую Епископскую Библию, которая в своих трактовках и переводах представляла бы некий компромисс, чуть умерив более кальвинистский дух женевской версии. Епископская Библия не снискала большой популярности, но сформировала основу для ревизии, проведенной в 1611 году – той самой, в ходе которой появилась на свет Библия короля Якова.

К 1582 году на английском вышла и официальная католическая версия Нового Завета – перевод Дуэ-Реймса; Ветхий Завет был переведен вслед за ней, в 1609–1610 годах. Версия эта представляла собой английский перевод Вульгаты, выполненный с тем расчетом, чтобы англоязычные католики могли ответить на протестантское «злоупотребление» священными текстами и избавить себя от чтения еретических переводов. В ней приводились подробнейшие примечания, призванные сохранять читателей на верном пути – как и в большинстве Библий того периода.

Вскоре Библии появились почти на всех европейских языках, и полный их обзор превратился бы просто в сплошной список. В большинстве североевропейских языков возобладал протестантский перевод, созданный в эпоху Реформации: так, скажем, в Германии это Библия Лютера (со множеством последующих переработанных и исправленных изданий); ее перевод на нидерландский вышел в 1526 году; Новый Завет на чешском появился в 1549-м, а на польском – в 1563-м. Совсем скоро вышли на католическом европейском юге возникли переводы на романские языки: первая французская католическая Библия вышла уже в 1550 году, а классическое испанское издание – в 1559-м. Первая итальянская версия, получившая широкое распространение, восходит к 1603–1607 годам; в 1640/41 году ее перепечатали; создал ее Джованни Диодати, и переводил он не с латыни, а с иврита и греческого (впрочем, иные версии появлялись и раньше, еще в 1530-х годах). Ни одна из французских версий не смогла стать эталоном: во Франции не было своего Лютера, а к библейским переводам относились как к уклонению в ересь. Да и к тому же папа римский Пий IV своим указом запретил использовать Библии на родных языках, так что к созданию романских версий больше тяготели протестанты – по крайней мере предполагается, что они проявляли к этому склонность. Католики обращались к таким Библиям только для частного изучения, но не для публичных богослужений, которые совершались исключительно на латинском вплоть до 1960-х годов [20].

В Британии решительный шаг был сделан в 1604 году, когда пуританская партия в Церкви Англии предложила королю Якову (Яков I Английский, Яков VI Шотландский) сделать новый библейский перевод, способный улучшить и Епископскую Библию, и Женевскую. Ранние версии часто создавались в спешке, но Библия короля Якова планировалась очень тщательно, и над ней вела работу целая комиссия переводчиков, трудившихся в шести «командах»; размещались они в Оксфорде, Кембридже и Вестминстере. За основу они должны были брать Епископскую Библию, но были вольны обращаться и к другим версиям, а при необходимости переводить самостоятельно, когда того требовали новые познания в области иврита, арамейского и греческого. Работа заняла шесть лет, и в итоге в 1611 году появилась «Авторизованная версия», хотя формально ее, конечно, никто не авторизовал: она просто стала самой популярной версией Библии из всех, что вышли в печать [21]. В предисловии переводчики говорят так…

О добрый христианин, читающий эти строки, поистине, изначально мы никогда и не думали, что у нас возникнет необходимость в создании нового перевода, как не думали и о том, чтобы создать ошибочный перевод или достойный… но мы стремились лишь улучшить уже достойные, или же составить из множества достойных один, который стал бы главным из достойных и возражать которому было бы несправедливо; именно в этом и заключалось наше предприятие, в этом и состояла наша цель.

Итак, Библия короля Якова была не новаторством, а исправленным и дополненным изданием, и многие из ее поразительнейших фраз можно возвести еще к Тиндейлу, хотя, конечно, важно помнить о том, что многие из них – это просто совершенно естественная передача оригинала. Как я указывал в начале главы, наличием в нашем языке таких прекрасных реплик, как «Да будет свет!» или «В начале было Слово», мы не обязаны тем, кто переводил «Авторизованную версию»: эти выражения представляют собой очевидный способ передать на английском соответствующие фразы – еврейскую и греческую (Быт 3:3 и Ин 1:1). И их появлением мы обязаны тем, кто творил, соответственно, в VI веке до нашей эры (автор «Священнического кодекса», или источника P) и в I веке или же II столетии нашей эры.

Пусть даже английский в Библии короля Якова, несомненно, находится на высочайшем уровне [22], во многих местах он уже в 1611 году был слегка архаичен, и в этом соответствовал нормам английской «Книги общих молитв», а она восходит к 1549 году, несмотря на то что ее нынешнее издание пересмотрели и исправили в 1662 году. Переводчики, работавшие над Библией короля Якова, стремились к стилю возвышенному и величавому, а вовсе не к разговорному, и устраняли веселые фразочки, которые, порой встречались в версии Тиндейла, – и, скажем, такие реплики, как «И был Господь с Иосифом, и тому весьма свезло» (Быт 39:2) в Библию короля Якова не попали, как и фраза «Иосиф на вид был милашка» (Быт 39:6)[76].

В XVII–XVIII веках появились и новые версии Библий на многих языках: часто их создавали одиночки, и «официального» статуса этим переводам никто не присваивал. Но порой они обретали немалую популярность в народе: особенно так можно сказать о французском переводе, автором которого стал в конце XVII века Луи-Исаак Леметр де Саси (1612–1684). Саси был янсенистом (янсенистов сближали с некоторыми протестантами общие взгляды на высокую доктрину божественного предопределения), и потому некоторым его перевод казался подозрительным, но книгу ждал огромный успех как у протестантов, так и у католиков, и ее цитировал Блез Паскаль (1623–1662) в своих «Письмах», успев ознакомиться с ранней версией. Из английских переводов того времени ни один не смог завоевать доверие многих столь же быстро, как сделала это Библия короля Якова, безраздельно властвовавшая до конца XIX столетия; впрочем, как мы еще увидим, иногда предпринимались и новаторские попытки перевести Библию в более современном стиле.

В эпоху Реформации в Восточной Европе Библию перевели на литовский и словенский, а за пределами Европы католические миссионеры создали ее японскую версию. В 1784 году появилась первая Библия на корейском – ее тоже перевели католики, – а вот первая китайская Библия возникла лишь в XIX столетии, и уже при содействии протестантов. В России первую полную Библию, имевшую хоть какой-то успех, создали в XVIII веке; она известна как Елизаветинская Библия. Это авторизованная версия Русской Православной Церкви, и она написана не на русском, а на церковнославянском; впрочем, ряд библейских пассажей на церковнославянском был известен еще со времени Кирилла и Мефодия, обративших славян в христианскую веру в IX столетии. В XVIII веке Библию перевели и на язык эскимосов.

Современные переводы

За два последних столетия Библию перевели в огромном множестве вариантов почти на все языки мира, по крайней мере на те, что обладали письменностью. И часто библейские переводчики выходили на передовую, когда эту письменность требовалось создать. А в то же время во многих областях, где Библия уже была, языки развивались, и возникало стойкое чувство того, что ее следует осовременить. Это можно показать на примере того, как шла история Английской Библии в современную эпоху.

В 1870 году в Церкви Англии решили выпустить исправленную и пересмотренную версию Библии короля Якова, сделав ее более «верной», иными словами, лучше совпадающей с еврейскими, арамейскими и греческими текстами, причем хотели передавать то или иное слово оригинала одним и тем же английским словом по всей Библии, где только возможно. Цель эта, справедливо будет сказать, недостижима: характерные черты «целевого» языка (в данном случае английского) не позволяют всегда следовать принципу одного и того же слова и при этом неизменно сохранять английскую фразу осмысленной. Тем не менее такую попытку все же предприняли, и в 1885 году появилась «Пересмотренная версия» (Revised Version, RV) – после того как в 1881 году, ее отдельной частью, опубликовали один только Новый Завет. Эта версия потерпела неудачу – в том плане, что не сумела заменить «Авторизованную версию» ни в частной, ни в публичной сфере применения даже несмотря на то, что в ее основе лежали огромные достижения в изучении библейских языков и манускриптов, найденных с XVII века. Но она преуспела в другом: благодаря ей сама идея пересмотренного и исправленного издания превратилась в реальную возможность. Переводчики «Пересмотренной версии» воспользовались помощью Американской экспертной комиссии, и в США под началом этой комиссии в 1901 году вышла в слегка измененном варианте «Американская стандартная версия» (American Standard Version, ASV); этот перевод предпочли многие в Северной Америке.

Библия короля Якова: первое издание 1611 года.

Начало Евангелия от Иоанна

В XX столетии английские переводы Библии пошли лавиной, и эта лавина продолжается по сей день. На других языках переводов меньше, а переводчики часто направляли усилия на то, чтобы создать версию Библии на языках, где ее еще не было вовсе: по сути, люди, переводившие Библию, одними из первых записывали и анализировали языки, прежде лишенные системы письменности, стремясь перевести на эти языки Священное Писание. Этот труд вершат Объединенные библейские общества, всеобъемлющая организация, в которую входят 146 национальных библейских обществ из более чем 200 стран. Входит в нее и Британское и иностранное библейское общество (ныне известное как просто Библейское общество), основанное в 1804 году. Кроме того, во многих странах существуют независимые переводческие организации, например – Переводчики Библии «Уиклиф», ревностные евангелики. И, как правило, лингвистические умения и знания библейских переводчиков находятся на высочайшем уровне.

Пересмотр прежних версий

Современные переводы, в общих чертах, подразделяются на три вида. Во-первых, есть пересмотренные и исправленные издания прежних версий: если говорить о Библиях, вышедших на английском, то это пересмотренные издания Библии короля Якова. В 1937 году церкви США и Канады решили выпустить новую версию Библии короля Якова, призванную заменить «Американскую стандартную версию», но при этом настолько близкую к традиции «Авторизованной версии» и Тиндейловской Библии, насколько это будет разумно, с учетом возросших познаний в библейских языках и культуре. Эта «Пересмотренная стандартная версия» (Revised Standard Version, RSV) была опубликована в 1952 году. (За ней, в 1957 году, в «Пересмотренной стандартной версии» были изданы Апокрифы [24].) В ней позволялось осторожно исправлять текст в тех местах, где он был явно искажен, но в остальном она следовала масоретскому тексту Еврейской Библии и арамейского Священного Писания, а также особому критическому изданию греческого Нового Завета. Одним из очевидных новшеств стало то, что в случае в Книгой пророка Исаии «Пересмотренная стандартная версия» в нескольких местах выбрала варианты из манускрипта с этой книгой (1Qlsaa), недавно найденного среди свитков Мертвого моря.

«Пересмотренная стандартная версия» представляла собой умеренно и аккуратно исправленное издание Библии короля Якова, и вскоре ее сочли полезной и в обучении, и в совершении богослужений: она звучит как «Авторизованная версия» и при этом проясняет те места, которые в той непонятны или даже бессмысленны. Например, в Библии короля Якова, во Втором послании к Фессалоникийцам (2 Фес 2:6–9), приводится такой текст:

И ныне вы знаете, что́ не допускает открыться ему в свое время. Ибо вершится уже тайна беззакония, и лишь тот, кто ныне препятствует ей, воспрепятствует, пока не будет устранен с пути. И разоблачен будет тогда тот нечестивец, коего Господь уничтожит духом уст Своих и истребит светозарностью пришествия Своего: даже его, коего пришествие, по действию сатаны, будет со всякою силою и знамениями и чудесами ложными[77].

Библия короля Якова (KJV/AV)

И знаете вы, что́ удерживает его сейчас, чтобы мог он открыться в свое время. Ибо тайна беззакония уже в действии, и лишь тот, кто сдерживает ее сейчас, продолжит это, пока не будет отдален. И тогда откроется беззаконник, которого Господь Иисус убьет дыханием уст Своих и истребит явлением Своим и пришествием Своим. Пришествие беззаконника, по действию сатаны, будет со всей силою и с притворными знамениями и чудесами.

«Пересмотренная стандартная версия» (RSV)

Что именно это значит, остается неизвестным: так апостолу Павлу (или псевдо-Павлу) видится неминуемое и близкое грядущее, и эти строки говорят о главном злодее, которому предстоит положить начало событиям последних дней – возможно, это римский император. Но «Пересмотренная стандартная версия» по крайней мере позволяет хоть как-то понять, о чем речь!

Одним из значительных достижений «Пересмотренной стандартной версии» было то, что к пониманию ее ценности пришли и католики, и православные Восточного обряда – и в итоге появилось Экуменическое издание, опубликованное в 1973 году: Общая Библия. Ее разделили на четыре части: Ветхий Завет; книги, отнесенные в Католической Церкви к второканоническим (иными словами, большая часть тех книг, которые у протестантов причислены к Апокрифам); три книги, отнесенные у протестантов к Апокрифам и отсутствующие в католических Библиях; и Новый Завет. В 1974 издание расширили, добавив книги, признаваемые лишь Восточными Православными Церквями (псалом 151, Третья книга Маккавейская и Четвертая книга Маккавейская).

В недавние годы «Пересмотренная стандартная версия» сама была пересмотрена, и возникла «Новая пересмотренная стандартная версия» (New Revised Standard Version, NRSV), вышедшая из печати в 1989 году. Издание с Апокрифами следует тексту «Пересмотренной стандартной версии» от 1974 года, и в него включены все книги, которые присутствуют в канонах католиков, протестантов и православных. Главной переменой, во-первых, стал недискриминационный язык, в котором местоимения мужского рода везде, где это возможно, заменяются формулировками без разделения по гендерному признаку. Так, фраза «Блажен муж, который не ходит на совет нечестивых» (Пс 1) заменяется на «Счастливы те, кто не следует советам нечестивых»; а в послания Павла вместо «братья» ставится «братья и сестры». Этого вопроса я еще коснусь. Большинство конформистских церквей в Великобритании и Северной Америке приняли «Новую пересмотренную стандартную версию», и она, таким образом, обрела поистине экуменический охват, а кроме того, именно по ней предпочитают учиться во многих университетах и семинариях.

Как уже отмечалось, мало на каких языках существуют полуофициальные версии Библии, переведенные в духе Библии короля Якова, но там, где они есть, в XX–XXI веках появлялись и новые версии. Немецкая Библия Лютера выдержала ряд пересмотренных и исправленных переизданий, но все они оставляют основной стиль неизменным: для немецких протестантов Библия Лютера – это и есть «Библия», равно как и для протестантов британских и североамериканских «Библия» – это Библия короля Якова. Самое современное издание Библии Лютера вышло в свет в 2016 году, к празднованию 500-летия со дня начала Реформации, которое прошло в октябре 2017 года. Издание следует традиционному духу, но все, чего мы достигли в изучении Библии за последние годы, в нем учтено.

Новые переводы

Второй вид переводов – или, скорее, вторая категория – это те, что делаются «с нуля», без обращения к каким-либо принятым по традиции источникам, и при этом – с использованием современной идиоматики. На английском языке квинтэссенцией такого подхода стала «Новая Английская Библия» (New English Bible, NEB), экуменическая версия, инициированная Церковью Шотландии и опубликованная в 1961 году (Новый Завет) и в 1970 году (Ветхий Завет и Апокрифы). Ее исправленная версия, «Пересмотренная Английская Библия» (Revised English Bible, REB), но к ней – и, как мне кажется, к сожалению – обращались крайне редко из-за того, сколь популярной стала «Новая пересмотренная стандартная версия». В плане стиля и «Новая Английская Библия», и «Пересмотренная Английская Библия» пытаются передать библейский текст так, словно он написан в прямом смысле слова вчера – насколько позволяют структуры изначальных языков. Эта версия чем-то похожа на переводы с древних и современных языков, выходившие в серии Penguin Classics в 1950-х и 1960-х годах: они рассчитаны на читателя с высоким уровнем образованности, но их стиль современен и избегает архаизмов. В них нет архаичных форм местоимений второго лица (‘thou’, ‘thee’)[78], в то время как в «Пересмотренной стандартной версии» (RSV) они оставлены, когда говорящий обращается к Богу, но не к людям («Новая пересмотренная стандартная версия», NRSV, от такого разделения, напротив, воздерживается и тоже избегает архаичных форм). Даже в печатном формате «Новая Английская Библия» проявила новшество: текст в ней идет непрерывными абзацами, а не разделен на стихи, и в ней уже нет двойных колонок. В частности, с Ветхим Заветом в ней поступили довольно радикально: перераспределили текст там, где он, как полагали, был перепутан (например в Книге Иова) и ввели новые значения еврейских слов, взяв за основу другие слова в родственных семитских языках. (Что касается последней тенденции, то многие сочли ее подозрительной, и в «Пересмотренной Английской Библии» от нее часто решали отказаться.)

Идея переложить Библию на современную манеру речи не была изобретением экспертных комиссий, принимавших участие в работе над «Новой Английской Библией»: первопроходцами в этой области стали одиночки еще в ранние годы XX столетия. Среди самых успешных оказались версии Нового Завета, авторами которых были Джеймс Моффат (Великобритания, 1913; Ветхий Завет в переводе Моффата появился в 1924 году), Эдгар Джонсон Гудспид (Америка, 1923) и Джон Бертрам Филлипс (Великобритания, 1958). Филлипс пытался передать идиомы в стиле, подходившем к современной культуре: так, скажем, «святое целование», которым, по словам апостола Павла, верующим следует приветствовать друг друга (см. Рим 16:16), в переводе стало «сердечным рукопожатием», а слова «друг! пересядь выше» (Лк 14:10) переданы как «Мой милый друг, мы можем предложить намного более вам подобающее место», – и последний упомянутый случай предупреждает нас о том, что переводы могут устаревать довольно скоро и не застрахованы от проявлений того социального класса, к которому принадлежит переводчик. К слову, вот так в переводе Филлипса выглядит уже рассмотренный нами пассаж из Второго послания к Фессалоникийцам (2 Фес 2:6–9):

Вероятно, вы также вспомните, как я не раз говорил о «сдерживающей силе», которой предстоит пребывать в действии до тех самых пор, пока не настанет время для появления этого человека. Пагубный порок уже тайно вершит свои деяния, но проявления его активности ограничены до тех пор, пока то, что я назвал «сдерживающей силой», не будет устранено. Когда же это случится, беззаконный человек будет ясно виден – и тем не менее, истина Господа Иисуса провозвестит беззаконному его участь, и блистающее великолепие пришествия Господа Иисуса станет для беззаконного совершенным истреблением. Беззаконный человек будет порожден духом зла и вооружен всей силой, всеми чудесами и всеми знамениями, какие только может измыслить ложь.

Вероятно, это даже можно назвать пересказом, но этот текст пытается передать (странное) эсхатологическое послание оригинала на современном английском. Может быть, Моффат справляется с этим даже лучше. Вот, например, как он передает знаменитый пассаж о любви в Первом послании к Коринфянам (1 Кор 13):

Любовь очень терпелива, очень добра. Любовь не знает ревности, любовь не выставляет себя напоказ, не держится высокомерно, никогда не бывает ни грубой, ни эгоистичной, ни раздраженной, ни возмущенной; любовь никогда не радуется, если другие грешат; любовь возвеселяется добродетелью, никогда не спешит обличать, всегда готова поверить в лучшее, всегда исполнена надежды, всегда снисходительна.

На французском языке тоже был выполнен в высшей степени новаторский перевод. Его создали в Доминиканской библейской школе, расположенной в Иерусалиме, и опубликовали по частям с 1948 по 1955 год как «Иерусалимскую Библию» (Bible de Jérusalem). Для работы с переводом привлекали поэтов и литературоведов. Стихотворные тексты, подобные псалмам, передаются метрическим стихом, а научные знания, представленные по высочайшим стандартам, как и подобает книге, рожденной в таком месте, приводятся в бесценных комментариях и вступлениях к разным библейским книгам. Ранним французским версиям не уделяется ни малейшего внимания; вероятно, в данном случае это было легче, нежели при работе с текстами на английском – за счет отсутствия стандартного французского перевода, способного перекликаться с новой версией. В 1966 году Иерусалимскую Библию перевели на английский – под названием Jerusalem Bible, сокращенно JB, – и вскоре она была принята в литургическом богослужении Католической Церкви в Великобритании и в США, а также в других англоязычных странах, и широко распространилась среди тех, кто изучал Библию. Ее достижение заключалось в том, что ее создатели не только использовали современную манеру речи, подобно авторам «Новой Английской Библии», но и пытались подражать ритму и тону оригинала – и, скажем, текст Евангелия от Иоанна они передавали намного более возвышенным слогом, нежели тексты синоптических Евангелий; послания Павла звучали на разговорном английском, а пассажи из пророческих книг – непрерывно, на одном дыхании, в тексте, пронизанном чувством крайней необходимости и страхом. «Иерусалимская Библия» была тщательно пересмотрена и исправлена в 1985 году и вышла в свет как «Новая Иерусалимская Библия» (New Jerusalem Bible, NJB). Во многом она остается самым новаторским библейским переводом, доступным широкой публике.

Евреи, желавшие прочесть английскую версию Еврейской Библии, много лет довольствовались Библией короля Якова или ее слегка исправленными версиями. Однако в XX веке, а если точнее, то в 1917 году, Еврейское издательское общество в США выпустило новый перевод с простым названием «Танах» – так иудеи по традиции называют свое Священное Писание (см. главу 1). Второе издание, пересмотренное и исправленное, появилось в 1985 году. Английский в нем сравнительно современный, а по содержанию он очень близок к еврейским и арамейским оригиналам и, в частности, в нем – в отличие от всех христианских традиций – текст Масоры не меняется даже там, где он явно искажен. Благодаря этому такая версия очень полезна в изучении Библии, когда под рукой нет ни еврейских, ни арамейских текстов: она в точности передает смысл Масоры – при условии, что ее читают наряду с комментариями, подобными тем, какие приведены в превосходной «Еврейской учебной Библии» [25].

Подражательные переводы

Третья категория переводов представлена несколькими версиями Еврейской Библии; их подготовили еврейские библеисты в XX–XXI веках. Эти версии стремятся подражать структуре, стилю и лексике оригинала, сознательно внося чужеродные образцы речи в целевой язык. Конечно, так английский (немецкий, французский, любой другой) язык становится нетрадиционным, но есть и достоинство: во-первых, признается иной характер переводимого текста, а во-вторых, можно не бояться того, что на перевод слишком сильно повлияет современная культура, и он, можно сказать, «одомашнится» (как перевод Джона Бертрама Филлипса, о котором мы говорили выше).

В какой-то мере эта традиция идет по стопам Тиндейла, который сохранил еврейские идиомы вроде «жестоковыйный» (в значении «упрямый»), как поступили до него Септуагинта и Вульгата. Такие идиомы столь хорошо вошли в английский и другие языки, что их чужеродное происхождение совсем не замечается. И равно так же на синтаксическом уровне склонность иврита начинать каждое предложение с союза «и» перешла в то, что мы сейчас называем «библейским стилем», и если фраза с этого союза не начинается (а так порой происходит и в «Иерусалимской Библии», и в «Новой Английской Библии»), то мы, в том случае, когда Библия нам хорошо знакома, вдруг чувствуем, будто что-то не так. Подражательный перевод улавливает культурную отдаленность между нами и Библией, хотя он и не в силах передать то, как звучала Библия для ее первых читателей, которым, скорее всего, этот стиль вовсе не казался странным. Перевод всегда подразумевает компромисс между тем, как передать текст таким образом, словно он был написан на целевом языке – и при этом все же указать на его чужеродное происхождение. В традиции «Новой Английской Библии» и «Иерусалимской Библии» проявляют признание первого из этих принципов, но могут легко забыть о втором. А теперь мы поговорим о переводах, в которых поступают наоборот.

Здесь стоит упомянуть четыре «подражательных» перевода. Все они выполнены еврейскими библеистами. Самый давний – это немецкая версия; ее автор – Мартин Бубер (1878–1965), а помогал ему Франц Розенцвейг (1886–1929). Их работа началась с 1926 года, когда они перевели Пятикнижие [26]. Цель они ставили такую: адаптировать немецкий язык так, чтобы он отражал грамматические и синтаксические черты изначального текста, написанного на иврите. Так классическая фраза «“Да будет свет”, и стал свет» превратилась в «“Licht werde”; und Licht ward» («“Свету – быть!”, и свет был»). Многие слова переводились в соответствии с их предполагаемой этимологической основой: так, жертва всесожжения, «ола», возводимая к глаголу со значением «восходить», превращалась в Darhöhung, «возвышение». Эффект может оказаться весьма странным, но в этом и суть. Бубер утверждал, что Еврейская Библия происходила не от письменного текста, а от устного общения – предположение это, надо сказать, весьма сомнительно – а потому ее текст требовалось передавать на резком, грубом немецком, а не на более пространном и «нормальном», какой мы встречаем, например, в Библии Лютера. Прочтение версии Бубера – это весьма необычный и обогащающий опыт, и его перевод действительно придает немецкому некий оттенок библейского иврита; хотя, конечно, при этом он создается впечатление, что библейский иврит был странным языком и даже для тех, кто на нем говорил, звучал ненормально – а это, конечно же, было не так. Но в переводе нельзя в один момент получить выгоду от всех возможных пониманий изначального текста.

Французский аналог работы Бубера – труд Андре Шураки. Сам Андре родился в Алжире в 1917 году, был заместителем мэра Иерусалима при Тедди Коллеке и всеми силами поддерживал работы по линии межрелигиозного диалога. Библия в его переводе появилась в 1974–1979 годах [28]. Переводы Нового Завета и Корана, сделанные им прежде, были приняты довольно хорошо, и о его работе благосклонно отзывались в светском мире – писатель и культуролог Андре Мальро, а среди богословов – Ханс Урс фон Бальтазар. Перевод Еврейской Библии, выполненный Шураки, в еще большей мере, нежели перевод Бубера и Розенцвейга, подражает ивриту, и он даже изобретает неологизмы: скажем, передает выражение «быть рассерженным» словом nariner, от франц. narine – ‘ноздря’; иными словами, смысл придуманного глагола – «раздувать ноздри». Можно представить, как это могло бы порадовать Тиндейла.

Параллели с английским языком мы найдем у Эверетта Фокса и Роберта Альтера. Фокс, чье «Моисеево Пятикнижие» появилось в 1983 году [29], ясно говорит о том, что хочет представить Библию «в английском платье, но звучащей по-еврейски». Как Бубер и Розенцвейг, он часто передает предполагаемые «корневые значения» глаголов и повторяет слова там, где они повторены на иврите – и, скажем, фрагмент из Книги Бытия (Быт 32:21–22; в NRSV [и Синодальном переводе] Быт 32:20–21) звучит так:

Ибо он [Иаков. – Авт.] сказал себе:

Гнев сотру я с его лица

Даром тем, что идет пред моим лицом,

и когда я увижу его лицо;

может быть, он поднимет мое лицо!

И пошел тот дар пред его лицом…

В современных переводах, говорит Фокс, «переводчики явно беспокоятся о том, как передать текст на ясном, современном английском так, чтобы это походило на речь носителя языка. Например, они [переводчики «Новой Английской Библии». – Авт.] передают еврейское ‘йисса фанай’ [‘поднимет мое лицо’] как ‘примет меня по-доброму’. «Новая Английская Библия» передает идею текста – и в то же время устраняет из перевода звучание, не обращая внимания на повторение слов ‘паним’» [‘паним’, в переводе с иврита – ‘лицо’].

Фокс прав: большинство современных переводчиков прежде всего заботятся о так называемой силе пассажей (англ. force), а не об их словесной формулировке; в то время как его самого волнует форма, хотя, конечно, при передаче текста он стремится сохранить и вразумительность. Как говорит он сам, его труд призван отдать дань уважения Буберу и Розенцвейгу, но это не рабское подражание их стилю, а кроме того, у Фокса все не столь экстремально и его тексты труднее понять.

Еще сильнее впечатляет версия Роберта Альтера, в которой автор тоже стремится придать тексту оттенок еврейской идиоматики. У него получается и подражать ивриту, и сохранить смысл – как пример приведу вариант, которым он передает еврейское выражение «тоху ва-боху» из первой главы Книги Бытия (Быт 1:2) [в Синодальном переводе – «безвидна и пуста»]. Альтер переводит его словами ‘welter and waste’ [‘буйство стихии и пустошь’], и мы явно чувствуем, что книга далека от нас и чужеродна, но слышим текст на истинном английском. В библейских повествованиях Альтер сохраняет все союзы «и» в начале фраз, но, поскольку мы привыкли к ним благодаря английскому языку в Библии короля Якова, они кажутся совершенно естественными. Несомненно, версия Альтера, с ее сочетанием иврита и свободно воспринимаемого английского стиля, очень близка к Библии короля Якова, которую сам Альтер считает лучшим образцом для переводчиков. Возможно, именно Альтер ближе всех современных переводчиков Библии подошел к тому, чтобы создать такую версию, к которой предстоит стремиться любому переводчику, какую бы литературу тот ни переводил. К настоящему времени Альтер уже завершил перевод всей Еврейской Библии [31].

Если не считать трудов Альтера, то попытки современных переводчиков имитировать иврит не кажутся мне особо успешными, хотя в еврейском языке и есть черты, которые просто идеально сочетаются с английским (скажем, те же повторы союза «и»). Но и равно так же мало кто из переводчиков успешно передал силу текста на современном английском, на что притязают такие версии, как «Новая Английская Библия», «Иерусалимская Библия» и даже «Новая пересмотренная стандартная версия». И если переводчик намерен переосмыслить целые разделы текста и выразить их на современном английском, как это часто делают в литературных переводах, то ему потребуется немалая отвага.

Ряд пунктов разногласий

Размышляя о переводах Библии с античных времен до наших дней, я выделил четыре проблемы, связанные с общей темой моих исследований – взаимосвязи между Библией и системами вероучений.

Примечания

Во-первых, даже самые ранние переводы эпохи Реформации содержали примечания, в которых объяснялся перевод: одного только текста переводчикам не хватало. Уже в Античности в версии Иеронима были вступления ко многим книгам; в Средние века большинство читателей встречались с Библией через Глоссу, причем весьма приукрашенную; такие переводчики, как Тиндейл, добавляли пространные примечания, в этом случае склоняясь, в общем смысле, к тому же направлению, в котором шел Лютер. Возможно, именно эти примечания и привели к тому, что Тиндейла осудили как еретика: в пассажах, часто переведенных из труда Лютера, он вбивал в сознание читателей доктрину оправдания одной только верой и обрушивался с критикой на современное ему католичество. И в стремлении защитить доктрину оправдания верой он зашел так далеко, что восхвалял патриархов, когда те обманывали и лгали – ведь обман и ложь проистекали из веры, – и утверждал, будто даже убийство и ограбление – это святые деяния, если Бог велит их совершить:

Иаков ограбил Лавана, своего дядю; Моисей ограбил египтян; и Авраам готовится убить и сжечь своего собственного сына. И все это святые деяния, ибо они совершались в вере в повеление Божье. Красть, грабить, убивать – все эти деяния среди мирских людей не считаются святыми, но если они свершены теми, кто имеет свое доверие в Боге, они святы, когда Бог повелевает их совершить [32].

Лютер тоже сопровождал свои переводы долгими примечаниями, а еще там были иллюстрации (их автором был Лукас Кранах Старший).

Все католические переводы точно так же выходили с примечаниями, призванными противоречить примечаниям протестантов и показать согласованность Библии с католическим доктринами. Никто не хотел позволить тексту говорить за себя самого, даже те, кто, подобно Лютеру, утверждал, что Священное Писание, в сущности, представало совершенно ясным и было «своим собственным толкователем» (suae ipsius interpres). Даже сегодня в католических версиях Библии приводятся комментарии; впрочем, они минимальны. Например, в католическом издании «Пересмотренной стандартной версии» есть примечания к пассажам, подобным тем, в которых говорится, что у Иисуса были братья и сестры; католики уверяют, что это были более дальние родственники, сводные братья и сводные сестры, – ведь если счесть их родными братьями и сестрами, это поставит под сомнение доктрину о вечной девственности Марии, матери одного лишь Иисуса. В «Иерусалимской Библии» примечания чаще просто носят информативный характер, но и они (а иногда и сам перевод) неприкрыто намекают на то, что католические доктрины, подобные этой, необходимо рассматривать как такие, истинность которых брезжит сквозь библейский текст. Стих из Евангелия от Матфея (Мф 1:25) обычно переводят как «…и не знал ее [Иосиф. – Авт.] до тех пор, пока не родила она сына»[79], – именно так, например, переводит «Новая пересмотренная стандартная версия» – но «Иерусалимская Библия» передает эти строки иначе: «…хотя не имел он соития с ней, она родила сына». К стиху прилагается сноска, в которой мы читаем:

Дословно: «…и не знал ее до тех пор, пока не родила она сына». Текст не связан с последующим периодом и, взятый сам по себе, не доказывает вечную девственность Марии, о которой, впрочем, везде говорится в Евангелиях и которую подтверждает церковное предание.

Справедливо будет назвать такой подход лицемерным. Перевод выглядит неестественным, а сноска внушает мысль, будто Евангелия всецело поддерживают доктрину. Вот только они поддерживают ее лишь в том случае, если толковать евангельские упоминания о братьях и сестрах Иисуса в соответствии с упомянутой сноской. Именно из-за подозрения в том, чего можно достичь посредством хитрых формулировок, переводчиков «Авторизованной версии» настоятельно попросили не давать никаких примечаний, помимо тех, которые крайне важны для объяснения иврита или греческого языка. Впрочем, даже это было в каком-то смысле наивным, ведь «исключительно разъяснительное» примечание, оставленное одним, становится предвзятым толкованием для другого.

Предвзятые переводы

Во-вторых, одной из заметно ярких особенностей переводов, созданных в эпоху Реформации – и наряду с этим чертой, причиняющей переводчикам немало хлопот – была передача тех или иных очень важных терминов таким образом, который поддерживал богословские позиции авторов. Так, Тиндейл передает греческое слово ἐκκλησία (в традиционной передаче – ‘церковь’) как ‘собрание’ (англ. ‘congregation’ – также ‘приход’, ‘паства’), а греческое πρεσβύτερος (согласно традиции – ‘священник’) как ‘старейшина’, и оба этих варианта подрывают католические доктрины о Церкви и рукоположенном священстве. Даже в позднее время, в начале XVII столетия, когда уже появилась Библия короля Якова, редакторам, проводившим пересмотр и исправление текстов, давали ясное наставление – избегать этих спорных вариантов перевода: «…надлежит сохранять слова, принятые в Церкви прежде, а именно: не переводить слово “Церковь” словом “Собрание”» [33]. Конечно же, то, что спорно для одних, для других является очевидной истиной, и, несомненно, большинство современных исследователей Нового Завета согласились бы с Тиндейлом в том, что слово πρεσβύτερος не обозначает священника: для этого в греческом языке есть слово ἱερεύς, и оно ни разу не применяется в Новом Завете ни к какой форме церковного служения.

Современные переводы пытаются избегать пристрастий и передавать слова в их историческом контексте. И тем не менее, даже согласованные тексты, созданные общими усилиями – такие как «Пересмотренная стандартная версия», «Новая пересмотренная стандартная версия» или «Иерусалимская Библия» – порой подозреваются в серьезной предвзятости. И подозрения сейчас, как правило, исходят не от католиков, вдруг возжелавших поддержать пресвитерианство, а от протестантов-евангеликов традиционного толка, полагающих, что современные переводчики погубили наследие Тиндейла. И потому появились некоторые откровенно евангелические переводы, которые стремятся исправить «антипротестантскую» предвзятость других версий; на их фоне особенно выделяется «Новая международная версия» (New International Version, NIV). Необычайно популярная в Северной Америке и Великобритании, «Новая международная версия» в своих прочтениях крайне далека от любых экстремальных проявлений. Намного более пристрастные тенденции можно заметить в «Библии Благой Вести» (Good News Bible), в которой выражение ἐπίσκοποι καὶ διάκονοι, упоминаемое в Послании к Филиппийцам (Флп 1:1) и по традиции передаваемое как «епископы и диаконы», переводится как «церковные руководители и помощники» [англ. ‘church leaders and helpers’]; впрочем, в ней свободно используется слово «церковь», которое в наши дни не подразумевает «Римско-Католическую Церковь», а именно в таком смысле его применял Тиндейл. Но даже эти версии, намеренно протестантские, не введут никого в заблуждение насчет содержания Библии, и католикам вовсе не следует избегать их как огня – не в большей мере, нежели протестантам надлежит, скажем, держаться вдалеке от «Иерусалимской Библии» или «Новой Иерусалимской Библии»: все это достойные переводы, их делали ответственные люди, и идеи, связанные с определенным вероисповеданием, встречаются в них лишь время от времени.

Возможно, причина, по которой в мире столь много библейских переводов на английском, отчасти заключается в том, сколь великое множество людей говорит на английском языке: каждый может найти себе Библию по вкусу. Что касается других языков, здесь вариантов меньше. На немецком, помимо Библии Лютера, есть лишь одна основная версия: так называемый «перевод единства» (Einheitsübersetzung), экуменическая версия, работа над которой началась в 1980 году; впрочем, к ней обращаются главным образом католики, хотя между ними и протестантами заключено официальное соглашение о том, что данный перевод допустим и приемлем. (Во Франции ситуация похожая: там есть «Экуменический перевод Библии» [Traduction Œcuménique de la Bible], основанный на «Иерусалимской Библии».) На скандинавских языках выполнен, в большинстве случаев, только один современный перевод, хотя его литературный уровень часто весьма высок: например, новая Шведская Библия – Bibel 2000 – спонсировалась государством, и форму ей придавали много лет, причем в работе принимали участие не только литературные, но и технические консультанты. Нередко библейский перевод связывался с национальной идентичностью, особенно там, где дело касалось языков этнических меньшинств: так было с валлийскими переводами (самый недавний завершен в 1988 году и пересмотрен в 2004-м) и со Словенской Библией (1996), которая ассоциировалась с независимостью народа. Есть и переводы «Новой международной версии» на другие языки, сделанные для евангелического рынка.

В связи с пристрастным выбором слов можно рассмотреть и проблему «недискриминационного языка». До последних лет XX века в тех языках, где наличествует грамматический род, литераторы проявляли склонность к использованию таких слов, как «мужчины», «братья» и «он», подразумевая и женщин, и особо отмечали те случаи, когда о женщинах не говорилось, и потому не казалось странным, что апостол Павел обращается к своей пастве как к «братьям», даже несмотря на то что в ней явно было немало женщин. Но феминистки сделали особый акцент на том, что, какими бы ни были изначальные намерения автора или переводчика, многие женщины из-за такого дискурса чувствуют себя «забракованными». В случае с «братьями» проблема решалась просто: можно было всего лишь сказать «братья и сестры» (или даже «сестры и братья»): так смысл текста не менялся, а просто передавался более точно. В английском переводе возникла другая проблема: с существительным в форме единственного числа, и особенно ее усилило то, что в английском нет слова, способного обозначать человека, не обозначая при этом пол – ничего подобного немецкому Mensch или нидерландскому mens (во французском проблема та же). Можно решить ее, представив все во множественном числе: «тот человек, который», превращается в «те, кто»; а «он» – в «они», как мы видели в псалме 1.

Лично мне кажется, что, несмотря на ту тщательность, с которой такие переводы, как «Новая пересмотренная стандартная версия», исполняют миссию по «дегендеризации» текста, проблемы все еще остаются. Например, в Книге Притчей Соломоновых к читателю/слушателю обращаются «сын мой» (см. Притч 1:8, 2:1, 3:1, 5:1, и др.); и вариант «дитя мое», какой предпочитается в современных переводах (именно так передает NRSV), скрывает тот факт, что учительные книги, почти несомненно, обращались к юношам. И здесь возникает фундаментальный вопрос: пытаемся ли мы воссоздать исторический смысл, в случае чего «сын мой» – это единственный серьезный выбор, или же переводим текст так, чтобы он подходил для людей нашего времени. Но если мы выбираем последнее, то, может, у нас есть право изменить текст еще сильнее? Иными словами, вопрос, связанный с недискриминационным языком, вовлекает нас в герменевтические дебаты, посвященные тому, для чего предназначить Библию и насколько далеко мы можем зайти, адаптируя ее или меняя под современную повестку дня. И опять же, за этим скрыта иная проблема: неполное совпадение того, что, по всей видимости, говорится в Библии, и того, во что верят в наши дни христиане или иудеи. И вопрос в том, как нам реагировать на это неполное совпадение.

Стиль

В-третьих, большинство библейских переводов, независимо от языка, совпадают друг с другом в стиле: он остается единообразным на всем их протяжении. Все персонажи в исторических книгах Ветхого Завета говорят в одной манере; одинаково читается и само повествование, где бы оно ни находилось – в Книге Бытия, в Книгах Царств или в Деяниях. В Библии короля Якова это, как сразу же признают сами англичане, «библейский английский», а «Новая Английская Библия» своим стилем больше похожа на современную широкоформатную газету, – но стиль не различается в различных книгах, поскольку все они предназначены к одному: звучать так, как звучит современный английский. Лишь «Иерусалимская Библия» (и «Новая Иерусалимская Библия») созданы так, что их стиль различается от книги к книге, но даже там он стандартно «современный» и никогда не уклоняется ни в архаику, ни в авангард. В переводах, которые я назвал «подражательными» (Бубер, Шураки, Фокс, Альтер), создается стиль, отдаленный от современных языков – но отдаляется он все так же равномерно. Ни в одном из тех переводов Библии, что мне известны, нет чувства того, что иврит со временем развился – или что среди авторов новозаветных книг одни знали греческий лучше, нежели другие. Если бы это выражалось хоть в каком-либо переводе, мы могли бы ожидать, что некоторые части Ветхого Завета зазвучат чуть архаичнее в сравнении с другими, а ряд книг Нового Завета (скажем, Евангелие от Марка, и в особенности Книга Откровения) будут переведены на английский без соблюдения правил грамматики. Но подобного никогда не происходит.

Мне кажется, что стоило бы попытаться перевести по крайней мере часть Библии разнообразнее. Так передалось бы чувство, которому современная переводческая практика часто препятствует, а именно чувство того, что Библия – это не отдельная единообразная книга, а собрание разных книг. В каких-то случаях это может оказать невероятно драматический эффект. Например, первая и вторая главы в Евангелии от Луки, где приводятся истории о рождении Иоанна Крестителя и Иисуса, подражают стилю исторических книг Септуагинты, в то время как остальное Евангелие написано на хорошем, весьма изящном греческом того времени. Если перевести две первые главы стилем Библии короля Якова, иными словами, «библейским английским», а все остальное – обычным современным английским, контраст будет поразителен. И столь же поразительным будет впечатление того, что две первые главы – это некое подобие народной сказки или мифа, в сравнении с «нормальным» историческим повествованием в остальном Евангелии. Да, возможно, это встревожит тех, кто уверен в исторической достоверности рассказов, повествующих о младенчестве Иисуса. И перевод, основанный на стилистических разногласиях в Евангелии, может оказаться «ниспровергателем основ» – видимо, это одна из причин, по которым за такую работу еще никто не принимался.

Влияние ранних версий

И, наконец, больше внимания, по всей видимости, следует уделить тому, какое влияние оказывают более поздние переводы на существование более ранних. Это заметнее всего в английском и немецком, где почти безраздельно господствуют Библия короля Якова и Библия Лютера, и их господство означает, что все новые переводы сравниваются именно с этими великими предшественниками, а не с текстами на языках оригинала. В Великобритании довольно часто можно услышать, что в какой-нибудь современной версии «поменяли текст, там все не так, как в Библии короля Якова», как будто эта версия – современный перевод последней, а не основана на изначальных еврейских, арамейских и греческих текстах. И там, где «тихий безмолвный голос»[80], который слышит Илия (3 Цар 19:12) в «Новой Английской Библии» превратился в «приглушенный шелестящий шум» [англ. ‘a low murmuring sound’], вызвав насмешки критиков, причина в том, что переводчики передавали смысл еврейского выражения, ‘qol demamah daqqah’, а не слов ‘still small voice’ из Библии короля Якова, и сочли такой вариант его передачи более правильным. В данном случае «Новая Английская Библия» совершенно теряет всю поэтику «Авторизованной версии», но если это и правда точнее передает смысл выражения на иврите, значит, перевод своей цели достиг. (На самом деле у меня есть сомнения в том, будто в еврейском тексте подразумевался именно такой смысл, и мне больше нравится вариант «Новой пересмотренной стандартной версии», ‘звук совершенной тишины’ [англ. ‘sound of pure silence’] – и вовсе не потому, что он более выразителен.)

Против такого аргумента можно возражать, лишь взывая к тому, что Библия короля Якова богодухновенна. Помимо тех, кто настоятельно повторяет, что «Авторизованная версия» в литературном отношении намного лучше современных версий (а ее точность таких людей просто не волнует), есть еще «фундаменталисты Библии короля Якова», которые на самом деле верят в то, что переводчики творили в божественном вдохновении; равно так же некогда верили в богодухновенность Септуагинты, а впоследствии и Вульгаты. Ряд организаций, скажем, таких как «Общество декана Бургона» (Dean Burgon Society) в США и «Библейское общество тринитариев» (Trinitarian Bible Society) в Соединенном Королевстве, придерживаются мнения о том, что Библия короля Якова – это самый точный из существующих переводов Библии. А есть еще и популярное движение под названием «Один лишь король Яков!» (King James Only), сторонники которого заходят еще дальше и верят в то, что Библия короля Якова богодухновенна и непогрешима в еще большей степени, нежели изначальные тексты на еврейском, арамейском и греческом. В качестве иллюстрации приведу текст объявления, которое я видел у церкви в городе Ша́рлотт, в Северной Каролине.

УСЛЫШЬТЕ, ХРИСТИАНЕ!

Сколько еще вы будете терпеть, слыша, как ваш пастор извращает слово Божье (Авторизованную Библию короля Якова) своими переводами, греческим или иным?

Хотите ли вы прийти к тем, кто верит истинной Библии – в Баптистскую церковь города Шарлотт?

Если да, звоните: 394–8051

Томми Х. Хеффнер, пастор

Баптистская церковь библейских верующих

3608 Дик-роуд, Шарлотт, Северная Каролина 28216#

Тут едва ли не прямым текстом говорится, будто Греческий Новый Завет – это перевод Библии короля Якова. Если прочесть более снисходительно, то текст гласит, что и изначальный греческий текст, и все остальные переводы не столь авторитетны, как Библия короля Якова. С этой точки зрения Библия короля Якова – это и есть «настоящая» Библия. В Сети есть даже «Церковная директива библейских верующих» (Bible Believers’ Church Directory), где сказано, что Библия короля Якова – это «совершенное и непогрешимое слово Божье… В “Авторизованной версии” истинные слова Божьи сохранены в той форме, в которой Он пожелал представить их во всемирном языке этих последних дней: английском» [34].

Скажем так мягко, как только возможно: такие воззрения очень и очень непросто защищать. А что делать тем, кто не умеет читать по-английски? Видимо, потребуется перевести Библию короля Якова на их языки. А мы видели, как сложно передавать библейский текст, если настойчиво стремиться делать это «слово в слово», и особенно это касается Нового Завета с его обилием самых разных манускриптов; и если попытаться передать «слово в слово» Библию короля Якова, это может оказаться весьма опасным делом – за исключением разве что тех случаев, когда она изучается как документ эпохи Тюдоров и Якова I.

В тех культурах, где Библия, переведенная на родной язык, не играла в созидании нации столь же великой роли – в пример можно привести Францию, – эффект от контраста с ранними версиями не столь заметен; но в Великобритании и в Северной Америке шок от появления новых переводов немало препятствует их принятию. Со временем ситуация, скорее всего, изменится – многие поколения, воспитанные на «Новой пересмотренной стандартной версии», уже не так сильно ощущают ее расхождения с Библией короля Якова. Но это призвано напомнить нам всем, кроме профессионалов-библеистов (а может, даже и некоторым из них), вот о чем: когда тот или иной перевод укореняется в более широкой культуре, его начинают воспринимать как часть сокровенной сути веры, и это может ввести в заблуждение. Если связь веры с Библией сложна в самой своей основе, то заключать Библию в рамки одного условного перевода – это мера совершенно неадекватная.

Так долгая история библейских переводов, порой идущая извилистыми тропами, ставит перед нами вопросы о Библии и вере. И мы должны спросить не только о том, в соответствии с какими строками переводить Библию, но и том, ради чего мы это делаем. Экспертные комиссии короля Якова не стремились к вершинам литературного мастерства – они передавали то, что полагали словом Божьим, настолько точно, насколько могли; просто случилось так, что яковианская эпоха оказалась критически важной в развитии английской литературы, а предыдущие версии – Библии Тиндейла и Ковердейла – установили превосходный литературный стандарт. Но современные версии на всех языках уже давно задумываются как произведения не только религиозные, но и литературные, и любой переводчик, владеющий своим искусством, стремится воздать должное и изначальному тексту, и языку перевода. До самых недавних пор почти все переводчики обретали вдохновение и в религиозной вере. Именно об аспекте веры и о том, как он находит свое отражение в Библии, мы и поговорим в заключительной главе.

Заключение: Библия и вера

В предисловии к Библии короля Якова переводчики выразили то вдохновение, которое на протяжении двух тысячелетий чувствовали неисчислимо многие, читая библейские строки.

Это не только доспех, но и целый арсенал оружия, и для нападения, и для защиты, посредством коего можем мы спастись и обратить врага в бегство. Это не трава, но древо, или, скорее, целый райский сад древ жизни, каждый месяц приносящий плод свой, и плод сей, вследствие того, предназначен в пищу, а листья во врачевание. Это не горшок с Манной и не глиняный кувшин с елеем, кои были лишь в воспоминание или для одной или нескольких трапез, но обильно пролившийся хлеб небесный, коего достанет целому воинству, сколь угодно великому; и, некоторым образом, целый погреб, полный сосудов с елеем, посредством коего возмогут утолиться все нужды наши и выплачены будут все долги наши. Если же выразить все кратким словом, то это целая кладовая с цельбоносной пищей против заплесневелых обычаев; врачебница (как именует святой Василий) с лекарствами, оберегающими от пропитанных гибельным ядом ересей; Пандект благотворных законов против мятежных духов; сокровищница с величайшими драгоценностями против скудных начатков в познании; и, наконец, источник чистейшей воды, текущий в жизнь вечную [1].

Томас Кранмер примерно так же описывал Библию как «источник и колодезь правды» [2]. Таким читателям, как иудеям, так и христианам, любое обращение к Библии приносит восторг и радость, питает их веру и помогает им во времена бед.

Впрочем, есть и другие, кому Библия отчасти, а то и полностью, кажется темной и неинтересной. Бога, о котором повествует Еврейская Библия, они отвергают как сурового и непреклонного тирана, а новозаветная весть о спасении через Иисуса Христа представляется им сектантской и тягостной. «Новый атеизм», как мы отмечали в начале книги, решительно отказывается признавать Библию хоть чем-то кроме монументального собрания литературных произведений.

Так что же, выходит, если взгляды на Библию столь противоречивы, то можно сформулировать какую угодно идею о ее статусе и авторитете и защищать эту идею на разумных основаниях? Как у иудеев, так и у христиан уже вошло в обычай иметь целый спектр отношений к Библии. С одной границы этого спектра – «либеральное» отсутствие интереса или даже враждебность к библейским текстам, как к источникам, представляющим иудейскую или христианскую религии в прошлом, но ныне устаревшим. Это не так далеко отстоит от того, как отвергают Библию «новые атеисты»: при таком подходе акцент делается на том, сколь жестоки некоторые части Ветхого Завета (скажем, Книга Иисуса Навина), а весть о спасении, предназначенном лишь для верующих, о чем говорят те или иные места Нового Завета, считается ограниченной и непривлекательной. Публично доступных деклараций, в которых выражена суть этой позиции, немного, но в некоторых церквях и синагогах к Библии на самом деле относятся без особого почтения: ее надлежит читать на общих богослужениях, ибо таков обычай, но она не оказывает особого влияния на то, во что верят люди, и это в значительной мере проистекает из светских единых воззрений. На другом конце спектра – фундаментализм, сторонники которого полагают, что в Священном Писании нет ничего, кроме правды, и во всем, во что верят христиане, а равно так же во всем, что они совершают, им надлежит руководствоваться исключительно библейскими предписаниями. (В иудейской религии фундаментализма такого рода почти нет, поскольку ни в одной ветви иудаизма не принято считать авторитетной одну лишь только Библию.) Мы уже встречались с проявлениями обеих крайних позиций, когда изучали историю Библии.

По большей части и христиане, и иудеи, и почти все интересные положения обоих вероучений пребывают где-то между двух этих крайностей. В большинстве своем сторонники обеих вер признают, что Библия, с одной стороны – важный элемент их религий, и ее нельзя просто так списать со счетов; а с другой – понимают, что это не окончательный свод того, во что надлежит верить, и тем самым связь Библии с вероучением, признающим ее авторитет – вернее сказать, с вероучениями, – непременно оказывается сложнее, нежели полагают фундаменталисты. В этой главе, завершающей мою книгу, я коснусь ряда проблем, связанных со взаимным отношением Библии и веры. В первую очередь я уделю внимание христианству, но также попытаюсь отметить сходства и различия обеих вер там, где они будут ясно заметны. Как и на всем протяжении книги, я не исхожу из того, что мои читатели непременно религиозны – но просто предполагаю, что они сочтут мои размышления о месте Библии в религиозной вере достойными их внимания.

Вера и Библия

Стоит взглянуть за пределы фундаментализма, и мы увидим, что верования и обычаи христиан и иудеев не в точности совпадают со священными текстами, к которым обращаются сторонники обеих вер. В общих чертах Библию можно назвать творением иудеев и христиан, и именно поэтому она и для тех, и для других является священной книгой – хотя, конечно же, эта причина далеко не единственная. Но если коснуться деталей, мы увидим, что на самом деле религии соответствуют священным текстам не во всем. На основе одной лишь Библии никто бы не мог и представить, что христианская Церковь или иудаизм станут именно такими, какими стали в наши дни – и равно так же никто бы не смог воссоздать Библию, если бы начал делать это исходя лишь из современной религии – как христианской, так и иудейской. Церковь причислила оба Завета, Ветхий и Новый, к своему канону в качестве официальных документов, отразивших систему вероучений, которая отличалась от того, о чем свидетельствовали сами тексты, причем где-то она отличалась не столь заметно, где-то – весьма заметно, а понималась при этом так, словно никаких различий и не было. И из этого проистекает немало проблем. Несложно показать (как показал это, скажем, Геза Вермеш [3]), что Иисус на страницах Нового Завета предстает перед нами вовсе не явным воплощением Второго Лица Пресвятой Троицы. В подобном описании отражено то, как Иисуса представляли позже, и аргумент, по которому он несомненно является именно Вторым Лицом Троицы, требует долгой цепочки рассуждений, выходящей за пределы сферы библейской мысли. Одна лишь Библия не в состоянии поддержать полноценную веру в Троицу, хотя и нельзя сказать, будто библейский текст с этой верой несовместим. И в иудаизме, и в христианстве придерживаются таких убеждений, которые, как можно показать, присутствуют в Библии по крайней мере в незавершенном виде: скажем, это вера в то, что есть лишь один Бог, Создатель всего. Это основополагающий элемент веры и христиан, и иудеев, и Библия его, безусловно, подтверждает. Но даже здесь есть скрытые предпосылки, на фоне которых эта библейская вера обретала смысл (мир со множеством богов с самой разной нравственной репутацией), не совпадают с религиями в их поздней классической форме. И из библейского текста просто не вывести современное иудейское или христианское единобожие: в их основе – столетия философских размышлений в обеих религиях.

Равно так же, если мы коснемся вопроса о родах священства в Церкви, Новый Завет покажет нам, что даже в самых ранних церквях не царила анархия – они, так или иначе, «управлялись». Впрочем, нет никакой возможности примирить это свидетельство о различных родах служения, характерных для ранних дней христианства, с более поздней моделью, в которой уже присутствовали епископы, священники и диаконы. Считать иначе – значит вовлекаться в ту или иную форму церковной мифологии. Если настаивать на апостольских корнях такой системы иерархии священства, то мы вступим в противоречие с разумным подходом к Библии. Точно так же можно в каком-то смысле, хоть и весьма туманном, возвести к Священному Писанию папство, имея в виду знаменитый текст: «…ты – Петр, и на сем камне Я создам Церковь Мою» (Мф 16:18), но ни одна из его трактовок не предсказала бы ни тот институт, которым оно оказалось с течением столетий, ни тот авторитет, которым оно обладает в глазах верующих[81].

Библейские жанры

Сложность в применении Библии в рамках иудейских и христианских сообществ выходит за пределы простого несовпадения между религией и библейским текстом. Одна из проблем – разнообразие библейских жанров, многие из которых не слишком-то подходят в качестве основы для доктрины или этики. Например, и с повествовательными текстами, и с поэзией, подобной псалмам, возникает серьезный вопрос, как они могут служить частью авторитетной религиозной книги, в целом не давая ни постановлений, ни советов: рассказы повествуют об истории Израиля или об Иисусе и о ранней Церкви, а псалмы восхваляют Бога или размышляют о человеческой жизни без всяких претензий на догматичность.

В иудаизме возобладала такая линия: все священные книги стали восприниматься как в сущности своей тора. Не только к Пятикнижию, но и ко всем книгам библейского канона надлежало обращаться для того, чтобы научить людей вести свою жизнь как подобает правоверным иудеям; да и неевреи могли почерпнуть из этих книг некую мудрость. Внимание прежде всего уделялось соблюдению религиозных обычаев, и этой модели уподоблялись даже пророчества и псалмопение.

В христианстве на первый план по традиции выходил пророческий, провидческий характер Еврейской Библии: ее расценивали как свидетельство о грядущем Христе. В этом свете воспринимались даже Пятикнижие, учительные книги и псалмы, а Давид и Соломон (которым, соответственно, приписывали авторство Псалтири и учительных книг), по существу, считались пророками. Внимание уделяли тому, как Библия предсказывает пришествие Христа через Ветхий Завет и как объясняет его в Новом Завете.

Ни в том, ни в другом случае не забывали и о других аспектах Библии: иудеи проявляли интерес к пророчествам, а христиане – к закону и этическим учениям. Но главный акцент делался, соответственно, на торе – и на пророчествах.

Я особо подчеркнул великое разнообразие библейских жанров, которое, как мне кажется, должно нам воспрепятствовать, если мы решим уделить внимание лишь одному из них и пренебречь другими. В случае с Еврейской Библией это означает вот что: нам предстоит понять, как именно в книгах отражены многие различные аспекты жизни и занятий в Древнем Израиле, которая перестает быть плоской картинкой и обретает объем. В случае с Новым Заветом разнообразие жанров указывает нам на то, что Евангелия, Деяния, Послания и Книга Откровения укоренены в истории; проявляет разницу учений, изложенных в том или ином послании Павла или в изречениях Иисуса; а также свидетельствует о великих событиях, на которых основан Новый Завет, представляя их в форме повествований. Эти разные жанры нельзя сводить к примерам литературы одного и того же рода – они остаются ясно отличимыми друг от друга. Различив жанр, мы понимаем, чего ожидать от тех сведений, которые мы надеемся почерпнуть из каждой книги. Псалмы не устанавливают законов, а притчи не делают точных предсказаний; евангельские повествования о страстях Христовых не предписывают доктрин, а послания Павла, возникшие в ответ на те или иные проблемы ранней Церкви, не утверждают правил на все времена. И, возможно, чуткость к этим жанровым различиям – это важнейшее последствие принятия критического отношения к Библии, и оно становится условием того, что мы рассчитываем получить от прочтения библейского текста [4].

Псевдонимные произведения

Еще одна проблема – это присутствие книг, приписываемых кому-либо помимо их реального автора, и связанные с этим вопросы об их авторитетности. В Ветхом Завете эта проблема по большей части не так велика: можно сказать, что псалмы приписаны Давиду как некоему древнему благотворителю псалмопения, а не в качестве сознательного (и тем самым неверного) притязания на авторство. Многих больше тревожит Книга Даниила, поскольку сама она притязает на то, что создана в период Вавилонского пленения (VI век до нашей эры), но при этом все ученые полагают, что на самом деле ее написали во II веке до нашей эры, в дни гонений при Антиохе IV Эпифане. Но в Новом Завете эта проблема стоит очень остро – если мы правы, предполагая, что послания Иакова, Иоанна и Петра, а также несколько из тех, что приписаны Павлу, на самом деле написаны под псевдонимом. Это подрывает их авторитет, поскольку в таких посланиях по крайней мере одно притязание – на имя автора – уже ложно.

Как уже отмечалось, этот подводный камень можно обойти, если кому-то хочется утверждать, что даже послания, написанные под псевдонимом, могут обладать авторитетом. Один распространенный подход строился на признании того, что в те времена, когда были написаны эти письма, в ходу были совершенно иные литературные обычаи, нежели у нас, и против ложных притязаний на авторство никто особо не возражал, да они никого и не волновали. Но в любом случае для приверженцев идеи о непогрешимой истинности Библии это явно проблема. Как правило, те, кто желает поддержать невероятно возвышенную доктрину об авторитетности священных текстов, издавна отрицали, что эти произведения написаны под псевдонимом, но иногда это требует разного рода изворотливости в аргументах, и это подрывает уверенность в выводах. Например, в случае с Пастырскими посланиями (Первое и Второе послания к Тимофею и Послание к Титу) кажется не слишком разумным предполагать, что Павел, уже очевидно достигший преклонных лет, вдруг изменил свой греческий стиль лишь ради того, чтобы написать эти тексты, столь иные в сравнении с другими его важными посланиями, – а кто хочет отстаивать их подлинность, тому и объяснять, почему именно это произошло.

Мы уже видели, что авторитет новозаветных книг принимался Церковью постепенно, и при этом почти без каких-либо официальных заявлений. Когда начали появляться документы, в которых перечислены книги канона, в них, как правило, утверждалось то, что уже и так было ясно большинству христиан. Новозаветные книги, вопреки мнению, которое слышится очень часто, не выбирались из более обширного свода, а обретали свой авторитет без особых противоречий; что же до книг, не вошедших в канон, то почти все из них появились гораздо позже принятых и никогда не использовались широко. Есть в лучшем случае несколько книг, которые могли оказаться в каноне, но не были к нему причислены: таковы, например, «Пастырь» Ерма и «Послание Варнавы», которые присутствуют в некоторых очень древних манускриптах Нового Завета – таких как Синайский кодекс. Идея, согласно которой эти произведения не считались «апостольскими» (именно так Мураториев канон отвергает «Пастыря Ерма»), допускала, что «апостольскими» были другие книги – те, которые вошли в наш Новый Завет и находятся в нем сейчас. Но на самом деле в то время об этом никто не знал – это заключение сделано уже на основе их общепринятого статуса.

Произведения, написанные под псевдонимом в Еврейской Библии, представляют проблему для иудея-ортодокса, по крайней мере в том случае, если затрагивают Пятикнижие: предположение, согласно которому Тору не писал Моисей, подразумевает, что «Тора не снизошла с небес», а это ересь. На самом деле, как ни парадоксально, текст Пятикнижия никоим образом не приписывает Моисею авторство и даже не намекает на это – в отличие от Псалтири, где Давиду приписаны по крайней мере некоторые псалмы, а также Книги Притчей и Книги Екклесиаста (Кохелет), автором которых по традиции считают Соломона. Но обвинение в том, будто в Еврейской Библии присутствуют псевдонимные произведения, иудеи-ортодоксы, как правило, считают антиеврейским, возможно, даже антисемитским очернением Библии и измышлением христианских библеистов. (Спинозу, от которого, в общем-то, и пошла большая часть таких аргументов, иудеи считают вероотступником.) С другой стороны, сторонники реформированного и либерального иудаизма склонны спокойнее воспринимать мысль о приписывании авторства в Библии. Иудеи-ортодоксы жаловались на британское движение иудейских традиционалистов, так называемых «масортим», и на его основателя, рабби Луиса Джейкобса (1920–2006), в том числе и за то, что он, практикуя иудаизм в ортодоксальной форме, приветствует библейскую критику и тем самым отрицает, будто Тора снизошла с небес, как верят в то ревнители иудейских традиций.

Два Завета?

Как уже отмечалось, взаимосвязь двух Заветов ставит перед христианами замысловатые вопросы. Ветхий Завет подтверждается, но Новый Завет добавляет к нему такие элементы, которые меняют смысл ветхозаветных текстов в глазах читателей-христиан. Это часть более широкого вопроса о взаимосвязи того, во что верят христиане, с тем, во что верили иудеи до рождения Иисуса. Христианство в самой своей основе диалектично, в нем непрестанно царит конфликт между старым и новым, и символом этого конфликта, а также его ясным примером, становится связь христианской религии с Библией. Эта диалектика особенно остро проявляется в мышлении лютеран и в иных христианских кругах, попавших под влияние Лютера: в отличие от Кальвина и Цвингли, Лютер усматривал резкое различие между законом и евангельской вестью, и эту разницу олицетворял контраст между двумя Заветами, Ветхим и Новым. Если слишком усилить акцент на этом контрасте, то нам грозит переход к маркионитству (в котором часто подозревают лютеран), но если преуменьшить его важность, мы можем прийти к «законническому» христианству, в котором Новый Завет, как и Ветхий, будет восприниматься просто как хранилище законов, подлежащих к исполнению. (В этом порой, равно так же несправедливо, подозревают и католиков, и кальвинистов.) Удержать баланс невероятно сложно. Христианство притязает на то, что оно неразрывно связано с иудаизмом, исповедуемым до Иисуса, поклоняется тому же Богу, что и иудеи, и чтит Еврейскую Библию, но, кроме того, оно соприкасается с чем-то новым, с чем-то ранее неведомым, с чем-то, что явлено в мир людей тем же Богом Израилевым.

Таким образом, отношение Ветхого Завета к Новому лежит в самом сердце христианского богословия, но это не ясная доктрина, а скорее загадка, парадокс. Порой христиане говорят о ней такие вещи, которые кажутся непримиримыми – и порой они, вероятно, оказываются такими на самом деле. Христианские Символы веры гласят, что Бог «глаголал через пророков», и так подтверждается то, что Новый Завет по-прежнему важен; и все же в этих же символах акцент сделан на центральности Иисуса Христа как «единственного Сына Божьего», и это явно выходит за пределы всего, о чем говорили пророки. История того, как христиане использовали Ветхий Завет – это история попыток заставить текст говорить то, чего он не говорит, согласовать его с новыми идеями Нового Завета и последующего учения Церкви, – и совершались эти попытки с различной степенью мастерства. Никакое простое или недвусмысленное утверждение Ветхого Завета не воздает должное этому парадоксу.

Кроме того, мы отмечали и противоречие (или парадокс) в отношении христиан к ветхому и новому: оно выражалось в том, что христианское откровение, явленное во Христе, изначально мыслилось как значимое именно в своей новизне, по контрасту с тем, что знал Израиль прежде, но вскоре это откровение стало «традицией», и его начали почитать уже потому, что оно требовало такой почтительности. Конечно же, такое встречается и в иных сферах, но особенно – в религии, где новые движения сперва впечатляют своей новизной, но потом к ним обращаются уже потому, что они давние, а их позиции прочны. Стоит лишь вспомнить, скажем, движение францисканцев, волнительную новую форму, которая позже, в последующих поколениях, превратилась в традицию. На то, как соотносятся Ветхий и Новый Заветы в мышлении христиан, влияет и эта динамика. Тот же Маркион настолько проникся новизной христианских произведений (особенно посланий Павла), что просто упразднил Ветхий Завет и в глазах своих последователей лишил ветхозаветные тексты любого авторитета, в то время как другие пастыри делали акцент на неразрывной связи двух сводов мысли и писаний.

Вдохновение

В этой книге я не стал подробно останавливаться на вопросе богодухновенности Библии. Отчасти я решил поступить так потому, что прежде всего стремился объяснить, как возникла Библия, как ее понимали на протяжении веков и как мы можем воспринимать ее элементы сегодня. А кроме того, есть и другая причина: богодухновенный язык в самой Библии встречается гораздо реже, чем это предполагают. В Еврейской Библии порой говорится, что Бог вдохновлял тех или иных людей, в особенности пророков, и в том числе Моисея, но к самим книгам это не относится. Пятикнижие ни разу не притязает на то, будто Еврейская Библия была вдохновлена Богом – как и на то, будто ее написал Моисей. И книги Нового Завета равно так же не уверяют, будто они вдохновлены свыше. Главный пассаж, уместный в разговоре о вдохновенности текстов (в противопоставлении с вдохновением людей), взят из Второго послания к Тимофею (2 Тим 3:16–17, см. Вступление):

Все Писание богодухновенно и [или же: Все Писание, вдохновленное Богом, также… – Авт.] полезно для научения, для обличения, для исправления, для наставления в праведности, да будет совершен Божий человек, ко всякому доброму делу приготовлен [5].

Здесь под словом «Писание», скорее всего, подразумевается Ветхий Завет – если, конечно, ко времени создания Второго послания к Тимофею еще не появился какой-либо новозаветный материал, о котором можно было рассказать (сравн.: 2 Пет 3:16, где послания апостола Павла, как кажется, названы священными текстами: «…как он говорит об этом и во всех посланиях, в которых есть нечто неудобовразумительное, что невежды и неутвержденные, к собственной своей погибели, превращают, как и прочие Писания»). Слово «богодухновенно» – если дословно, «навеяно дыханием Бога», – как кажется, подразумевает, что автором библейских книг является Бог, причем иных намеков в подобном духе нам больше нигде в Библии не встретить. В иудаизме был обычай воспринимать книги Еврейской Библии как дарованные духом Божьим, хотя о том, как именно это происходит, сказано немногое.

Но несмотря на то что в самой Библии отсылок к этому мало, христиане часто говорили, что она сотворена божественным вдохновением. В последний раз я видел этот термин совсем недавно, в небольшой книге, опубликованной в 2014 году католической Папской библейской комиссией. Называлась она «Вдохновенность и истинность Священного Писания: слово, исходящее от Бога и возглашающее о Боге ради спасения мира»[82]. Довод в этом документе приводится такой: Бог – окончательный творец Священного Писания, но все же авторы разных книг (а в некоторых случаях и создатели источников, из которых составлялись книги) – тоже его истинные творцы. Здесь дается отсылка к Dei Verbum[83], одному из документов Второго Ватиканского Собора (цитата из него уже приводилась во Вступлении), и приводятся такие слова: «Для составления же священных книг Бог избрал определенных людей, воспользовавшись их способностями и силами, чтобы при действии Его Самого в них и через них они письменно передали, как настоящие авторы, все то, и только то, что Он хотел» (Dei Verbum, III, 11.2–4). Соответственно, «вдохновение, – как говорят авторы упомянутой книги, – как деятельность Бога… напрямую касается людей, ставших авторами: именно они были лично вдохновлены. Но потом сочинения, написанные ими, тоже были названы вдохновенными». «Общее заключение» в книге выглядит так:

Если некто, с одной стороны, в полной мере осведомлен о том, что эти писания сочинялись людьми и что авторы оставили в своих произведениях оттиск их собственного литературного гения, то этот некто, с другой стороны, равно так же признаёт в них уникальное божественное свойство, различным образом подтвержденное священными текстами и по-разному объясняемое богословами на протяжении истории [7].

Поражает фраза, в которой авторы уверяют: «Типичный пример подобного – Евангелие от Иоанна, где каждое слово, как говорят, являет собой стиль Иоанна и в то же время верно передает то, что говорил Иисус» [8]. Как, ради всего святого, может каждое слово сделать и то и другое? (И вот эта неловкая ремарка «как говорят, являет собой»… Неужели Комиссия решила дистанцироваться от утверждения?)

Это становится примером второго парадокса: того, сколь трудно поддержать возвышенную доктрину вдохновенности священных текстов, если некто также осведомлен о том, что Библия – это в основе своей документ, созданный людьми. Авторы «Вдохновения и истинности» не хотят сказать, будто Бог просто захватил власть над авторами, подавил их и велел им, словно простым писцам, фиксировать под диктовку Его собственные слова. Кстати, были и такие теории: в XVII веке богослов-лютеранин Иоганн Андреас Квенштедт (1617–1688) утверждал, что авторы библейских текстов представляли собой «лишь перо и чернильницу», – все слова диктовал им Бог:

Дух Святой не только вдохновлял пророков и апостолов, внушая им и содержание, и смысл, заключенный в Писании, или же значение слов, чтобы они могли по собственной свободной воле облекать эти мысли и выражать их в своем стиле и своими словами – но поистине Дух Святой добавлял, вдохновлял и диктовал и сами слова, и все до единого термины [9].

Переводчики Библии короля Якова приняли похожую теорию. Сказав о Священном Писании как об «источнике чистейшей воды, текущем в жизнь вечную», они продолжают:

И в чем же чудо? В том, что источник сей происходит с небес, не с земли; творец его Бог, не человек; сочинитель его Дух Святой, не ум Апостолов или Пророков; писцы же те, кто освящен был от утробы матери и облечен главной частью Духа Божьего [10].

Теории о диктовке сегодня не в чести: даже самые ревностные приверженцы христианских традиций допускают мысль о том, что библейские авторы вносили свой вклад силой собственного разума. Но если принять это, тогда трудно исключить и возможность того, что в Библии могут оказаться ошибки – а этого библейские консерваторы стремятся избежать любой ценой. В расхожем мнении консерватизм по отношению к Библии часто отождествляют с ее буквальным прочтением, но на самом деле он больше связан с непогрешимостью [11], а иногда его сторонники принимают метафорическую трактовку, если та сохраняет истинность текста, – как поступали Ориген и его последователи. И да, некоторые христиане консервативного толка по сей день уверены: раз в первых главах Книги Бытия сказано, что мир был сотворен за шесть дней, значит, именно так он и был сотворен – иными словами, они толкуют текст совершенно буквально. Впрочем, многие другие традиционалисты утверждают, что в данном случае «день» не означает периода из двадцати четырех часов в прямом смысле, а подразумевает несколько более долгий временной промежуток. Авторов вдохновлял Бог, и, значит, они не могли ошибаться, а поскольку нам известно, что мир формировался и жизнь развивалась на протяжении миллиардов лет, значит, именно так и сказано в Книге Бытия. Здесь вопрос, о котором идет спор – не следование букве, а непогрешимость. Текст можно толковать множеством способов, но нельзя прочесть и поддержать то, что, как мы уже знаем, не соответствует истине. Я часто слышал, как христиане отрицают, что мир был создан за шесть дней, но настаивают на том, что в творении, видимо, было шесть периодов, и даже на том, будто такую идею поддерживает наука – и они готовы пойти на что угодно, лишь бы не признать, что Книга Бытия просто ошибается.

Мне кажется, что все разговоры о вдохновенности часто уводят нас «далеко не туда», поскольку подразумевают именно «теорию о диктовке»: как может текст быть вдохновленным, если не вдохновить его слова? Текст делается из слов. И все же это, как правило, отвергают – и авторы «Вдохновенности и истинности» не стали исключением. Более проницательная и утонченная теория о вдохновении возникла в европейском католичестве в начале ХХ века под девизами «вдохновенность без непогрешимости» и «достаточность Священного Писания» [12]. Ее сторонники утверждали, что Священное Писание может быть вполне достаточным для своей цели и при этом не обязательно должно быть непогрешимым. Бог сделал все для того, чтобы Церковь получила книгу, в которой можно найти все истины, которые приведут людей ко спасению. Но это не значит, будто она была свободна от любых несовершенств. Как и в любой другой книге, в Библии неизбежно появлялись и неверные факты, и ошибочные суждения. И более того, ее корни уходили в определенные исторические периоды, и говорить напрямую обо всех остальных периодах она просто не могла. Уверения в том, будто Бог мог вдохновить лишь совершенную книгу, по сути, подразумевали то, что Бог не мог вдохновить никакую книгу, поскольку Он не может сделать того, что невозможно по сути; как сказал Альфред Луази (1857–1940), абсолютно истинная книга могла существовать не более, нежели квадратный треугольник [13]. Библия несовершенна – и не может быть совершенной. И тем не менее, она у нас есть, и в этом – Провидение Божье, так что мы вольны назвать ее и вдохновенной, и даже словесно вдохновенной, не отрицая, что в ней могут содержаться ошибки – которые, впрочем, никак не влияют на ее действенность в вопросах веры и морали.

Это благоразумная попытка продолжить разговор о вдохновенности, в то же время отрицая, будто Бог на самом деле написал слова Библии. Говоря о «достаточности» Писания, а не о его совершенстве, сторонники такой теории, как мы еще увидим, в воззрениях на сущность этой проблемы сближаются с англиканами; неудивительно, что в Католической Церкви это движение осудили как «модернизм». Но, может быть, как термин вдохновенность создает больше проблем, нежели решает. А возможно и то, что разговор об авторитете Библии даже не требует веры в ее богодухновенность.

Переменчивые тексты

Рассматривать Библию как авторитетный источник, содержащий доктрины, или более того, как источник богодухновенный, сложно отчасти и потому, что ее тексты очень неопределенны. Даже Ветхий Завет, который по долгой традиции передавался очень аккуратно, различается от манускрипта к манускрипту; но в Новом Завете вообще нет никакого постоянства текста, и нет ни одного манускрипта, который бы Церкви, или, безусловно, ученые могли бы счесть именно манускриптом Нового Завета. В главе 12 мы отмечали, что текст может варьироваться очень широко, как, скажем, предполагаемые изречения Иисуса о разводе и вступлении в новый брак – которые, в любом случае, различаются в трех синоптических Евангелиях. Из текста не извлечь никаких точных постановлений, хотя (как я утверждал выше) мы можем заключить, что Иисус противился притеснению женщин – а это уже немаловажно. Этот недостаток постоянства не представляет проблемы для тех христиан, которые полагают, что моральные решения должны приниматься на основе библейских свидетельств, но при этом там, где Библия не дает определенных постановлений, следует вовлекать и человеческую рассудительность. Но для тех, кто верит в то, что все решения должны приниматься так, как велит Священное Писание, это проблема, и немалая.

Если расценить Писание как авторитетный источник, значит, необходимо подчинить свою веру и свои действия его учению – это и есть часть смысла, заключенного в термине «Священное Писание». Но мы отмечали тот важный и парадоксальный эффект, который возникает, когда тексты признаются священными: чем ближе их роль к центральной и чем выше их значимость, тем вероятнее то, что им начнут насильно присваивать смысл или давать натянутые трактовки. Как только текст в той или иной религии становится священным, для верующих важно воспринимать этот текст как выражение того, чему учит религия, но в случае в Библией, как мы уже не раз видели, это порой далеко не так. Еврейская Библия не предвозвещает явно о пришествии Христа и не раскрывает в точности ни догматов, ни обрядов ортодоксального иудаизма; Новый Завет не учит ясно доктрине Церкви и не предписывает какой-либо определенной церковной иерархии. Чтобы отыскать все это в библейском тексте, как желают того христиане и иудеи, его приходится трактовать совершенно неестественным образом. В иудаизме для этого часто обращаются к субсемантическим особенностям текста, таким как орфографическое написание и текстовая избыточность, или соединяют несвязанные тексты со всей Библии и выводят из них единое правило. В христианстве это часто приводит к тому, что Ветхий Завет, а порой даже и Новый Завет, переосмысливают в аллегорической форме, стремясь к тому, чтобы те зазвучали в точном соответствии с тем, чему верят христиане. Чем священнее текст, тем вероятнее, что он подвергнется именно таким трактовкам, и тем меньше шансов на то, что услышат его собственный голос.

Об этом полезно помнить, пытаясь установить то, какие тексты считаются священными или каноничными. По традиции принято изучать развитие канона, обращаясь к иудейским или христианским текстам, в которых говорится о его содержании, но мы уже отмечали, что таких постановлений мало, встречаются они редко и, как правило, то, что в них записано, лишь отражает положение дел. Больше подробностей можно найти в особых текстах, о которых в то или иное время говорили литераторы и из которых они брали цитаты, поскольку именно такие тексты составляют действенный, а не умозрительный канон. Если определить, каким из них смысл присваивается насильно, через аллегорию или мидраш, мы сумеем опознать тексты, игравшие для литератора главную роль. Никто не толкует тривиальные или неважные тексты аллегорически, не собирает из них единую последовательность, подводя под постановление фундамент; не анализирует их правописание и внешнюю форму. Лишь тексты, которые считаются священными, подвержены прочтениям такого рода, и если с теми текстами, которые нам удалось найти, поступают именно так, можно быть уверенным, что мы имеем дело с частью библейского канона.

Есть и параллельный феномен, проявляющийся по крайней мере в связи с христианскими манускриптами (тексту которых не придали зафиксированной формы). Барт Эрман называет его «правоверным искажением Писания»: в некоторых местах прежний текст меняется на другой, четко соответствующий христианской доктрине. Вопиющий пример – «Иоаннова вставка», о которой мы говорили в главе 16; но есть и случаи не столь заметные, скажем, замена «родились» на «родился» в Ин 1:13, чтобы «контрабандно ввезти» доктрину о непорочном зачатии Иисуса в Четвертое Евангелие, где о ней больше не говорится ничего (см. главу 12). Из характера таких изменений мы можем предположить, во что верили христиане в то время, когда вносились эти перемены, ведь они – часть истории христианского богословия. А еще мы поймем, что текст, в который вносились такие правки, должно быть, считался Священным Писанием, поскольку, как и в случае с натянутыми трактовками, никто бы и не озаботился тем, чтобы его менять, если бы этот текст не был центрально важным. И таким образом, «правоверное искажение», помимо прочего, подтверждает высокий статус искажаемого текста – и это третий парадокс.

Натянутые трактовки в библеистике характерны не только для античного мира, они распространены и сейчас, и равно так же свидетельствуют о том, что текст воспринимается как священный. «Вдохновенность и истинность Священного Писания», изданная в 2014 году, не раз повторяет, что Библию не следует читать «буквально»: это, по мнению авторов книги, влечет к фундаментализму. Так, в пассаже, где говорится о землетрясении, которое, согласно Евангелию от Матфея (Мф 28:2), последовало после смерти Иисуса, мы читаем, что часто землетрясения являются символами важных событий в обоих Заветах, и потому…

Вероятно… в Евангелии от Матфея использован этот «литературный лейтмотив». Упомянув о землетрясении, он желает подчеркнуть, что смерть и воскресение Иисуса – не рядовые, а «травмирующие» события, в которых Бог действует и достигает спасения рода человеческого [14].

А о падении Иерихона под натиском Иисуса Навина (Нав 6) мы читаем:

С самого начала необходимо отметить, что эти повествования не обладают характеристиками исторической хроники: на самом деле в реальной войне городские стены не рушатся от звука труб (Нав 6:19) [15].

Подобные трактовки пытаются сделать библейские истории приемлемыми для современных читателей, не верящих в чудеса. Но они явно эквивалентны метафорическому – или даже можно сказать, аллегорическому – методу переосмысления исторических сложностей в тексте. Они не имеют отношения к стилю исторической критики, в рамках которого события, о которых повествуют эти рассказы, рассматривались бы как предположительно реальные, а потом бы просто отрицалось, будто эти события произошли – так, например, мог поступать Спиноза. Это прочтения из мира Августина и Оригена – но не из сферы современной исторической критики.

Вполне возможно, это же справедливо и для утверждения, согласно которому история о сотворении мира, приведенная в Книге Бытия (Быт 1:1–2:4) не подразумевает буквального прочтения; именно так сейчас и принято считать в современных обсуждениях религии и науки, и авторы «Вдохновенности и истинности» улавливают этот момент:

Первый рассказ о творении мира (Быт 1:1–2:4а) посредством своей четко организованной структуры описывает не то, как возник мир, а то, по какой причине и с какой целью он именно такой, какой есть. В поэтическом стиле, прибегая к образным средствам своей эпохи, автор Быт 1:1–2:4а показывает, что Бог есть источник космоса и рода человеческого [16].

Если рассмотреть данное утверждение как рекомендацию того, какое прочтение упомянутого пассажа окажется для верующих самым благотворным, его можно даже назвать точным. Но лично мне кажется очень вероятным то, что изначальный автор как раз именно и пытался описать то, как возник мир – иными словами, текст задумывался именно как воспринимаемый буквально. А при таком понимании появляется проблема: любому, если, конечно, он не фундаменталист, придется признать, что автор ошибался; а для христиан это очень, очень тяжело, особенно если они занимаются подготовкой церковных документов. Я предполагаю, что метафорическое прочтение рассказа о сотворении мира – это «насильственная», или натянутая, трактовка, призванная к тому, чтобы повествование и дальше могло в каком-то смысле считаться истинным. И, возможно, в этом плане оно и правда истинно – но так авторскому тексту насильно навязывается трактовка, благодаря которой, как кажется некоторым читателям, мы обретаем от прочтения пассажа наибольшую выгоду. Подобные толкования появились не в наши дни, но следуют по стопам Оригена. Кстати, здесь стоило бы вспомнить пассаж из его книги, процитированный в главе 14:

Мог ли хоть кто-нибудь, обладающий здравым суждением, предположить, что первый, второй и третий дни [творения] имели вечер и утро, когда еще не было ни солнца, ни луны, ни звезд? Мог ли кто быть столь неразумным, чтобы помыслить, будто Бог устроил рай где-то на востоке и засадил его деревьями, точно землепашец, или будто в этом раю Он поместил древо жизни, древо, которое можно было увидеть и познать своими чувствами, древо, с которого можно было получить жизнь, вкусив его плод зубами своими? Когда Библия говорит, что Бог ходил в раю во время прохлады дня, или что Адам скрылся между деревьями рая, никто, полагаю, не усомнится ни в том, что это вымыслы, истории о вещах, никогда не происходивших, ни в том, что они метафорически ссылаются на некие тайны [17].

Поскольку текст вдохновлен свыше, он должен быть истинным: значит, его нужно трактовать теми способами, которые могут быть истинными, согласно нашему пониманию того, как устроен мир и как он возник. Но есть и альтернатива: его можно прочесть в прямом смысле, а потом и признать, что он не соответствует истине. Впрочем, если мы поступим именно так, то защищать идею о вдохновенности текста уже гораздо труднее. И, возможно, лучше просто не делать возвышенных утверждений о том, что тот или иной текст вдохновлен свыше – или же понимать под «вдохновением свыше» что-то другое.

Писание и Предание

Как говорят, следуя давнему обычаю, католики, авторитет христианства укоренен в Священном Писании и церковном Предании; протестанты, в свою очередь, настаивают на том, что важно одно лишь Писание – sola scriptura. К Преданию католики относят такие элементы, как Символы веры (на деле к ним обращаются и многие протестанты) и церковное учение, передаваемое в веках так, как его записала Католическая Церковь: еще с эпохи Средневековья предполагается, что это учение заключено в высказываниях римских пап и в постановлениях церковных Соборов. Впрочем, суть такова: католики говорят, что традиция в полной мере согласна со Священным Писанием, а протестанты часто подтверждают авторитет по меньшей мере нескольких первых церковных Соборов – тех, что постановили доктрины о Пресвятой Троице и Боговоплощении: это, например, Никейский Собор (325) и Халкидонский Собор (451). Но пусть даже протестантские пасторы часто возглашают проповеди на основе библейских текстов, а католики чаще обращаются к учению Церкви, даже здесь разрыв уже стал меньше – с тех пор, как Второй Ватиканский Собор уделил самое пристальное внимание разъяснению Священного Писания на общих церковных богослужениях. Таким образом, на практике различие между католиками и протестантами не столь велико, каким кажется в принципе, по крайней мере там, где дело касается главных доктрин христианства. Ни те, ни другие никогда не предполагали и не станут предполагать, будто Священное Предание важнее Священного Писания; впрочем, мы видели, что необычайная важность Писания часто вела к тому, что его трактовали насильственно, стремясь убедиться, что оно в полной мере согласуется со Священным Преданием, и в этом смысле Предание, по сути, может даже «превзойти» библейские тексты, в теории стоящие превыше него – или, по крайней мере, с ним наравне. Мы отмечали и параллели в иудаизме, где Предание в том виде, в каком оно записано в Талмуде и мидрашах, определяет характер трактовок Еврейской Библии, хотя в теории важность последней намного больше.

В исследованиях авторитетности библейских источников редко учитывается мысль Восточных Православных Церквей. В наши дни они создали не так много трудов, посвященных Библии, и предпочитают опираться на святоотеческие толкования, о которых мы говорили в главе 14. Их не затронули ни Реформация, ни Контрреформация, прошедшие в XVI веке, ни противоречия между католиками и протестантами. И тем не менее, их вероятный вклад в вопросы, связанные с Библией и религиозной верой, не следует недооценивать.

«Московское согласованное заявление», заключенное в 1976 году между Православной Церковью и церквями Англиканского сообщества, гласит:

Любое разъединение, проводимое между Священным Писанием и Священным Преданием, в свете которого они могут восприниматься как два раздельных «источника откровения», должно быть отвергнуто. Священное Писание и Священное Предание равноценно соотносятся друг с другом. Мы подтверждаем, что: 1) Священное Писание есть главный критерий, посредством которого Церковь испытывает традиции с целью определить, поистине ли они представляют собой часть Священного Писания или же не являются таковой; 2) Священное Предание дополняет Священное Писание в том смысле, что оно оберегает целостность библейской вести.

Московское согласованное заявление, 3:9

Кажется, здесь подразумевается не только равноценность, но и взаимная соотнесенность Священного Писания и Священного Предания, в которой нет и не может быть никаких противоречий – и это либо уверенное подтверждение (на взгляд католика) или же необычайно дерзкая попытка выдать желаемое за действительное (с точки зрения протестанта, поскольку для протестантов Библия совершенно определенно ставит под сомнение Священное Предание). Впрочем, по этому поводу Юджин Пентиук в своей важной работе отмечает следующее:

Бином «Священное Писание и Священное Предание», использованный в «Согласованном заявлении», по своему тону ближе к римско-католической вере, а не к восточному православию. В данном случае можно процитировать Джона Брека: «Образ, через который в православии рассматривается взаимосвязь двух этих источников, не выражается в словах “Священное Писание или Священное Предание», и формулировка “Священное Писание и Священное Предание” равно так же окажется неточной, а верно будет сказать “Священное Писание в Священном Предании”, имея в виду, что новозаветные произведения являются частью Священного Предания и представляют собой один из его нормативных элементов. Эти сочинения родились из самой жизни Церкви и из вести, провозглашаемой ею, и на протяжении веков оставались мерилом, правилом или “каноном” христианской веры»…

И если вы хотите лучше понять, как в представлении православных соотносятся Священное Писание и Священное Предание, предлагаю такую аналогию: Священное Писание – это руководство, а Священное Предание – набор раздаточных материалов, разъясняющих его суть [18].

А саму эту аналогию Пентиук объясняет так:

Священное Писание… можно сравнить с руководством, дух которого дерзок, бесстрашен и неукротим. Священное Предание – соборные постановления, сочинения святых отцов, литургия, иконография, аскетическое учение – выступает в роли разъясняющих материалов, дополняющих это руководство. И действительно, следуя этой аналогии, можно заметить определенную комплементарность или взаимодействие. В раздаточных материалах объясняются самые яркие темы книги и подводится их краткий итог. Сходным образом Священное Предание, основанное на Священном Писании, дополняет последнее, поскольку толкует его содержание и концентрирует его в сжатой форме… Раздаточным материалам всегда необходимо руководство, как неустранимая точка отсчета и отнесенности [19].

Опять же, такое чувство, что в теории этот подход в последней инстанции отдает Библии превосходство над Священным Преданием, и умеренный протестант, в общем-то, не найдет, против чего здесь можно возразить – можно вспомнить, что в протестантизме тоже есть своя «священная традиция», выраженная не только в Символах веры, принятых почти всеми христианами как на Востоке, так и на Западе, но и в документах – тех же различных исповеданиях веры, признаваемых в разных протестантских церквях. По сути, совершенно очевидно, что Предание, играющее роль интерпретационной системы, говорит нам о том, какой смысл заложен в Библии. Разъясняющие материалы в какой-то мере определяют то, как мы читаем книгу; точно так же и в католичестве, если сказать как есть, Священное Предание диктует, как следует понимать Священное Писание. Но модель, которую предложил Пентиук, привлекает своим акцентом на том, что Писание и Предание – это не равноценные и не противоположные источники, а явления, различные по самой своей сути. Есть много теорий о том, как соотносятся Писание и Предание, но подход Пентиука – описательный, а не предписывающий – необычен, поскольку уделяет внимание тому, как эта взаимосвязь проявляется на деле. И кроме того, у такой модели есть и другое достоинство: она может подойти и к тому, как понимают Священное Писание иудеи, – только здесь в качестве «раздаточных материалов», объясняющих, как нужно читать Библию, выступает Талмуд.

Незаменимость Библии

Без Библии нам не постичь ни иудаизм, ни христианство. Без Священного Писания каждая из этих религий превращается просто в мимолетные убеждения, которые иудеи либо же христиане разделяют в настоящий момент, и нет никакого критерия, способного послужить мерилом их веры. А тогда возникает вопрос: благодаря чему Библия способна дать обеим религиям столь многое – ведь она же явно не представляет собой официальный документ, подобный Конституции США или Символам веры христианской Церкви? Мне кажется, что здесь главную роль играют исторические особенности, разнообразие и развитие тех книг, которые у иудеев и христиан считаются священными.

С одной стороны, Библия может контролировать и ограничивать религии, притязающие на нее как на собственность. Скажем, в утверждениях, связанных с Иисусом или Церковью, христианам необходимо остерегаться таких, которые явно противоречат новозаветным свидетельствам. Прозвучавший в эпоху Реформации призыв – вернуться к основам «первозданной» Церкви, о которой провозглашали страницы Нового Завета – был небезупречен, поскольку Реформаторам часто не хватало уместных исторических знаний, но, в принципе, он был вполне справедлив. Библия – это главный источник сведений о происхождении христианства, и иных свидетельств, помимо нее, у нас почти нет. Так в критическом исследовании Библии подтверждается тезис, который в XVI веке был протестантским, хотя сейчас его (по крайней мере, в теории) в той или иной степени приняли все Церкви.

С другой стороны, Библия может питать религиозную веру именно потому, что отличается от того, во что иудеи и христиане привыкли верить безотчетно: она может преподносить сюрпризы – причем порой из них способно возникнуть нечто новое и неизвестное, а иногда они становятся для нас настоящим испытанием. Библейские рассказы, присутствующие в Ветхом Завете, Евангелиях и Деяниях, повествуют о событиях, не стремясь направить нас к тому, во что нам следует верить, а воздвигают мир, в который мы можем пройти в своем воображении, после чего и наше восприятие, и наше понимание станут другими. Отчасти именно потому столь ценно, что в Библии есть повествования, а не только догматические определения или директивы. Для целых поколений читателей эти книги стали источником просвещения и глубокого смысла – благодаря истинной сути своего характера, а не просто потому, будто из них сумели что-то вычитать, приняв желаемое за действительное. Библия дает нам, как иногда говорят лютеране, «то, что мы не можем сказать себе сами»; иными словами, в Библии мы находим такие слова и рассуждения, к которым сами, без помощи, могли бы никогда не прийти. Необычайную разнородность библейских источников надлежит не упрощать, стремясь извлечь из них сокровенную суть, а принимать как торжество многообразия. Такое отношение подрывает большую часть традиционных подходов к толкованию, которые (как уже отмечалось) часто создаются с одной целью: убедиться, что Библия выражает «правоверное» послание. Освободить Библию от власти религиозных авторитетов – вот в чем смысл критических исследований, и это ведет к игре контрастов между Священным Писанием и догматами вероучений.

Я хотел бы предложить одно сравнение, которое, вероятно, поможет прояснить, как соотносится Библия с поступками и верой христиан. Мы могли бы представить христианскую веру и Библию в виде двух пересекающихся кругов. В Библии есть строки, не связанные с христианством практически никак, и если христиане вдруг решат, что должны им следовать, это может причинить немало бед: это проклятия, звучащие в Псалтири; это битвы Иисуса Навина; это резкие, гневные обличения, с которыми апостол Павел обрушивается и на обращенных, и на известный ему иудаизм; это пророчества Книги Откровения, пронизанные жаждой мести, и множество законов, упомянутых в Книге Левит. Но равно так же и в христианской вере есть много того, о чем Библия говорит едва заметно или же вовсе не говорит: это доктрина о Святой Троице; это устроение иерархического порядка в Церкви; это сотворение мира из ничего; это смысл смерти Христа и идея о том, что после смерти и до воскресения он снисходил во ад [20]. Все это можно «четко» усмотреть в Библии лишь при условии насильственной интерпретации текста. На самом деле, как я утверждал в главе 13, ветхозаветную историю нелегко вписать в те рамки, в которых ее представляют христиане: конечно, совпадения этих историй добиться можно, но для этого придется насильно исказить естественный смысл Ветхого Завета. Но, тем не менее, Библия и христианская вера имеют очень много общего; по крайней мере, они сравнимы. Конечно, можно спорить о том, в чем именно они совпадают, и у разных церквей, а порой даже у разных людей эта схема может различаться. А вот когда кто-то начинает настаивать на том, будто Библия и вера совпадают совершенно – иными словами, на том, что круг только один, – тогда начинаются проблемы.

Мы могли бы сделать еще один шаг и сказать так: два пересекающихся круга проясняют, что в христианстве играет главную роль, а что – второстепенную, по крайней мере для протестантов. Здесь можно процитировать формулировку из моего собственного англиканского окружения: Тридцать девять статей (1563), вероучительный документ Церкви Англии – максимальное приближение англикан к исповеданию веры – утверждают, что «в Священном Писании заключено все необходимое для спасения». Сперва кажется, что эти слова призваны содействовать возвышенной доктрине, провозглашающей авторитет священного текста. Это явно протестантское притязание: в нем отрицается, что Священное Предание равноценно Священному Писанию. Но важно оценить формулировку очень аккуратно. В ней говорится: если что-либо и необходимо для спасения, вы найдете это в Священном Писании. Это не значит, будто для спасения необходимо все, что находится в Священном Писании, и потому там нет ничего лишнего. И, таким образом, когда я уверяю, что в Библии есть вещи, на которые христианам не нужно обращать особого внимания, я вовсе не противоречу этой Статье. Кроме того, в ней не сказано, будто нельзя делать что-либо или верить во что-либо, если этого нет в Священном Писании. А значит, для поддержки аргументов, связанных, например, с церковной иерархией или с более важными вопросами обычаев и веры, можно свободно обратиться к другим источникам прозрений (скажем, к Священному Преданию или к разуму) – при условии, что никто не утверждает, будто они «необходимы для спасения». Существует область, в которой Библия и вера частично совпадают, и все, что находится внутри нее, не может служить предметом переговоров – такова логика Статьи (и она довольно сложна для верующих, если они знают хотя бы кое-что о том, сколь разнообразны истоки Библии). Но вне этой области и в Библии, и, соответственно, в обычаях и вере, есть вещи несущественные, те самые, которые в эпоху Реформации носили название адиафора, «безразличные вещи».

Адиафора – это те вопросы вероучения и заведенных порядков, по которым разумные люди могут значительно расходиться во мнениях, даже зная, что именно сказано об этих проблемах в Библии; тем не менее, порой решение по таким вопросам принять необходимо, и принимать его требуется честно и добросовестно, даже когда неизвестно, правильно ли оно, – а порой даже в том случае, когда никто не может сказать, есть ли оно, это правильное решение. Эти проблемы не входят в число главных, неотъемлемых основ, которые, благодаря знаменитому выражению Клайва Стейплза Льюиса, известны всем как «просто христианство». В каком-то смысле для того, чтобы наделить Библию авторитетом, необходимо допустить и возможность для признания того, что в делах религии есть место и адиафоре. Конечно, не следует сомневаться в наличии важнейших основ; но в системе, где важнейшим и неотъемлемым считается все без исключения, очень сложно жить – а может, в ней трудно даже просто выжить. Такая система – тоталитарный обман; она – ловушка, в которую падают и фундаментализм, и определенные, экстремальные ветви католичества, уверяющие, что всю жизнь можно, соответственно, подчинить либо Священному Писанию, либо Священному Преданию. Эти теории столь суровы, что на деле им очень мало кто следует: даже самые консервативные евангелики не причисляют себя к фундаменталистам, да и большинство католиков вовсе не проявляют склонности к крайним мерам – это, так сказать, два полюса, между которыми и располагаются реальные отношения, принимая умеренные формы – но и те и другие едины в одном: в адиафору они не верят.

Как и многие христиане, те, кто создавал формулировки Статей, верили в то, что в Священном Писании ясно преподаются доктрины о Святой Троице и Боговоплощении Христа, и, соответственно, они оказались в той области, которая в нашей модели названа зоной частичного совпадения Библии и веры. Но, как мы видели, современные библеисты и богословы относятся к этим моментам с куда большим сомнением. Они полагают, что в Новом Завете – особенно в Четвертом Евангелии и в ряде посланий Павла – представлены начатки этих доктрин – но при этом не считают, будто эти доктрины можно точно и определенно «доказать» на основе Священного Писания. Для библеиста, даже если он христианин, эти доктрины в их классической формулировке начинают казаться именно адиафорой. Абсолютная верность и преданность Иисусу Христу, а также вера в то, что «Бог был во Христе», считаются в Новом Завете важнейшими и неотъемлемыми – и попадают в нашей схеме в область совпадения. Но точного описания доктрин, определяющих суть этих догматов, в Библии не найти. Именно потому многие современные богословы считают, что нужно открывать новые пути, использовать наши собственные категории и наш лексикон, чтобы охарактеризовать или объяснить верность Христу как самовыражение Бога. Такие категории могут время от времени меняться, и, естественно, люди могут расходиться в своем мнении о них. Они попадают за пределы нашей «зоны совпадения». Вот что писал об этом Остин Фаррер:

Конечно, даже самые консервативные из нас переосмысляют и должны переосмыслить богословие святых, если нам надлежит применять его или жить по нему. Мы обязаны избавить страницы посланий святого апостола Павла от всего, что можем счесть лишь мусором первого века. И это еще не все: христианское сознание обрело определенную чуткость, которой был совершенно чужд первый век. И мы не собираемся разделять воззрения святого Павла на господство мужей над женами или на этику наказания [21].

Эти слова написал в 1966 году богослов, за которым закрепилась репутация ортодоксального догматика, и поразительно, как те формы христианства, которые по-прежнему настаивают на «мусоре первого века», смогли с тех пор не только сохраниться, но и расцвести. Впрочем, среди христиан многие полагают так: пусть даже суть учения Павла остается авторитетной, само оно выражалось в обстановке того времени, в котором жил апостол, а потому в наши дни это учение следует пересмотреть. Эту форму христианства можно описать как либеральную, вот только Библии она отводит намного более важное место, нежели зачастую присваивал ей либерализм, и роль Священного Писания в ней намного ближе к центральной. В любом случае, неважно, как ее описать, важно лишь то, что эта форма кажется разумной и приносит свои плоды.

Я бы решился утверждать, что лишь с таким пониманием, проявленным хотя бы отчасти, возможно совместить и удержать в единстве два важных момента. Первый выражается так: нам необходимо реалистично воспринимать все, что на самом деле заключено в Библии и вере, и не притягивать свидетельства насильно ни с той, ни с другой стороны. А второй состоит в том, что нам надлежит воздать должное книге, воспитавшей целые поколения христиан, и не делать из нее бумажного диктатора; а равно так же мы не обязаны слепо верить в то, будто в нее вложен именно тот смысл, какой провозглашают церковные власти. Свобода толкования и приверженность религиозной вере должны идти рука об руку. Сам я считаю, что это возможно, если мы примем Библию как документ, невероятно важный для христианской веры – и при этом не будем настаивать на ее непогрешимости. А в завершение я снова приведу слова Ричарда Хукера, которые цитировал во Вступлении: мне кажется, что именно они призваны представить то равновесие, которое окажется идеальным.

…невероятные восхваления, воздаваемые людям, часто преуменьшают и принижают доверие к тем похвалам, которые заслужены ими с полным правом, и подобным же образом нам надлежит, проявив великую осторожность, не приписывать Священному Писанию более того, чем оно может обладать, чтобы этим неправдоподобием не ослабить благоговейное почтение к его истинным преизобильным дарам [22].

Примечания

Вступление: Библия в наши дни

1. Northrop Frye, The Great Code: The Bible and Literature (London: Routledge and Kegan Paul, 1982), pp. xviii – xix.

2. Я кратко утверждал это в моей книге People of the Book? The Authority of the Bible in Christianity (London: SPCK and Philadelphia: Westminster John Knox Press, 1988; второе издание с добавленной главой, 1993; третье издание с еще одной добавленной главой, 2011). О фундаментализме смотрите авторитетное издание: James Barr, Fundamentalism (London: SCM Press, 1977; 2nd ed., 1995).

3. Я развил теорию в книге: John Barton, The Nature of Biblical Criticism (Louisville, Ky.: Westminster John Knox Press, 2007), но здесь я расскажу о ее сути и покажу на примерах, как именно в ее свете представлена история Библии.

4. См.: Katie Edwards, Admen and Eve: The Bible in Contemporary Advertising (The Bible in the Modern World 48) (Sheffield: Sheffield Phoenix Press, 2012).

5. См.: Gordon Campbell, Bible: The Story of the King James Version, 1611–2011 (Oxford: Oxford University Press, 2010), p. 270. Организация, известная как «Гедеоновы братья», раздает миллионы копий Библии ежегодно.

6. См.: Richard Dawkins, The God Delusion (London: Bantam Press, 2006).

7. См.: www.telegraph.co.uk/culture/books/9936241/Philip-Pullman-teach-all-children-fairy-tales-and-Bible-verses.html.

8. Philip Pullman, Northern Lights (London: Scholastic, 1995); The Subtle Knife (London: Scholastic, 1997); The Amber Spyglass (London: Scholastic, 2001).

9. Для сравнения: Martin L. Marty, ‘America’s Iconic Book’, in G. Tucker and D. Knight (eds), Humanizing America’s Iconic Book: Society of Biblical Literature Centennial Address, 1980 (Chico, Cal.: Scholars Press, 1982), pp. 1–23.

10. Commonwealth of Pennsylvania, Legislative Journal, 196th General Assembly, 24 January 2012, p. 87.

11. A. Berlin and M. Z. Brettler (eds), The Jewish Study Bible (New York: Oxford University Press, 2nd ed., 2014).

12. Dei Verbum, параграфы 11–12.

13. Музей Библии в Вашингтоне, округ Колумбия, открывшийся в 2017 году – лишь частичная параллель, поскольку, пусть в его основе и лежит критическая библеистика, он очень пристрастен в своих симпатиях к христианству и, вероятно, несправедлив к иудаизму.

14. См.: Wilfred Cantwell Smith, What is Scripture? A Comparative Approach (London: SCM Press, 1993).

15. См.: Yaakov Ariel, An Unusual Relationship: Evangelical Christians and Jews (New York: New York University Press, 2013); M. A. Chancey, C. Meyers and E. M. Meyers, The Bible in the Public Square: Its Enduring Influence in American Life (Atlanta, Ga.: SBL Press, 2014), особенно pp. 41–46, 91; Byron Johnson and Nancy Isserman (eds), Uneasy Allies: Evangelical and Jewish Relations (Lanham, Md.: Lexington Books, 2007).

16. Подробности в бестселлере: Hal Lindsey, The Late Great Planet Earth (Grand Rapids, Mich.: Zondervan, 1971).

17. Первый роман в серии: Tim LaHaye and Jerry B. Jenkins, Left Behind (Wheaton, Ill.: Tyndale House, 1995).

18. См.: Cantwell Smith, What is Scripture?

19. Августин Блаженный, епископ Гиппона, города в Северной Африке, жил с 354 по 430 год.

20. Так утверждается в его трактате On the Consensus of the Evangelists (De consensus evangelistarum).

21. См. очерки в изданиях: C. R. Seitz and K. Greene-McCreight (eds), Theological Exegesis: Essays in Honor of Brevard S. Childs (Grand Rapids, Mich.: W. B. Eerdmans, 1999).

22. Richard Hooker, Of the Laws of Ecclesiastical Polity (1594), 2:8.

23. C. W. Goodwin, ‘On the Mosaic Cosmogony’, in Henry B. Wilson (ed.), Essays and Reviews (London: Longman, Green, Longman, Roberts & Green, 12th ed., 1865), p. 302.

1. Древний Израиль: язык и история

1. Цитата приведена в кавычках, поскольку притязает на право считаться указом Кира, но тот факт, что она обращена к Яхве, заставляет в этом усомниться.

2. Пример: I. Provan, V. P. Long and T. Longman III, A Biblical History of Israel (Louisville, Ky.: Westminster John Knox Press, 2003).

3. Пример: T. L. Thompson, The Bible in History: How Writers Create a Past (London: Jonathan Cape, 1999).

4. Классическое издание: Martin Noth, A History of Pentateuchal Traditions (Atlanta, Ga.: Scholars Press, 1981) (Немецкий оригинал издан в 1948 году).

5. Аргументы кратко изложены в издании: John Bright, A History of Israel (London: SCM Press, 1960); и также в ряде переизданий.

6. О возможности намного более поздней датировки говорилось в издании: John Van Seters, Abraham in History and Tradition (New Haven and London: Yale University Press, 1975); теперь эта точка зрения широко принята.

7. Обзор уместных свидетельств: William G. Dever, Who Were the Early Israelites and Where Did They Come From? (Grand Rapids, Mich. and Cambridge: W. B. Eerdmans, 2003); Israel Finkelstein, The Archaeology of the Israelite Settlement (Jerusalem: Israel Exploration Society, 1988).

8. См.: Nadav Na’aman and Israel Finkelstein, From Nomadism to Monarchy: Archaeological and Historical Aspects of Early Israel (Jerusalem: Israel Exploration Society, 1994); Israel Finkelstein and N. A. Silberman, The Bible Unearthed: Archaeology’s New Vision of Ancient Israel and the Origin of its Stories (London: Simon & Schuster, 2001). Прекрасное руководство к вопросу о том, как уравновешивать библейские свидетельства с археологическими находками: H. G. M. Williamson (ed.), Understanding the History of Ancient Israel (Oxford: Oxford University Press, 2007).

9. См.: Israel Finkelstein, The Forgotten Kingdom: The Archaeology and History of Northern Israel (Atlanta, Ga.: Society of Biblical Literature, 2013).

10. См.: C. L. Crouch, The Making of Israel (Leiden and Boston: Brill, 2014). К сколь древним временам восходит имя «Израиль», неизвестно, но в нем содержится божественное имя «Эль», и, должно быть, оно возникло в ту эпоху, когда народ жил в земле Ханаанской, на языке которой и звучит это имя.

11. См. обсуждение в издании: H. G. M. Williamson, Studies in Persian Period History and Historiography (Tübingen: Mohr Siebeck, 2004).

12. См.: Martin Hengel, Judaism and Hellenism: Studies in their Encounter in Palestine during the Early Hellenistic Period (London: SCM Press, 1974).

13. Активная защита противоположной точки зрения: E. W. Heaton, Solomon’s New Men: The Emergence of Ancient Israel as a National State (London: Thames and Hudson, 1974). Но соглашаются с ней немногие.

14. См., напр.: A. Lemaire, Les écoles et la formation de la Bible dans l’ancien Israël (OBO, 39) (Fribourg: Éditions Universitaires; Göttingen: Vandenhoeck & Ruprecht, 1981); D. W. Jamieson-Drake, Scribes and Schools in Monarchic Judah: A Socio-Archaeological Approach (JSOTSup 109) (Sheffield: Almond Press, 1991); P. R. Davies, Scribes and Schools: The Canonization of the Hebrew Scriptures (Louisville, Ky.: Westminster John Knox Press, 1998); W. M. Schniedewind, How the Bible Became a Book: The Textualization of Ancient Israel (Cambridge: Cambridge University Press, 2004); D. M. Carr, Writing on the Tablet of the Heart: Origins of Scripture and Literature (Oxford: Oxford University Press, 2005); K. van der Toorn, Scribal Culture and the Making of the Hebrew Bible (Cambridge, Mass: Harvard University Press, 2007); C. A. Rollston, Writing and Literacy in the World of Ancient Israel: Epigraphic Evidence from the Iron Age (Atlanta, Ga.: Society of Biblical Literature, 2010).

15. Справедливые основания: John Barton, The Old Testament: Canon, Literature and Theology: Collected Works of John Barton (Aldershot: Ashgate, 2007), pp. 83–89.

16. Уильям Каслон, типограф, включил сирийский язык в свои типовые заготовки для шрифтов в 1740 году, а другие сделали это в XIX веке.

17. Пассажи, о которых идет речь: 1 Ездр 4:8–6:18 и 7:12–26, и Дан 2:4b – 7:28.

2. Еврейские повествования

1. Проза в литературе Месопотамии появляется в официальных царских хрониках, но ее не столь много в художественных или религиозных текстах. Израильской литературы из эпохи, предшествовавшей Ханаану, у нас нет; ближайшие к ней – это мифологические тексты из Рас Шамра в Сирии, которые восходят ко второму тысячелетию до нашей эры и все написаны в стихах.

2. Эрих Ауэрбах создал знаменитую фразу о том, что еврейский рассказ «обременен своим фоном»: см.: E. Auerbach, Mimesis: Dargestellte Wirklichkeit in der abendländischen Literatur (Bern: Francke Verlag, 2nd ed., 1959), p. 10; English version Mimesis: The Representation of Reality in Western Literature (Princeton: Princeton University Press, 2013).

3. Это относится к странному происшествию, рассказ о котором приведен в 1 Цар 18:20–29.

4. Jonathan Magonet, Bible Lives (London: SCM Press, 1992), p. 91.

5. Речь здесь идет о Храме.

6. В NRSV эти слова переведены как: ‘In the beginning when God created the heavens and the earth’ («В начале, когда сотворил Бог небо и землю»), и это тоже возможный вариант прочтения, хотя мне он кажется наименее вероятным.

7. Martin Noth, Überlieferungsgeschichtliche Studien (Halle: M. Niemeyer, 1943); версия на английском: The Deuteronomistic History (Sheffield: JSOT Press, 1991).

8. В иудаизме Книга Иисуса Навина, Книга Судей и Книги Царств объединены под одним названием «Ранние пророки» (к «Поздним пророкам» относятся книги, названные у христиан просто «пророческими» – Книга Исаии, Книга Иеремии, Книга Осии и так далее…).

9. Эта древняя гипотеза встречается еще в трудах святого Иеронима, но современную форму она обрела в следующей работе: W. M. L. de Wette, Dissertatio critica qua a prioribus Deuteronomium Pentateuchi libris diversum, alius cuiusdam recentioris auctoris opus esse monstratur (Berlin: G. Reimer, 1830).

10. Необычайно ясный обзор сплетения источников в библейском предании о Всемирном потопе: R. E. Friedman, Who Wrote the Bible? (London: Jonathan Cape, 1987), pp. 53–60.

11. См.: Stephanie Dalley, Myths from Mesopotamia: Creation, the Flood, Gilgamesh, and Others (Oxford: Oxford University Press, rev. ed., 2008).

12. К французскому врачу Жану Астрюку (Jean Astruc): Conjectures sur les mémoires originaux dont il paroit que Moyse s’est servi pour composer le livre de la Genèse (1753); перепечатано в издании: P. Gibert, Conjectures sur la Genèse (Paris: Éditions Noesis, 1999). См. различные обсуждения в издании: John Jarick (ed.), Sacred Conjectures: The Context and Legacy of Robert Lowth and Jean Astruc (New York and London: T&T Clark, 2007).

13. Главные работы Велльгаузена, посвященные источникам Пятикнижия: Die Composition des Hexateuchs und der historischen Bücher des Alten Testaments (Berlin: G. Reimer, 3rd ed., 1899); Geschichte Israels I (Marburg, 1878); второе издание опубликовано под названием: Prolegomena zur Geschichte Israels; версия на английском: Prolegomena to the History of Israel (Edinburgh: Adam & Charles Black, 1885).

14. См. обсуждение в издании: Joel Baden, The Composition of the Pentateuch: Renewing the Documentary Hypothesis (New Haven and London: Yale University Press, 2012).

15. См. особенно: Erhard Blum, Studien zur Komposition des Pentateuch (Berlin: W. de Gruyter, 1990), написано на основе следующего труда: Rolf Rendtorff, The Problem of the Process of Transmission in the Pentateuch (Sheffield: Sheffield Academic Press, 1977).

16. Обзор критики Пятикнижия в период после появления работ Велльгаузена всесторонне рассмотрен в издании: E. W. Nicholson, The Pentateuch in the Twentieth Century: The Legacy of Julius Wellhausen (Oxford: Clarendon Press, 1998).

17. См.: John Van Seters, The Life of Moses: The Yahwist as Historian in Exodus-Numbers (Louisville, Ky.: Westminster John Knox Press, 1994).

18. См.: R. N. Whybray, The Succession Narrative (London: SCM Press, 1968); David M. Gunn, The Story of King David: Genre and Interpretation (Sheffield: JSOT Press, 1978); L. Rost, Die Überlieferung von der Thronnachfolge Davids (Stuttgart: Kohlhammer, 1926); английская версия: The Succession to the Throne of David (Sheffield: Almond Press, 1982).

19. Иногда называется «Повествованием о престолонаследии».

20. Это впервые предложено в издании: Richard D. Nelson, The Double Redaction of the Deuteronomistic History (Sheffield: JSOT Press, 1981).

21. См.: Rudolf Smend, Die Entstehung des Alten Testaments (Stuttgart: Kohlhammer, 1978; 3rd ed., 1984).

22. Вопрос подробно рассмотрен в издании: David M. Carr, The Formation of the Hebrew Bible: A New Reconstruction (Oxford and New York: Oxford University Press, 2011).

23. См.: Herbert Donner, ‘Der Redaktor: Überlegungen zum vorkritischen Umgang mit der Heiligen Schrift’, Henoch, 2 (1980), pp. 1–30. Это одно из самых убедительных повествований о таком объяснении.

24. См.: H. G. M. Williamson, 1 and 2 Chronicles (Eugene, Ore.: Wipf & Stock, 2010).

25. См.: Francesca Stavrakopoulou, King Manasseh and Child Sacrifice: Biblical Distortions of Historical Realities (Berlin: W. de Gruyter, 2004).

26. Lawrence M. Wills, The Jewish Novel in the Ancient World (Ithaca, NY and London: Cornell University Press, 1995).

27. См. снова: Baden, The Composition.

28. Труды Роберта Альтера в этом плане остаются непревзойденными. См.: Robert Alter, The Art of Biblical Narrative (London: George Allen and Unwin, 1981).

29. Franz Stuhlhofer, Der Gebrauch der Bibel von Jesus bis Euseb: Eine statistische Untersuchung zur Kanongeschichte (Wuppertal: Brockhaus, 1988).

30. См.: John Barton, ‘Historiography and Theodicy in the Old Testament’, in R. Rezetko, T. H. Lim and W. B. Aucker (eds), Reflection and Refraction: Studies in Biblical Historiography in Honour of A. Graeme Auld (Leiden and Boston: Brill, 2006), pp. 27–33.

3. Закон и мудрость

1. Превосходные руководства, посвященные литературе о библейской мудрости: J. L. Crenshaw, Old Testament Wisdom: An Introduction (Louisville, Ky.: Westminster John Knox Press, 3rd ed., 2010), Katharine J. Dell, Get Wisdom, Get Insight: An Introduction to Israel’s Wisdom Literature (London: Darton, Longman & Todd, 2000).

2. Это решительно отстаивалось в следующей книге: William McKane, Proverbs: A New Approach (London: SCM Press, 1970).

3. О термине: Tzvetan Todorov, Mikhail Bakhtin: The Dialogical Principle (Manchester: Manchester University Press, 1984); Carol A. Newsom, The Book of Job: A Contest of Moral Imaginations (Leiden and Boston: Brill, 2004).

4. Heaton, Solomon’s New Men, pp. 124–126.

5. См.: Wilfred G. Lambert, Babylonian Wisdom Literature (Winona Lake, Ind.: Eisenbrauns, 1996).

6. Шеол представлялся почти так же, как Аид в древнегреческой литературе – не местом пыток, но мрачным царством теней, где нет ни осмысленных действий, ни воспоминаний о жизни.

7. Идея, согласно которой повествования относятся к событиям, реально случившимся в библейской истории, представлена в книге: Jennifer Barbour, The Story of Israel in the Book of Qohelet: Ecclesiastes as Cultural Memory (Oxford: Oxford University Press, 2012).

8. Название поэмы воссоздано по образцу размышлений Сэмюэла Джонсона (1709–1784) о Книге Екклесиаста.

9. Voltaire, Candide ou l’optimisme (1749).

10. См.: Jan Assmann, Ma’at: Gerechtigkeit und Unsterblichkeit im alten Ägypten (Munich: C. H. Beck, 2nd ed., 2006).

11. Ср.: Joseph Blenkinsopp, ‘The Intellectual World of Judaism in the Pre-Hellenistic Period’, Essays on Judaism in the Pre-Hellenistic Period (BZAW 495) (Berlin: W. de Gruyter, 2017), pp. 84–100, esp. pp. 95–96.

12. В частности Мари Дуглас посвятила ряд книг анализу законов Пятикнижия с точки зрения антрополога, см.: Mary Douglas, Purity and Danger: An Analysis of Concepts of Pollution and Taboo (New York: Routledge, 2003, первая публикация: 1966); In the Wilderness: The Doctrine of Defilement in the Book of Numbers (Sheffield: JSOT Press, 1993); Leviticus as Literature (Oxford: Oxford University Press, 1999).

13. Например, о ритуальном очищении после менструации упоминает уже рассказ о Давиде и Вирсавии – см. 2 Цар 11:4.

14. Assnat Bartor, Reading Law as Narrative: A Study in the Casuistic Laws of the Pentateuch (Atlanta, Ga.: Society of Biblical Literature, 2010).

15. Текст на иврите здесь не совсем понятен. Перевод, приведенный в «Новой пересмотренной стандартной версии» Библии (NRSV), следует широко принятому толкованию.

16. В «Новой пересмотренной стандартной версии» Библии (NRSV) строки звучат так: ‘If it was not premeditated’ («Если это не было предумышленно»).

17. Bartor, Reading Law as Narrative, pp. 28–29.

18. В один из трех «городов-убежищ», предписанных как места святилищ для тех, кто совершил нечаянное убийство.

19. Jeremy Waldron, ‘Thoughtfulness and the Rule of Law’, British Academy Review, 18 (2011), pp. 1–11; цитата: p. 5.

20. Bernard S. Jackson, Wisdom-Laws: A Study of the Mishpatim of Exodus 12:1–22:16 (Oxford: Oxford University Press, 2006).

21. См. обсуждение в статье: Joseph Blenkinsopp, ‘Was the Pentateuch the Constitution of the Jewish Ethnos in the Persian Period?’, in his Essays on Judaism in the Pre-Hellenistic Period, pp. 101–118, со ссылкой на работы Эрхарда Блума, Фрэнка Крюземанна и Эрнста Акселя Кнауфа. Бленкинсопп выступает с позиции скептика.

22. См. обсуждение в статье: Molly M. Zahn, ‘Rewritten Scripture’, in Timothy H. Lim and John J. Collins (eds), The Oxford Handbook of the Dead Sea Scrolls (Oxford: Oxford University Press, 2010), pp. 323–336; также: Molly M. Zahn, ‘New Voices, Ancient Words: The Temple Scroll ’s Reuse of the Bible’, in John Day (ed.), Temple and Worship in Biblical Israel, Library of the Hebrew/Old Testament Studies 422 (London: T&T Clark, 2005), pp. 435–458.

23. Blenkinsopp, ‘The Intellectual World of Judaism’, p. 96.

4. Пророчества

1. См.: Nicholas R. M. de Lange, Modern Judaism: An Oxford Guide (Oxford: Oxford University Press, 2005). В этой книге рассмотрены разные виды современного иудаизма и дается их краткий исторический обзор.

2. См.: Timothy Lim, The Dead Sea Scrolls: A Very Short Introduction (Oxford: Oxford University Press, 2nd ed., 2017), Chapter 9.

3. Чтобы понять это толкование, нужно знать довольно много о жизни в кумранской общине, создавшей свитки. «Комментарий на Аввакума» (1 QpHab), вероятно, восходит к I веку до нашей эры; Лжец и Учитель Праведности – деятели, игравшие роль в истории общества. (Нумерацию следует понимать так: «1» обозначает Пещеру № 1 в Кумране, местности в Иудейской пустыне. Буквой Q обозначено само слово «Кумран» (Qumran). Строчная «p» – первая буква слова pesher, на иврите – «комментарий», а Hab – это сокращение от Habakkuk (Аввакум), имени пророка, на чью книгу пишется толкование. Цифра 2 указывает номер главы.)

4. Иудаизм относит к Пророкам и исторические книги, в которых, помимо прочего, рассказывается и о пророках; но в этой главе я сосредоточусь только на перечисленных великих и малых пророках: опять же, см. Главу 9.

5. Августин Блаженный. Исповедь. Кн. 5, гл. 9.

6. См. особенно: Martti Nissinen (ed.), Prophecy in its Ancient Near Eastern Context: Mesopotamian, Biblical, and Arabian Perspectives (Atlanta, Ga.: Society of Biblical Literature, 2000). A useful collection is John Day (ed.), Prophecy and the Prophets in Ancient Israel: Proceedings of the Oxford Old Testament Seminar (New York and London: T&T Clark, 2010).

7. Martti Nissinen, C. L. Seow and Robert K. Ritner, Prophets and Prophecy in the Ancient Near East, ed. Peter Machinist (Atlanta, Ga.: Society of Biblical Literature, 2003).

8. См.: Jonathan Stökl, Prophecy in the Ancient Near East: A Philological and Sociological Comparison (Leiden: Brill, 2012).

9. См.: See Jo Ann Hackett, The Balaam Text from Deir Allah, Harvard Semitic Monographs 31 (Chico, Cal.: Scholars Press, 1980).

10. Самые известные примеры – Илия и Елисей: см. 3 Цар 17–21, 4 Цар 1–9. Но еще один важный образ – Самуил, 1 Цар 1–16, а в исторических книгах рассказано и о многих других малых пророках.

11. О пророке Амосе: John Barton, The Theology of the Book of Amos (New York and Cambridge: Cambridge University Press, 2012).

12. Подробности здесь неясны, но общий тон понятен. Порицаются те, кто несет ответственность за систему правосудия, поскольку у них есть право налагать штрафы и «продавать» бедных за деньги, иными словами, брать взятки за то, чтобы осудить их. Кроме того, они угнетают тех, кто принадлежит к низшим классам общества: вероятно, «девица», о которой идет речь – рабыня.

13. См. особенно: Reinhard G. Kratz, The Prophets of Israel (Winona Lake, Ind.: Eisenbrauns, 2015).

14. Классический труд: Rudolf Smend, ‘Das Nein des Amos’, Evangelische Theologie, 23 (1963), pp. 404–423; репринт: Rudolf Smend, Die Mitte des Alten Testaments (Munich: Kaiser Verlag, 1986), pp. 85–103.

15. Прекрасное объяснение апокалиптических воззрений: John J. Collins, The Apocalyptic Imagination: An Introduction to Jewish Apocalyptic Literature (Grand Rapids, Mich. and Cambridge: W. B. Eerdmans, 3rd ed., 2016); Christopher Rowland, The Open Heaven: A Study of Apocalyptic in Judaism and Early Christianity (London: SPCK, 1982). См. также: John Barton, Oracles of God: Perceptions of Ancient Prophecy in Israel after the Exile (Oxford and New York: Oxford University Press, 2nd ed., 2007).

16. Коротко о развитии книги Исаии: John Barton, Isaiah 1–39, Old Testament Guides (London: T&T Clark, 2003).

17. H. G. M. Williamson, The Book Called Isaiah: Deutero-Isaiah’s Role in Composition and Redaction (Oxford: Oxford University Press, 1994). В книге отстаивается общее предположение о том, что Второисаия действовал как редактор глав 1–39 в Книге пророка Исаии; пример, приведенный в данной книге, обсуждается на страницах 119–121.

5. Поэмы и псалмы

1. Biblia Hebraica Stuttgartensia (Stuttgart: Wьrttembergische Bibelanstalt, 1968).

2. Robert Lowth, Lectures on the Sacred Poetry of the Hebrews (London: 2nd ed., 1816). Важные рассуждения о параллелизме: Robert Alter, The Art of Biblical Poetry (New York: Basic Books, rev. ed., 2011); James L. Kugel, The Idea of Biblical Poetry: Parallelism and Its History (New Haven and London: Yale University Press, 1981).

3. Комментарии Клайва Стейплза Льюиса по этому поводу: C. S. Lewis, Reflections on the Psalms (London: Geoffrey Bles, 1958), Chapter 1.

4. Обсуждение: E. W. Nicholson, Preaching to the Exiles: A Study of the Prose Tradition in the Book of Jeremiah (Oxford: Blackwell, 1970). Аргументы в пользу того, что Иеремия был поэтом, а прозаические разделы книги, названной его именем, добавлены поздними авторами, приводятся в издании: Robert P. Carroll, From Chaos to Covenant: Uses of Prophecy in the Book of Jeremiah (London: SCM Press, 1981).

5. Полезный путеводитель по Псалтири, во всей полноте раскрывающий большинство тем, упомянутых в данной главе: William P. Brown (ed.), The Oxford Handbook of the Psalms (Oxford: Oxford University Press, 2014). См. также: Susan E. Gillingham, The Poems and Psalms of the Hebrew Bible (Oxford: Oxford University Press, 1994).

6. Lewis, Reflections on the Psalms, Chapter 6.

7. См. также: Hermann Gunkel, An Introduction to the Psalms: The Genres of the Religious Lyric of Israel (Macon, Ga.: Mercer University Press, 1998). Перевод сделан по немецкому оригиналу 1933 года.

8. См.: Sigmund Mowinckel, The Psalms in Israel’s Worship (Grand Rapids, Mich.: W. B. Eerdmans, 2004, первая публикация: 1962). В основе книги – намного более формальная работа Мовинкеля: Psalmenstudien (Kristiania [Oslo]: Skrifter utgitt av Det Norske Videnskaps-Akademi, 1921–1924, 2 vols).

9. См. особенно: Erich Zenger, The Composition of the Book of Psalms (Leuven: Peeters, 2010), and Susan E. Gillingham, ‘The Levites and the Editorial Composition of the Psalms’, in Brown (ed.), Oxford Handbook of the Psalms, pp. 201–228.

10. Эти два псалма трактуются как один и в Вавилонском Талмуде, Берахот 9б–10а.

11. Сион – имя, которым называют Иерусалим, когда хотят указать на его святость, хотя изначально оно относилось к части того города, из которого позже развился Иерусалим.

12. Иерусалим не находится «на крайнем севере» ни для кого из тех, кто населяет Святую Землю. Но на иврите «север» звучит как zaphon, а гора Цафон в древних угаритских текстах из Сирии упоминалась как святая гора, на которой обитали боги (как гора Олимп у древних греков). Почти с абсолютной уверенностью можно сказать, что мифологические подтексты Цафона были перенесены на Сион, потому в псалме и осталось это любопытное упоминание «севера».

13. См.: Artur Weiser, The Psalms: A Commentary (London: SCM Press, 1962).

14. См.: Susan Gillingham (ed.), Jewish and Christian Approaches to the Psalms: Conflict and Convergence (Oxford: Oxford University Press, 2013).

6. Начала христианства

1. Тацит. Анналы 15:44.

2. Исторический очерк периода: Martin Goodman, Rome and Jerusalem: The Clash of Ancient Civilizations (London: Allen Lane, 2007). О том, как Ирод Великий раздавал земли в наследство преемникам, можно прочесть на страницах 422–444. Нашим главным, а порой и единственным источником сведений о той эпохе была и остается книга Иосифа Флавия (37 – ок. 100) «Иудейские древности» (также см. главу 1).

3. E. P. Sanders, The Historical Figure of Jesus (London: Allen Lane, 1993), p. 294.

4. Sanders, The Historical Figure of Jesus, p. 28.

5. См.: Goodman, Rome and Jerusalem, pp. 456–458, and Steve Mason, A History of the Jewish War, AD 66–74 (Cambridge: Cambridge University Press, 2017).

6. См.: Hengel, Judaism and Hellenism.

7. О жизни Иосифа Флавия см.: Tessa Rajak, Josephus: The Historian and his Society (London: Duckworth, 2002).

8. Goodman, Rome and Jerusalem, p. 10.

9. Классический труд о Филоне Александрийском, ставший эталоном: Harry A. Wolfson, Philo: Foundations of Religious Philosophy in Judaism, Christianity, and Islam (Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1947, reprinted 1968).

10. Josephus, Antiquities, pp. 18–20.

11. См.: John Muddiman, ‘The Greek Language’, in John Barton (ed.), The Biblical World (London and New York: Routledge, 2002), pp. 25–32.

12. Обсуждение: W. Smelik, ‘The Languages of Roman Palestine’, in C. Hezser (ed.), The Oxford Handbook of Daily Life in Roman Palestine (Oxford: Oxford University Press, 2010), pp. 122–144; Sean Freyne, The Jesus Movement and Its Expansion: Meaning and Mission (Grand Rapids, Mich.: W. B. Eerdmans, 2014), pp. 16–22. Есть свидетельства того, что греческий знали и в Кумранской общине, и в области Нахаль-Хевер, в сорока километрах от Кумрана, где нашли свиток на греческом с Книгами малых пророков.

13. Как правило, ученые согласны в том, что Иисус говорил на арамейском, но это не исключает того, что он хотя бы немного знал греческий. Этот вопрос обсуждается в изданиях: James Barr, ‘Which Language Did Jesus Speak? Some Remarks of a Semitist’, Bulletin of the John Rylands Library, 53 (1970– 71), pp. 9–29; John Barton (ed.), Bible and Interpretation: The Collected Essays of James Barr, vol. 2: Biblical Studies (Oxford: Oxford University Press, 2013), pp. 231–246. Также обратите внимание на важную статью: Joseph Fitzmyer, ‘Presidential Address: The Languages of Palestine in the First Century A.D.’, Catholic Biblical Quarterly, 32 (1970), pp. 501–531. Суд над Иисусом мог проходить на смешении греческого и арамейского, в присутствии переводчиков.

14. Max Weber, The Protestant Ethic and the Spirit of Capitalism (London: Allen & Unwin, 1930); Ernst Troeltsch, The Social Teaching of the Christian Churches (Louisville, Ky.: Westminster John Knox Press, 1992), vol. 1, pp. 328–369 (с немецкого оригинала 1912 года).

15. Joseph Blenkinsopp, Essays on Judaism in the Pre-Hellenistic Period (BZAW 495) (Berlin: W. de Gruyter, 2017), p. 194.

16. См.: de Lange, Modern Judaism: An Oxford Guide.

17. Christopher Rowland, Christian Origins: An Account of the Setting and Character of the Most Important Messianic Sect of Judaism (London: SPCK, 1985), p. 70.

18. О том, что насельниками Кумранской общины были ессеи, см.: Lim, The Dead Sea Scrolls. Противоположная точка зрения: Goodman, Rome and Jerusalem, p. 240. Гудмен утверждает, что ессеи, по описанию Иосифа Флавия, видимо, были вовлечены в иудейскую политическую и социальную жизнь, чего совершенно не принимала кумранская секта.

19. Эти сведения содержатся в документе, известном как 4QMMT, см.: Freyne, The Jesus Movement, p. 137. Например: «Мы отделили себя от остальных людей, от смешения с делами их и от связи с ними в подобном».

20. О захватывающих возможностях говорится в издании: James D. G. Dunn, ‘Christianity without Paul’, in Daniel M. Gurtner, Grant Macaskill and Jonathan T. Pennington (eds), In the Fullness of Time: Essays on Christology, Creation, and Eschatology in Honor of Richard Bauckham (Grand Rapids, Mich.: W. B. Eerdmans, 2016), pp. 115–131.

21. Книга явно отражает эпоху гонений, но подробности остаются неясными.

22. Проблема использования псевдонимов рассмотрена в следующей главе.

23. Я подразумеваю теории, высказанные в растиражированной книге Дэна Брауна «Код да Винчи».

24. Austin Farrer, The Revelation of St John the Divine: A Commentary on the English Text (Oxford: Clarendon Press, 1964), p. 37.

7. Послания

1. См.: H.‑J. Klauck, Ancient Letters and the New Testament: A Guide to Context and Exegesis (Waco, Tex.: Baylor University Press, 2006).

2. Павел постоянно называет единоверцев-христиан «святыми».

3. См. обсуждение: Douglas A. Campbell, Framing Paul: An Epistolary Biography (Grand Rapids, Mich.: W. B. Eerdmans, 2014), pp. 99–121.

4. Это версия NRSV. В Греческой Библии сказано просто «братий», и остается вопрос, подразумевал ли автор мужчин и женщин, обычно обозначаемых таким термином, или же только мужчин.

5. См. обсуждение: Jon D. Levenson, Resurrection and the Restoration of Israel: The Ultimate Victory of the God of Life (New Haven, Conn.: Yale University Press, 2006).

6. В NRSV этот пассаж приведен как стих – возможно, вслед за упомянутой теорией.

7. См. обсуждение: Adela Yarbro Collins and John J. Collins, King and Messiah as Son of God: Divine, Human, and Angelic Messianic Figures in Biblical and Related Literature (Grand Rapids, Mich.: W. B. Eerdmans, 2008).

8. Источник цитаты: Goodman, Rome and Jerusalem, p. 200.

9. Можно спорить о том, что в синоптических Евангелиях (от Матфея, Марка и Луки) Иисус обретает статус Сына Божьего в момент крещения.

10. John Knox, Chapters in a Life of Paul (London: SCM Press, 2nd ed., 1987). Ряд аргументов Нокса предвидел еще в XIX веке Фердинанд Кристиан Баур, датировавший Книгу Деяний святых апостолов II веком; см. главу 17.

11. Иногда утверждают, что Фест был назначен на должность прокуратора позже, – и часто это делается для того, чтобы подогнать под нужные даты миссионерский путь апостола Павла.

12. См.: E. P. Sanders, Paul and Palestinian Judaism (London: SCM Press, 1977); E. P. Sanders, Paul, the Law and the Jewish People (London: SCM Press, 1983); J. D. G. Dunn, Jesus, Paul and the Law (London: SPCK, 1990); N. T. Wright, Paul and the Faithfulness of God (London: SPCK and Minneapolis: Fortress Press, 2013); и намного более краткий обзор: N. T. Wright, What Paul Really Said (Oxford: Lion, 1997).

13. См. статью с оригинальными идеями: Krister Stendahl, ‘The Apostle Paul and the Introspective Conscience of the West’, Harvard Theological Review, 56 (1963), pp. 199–215.

14. David G. Horrell, An Introduction to the Study of Paul (London: Bloomsbury T&T Clark, 3rd ed., 2015), p. 125.

15. Источник аргумента: Heikki Räisänen, Paul and the Law (Tübingen: Mohr, 1983); см. обсуждение: Magnus Zetterholm, Approaches to Paul: A Student’s Guide to Recent Scholarship (Minneapolis: Fortress Press, 2009), особенно с. 110.

16. См.: Тит 1:5–9.

17. Недавняя статья с доводами в защиту его подлинности: Paul Foster, ‘Who Wrote 2 Thessalonians? A Fresh Look at an Old Problem’, Journal for the Study of the New Testament, 35(2) (2012), pp. 150–175.

18. Причины, с точки зрения как стиля, так и богословия, представлены в издании: C. Leslie Mitton, The Epistle to the Ephesians (Oxford: Clarendon Press, 1951).

19. См.: John Muddiman, The Epistle to the Ephesians (London: Continuum, 2001).

20. Campbell, Framing Paul, pp. 309–338.

21. См. Bart D. Ehrman, Forgery and Counterforgery: The Use of Literary Deceit in Early Christian Polemics (Oxford and New York: Oxford University Press, 2013). Впрочем, что интересно, в другом месте Эрман говорит о псевдонимных произведениях не столь резко, когда рассуждает об Апостольских постановлениях и Третьем послании к Коринфянам, документах II века, притязающих на то, что написаны апостолами, но на самом деле созданные неким малоазийским автором. Тертуллиан осудил этого автора за подлог, а позже того сместили с церковной должности. Он заявлял, что написал эти (правоверные) тексты «из любви к святому Павлу», чтобы почтить память апостола. См.: Bart Ehrman, The Orthodox Corruption of Scripture: The Effect of Early Christological Controversies on the Text of the New Testament (New York: Oxford University Press, 1993, 2nd ed., 2011), p. 26. Нам не следует исключать объяснение, в котором причиной указано вдохновение, полученное из загробного мира: авторы, создававшие произведения под псевдонимом, вполне могли верить в то, что умершие учители вдохновляли их на литературные свершения.

22. См. далее: D. G. Meade, Pseudonymity and Canon (Grand Rapids, Mich.: W. B. Eerdmans, 1987).

8. Евангелия

1. См.: Мф 26:26–29; Мк 14:22–25; Лк 22:14–20.

2. Ныне Памуккале, город в Турции.

3. Сведения дошли до нас в «Церковной истории» Евсевия, написанной в начале IV века.

4. В Евангелии от Иоанна Иисус умирает в тот миг, когда убивают пасхального агнца, и у этого ясный символический смысл; в других Евангелиях Распятие совершается спустя день после Песаха, и Тайная Вечеря представляет собой пасхальную трапезу.

5. Вполне возможно, что все было именно так; см.: Sanders, The Historical Figure of Jesus, pp. 254–261.

6. Важную роль в «критике форм» сыграли Мартин Дибелиус (1883–1947) и Рудольф Бультман (1884–1976).

7. Аргументы такого рода принадлежат к так называемому «критерию непохожести», и с самого начала XX века они внесли свой вклад в различные попытки воссоздать все, что мы знаем об Иисусе как историческом деятеле – как иногда говорят, «поиски исторического Иисуса» (см. главу 17). Этот критерий может обретать форму «двойной непохожести» – при ссылке на аргумент, по которому то или иное изречение отличается и от учений раннего христианства, и от учений раннего иудаизма, а значит, не может восходить ни к той, ни к другой религии; и потому возможно, что оно, prima facie, восходит к самому Иисусу. Этот принцип критиковали, поскольку он подразумевал, что Иисус совершенно отличался и от современников-иудеев, и от последователей-христиан, а это явно неправдоподобно. Но в какой-то мере этот принцип отражает разумную точку зрения: если никто, кроме Иисуса, не мог сочинить изречение, скорее всего, оно ему и принадлежит. Подробное обсуждение, с тонкими нюансами, смотрите в книге: Gerd Theissen and Dagmar Winter, The Quest for the Plausible Jesus: The Question of Criteria (Louisville, Ky. and London: Westminster John Knox Press, 2002).

8. Кажется, впервые так предположил Бенджамин Бэкон; см.: B. W. Bacon, Studies in Matthew (London: Constable, 1930), и теперь эта точка зрения широко принята.

9. Кажется, первым сиглу Q применил Йоханнес Вайс (1863–1914), хотя сама теория, которую представляет этот символ, восходит к XIX столетию.

10. A. M. Farrer, ‘On Dispensing with Q’, in D. E. Nineham (ed.), Studies in the Gospels in Memory of R. H. Lightfoot (Oxford: Blackwell, 1955), pp. 55–88.

11. Mark Goodacre, The Case against Q: Markan Priority and the Synoptic Problem (Harrisburg, Pa.: Trinity Press International, 2002); Mark Goodacre, The Synoptic Problem: A Way through the Maze (Sheffield: Sheffield Academic Press, 2001); also Mark Goodacre and Nicholas Perrin (eds), Questioning Q (London: SPCK, 2004). Кроме того, Марк Гудакр запустил ценный сайт для изучения Евангелия – New Testament Gateway («Врата Нового Завета»).

12. Этот перевод отражает буквальный смысл точнее, нежели тот, что приведен в NRSV. См. обсуждение: Mark Goodacre, ‘Ten Reasons to Question Q’, www.markgoodacre.org/Q/ten.htm.

13. Еще более ясный пример случая, когда Матфей и Лука единогласно противоречат Марку – «расхождение Вельзевула»: Мф 12:22–37; Мк 3:22–30; Лк 11:14–23. См. обсуждение: Eric Eve, ‘The Devil in the Detail: Exorcising Q from the Beelzebul Controversy’, in John C. Poirier and Jeffrey Peterson (eds), Marcan Priority without Q: Explorations in the Farrer Hypothesis (London: Bloomsbury T&T Clark, 2015), pp. 16–43.

14. См. классический труд, посвященный Евангелиям: B. H. Streeter, The Four Gospels: A Study of Origins, Treating of the Manuscript Tradition, Sources, Authorship & Dates (London: Macmillan, 1924).

15. Сравн.: M. D. Goulder, ‘Characteristics of the Parables in the Several Gospels’, Journal of Theological Studies, 19(1) (1968), pp. 51–69.

16. Гипотеза о существовании «Протоевангелия от Луки» отвергнута большинством библеистов, изучающих Новый Завет. С ней можно ознакомиться по книгам: Vincent Taylor, Behind the Third Gospel: A Study of the Proto-Luke Hypothesis (Oxford: Clarendon Press, 1926); George B. Caird, The Gospel of St Luke (Harmondsworth: Penguin, 1963). Я не специалист в изучении Нового Завета, но мне кажется, что эта гипотеза все же несколько правдоподобна.

17. Первое появление в подобной форме, см.: J. Louis Martyn, History and Theology in the Fourth Gospel (New York: Harper & Row, 1968). Масштабное развитие гипотезы представлено в книге: Raymond E. Brown, The Gospel according to John (Garden City, NY: Doubleday, 1966–1970, 2 vols); с кратким обзором можно ознакомиться по изданию: Raymond E. Brown, An Introduction to the Gospel of John (New York: Doubleday, 2003).

18. Richard Bauckham (ed.), The Gospel for All Christians (Grand Rapids, Mich.: W. B. Eerdmans, 1998); обратите особенное внимание на его собственный вклад: ‘For Whom were the Gospels Written?’, pp. 9–48.

19. Вполне очевидно, что автор каждого из Евангелий в чем-то отмечал характер местной церкви, к которой он принадлежал. Марк, как и Иоанн, объясняет время от времени звучащие арамейские слова, и можно предположить, что их книги предназначены не для тех, кто владеет арамейским. Лука меняет некоторые особенности в тексте Евангелия от Марка, приближая его к городской среде и делая более реалистичным: дом, который не падает, безопасен не потому, что выстроен на скале, а потому, что имеет прочный фундамент. У Матфея Иисус намного сильнее, нежели у Марка, противится иудейским религиозным течениям его эпохи – скажем, тому же фарисейству, и так далее. Но само по себе это не подразумевает, будто какое-либо Евангелие создавалось только для местной церкви.

20. Бокэма активно критиковала Маргарет Митчелл, см.: Margaret Mitchell, ‘Patristic Counter-Evidence to the Claim that “The Gospels were Written for All Christians” ’, New Testament Studies, 51 (2005), pp. 36–79. Согласно ее свидетельству, раннехристианские писатели часто думали, будто Евангелия восходят к тем или иным общинам, и не говорили о том, что те написаны «для всех христиан». Я не уверен, что это в полной мере противоречит точке зрения Бокэма. Конечно, каждое Евангелие возникало на том или ином фоне и в определенном окружении, как и любая литература. Но Бокэм говорит о том, что ни одно из них не задумывалось для «внутреннего рынка»: они создавались и предназначались для любого, кому могли быть интересны.

21. Harry Y. Gamble, Books and Readers in the Early Church: A History of Early Christian Texts (New Haven and London: Yale University Press, 1995), p. 82, ссылка на P52 (Папирус Райленда 457), Библиотека Райленда, Манчестер, Соединенное Королевство.

22. Имена добавлены к Евангелиям самое раннее в начале II века. Возможно, это настоящие имена авторов: любой, кто придумывал имя, вряд ли выбрал бы Марка или Луку, ведь среди двенадцати апостолов в Новом Завете никого с такими именами нет; хотя и Матфей, и Иоанн присутствуют. Позже возникло мнение, согласно которому евангелисты упоминались в Новом Завете, но звались одинаковыми именами с другими апостолами. Впрочем, большинство библеистов считает, что изначально Евангелия были анонимными, а новозаветные имена к ним приписали, как и к другим ранним христианским текстам – скажем, к тому же «Пастырю» Ерма. Ерм играл не слишком важную роль и упоминается в Послании к Римлянам (Рим 16:14).

23. У пролога (Ин 1:18) нет в Новом Завете таких параллелей, в которых бы равно так же звучало притязание на то, что Иисус тождественен Слову (или, по-гречески, Логосу) Божьему, существовавшему предвечно; впрочем, как мы видели в предыдущей главе, в посланиях Павла такие притязания есть.

24. См.: Richard A. Burridge, What Are the Gospels? A Comparison with Graeco-Roman Biography (Grand Rapids, Mich.: W. B. Eerdmans, 2nd ed., 2004). О Плутархе см.: C. B. R. Pelling, ‘Plutarch’s Method of Work in the Roman Lives’, Journal of Hellenic Studies, 99 (1979), pp. 74–96.

25. Burridge, What Are the Gospels?, p. 76.

26. Мнение, по которому Евангелия представляют собой «подтип греко-римских биографических очерков», выражено в книге: David E. Aune, The New Testament in its Literary Environment (Cambridge: James Clarke & Co., 1988).

27. Как принято считать, первый расширенный пример редакционной критики представлен в книге: Willi Marxsen, Mark the Evangelist: Studies on the Redaction History of the Gospel (Nashville, Tenn.: Abingdon Press, 1969). Перевод книги выполнен по немецкому оригиналу 1956 года.

28. См. особенно: Michael D. Goulder, Midrash and Lection in Matthew (London: SPCK, 1974).

29. См. одно из недавних обсуждений: Colin J. Humphreys, The Mystery of the Last Supper: Reconstructing the Final Days of Jesus (Cambridge: Cambridge University Press, 2011).

30. Robert Morgan, ‘The Hermeneutical Significance of Four Gospels’, Interpretation, 33 (1979), pp. 376–388; страницы с цитатами: с. 387, с. 388.

31. Francis Watson, Gospel Writing: A Canonical Perspective (Grand Rapids, Mich. and Cambridge: W. B. Eerdmans, 2013), p. 550.

9. От Книг к Священному Писанию

1. Josephus, Against Apion, 1: 38–41, цит. по: John M. G. Barclay (trans. and ed.), Against Apion, vol. 10 of Flavius Josephus (Leiden: Brill, 2007). [Русский текст: Иосиф Флавий. О древности еврейского народа; Против Апиона. – Москва-Иерусалим: Еврейский университет в Москве (Библиотека Флавиана, выпуск 3), 1994.]

2. Под «Священным Писанием» надлежит понимать текст или тексты, обретшие некий особый и авторитетный статус в том или ином религиозном сообществе, и эти тексты не должны носить случайный или эфемерный характер. Часто они получают такое толкование, которого нет ни у каких иных текстов – это показано во Вступлении к данной книге.

3. Целый свод этих перечней представлен в книге: Edmon L. Gallagher and John D. Meade, The Biblical Canon Lists from Early Christianity: Texts and Analysis (Oxford: Oxford University Press, 2017).

4. И равно так же это понимается в современном порядке Еврейской Библии, как можно видеть в перечне, представленном выше.

5. Перечень Мелитона содержится в письме епископа по имени Анисим и цитируется в «Церковной истории» Евсевия (4:26). См.: Timothy H. Lim, The Formation of the Jewish Canon (New Haven and London: Yale University Press, 2013), pp. 37–38.

6. Евсевий. Церковная история 6:25. См.: Timothy H. Lim, The Formation of the Jewish Canon (New Haven and London: Yale University Press, 2013), pp. 38–39.

7. Мишна. Бава Батра 14а–15b. См.: Lim, The Formation of the Jewish Canon, pp. 35–37. Цитируется и рассматривается далее в этой главе.

8. 1QpHab 8; См.: Gйza Vermes, The Complete Dead Sea Scrolls in English (New York and London: Allen Lane, 1997), p. 483.

9. Классический случай осквернения через прикосновение – касание трупа, после чего требовались очистительные церемонии.

10. См.: Вавилонский Талмуд. Мегилла 7а.

11. Недавнее обсуждение: Magnar Kartveit, The Origin of the Samaritans (Leiden: Brill, 2009).

12. Вавилонские космогонические поэмы «Энума Элиш» и «Эпос о Гильгамеше» существуют во множестве копий и датируются самыми разными периодами второго и первого тысячелетий до нашей эры, и это показывает, что они считались канонической литературой. То же самое можно сказать о гомеровском эпосе в эллинистической культуре.

13. См.: John Barton, The Spirit and the Letter: Studies in the Biblical Canon (London: SPCK, 1997); американское издание: Holy Writings, Sacred Text (Louisville, Ky.: Westminster John Knox Press, 1997). См. также: Lim, The Formation of the Jewish Canon, pp. 1–16; Eugene Ulrich, ‘The Notion and Definition of Canon’, in Lee Martin McDonald and James A. Sanders (eds), The Canon Debate (Peabody, Mass.: Hendrickson, 2002), pp. 21–35; Albert C. Sundberg Jr, The Old Testament of the Early Church (Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1964); Albert C. Sundberg Jr, ‘The Bible Canon and the Christian Doctrine of Inspiration’, Interpretation, 29 (1975), pp. 352–371.

14. См.: Stuart Weeks, Simon Gathercole and Loren Stuckenbruck (eds), The Book of Tobit: Texts from the Principal Ancient and Medieval Traditions, with Synopsis, Concordances, and Annotated Texts in Aramaic, Hebrew, Greek, Latin, and Syriac (Berlin: W. de Gruyter, 2004); Pancratius C. Beentjes, The Book of Ben Sira in Hebrew: A Text Edition of all Extant Hebrew Manuscripts and a Synopsis of all Parallel Hebrew Ben Sira Texts (Leiden: Brill, 1997). (Книга Сираха также известна как Книга Премудрости Иисуса, сына Сирахова, а на латыни – как «Екклесиастик», только ее не следует путать с Книгой Екклесиаста, Кохелет.)

15. Об отвержении Книги Премудрости Иисуса, сына Сирахова говорит Тосефта, трактат «Ядаим» 2:13; впрочем, эту книгу высоко чтили в иудаизме как жемчужину мудрости, пусть и не вошедшую в канон. Также смотрите: Иерусалимский Талмуд, трактат «Сангедрин» 28а. В «Пиркей Авот» 4:4, как кажется, о ней говорится как о Священном Писании.

16. См. обсуждение и тексты в книге: Carolinne White, The Correspondence (394–419) between Jerome and Augustine of Hippo (Lewiston, NY and Lampeter: Mellen Press, 1990).

17. С одним любопытным исключением: в Библиях, скопированных в Орлеане под руководством Теодульфа (750–821), есть отдельный раздел для второканонических книг. См.: Frans van Liere, An Introduction to the Medieval Bible (Cambridge: Cambridge University Press, 2014), p. 73.

18. Второканонические книги оставались известными и читались на протяжении всей истории христианства вплоть до наших дней: «Бел и Дракон», одно из дополнений к Книге Даниила – довольно-таки популярное название для английских пабов.

19. Возможно, это первое свидетельство отождествления змея, искусившего Еву в Эдемском саду, и дьявола.

20. «Первая книга Еноха» входит в канон Эфиопской Православной Церкви.

21. Примерами снова станут «Первая книга Еноха» и «Вознесение Моисея»; а также «Завет двенадцати патриархов». См. полезный список возможных аллюзий в книге: Lim, The Formation of the Jewish Canon, pp. 195–207.

22. Sundberg Jr, The Old Testament of the Early Church, p. 102.

23. Stuhlhofer, Der Gebrauch der Bibel von Jesus bis Euseb; подробное обсуждение приводится в моей книге The Spirit and the Letter.

24. James Barr, Holy Scripture: Canon, Authority, Criticism (Philadelphia: Westminster Press, 1983), p. 1.

25. Athanasius, Festal Letter of 367 CE.

26. Naomi G. Cohen, Philo’s Scriptures: Citations from the Prophets and Writings. Evidence for a Haftarah Cycle in Second Temple Judaism (Boston and Leiden: Brill, 2007). В упомянутой книге – на основании цитат, которые Филон Александрийский, работая над комментариями к Торе, взял из других источников, не имевших к ней отношения, – утверждается, что он опирался на варианты текста, предназначенные как гафтарот для сопровождения чтений из Торы. Если это получится доказать, у нас будет свидетельство наличия цикла гафтарот уже в I веке нашей эры.

27. Книги Царств (с Первой по Четвертую) в Греческой Библии соответствуют Книгам Самуила и Книгам Царей в еврейском каноне и протестантских Библиях.

28. Бава Батра, 14а–15b.

29. Martin Abegg Jr, Peter Flint and Eugene Ulrich (eds and trans.), The Dead Sea Scrolls Bible (San Francisco: HarperCollins, 1999).

30. См.: Elisha Qimron, The Temple Scroll: A Critical Edition with Extensive Reconstructions (Beer-Sheva: Ben Gurion University of the Negev Press, 1996).

31. См. обсуждение: Zahn, ‘New Voices, Ancient Words’, pp. 435–458; Zahn, ‘Rewritten Scripture’, pp. 323–336. Во второй статье Зан пишет: «Когда в Храмовом Свитке перед нами предстает закон, противоречащий тому, что сказано в Пятикнижии, необходимо предположить, что автор верил в истинность своей версии закона» (с. 331).

32. Первая книга Еноха все еще сохранилась в Эфиопской Православной Церкви, сохранившей текст на эфиопском. На арамейском он до наших дней полностью не дошел, хотя части книги на этом языке есть среди свитков Мертвого моря.

33. См.: James H. Charlesworth (ed.), The Old Testament Pseudepigrapha, vol. 1: Apocalyptic Literature and Testaments (London: Darton, Longman & Todd, 1984), p. 795.

34. Термин «Переписанная Библия» создал Геза Вермеш в 1973 году. См. подробное обсуждение: Molly M. Zahn, Rethinking Rewritten Scripture: Composition and Exegesis in the 4QReworked Pentateuch Manuscripts (Leiden: Brill, 2011). В книге поднят вопрос о вероятной каноничности пересмотренных и исправленных текстов.

10. Христиане и их Книги

1. О том, что Евангелие, по существу, провозглашалось устно, писал еще Лютер: «Христос не записывал свои доктрины сам, в отличие от Моисея, но оглашал их во всеуслышание, и не повелевал их записать» (John Nicholas Lenker and Eugene F. A. Klug (eds), The Complete Sermons of Martin Luther (Grand Rapids, Mich.: Baker, 2000), vol. 1, pt. 1, p. 372. Цит. по: Stephen Westerholm and Martin Westerholm, Reading Sacred Scripture: Voices from the History of Biblical Interpretation (Grand Rapids, Mich.: W. B. Eerdmans, 2016), p. 212.

2. C. H. Cosgrove, ‘Justin Martyr and the Emerging Christian Canon: Observations on the Purpose and Destination of the Dialogue with Trypho’, Vigiliae Christianae, 36 (1982), pp. 209–232; at p. 226.

3. Вполне возможно, что прежде Евангелий и впрямь были «сборники изречений», в которые записывали то, что говорил Иисус. Более позднее «Евангелие Фомы» относится к таким и, вероятно, опирается на старые прототипы. См. разъяснения в книге: Watson, Gospel Writing, pp. 249–271. В таком случае источник Q становится представителем более широкого жанра, существование которого могло бы объяснить, почему, по словам Иринея, изречения и рассказы разделяются на две отдельных категории – даже несмотря на то что в Евангелиях, которыми располагал епископ Лионский, они соединены.

4. Ириней Лионский. Против ересей. Книга 2.35:4.

5. По мнению некоторых, даже в источнике Q содержался ряд рассказов.

6. Отголоски старого подхода проявляются и сегодня, например, в «краснобуквенных Библиях» [англ. Red Letter Bibles), где изречения Иисуса выделяются красным цветом, как имеющие высший авторитет по сравнению с остальными словами Евангелий, в которых находятся.

7. Watson, Gospel Writing, p. 418.

8. В мире, где еще не изобрели нумерацию страниц, кодекс на самом деле не был особенно удобнее свитка.

9. Классические труды по этой теме: C. H. Roberts: ‘The Codex’, Proceedings of the British Academy, 40 (1954), pp. 169–204; C. H. Roberts (with T. C. Skeat), The Birth of the Codex (London: Oxford University Press for the British Academy, 1987).

10. Van Liere, An Introduction to the Medieval Bible, p. 22.

11. Иустин Мученик. Первая апология / Пер. П. Преображенского. – Сочинения святого Иустина, философа и мученика. – М., 1892. – Гл. 66.

12. По вопросу о том, почему христиане предпочли для своих книг форму кодекса, было очень много теорий; лучше всего они рассмотрены в книге: Gamble, Books and Readers in the Early Church, pp. 42–66. Гэмбл выдвигает предположение о том, что первым христианским кодексом были послания Павла, слишком пространные, чтобы поместить их на свиток. Собрание писем могло восходить и к самому Павлу, если он, как большинство писателей в античные времена, хранил копии своих писем (Gamble, Books and Readers, p. 101). Но он указывает и на то, что в кодексах уже писали технические руководства и нехудожественные тексты – и, возможно, христиане сочли, что их произведения ближе к этому типу, а не к иудейскому Священному Писанию или греко-римской литературе. В христианстве, в отличие от иудаизма, не было традиции хранить книги в особом святилище (в синагоге такое святилище называлось «ковчег»), и это помогает подтвердить, что «отношение ранних христиан к религиозным текстам было скорее практическим, нежели сакральным» (Gamble, Books and Readers, p. 197).

13. Статистика приведена в книгах: Franz Stuhlhofer, Der Gebrauch der Bibel von Jesus bis Euseb; John Barton, The Spirit and the Letter, pp. 14–24.

14. См.: April D. DeConick, The Original Gospel of Thomas in Translation (London and New York: T&T Clark, 2007); смотрите также главу 11 в данной книге.

15. См.: Justin, Dialogue with Trypho, 100:3.

16. Watson, Gospel Writing, особ. с. 249–285. Как показывает автор, особенно интересны цитаты из одиннадцати изречений Иисуса, приведенные во «Втором послании Климента» – произведении, написанном под псевдонимом в середине II века: большая их часть начинается просто со слов «Господь говорит…», без приписывания источника.

17. См.: Judith Lieu, Image and Reality: The Jews and the World of the Christians in the Second Century (Edinburgh: T&T Clark, 1996); Judith Lieu, Christian Identity in the Jewish and Graeco-Roman World (Oxford: Oxford University Press, 2004); J. D. G. Dunn, The Parting of the Ways between Christianity and Judaism and their Significance for the Character of Christianity (London: SCM Press, 2006).

18. Stuhlhofer, Der Gebrauch der Bibel von Jesus bis Euseb, p. 67.

19. См.: Cantwell Smith, What is Scripture?

20. Ср.: ‘Christianity reinvented equivalents for the religious institutions of Israel’: John Muddiman, ‘The First-Century Crisis: Christian Origins’, in S. Sutherland, L. Houlden, P. Clarke and F. Hardy (eds), The World’s Religions (London: Routledge, 1988), p. 104.

21. Didache 8. See Andrew Louth (ed.), Early Christian Writings: The Apostolic Fathers (London: Penguin, 2nd ed., 1987), p. 194.

22. См.: Dunn, The Parting of the Ways; Lieu, Christian Identity in the Jewish and Graeco-Roman World.

23. На этом основании Кристер Стендаль выдвинул аргумент, согласно которому Евангелие от Матфея возникло в школе ученых книжников, см.: Krister Stendahl, The School of St Matthew and its Use of the Old Testament (Philadelphia: Fortress Press, 1968).

24. Об этом рассказано в главе 13.

25. Hans von Campenhausen, The Formation of the Christian Bible (London: A. & C. Black, 1972), p. 91.

26. Clementine Recognitions, 1:59.

27. Послание Варнавы 6:11–12. Русский текст приводится в современной орфографии в переводе П. Преображенского.

28. И, напротив, Иустин время от времени может менять пассаж из Нового Завета, чтобы тот лучше соответствовал ветхозаветному тексту. Так, он уверяет, что апостолы, когда искали ослицу и молодого осла, на котором Иисусу предстояло въехать в Иерусалим (Мф 21:1–7), нашли их привязанными к лозе – и тем самым исполнили мессианское пророчество (в том его виде, в каком оно таковым воспринималось), приведенное в Книге Бытия (Быт 49:10–11):

Не отойдет скипетр от Иуды

и законодатель от чресл его,

доколе не приидет Примиритель,

и Ему покорность народов.

Он привязывает к виноградной лозе осленка своего

и к лозе лучшего винограда сына ослицы своей…

См.: Иустин Мученик. Первая апология / Пер. П. Преображенского. Сочинения святого Иустина, философа и мученика. М., 1892. – Гл. 32, а также: G. W. H. Lampe, ‘The Exposition and Exegesis of Scripture: To Gregory the Great’, in G. W. H. Lampe (ed.), The Cambridge History of the Bible, vol. 2: The West from the Fathers to the Reformation (Cambridge: Cambridge University Press, 1969), pp. 155–183. Ход этого процесса заметен уже в самих Евангелиях; например, подробности повествования о Страстях Христовых могли меняться, чтобы оно лучше соответствовало псалму 21 – как, скажем, такой текст: «…делят ризы мои между собою и об одежде моей бросают жребий» (Пс 21:19); сравните это с Евангелием от Матфея (Мф 27:35) и особенно с Евангелием от Иоанна (Ин 19:23–25). Об этом феномене рассказано в классическом исследовании: Barnabas Lindars, New Testament Apologetic: The Doctrinal Significance of the Old Testament Quotations (London: SCM Press, 1961).

29. Иустин согласовал и Евангелия от Матфея и Луки – или же опирался на уже существующее согласование; возможно, есть связь между его работой и «Диатессароном»; см.: Watson, Gospel Writing, pp. 474–475.

30. Вопрос о nomina sacra превосходно рассмотрен в книге: Gamble, Books and Readers in the Early Church, pp. 74–78. Обычай сокращения священных слов продолжается в греческих и латинских манускриптах и в Средние века.

31. Западная Церковь с подозрением относилась к Посланию к Евреям, поскольку в нем выражалось учение, согласно которому после крещения не могло быть второго покаяния, а это противоречило развитию покаянных обычаев, основанных на представлении о том, что кающимся грешникам всегда давался шанс. А к Книге Откровения с подозрением относились на Востоке (и в эпоху Реформации – на Западе) как к склонной воспламенять апокалиптические ожидания и тем разжигать восстания против властей. В обоих случаях свою роль играла неопределенность авторства.

11. Официальные и неофициальные тексты

1. Книга «Код да Винчи» строится на крайне преувеличенной точке зрения, выраженной в классическом произведении: Walter Bauer, Orthodoxy and Heresy in Earliest Christianity (Philadelphia: Fortress Press, 1971) – это второе издание немецкого оригинала, опубликованного в 1934 году. Аргумент Баура был таким: раннее христианство (времен I–II веков) было необычайно разнообразным, и многое из того, что позже сочли ересью, на самом деле было лишь частью этого разнообразия. Формулировки церковных богословов и соборов, по его мнению, отражали взгляды тех, кто победил в богословских спорах – причем это касалось и определения священного канона, и вопросов доктрин. В академических кругах тезис Баура не вызывает особых противоречий: здесь принято считать, что ортодоксия и ересь – термины не абсолютные. Но в том, что касается библейского канона, есть веские доказательства того, что тексты, которым предстояло стать каноническими, возникли и начали использоваться гораздо раньше – а вот тексты, которым было суждено оказаться в числе еретических, напротив, появились относительно поздно. Текстов, не попавших в канон, было великое множество, но именно это они собой и представляли: неясное множество, подобное туману – а не альтернативный канон.

2. См.: Bruce M. Metzger, The Canon of the New Testament: Its Origin, Development, and Significance (Oxford: Oxford University Press, 1987), pp. 312–313. Формулировка «Да не прилагает никто к ним, ни отнимает от них» – это классическое выражение каноничности в узком смысле, когда канон считается замкнутым и четко определенным сводом книг. [Русский текст приводится по изданию: Отрывок из тридцать девятого праздничного послания святого Афанасия. – М., 1994.]

3. См.: Watson, Gospel Writing, pp. 482–483.

4. Metzger, The Canon of the New Testament, pp. 309–310, с небольшими изменениями, курсив добавлен. [Русский текст приводится по изданию: Евсевий Памфил. Церковная история // Богословские труды. Московский патриархат. Сб. 23–25. – М., 1982–1985.]

5. Даже во времена Евсевия не все относились к Книге Откровения столь же благосклонно: Феодор Мопсуестский (350–428), по слухам, оспаривал каноничность Второго послания Петра, Второго и Третьего послания Иоанна, Послания Иуды и Книги Откровения, и, как кажется, такие воззрения были распространены в Антиохийской Церкви в Сирии. См.: M. F. Wiles, ‘Theodore of Mopsuestia as Representative of the Antiochene School’, in P. R. Ackroyd and C. F. Evans (eds), The Cambridge History of the Bible, vol. 1: From the Beginnings to Jerome (Cambridge: Cambridge University Press, 1970), p. 4

6. См.: R. L. P. Milburn, ‘The “People’s Bible”: Artists and Commentators’, in Cambridge History of the Bible, vol. 2, pp. 280–308, at p. 285.

7. Metzger, The Canon of the New Testament, pp. 305–307. [Русский текст приводится по изданию: Брюс Мецгер. Канон Нового Завета / Пер. Д. Гзгзяна. – М.: ББИ, 2008.]

8. По свидетельству епископа Созомена, даже в его времена, в V столетии, «Апокалипсис Петра» все еще читали в палестинских церквях в Страстную Пятницу; см.: C. S. C. Williams, ‘The History of the Text and Canon of the New Testament to Jerome’, in Cambridge History of the Bible, vol. 2, pp. 27–53, at p. 43.

9. См. особенно: Albert C. Sundberg Jr, ‘Canon Muratori: A Fourth Century List’, Harvard Theological Review, 66 (1973), pp. 1–41; Geoffrey Hahneman, The Muratorian Fragment and the Development of the Canon (Oxford: Oxford University Press, 1992), где приводятся аргументы в защиту более поздней датировки; Joseph Verheyden, ‘The Canon Muratori: A Matter of Dispute’, in J.-M. Auwers and H. J. de Jonge, The Biblical Canons (Leuven: Leuven University Press, 1993), pp. 487–556, где автор, напротив, выступает как сторонник традиции и датирует канон II веком. Современный обзор литературы представлен в книге: Christophe Guignard, ‘The Original Language of the Muratorian Fragment’, Journal of Theological Studies, 66 (2015), pp. 596–624.

10. J. R. Porter, The Lost Bible: Forgotten Scriptures Revealed (London: Duncan Baird, 2001), p. 6.

11. Серапион, епископ Антиохии с 191 по 211 год, порицал «Евангелие от Петра» на основе того, что в нем содержались «добавления к вере, которой учил Спаситель», и поэтому каноничным оно быть не может.

12. Origen, Commentary on John, 1:18. [На русском языке см. издания: Ориген. Комментарии на Евангелие от Иоанна (т. I, гл. I–XX) (пер. и предисл. А. Г. Дунаева) // Богословские труды. Сб. 38. М., 2003. С. 97–119. Также: Ориген. Толкования на Евангелие от Иоанна. Перевод, комментарии и предисловие О. И. Кулиева. – Спб.: Издательство РХГА, 2018.]

13. См. разъясняющее обсуждение: Morwenna Ludlow, ‘ “Criteria of Canonicity” and the Early Church’, in John Barton and Michael Wolter (eds), Die Einheit der Schrift und die Vielfalt des Kanons/The Unity of Scripture and the Diversity of the Canon, Beihefte zur Zeitschrift für die neutestamentliche Wissenschaft und die Kunde der älteren Kirche, 118 (Berlin: W. de Gruyter, 2003), pp. 69–93.

14. C. E. Hill, Who Chose the Gospels? Probing the Great Gospel Conspiracy (Oxford: Oxford University Press, 2010), p. 12.

15. Stuhlhofer, Der Gebrauch der Bibel von Jesus bis Euseb, p. 75: под отсылкой к Овербеку имеется в виду книга: Franz Overbeck, Zur Geschichte des Kanons (Chemnitz: E. Schmeitzner, 1880, репринт: Darmstadt, 1965, Wissenschaftliche Buchgesellschaft). Пассаж процитирован в моей книге: John Barton, Spirit and Letter, p. 42.

16. Цитируется по переводу Джеймса Кита Элиота, см.: J. K. Elliott, The Apocryphal New Testament: A Collection of Apocryphal Christian Literature in an English Translation Based on M. R. James (Oxford: Oxford University Press, 1993), pp. 135–147.

17. См. обсуждение: Elliott, The Apocryphal New Testament, pp. 123–135. «Возможность того, что по меньшей мере некоторые из уникальных изречений Иисуса, сохраненные в коптском “Евангелии от Фомы”, могут в конечном итоге восходить к самому Иисусу, как правило, признается. Вероятность того, что параллели с синоптическими Евангелиями в версии «Евангелия от Фомы» могут хранить более раннее свидетельство, признается меньше; влиятельная группа библеистов (например Киспель, Кёстер, Кроссан, Кэмерон и другие) склонна утверждать, что греческий Vorlage [прототип] коптской версии, вполне может быть независим от синоптических Евангелий» (p. 124). См. особенно: J. D. Crossan, Four Other Gospels (Minneapolis: Winston Press, 1985); Christopher Tuckett, ‘Thomas and the Synoptics’, Novum Testamentum, 30 (1988), pp. 132–157.

18. Как мне кажется, это аргумент против предположений о том, что новозаветный канон следует увеличить, включив в него некоторые из упомянутых произведений; подобные предположения приводятся в книге: Hal Taussig (ed.), A New New Testament: A Bible for the 21stCentury Combining Traditional and Newly Discovered Texts (Boston: Houghton Mifflin Harcourt, 2013). См. превосходное обсуждение: R. W. L. Moberly, ‘Canon and Religious Truth: An Appraisal of A New New Testament’, in Timothy H. Lim (ed.), When Texts Are Canonized, Brown Judaic Studies 359 (Providence, RI: Brown University, 2017), pp. 108–135.

19. Karen L. King, The Gospel of Mary of Magdala: Jesus and the First Woman Apostle (Santa Rosa, Cal.: Polebridge Press, 2003).

20. Полная современная трактовка представлена в книге: Christopher Tuckett, The Gospel of Mary (Oxford: Oxford University Press, 2007).

21. Louth (ed.), Early Christian Writings, p. 156.

22. Цитаты из «Пастыря» Ерма взяты из книги: Apostolic Fathers, vol. 2 (London: Heinemann, 1912, reprinted 1965, Loeb Classical Library), translated by Kirsopp Lake. [Русский текст приводится в современной орфографии по изданию: Пастырь Ерма / Пер. П. Преображенского. – М., 1860.]

23. Их важность в ранней современной Британии [период с XVI по XVIII века] обсуждается в книге: Keith Thomas, Religion and the Decline of Magic: Studies in Popular Beliefs in Sixteenth and Seventeenth Century England (London: Weidenfeld & Nicolson, 1971).

24. Van Liere, An Introduction to the Medieval Bible, p. 70. Обратите внимание на то, что представление о сошествии Христа во ад ради общения с умершими патриархами уже присутствует в каноническом Священном Писании, в Первом послании Петра (1 Пет 3:18–20), хотя и не раскрыто в подробностях. Евангелие от Никодима – вероятно, произведение IV века, и в него входят «Деяния Пилата», притязающие на право считаться протоколом суда над Иисусом. Никто из ученых не приписывает этим книгам какой-либо исторической ценности.

25. Elliott, The Apocryphal New Testament, p. 64. [Русский текст приводится по изданию: Протоевангелие Иакова. История Иакова о рождении Марии / Пер. И. С. Свенцицкой. – М., 1989.]

26. Согласно другим элементам традиции, восходящим к «Протоевангелию от Иакова», Мария (как и Иосиф) происходила из рода Давидова; а также осталась девой даже после рождения Иисуса; последнее – важный догмат в католичестве.

12. Библейские манускрипты

1. В Евангелии от Иоанна (Ин 8:1–11), в рассказе о женщине, взятой в прелюбодеянии, Иисус дважды склоняется к земле и что-то пишет на ней, хотя нам и не говорится, что именно. Но этот рассказ, безусловно, добавлен к Евангелию позднее – см. обсуждение ниже – и в любом случае он не подразумевает, будто Иисус написал целую книгу.

2. Эталонная книга, посвященная тому, как передавались новозаветные тексты: Bruce M. Metzger, The Text of the New Testament: Its Transmission, Corruption, and Restoration (Oxford: Oxford University Press, 3rd ed., 1992).

3. Подробно о классификации рассказано в книге: D. C. Parker, The Living Text of the Gospels (Cambridge: Cambridge University Press, 1997), pp. 8–30. В рассмотрении этого вопроса я в большом долгу перед ее автором.

4. Ehrman, The Orthodox Corruption of Scripture; примеры: pp. 69, 115.

5. Ehrman, The Orthodox Corruption of Scripture; p. xi.

6. Тертуллиан, не приводя доказательств, предполагает, что форму единственного числа исправили на форму множественного валентиниане, гностическая секта, против которой он выступал («О плоти Христа», 24), а Ириней («Против ересей», кн. 3, 16:2 и 19:2) на основании глагола в форме единственного числа утверждает, что Иисус был не обычным человеком, но родился чудесным образом, и именно для подтверждения этого и предназначалось изменение текста. Как говорит Эрман, здесь «в текст злонамеренно вмешались не еретики, а правоверные ортодоксы» (The Orthodox Corruption of Scripture, p. 70).

7. Более подробное обсуждение этого стиха: Ehrman, The Orthodox Corruption of Scripture, pp. 107–108.

8. F. C. Conybeare, Expositor (December 1895), p. 406; цитируется по книге: Parker, The Living Text, p. 99. Опять же, у автора этой книги я многое позаимствовал при обсуждении упомянутого рассказа.

9. Parker, The Living Text, pp. 75–94.

10. Parker, The Living Text, pp. 90–91.

11. Parker, The Living Text, p. 93.

12. Таким образом, там, где равенство мужчин и женщин проявлялось ярче – в областях, подвластных римскому праву, – условия в учении Иисуса тоже уравнивались, звуча в согласии с версией изречений у Марка.

13. Parker, The Living Text, p. 93.

14. По поводу другого блока текстов Паркер замечает: «…текст в Евангелии от Луки (Лк 6:1 и дал.) в кодексах D и B различается столь же сильно, как два текста в кодексе D (Мк 2:23 и дал., Лк 6:1 и дал.)» The Living Text, p. 46. Так, если рассмотреть традицию манускриптов, даже границы между Евангелиями могут оказаться зыбкими.

15. Подробности в книге: Emanuel Tov, Textual Criticism of the Hebrew Bible (Minneapolis: Fortress Press, 3rd ed., 2012), pp. 44–45. В рассмотрении данного вопроса я опирался именно на нее. Из иных манускриптов, сохранивших части Еврейской Библии, можно назвать манускрипт Or.4445, хранящийся в Британском музее и датированный началом X века, и Каирский кодекс пророков, созданный в 895 году – это самый древний манускрипт с любыми фрагментами Еврейской Библии, дошедший до наших дней, если не считать свитков Мертвого моря.

16. Любой более подробный рассказ об истории текстов Еврейской Библии потребует уделить внимание Самаритянскому Пятикнижию, священному тексту общины самаритян, все еще существующей в окрестностях Наблуса (древний Сихем). Самаритяне признают священным лишь Пятикнижие (и ряд фрагментов из Книги Иисуса Навина), и их текст содержит разночтения в сравнении с Масорой, которые необходимо учитывать текстологу.

17. Tov, Textual Criticism, p. 30.

13. Библейская тематика

1. Полный список выглядит так: Быт 3:8–19; Быт 22:15–18; Ис 9:2–7; Ис 11:1–9; Лк 1:26–38; Лк 2:1–7; Лк 2:8–16; Мф 2:1–12; и Ин 1:1–14. (Иногда сюда добавляют еще Мих 5:2–5 и два объединенных фрагмента из Евангелия от Луки.) Служба проводится ежегодно с 1918 года; в ее основе – более ранняя форма, используемая в корнуолльском соборе Труро с 1880 года.

2. Возможно, книги-свидетельства существовали еще в дохристианские времена: в одном из свитков Мертвого моря, 4QTest, перечислен ряд мессианских текстов: Втор 5:28–29; 18:18–19; Чис 24:15–17; Втор 33:8–11; и Нав 6:26. (Кумранская секта ожидала, что пришедший Мессия будет не только царем, но и священником.)

3. Migne, Patrologia Graeca, 9, cols 409–410. [Русский текст приводится по изданию: Иоанн Златоуст. Беседа о кладбище и кресте / Полное собрание сочинений. – В 12 т. – М.: Эксмо, 2017.]

4. Статус апокрифических или второканонических книг вносит некоторые различия в тематику христианского Ветхого Завета для тех, кто, как и ранние отцы Церкви, считает эти книги авторитетными; но, тем не менее, в иудейском Танахе и христианском Ветхом Завете содержатся практически одни и те же книги. Для протестантов содержание идентично, различается только взаимное расположение книг. См. главу 10.

5. Alexander Samely, Forms of Rabbinic Literature and Thought: An Introduction (Oxford: Oxford University Press, 2007), p. 2.

6. Третья книга Ездры [по Синодальному переводу] у англоязычных протестантов обозначена как 2 Esdras и в современных критических изданиях может разбиваться на части 5 Ezra [главы 1–2] + 4 Ezra [главы 3–14] + 6 Ezra [главы 15–16]; первая и последняя из этих глав явно имеют христианское происхождение. Ее не следует путать с произведением, обозначенным в Греческой Библии (Септуагинте, или LXX, «Переводе семидесяти толковников») как Вторая книга Ездры – в западных Библиях последняя названа Книгой Ездры-Неемии. Частое использование имени Ездры в различных Библиях приводит в немалое замешательство.

7. Иустин Философ. Разговор с Трифоном иудеем, 72:4. [Русский текст приводится в современной орфографии в переводе П. Преображенского.]

8. R. Kendall Soulen, The God of Israel and Christian Theology (Minneapolis: Fortress Press, 1996).

9. Точно четыре этапа определил Гуго Сен-Викторский; об этом читайте в Главе 15.

10. Soulen, The God of Israel, p. 65.

11. Можно вспомнить о таких работах, как: Géza Vermes, Jesus the Jew: A Historian’s Reading of the Gospels (London: Fortuna/Collins, 1976; 2nd ed., London: SCM Press, 1983); Géza Vermes, The Religion of Jesus the Jew (London: SCM Press, 1993); E. P. Sanders, Jesus and Judaism (London: SCM Press, 1985).

12. О том, как использовалась Библия на синагогальных богослужениях, повествует источник: Elsie Stern, ‘Concepts of Scripture in the Synagogue Service’, Chapter 2 of Benjamin D. Sommer (ed.), Jewish Concepts of Scripture (New York and London: New York University Press, 2012); см. также: Berlin and Brettler (eds), The Jewish Study Bible, pp. 2231–2233: там же есть таблица с прочтениями, используемыми в синагогальном богослужении.

13. Benjamin D. Sommer, ‘The Scroll of Isaiah as Jewish Scripture, or, Why Jews Don’t Read Books’, Society of Biblical Literature 1996 Seminar Papers (Atlanta, Ga.: Scholars Press, 1996), pp. 225–242.

14. Или же: «раньше и позднее».

15. Samely, Forms of Rabbinic Literature, p. 86.

16. Jeff Astley, ‘Only God Can Cure and Free Us’, Church Times, 4 March 2016, p. 19.

17. Dietrich Bonhoeffer, Letters and Papers from Prison (New York: Macmillan, 1972), p. 336; цит. по: Soulen, The God of Israel, p. 149.

18. См. главу 10.

19. См. главу 10.

20. Eugen J. Pentiuc, The Old Testament in Eastern Orthodox Tradition (New York and Oxford: Oxford University Press, 2014), p. 148.

21. В Библии короля Якова («Авторизованной версии») есть стих 1 Ин 5:7: «Ибо три свидетельствуют на небе: Отец, Слово и Святый Дух; и Сии три суть едино». Но это, несомненно, очень позднее добавление в текст, и у него даже есть формальное название – «Иоаннова вставка». См. комментарии в главе 16.

22. Иустин Философ. Первая апология, гл. 46. Эта формулировка очень близка в той, что появляется в более поздних христианских Символах веры – Апостольском и Никейском.

23. Howard Wettstein, ‘God’s Struggles’, in Michael Bergmann, Michael J. Murray and Michael C. Rea (eds), Divine Evil? The Moral Character of the God of Abraham (Oxford: Oxford University Press, 2011), p. 331.

24. Пусть даже Книга деяний святых апостолов и не может восходить к концу I столетия до нашей эры, поскольку представляет собой второй том Евангелия от Луки, библеисты все же согласны в том, что речи, приводимые в ней (произносимые апостолом Павлом, апостолом Петром и другими), основаны на поистине ранней проповеди в церквях; и в них многое говорится об Иисусе как о чудотворце и учителе. См., напр., Деян 2:22 и 10:36–38. Классический труд, посвященный этим речам: Martin Dibelius, ‘The Speeches of Acts and Ancient Historiography’, in Heinrich Greeven (ed.), Studies in the Acts of the Apostles (London: SCM Press, 1956).

14. Раввины и отцы Церкви

1. См.: Azzan Yadin, Scripture as Logos: Rabbi Ishmael and the Origins of Midrash (Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 2004).

2. См. обсуждение этого пассажа в книге: Henning Graf Reventlow, Epochen der Bibelauslegung, Band I: Vom Alten Testament bis Origenes (Munich: C. H. Beck, 1990), pp. 108–109, из которой я многое позаимствовал.

3. См.: Jacob Z. Lauterbach, Mekhilta de‑Rabbi Ishmael (Philadelphia: The Jewish Publication Society of America, vol. 1, 1933), pp. 151–152: Tractate Pisha on Exodus 13. Там же приводится пространное обсуждение, в котором приводятся обоснования того, почему слово «ладонь» следует толковать как слово «рука».

4. См.: Samely, Forms of Rabbinic Literature, p. 212, где цитируется следующий источник: Genesis Rabbah 55.

5. Samely, Forms of Rabbinic Literature, p. 66.

6. Раннехристианский автор. Его воззрения близки ко взглядам Климента Римского (ум. ок. 100 г. н. э.), чье «Послание к Коринфянам», вышедшее в обращение в начале II столетия, равно так же можно назвать галахическим по интересам: все ветхозаветные персонажи в нем призваны служить примерами нравственной жизни.

7. Samely, Forms of Rabbinic Literature, p. 36.

8. С мидрашами можно ознакомиться по источникам: Barry Holtz, ‘Midrash’, in Barry Holtz (ed.), Back to the Sources: Reading the Classic Jewish Texts (New York: Summit, 1984), pp. 177–211; Burt Visotzky, ‘Midrash’ and ‘Rabbinic Interpretation’, in Katharine Doob Sakenfeld (ed.), The New Interpreter’s Dictionary of the Bible (Nashville: Abingdon, 2006–2009), vol. 4, pp. 81–84, 718–720; Rimon Kasher, ‘The Interpretation of Scripture in Rabbinic Literature’, in M. J. Mulder (ed.), Mikra: Text, Translation, Reading and Interpretation of the Hebrew Bible in Ancient Judaism and Early Christianity (Assen: Van Gorcum, 1988), pp. 547–594; более пространно: H. L. Strack and G. Stemberger, Introduction to the Talmud and Midrash (Edinburgh: T&T Clark, 1991), особ. с. 254–393; и самое современное издание: Samely, Forms of Rabbinic Literature.

9. Иногда вместо «Агада» говорят «Хагада»; первый термин – арамейский, второй – из иврита.

10. Pirkê de Rabbi Eliezer, trans. G. Friedlander (New York: Sepher-Hermon Press, 4th ed., 1981), pp. 229–230. Я заимствовал цитату из следующего источника: Yvonne Sherwood, ‘Textual Carcasses and Isaac’s Scar, or What Jewish Interpretation Makes of the Violence that Almost Takes Place on Mt Moriah’, in Jonneke Bekkenkamp and Yvonne Sherwood (eds), Sanctified Aggression: Legacies of Biblical and Post-Biblical Vocabularies of Violence (London: T&T Clark International, 2003), pp. 22–43; at p. 24.

11. Mekhilta of Rabbi Ishmael, Tractate Beshallach, on Exodus 14:24: Lauterbach, Mekhilta de‑Rabbi Ishmael, pp. 237–238.

12. См.: Azzan Yadin-Israel, ‘Concepts of Scripture in the Schools of Rabbi Akiva and Rabbi Ishmael’, in Sommer (ed.), Jewish Concepts of Scripture, Chapter 4.

13. Benjamin D. Sommer, ‘Concepts of Scriptural Language in Midrash’, in Sommer (ed.), Jewish Concepts of Scripture, Chapter 5.

14. См. обсуждение: Daniel Boyarin, Intertextuality and the Reading of Midrash (Bloomington and Indianapolis: Indiana University Press, 1990).

15. См. подробное исследование: Henri de Lubac, History and Spirit: The Understanding of Scripture according to Origen (San Francisco: Ignatius, 2007).

16. О жизни и временах Оригена повествует книга: Jean Daniélou, Origen (London: Sheed and Ward, 1955); о его библейском толковании: de Lubac, History and Spirit.

17. Westerholm and Westerholm, Reading Sacred Scripture, p. 78.

18. В раввинизме этот пассаж рассматривается под другим углом. В мидраше Танхума-Масэй, гл. 3, мы читаем о том, что походы народа Израильского можно сравнить с царем, чей сын заболел: «И взял он его в место одно, чтобы исцелить его, и на обратном пути начал отец рассказывать обо всех походах [которые они некогда предприняли,] говоря ему: здесь мы спали, здесь нам было холодно, здесь к тебя болела голова. Так же и Святый, да будет благословен Он, сказал Моисею: “Расскажи им обо всех местах, где они прогневали Меня”». Дэвид Стерн отмечает: «Это, пожалуй, примитивный список лагерных стоянок в пустыне, обращенный в выражение любви Бога к Израилю»: Berlin and Brettler (eds), The Jewish Study Bible, p. 1877.

19. См. обсуждение этого примера в книге: Samely, Forms of Rabbinic Literature, pp. 182–183.

20. Origen, Commentary on John, 10:18.

21. Источник цитаты: Daniélou, Origen, p. 180; также см. обсуждение: David Lawton, Faith, Text and History: The Bible in English (New York and London: Harvester Wheatsheaf, 1990), p. 22.

22. См.: Mark J. Edwards, Origen against Plato (Aldershot: Ashgate, 2002).

23. См. пример толкования Филона в главе 6.

24. NRSV: «наконец».

25. Philo, On Drunkenness, 144.

26. Origen, Homily on Luke, 34.

27. Ириней Лионский. Против ересей. 3.18.2.

28. Augustine, Quaestiones evangeliorum, 2:19; см. обсуждение: C. H. Dodd, Parables of the Kingdom (London: Fontana, 1961).

29. Augustine, Sermons, 4:9. Климент Александрийский (ок. 150–215) сходным образом объясняет, что Христос «изливает вино на наши израненные сердца, кровь от лозы Давидовой», тем самым придавая притче христологическое толкование; см.: What Rich Man Can Be Saved? (Quis dives salvetur), 28–29.

30. Homily on Joshua, 9:4; источник цитаты: de Lubac, History and Spirit, p. 112.

31. Так, в Книге пророка Исаии (Ис 6) Бог изображен сидящим на престоле и облаченным в ризы.

32. В следующем столетии Иоанн Златоуст согласится: «Пусть книги от них [иудеев. – Авт.], сокровища этих книг теперь принадлежат нам; если текст от них, то нам принадлежат и текст, и смысл» (Вторая проповедь на Книгу Бытия).

33. Раввины редко толкуют текст аллегорически, подобно Оригену, но все же в основе их интерпретации тоже лежит желание увидеть в тексте религиозно приемлемый смысл, см.: James L. Kugel and Rowan A. Greer, Early Biblical Interpretation (Philadelphia: Westminster Press, 1986), особенно: p. 71.

34. Но в мире аллегорических прочтений такой текст, конечно же, могли написать как намеренно аллегорическое или метафорическое произведение; см. обсуждение: Edmée Kingsmill, The Song of Songs and the Eros of God (Oxford: Oxford University Press, 2009). В этом случае Оригену предстояло толковать его как изначально аллегорический, в соответствии с намерением авторов текста, а не искать аллегорических смыслов там, где они, по сути, были буквальны.

35. Goodman, Rome and Jerusalem, p. 107.

36. См.: On the Migration of Abraham, 89–93, где он порицает тех, кто уверяет, будто соблюдает дух закона, и при этом пренебрегает его буквой.

37. На изначальном греческом Περί Aρχόν; в латинском переводе Руфина De Principiis.

38. Origen, Commentary on Matthew, 15:32–34.

39. О Симмахе повествует подробное исследование: Alison Salvesen, Symmachus in the Pentateuch, JSS Monograph 15 (Manchester: The Victoria University of Manchester, 1991). Вопреки мнению некоторых, автор полагает, что Симмах был иудеем, а не иудейским прозелитом.

40. Origen, Commentary on Romans, 10:8:5.

41. Westerholm and Westerholm, Reading Sacred Scripture, p. 82.

42. Origen, Commentary on John, 10:4.

43. См.: Robert C. Hill, Reading the Old Testament in Antioch, The Bible in Ancient Christianity, vol. 5 (Atlanta, Ga.: Society of Biblical Literature, 2005).

44. Theodoret of Cyrus: Commentary on the Psalms, Psalms 1–72, Fathers of the Church, vol. 101, trans. Robert C. Hill (Washington, DC: Catholic University of America Press, 2000), book 101, pp. 187–191; источник цитаты: William Yarchin, History of Biblical Interpretation: A Reader (Peabody, Mass.: Hendrickson, 2004), p. 83.

45. Frances Young, Biblical Exegesis and the Formation of Christian Culture (Cambridge: Cambridge University Press, 1997), p. 184.

46. Frances Young, Biblical Exegesis and the Formation of Christian Culture, p. 176. Об антиохийском толковании см. также: Dimitri Z. Zaharopoulos, Theodore of Mopsuestia on the Bible (New York: Paulist Press, 1989); Hill, Reading the Old Testament in Antioch.

47. «Патристическим», или святоотеческим, этот период назван, поскольку является эпохой отцов Церкви, от греческого οι πατέρες – «отцы».

48. Все еще существуют приверженцы традиций, которые, читая Библию, полагают, что Иисус являлся в ветхозаветные времена – например, в облике ангела, которого видели Маной и его жена (Суд 13), в соответствии с тем, чему учили такие отцы Церкви, как Иустин. Точное истолкование таких пассажей может вызвать в подобных кругах горячие споры, см.: Andrew Malone, Knowing Jesus in the Old Testament? A Fresh Look at Christophanies (Nottingham: Inter-Varsity Press, 2015).

49. И в случае с Новым Заветом порой даже тогда, когда это не так: например, Августин Блаженный, подобно Оригену, придает аллегорический смысл притче о добром самаритянине и связывает ее со спасением христианина, приписывая метафорические смыслы таким вещам, как две монеты (таинства). Примерно так же он облекает в форму аллегории кормление пяти тысяч. Пять хлебов – это Пятикнижие, и это ячменные хлебы, поскольку ячмень тверже пшеницы, что символизирует, насколько трудно извлечь истинный смысл из Ветхого Завета. Остатки – это учения, которые большинство людей не в силах понять; двенадцать корзин – это двенадцать апостолов. И так далее. (См.: Augustine, Commentary on St John’s Gospel, трактат 24).

50. Augustine, The Literal Meaning of Genesis, II, 9:20.

51. Augustine, On Christian Teaching, 2:6:8. Фоме Аквинскому много веков спустя предстояло повторить и расширить это представление Августина.

52. См.: White, The Correspondence (394–419) between Jerome and Augustine of Hippo. См. также главу 9.

53. R. P. C. Hanson, ‘Biblical Exegesis in the Early Church’, in Ackroyd and Evans (eds), Cambridge History of the Bible, vol. 1, p. 450.

54. R. P. C. Hanson, ‘Biblical Exegesis in the Early Church’, p. 452.

15. Средние века

1. Об истории Библий, понимаемых как материальные книги, см. роскошно иллюстрированную работу: Christopher de Hamel, The Book: A History of the Bible (London: Phaidon, 2001), из которой я многое заимствовал.

2. См.: Beryl Smalley, The Study of the Bible in the Middle Ages (Notre Dame, Ind.: University of Notre Dame Press, 2nd ed., 1964), p. 37.

3. См.: Richard Gyug, ‘Early Medieval Bibles, Biblical Books, and the Monastic Liturgy in the Beneventan Region’, in Susan Boynton and Diane J. Reilly (eds), The Practice of the Bible in the Middle Ages: Production, Reception, and Performance in Western Christianity (New York: Columbia University Press, 2011), pp. 34–60, at p. 34.

4. О Кассиодоре см.: James J. O’Donnell, Cassiodorus (Berkeley: University of California Press, 1979).

5. См.: de Hamel, The Book, p. 76.

6. См.: van Liere, An Introduction to the Medieval Bible, pp. 248–252; de Hamel, The Book, pp. 146–151.

7. Сейчас полагают, что система, которую сделал популярной Филипп Канцлер, возможно, появилась чуть раньше Лэнгтона, но все же была создана в Британии, см.: P. Saenger, ‘The British Isles and the Origin of the Modern Mode of Biblical Citation’, Syntagma, 1 (2005), pp. 77–123.

8. De Hamel, The Book, p. 114. Вся глава 2, ‘Portable Bibles of the Thirteenth Century’, дает бесценные сведения о взрывном росте числа е Библий в этот период.

9. Эталонный труд: Henri de Lubac, Medieval Exegesis: The Four Senses of Scripture (Grand Rapids, Mich.: W. B. Eerdmans; Edinburgh: T&T Clark, 2 vols, 1998 and 2000).

10. См.: Jean Daniélou, ‘Les sources bibliques de la mystique d’Origène’, Revue d’ascétique et de mystique, 23 (1947), p. 128; источник цитаты: Smalley, Study, p. 7.

11. В трудах Григория Великого мы находим три смысла: буквальный, аллегорический и моральный, см.: Diane J. Reilly, ‘Lectern Bibles and Liturgical Reform in the Central Middle Ages’, in Boynton and Reilly (eds), The Practice of the Bible, pp. 105–125, at p. 116.

12. Предполагаемый автор – доминиканский монах Ааге Датский (Августин Дакийский, † 1282).

13. Нравственный смысл иногда называют «тропологическим».

14. Это восходит по меньшей мере к Иоанну Кассиану (360–435), почти современнику Августина Блаженного.

15. Григорий был папой римским с 590 по 604 год. «Моралии» – это ряд лекций, которые он читал монахам, пока был представителем папы в Константинополе.

16. The History of Christian Theology (ed. Paul Avis), vol. 2: John Rogerson, Christopher Rowland and Barnabas Lindars, The Study and Use of the Bible (Basingstoke: Marshall Pickering and Grand Rapids, Mich.: W. B. Eerdmans, 1988), p. 60. Сравн.: Smalley, Study, p. 34.

17. Lampe, ‘The Exposition and Exegesis of Scripture’, p. 159.

18. См. главу 14.

19. См.: Smalley, Study, p. xi.

20. Об Иоахиме Флорском см.: Marjorie Reeves, Joachim of Fiore and the Prophetic Future (London: SPCK, 1976).

21. Hugh of St Victor, Didascalicon, 6:10, 807–808, цит. по: Smalley, Study, p. 94.

22. Smalley, Study, Ch. 4 (pp. 112–195).

23. Smalley, Study, Ch. 4, p. 163–165.

24. Smalley, Study, Ch. 4, p. 138.

25. Smalley, Study, Ch. 4, p. vii.

26. Aquinas, Quodlibet, 7, q. 6, a. 2, ad 5.

27. См. обсуждение: van Liere, An Introduction to the Medieval Bible, p. 135. Есть знаменитое изречение Фомы Аквинского о том, что его «Сумма теологии» – «руководство для новичков».

28. Aquinas, On Job 1:6; также: Summa theologiae, I, 1, 10, ad 3.

29. Уже в «Послании Варнавы» мы находим идею, согласно которой текст задуман именно с аллегорическим смыслом. Так, по мнению автора послания, ветхозаветные законы, связанные с потреблением той или иной пищи, никогда не задумывались с тем, чтобы их понимали в прямом смысле, но всегда были метафорой – например, предупреждением о том, что христианам не следует иметь дел с людьми, ведущими себя как «свиньи». См.: Lampe, ‘Exposition and Exegesis of Scripture’, p. 168.

30. О теориях Фомы Аквинского, связанных со Священным Писанием, см.: Thomas G. Weinandy, Daniel A. Keating and John P. Yocum (eds), Aquinas on Scripture: An Introduction to his Biblical Commentaries (London and New York: T&T Clark International, 2005).

31. Лютер нанял печатника, чтобы подготовить для свих учеников копии Библий с междустрочными пробелами и полями, позволив им делать заметки на его лекциях, посвященных библейским текстам – как если бы вновь изобретал традицию толкований с нуля.

32. До 1949 года считалось, что создателем Глоссы был Валафрид Страбон (808–849), но это не так, что показано в работе: Jean de Blic, ‘L’œuvre exégétique de Walafrid Strabon et la Glossa ordinaria’, Recherches de théologie ancienne et médiévale, 16 (1949), pp. 5–28. Берил Смолли установил, какую роль играл Ансельм Лаонский, вероятно, ученик Ансельма из Аосты (впоследствии Ансельма Кентерберийского). Как кажется, Ансельм Лаонский составил Глоссу на Псалтирь и послания апостола Павла – излюбленные тексты в школах – а потом на Евангелие от Иоанна и, возможно, на Евангелие от Луки, а потом труды продолжили его брат Ральф и Гилберт Осерский.

33. Соответственно, у нас нет печатной версии Glossa Ordinaria. Самое лучшее приближение: K. Froehlich and M. T. Gibson (eds), Biblia Latina cum glossa ordinaria: Facsimile reprint of the editio princeps Adolph Rusch of Strassburg 1480/81 (Turnhout: Brepols, 1992). Как указано в подзаголовке, это факсимиле ранней печатной версии. См. обсуждение: Lesley Smith, The Glossa Ordinaria: The Making of a Medieval Bible Commentary (Commentaria. Sacred Texts and Their Commentaries: Jewish, Christian, and Islamic 3) (Leiden and Boston: Brill, 2009); именно на эту книгу я во многом опирался при рассмотрении вопроса.

34. Smith, The Glossa Ordinaria, pp. 2–4.

35. Smith, The Glossa Ordinaria, p. 85

36. См. обсуждение в Заключении.

37. Smith, The Glossa Ordinaria, p. 11

38. Jean Leclercq, ‘The Exposition and Exegesis of Scripture: From Gregory the Great to Saint Bernard’, in Cambridge History of the Bible, vol. 2, pp. 183–197, at p. 193.

39. См.: Philip D. W. Krey and Lesley Smith (eds), Nicholas of Lyra: The Senses of Scripture, Studies in the History of Christian Thought 90 (Leiden, Cologne and Boston: Brill, 2000); Lesley Smith, ‘Nicholas of Lyra and Old Testament Interpretation’, in Magne Sabo (ed.), Hebrew Bible/Old Testament: The History of its Interpretation, vol. 2 (Göttingen: Vandenhoeck & Ruprecht, 2008), pp. 49–63.

40. Источник: Mary Dove, ‘Literal Senses in the Song of Songs’, in Krey and Smith (eds), Nicholas of Lyra, pp. 129–146, at p. 142.

41. В главе 14, в примечании 34 я ссылался на интересную работу: Edmée Kingsmill, The Song of Songs and the Eros of God, автор которой защищает идею о том, что Песнь Песней намеренно создавалась с аллегорическим смыслом; упрощая, автор называет его метафорическим. Книга восходит к аскетической общине, которая при помощи эротических образов представляла отношения между собой и Богом. Тем самым, считает автор, Песнь Песней никогда не обладала «прямым», иными словами, неметафорическим значением, и не была поэмой о паре возлюбленных. Такая интерпретация не принята широко, но мне она кажется правдоподобной.

42. См.: van Liere, An Introduction to the Medieval Bible, p. 166.

43. Corrine Patton, ‘Creation, Fall and Salvation: Lyra’s Commentary on Genesis 1–3’, in Krey and Smith (eds), Nicholas of Lyra, pp. 19–43, at p. 33.

44. Eva Mroczek, The Literary Imagination in Jewish Antiquity (New York and Oxford: Oxford University Press, 2016), p. 181.

45. Этот пример обсуждается в книге: James L. Kugel, The Ladder of Jacob: Ancient Interpretations of the Biblical Story of Jacob and his Children (Princeton and Oxford: Princeton University Press, 2006).

46. См.: Page H. Kelley, Daniel S. Mynatt and Timothy G. Crawford, The Masorah of Biblia Hebraica Stuttgartensia: Introduction and Annotated Glossary (Grand Rapids, Mich. and Cambridge: W. B. Eerdmans, 1998), p. 16. Эта книга – лучшее руководство для тех, кто хочет понять Масору.

47. Быт 15:19–21; Исх 3:8, 13:5, 23:23, 33:2, 34:11; Чис 13:22; Втор 7:1, 20:17; Нав 3:10, 9:1, 11:3, 12:8, 24:11; Суд 3:5; Ездр 9:1; и Неем 9:8.

48. См.: James Barr, ‘A New Look at Kethibh-Qere’, Oudtestamentische Studien, 21 (1981), pp. 19–37; reprinted in John Barton (ed.), Bible and Interpretation: The Collected Essays of James Barr, vol. 3: Linguistics and Translation (Oxford: Oxford University Press, 2014), pp. 445–460, особенно с. 460; см. также: John Barton, The Spirit and the Letter, pp. 123–125. Эталонная и важная работа: W. S. Morrow, ‘Kethib and Qere’, Anchor Bible Dictionary (New York: Doubleday, 1992), vol. 4, p. 25.

49. Манускрипты на иврите обсуждаются в главе 12.

50. Кстати, это первая печатная книга на иврите, вышедшая в 1475 году.

51. Raphael Loewe, ‘The “Plain” Meaning of Scripture in Early Jewish Exegesis’, in J. G. Weiss (ed.), Papers of the Institute of Jewish Studies, vol. 1 (Jerusalem: Magnes Press, 1964), pp. 140–185.

52. Этот принцип три раза встречается в Вавилонском Талмуде, в трактатах «Шаббат» 63а и «Йебамим» 11b и 24a.

53. David Weiss Halivni, Peshat and Derash: Plain and Applied Meaning in Rabbinic Exegesis (New York and Oxford: Oxford University Press, 1991). Халивни кратко обсуждает работу Лёве на с. 53.

54. David Weiss Halivni, Peshat and Derash, p. 12.

55. О разграничении пешат/дераш повествует статья во странным названием: Stephen Garfinkel, ‘Clearing Peshat and Derash ’, in Magne Sabo (ed.), Hebrew Bible/Old Testament: The History of Its Interpretation, vol. 1/2 (Göttingen: Vandenhoeck & Ruprecht, 2000), pp. 129–134. Автор предполагает, будто пешат означает «рассмотрение текста самого по себе», а дераш — напротив, «его приведение в соответствие с изменчивыми временами». Я не уверен, что это справедливая оценка раввинистических текстов.

56. Ева де Вишер отмечает, что для толкователя-христианина, каким был Герберт де Босхем, секретарь Томаса Бекета, «прямое истолкование было бы плодотворным, в том смысле, что вело бы к духовному пониманию текста», – а не исключительно «плотскому», что буквально в убийственно прямом смысле. См.: Eva De Visscher, Reading the Rabbis: Christian Hebraism in the Works of Herbert of Bosham (Leiden and Boston: Brill, 2014), p. 189.

57. Erwin I. J. Rosenthal, ‘The Exposition and Exegesis of Scripture: The Study of the Bible in Medieval Judaism’, in Cambridge History of the Bible, vol. 2, pp. 252–279, at p. 254.

58. Цит. по: Lesley Smith, ‘The Rewards of Faith: Nicholas of Lyra on Ruth’, in Krey and Smith (eds), Nicholas of Lyra, pp. 45–58, at p. 53.

59. Van Liere, An Introduction to the Medieval Bible, p. 127.

60. См.: Jane Dammen McAuliffe, Barry D. Walfish and Joseph W. Goering (eds), With Reverence for the Word: Medieval Scriptural Exegesis in Judaism, Christianity, and Islam (Oxford: Oxford University Press, 2003); Michael A. Signer and John van Engen (eds), Jews and Christians in Twelfth-Century Europe (Notre Dame, Ind.: University of Notre Dame Press, 2001).

61. Smalley, Study, p. 43.

62. Smalley, Study, p. 43–44.

63. См.: De Visscher, Reading the Rabbis; De Visscher, ‘Cross-Religious Learning and Teaching’, in Piet van Boxel and Sabine Arndt (eds), Crossing Borders: Hebrew Manuscripts as a Meeting Place for Cultures (Oxford: Bodleian Library, 2009), pp. 123–132.

64. См.: Pentiuc, The Old Testament in Eastern Orthodox Tradition, pp. 199–262.

16. Реформация и ее трактовки

1. Из всех англоязычных произведений об истории Реформации в общем плане повествует книга: Diarmaid Mac-Culloch, Reformation: Europe’s House Divided, 1490–1700 (London: Allen Lane, 2003).

2. О Петре Вальдо повествует книга: G. R. Evans, ‘Scriptural Interpretation in Pre-Reformation Dissident Movements’, in Sabo (ed.), Hebrew Bible/Old Testament, vol. 2, pp. 295–318, особенно pp. 296–302.

3. Evans, ‘Scriptural Interpretation’, p. 304.

4. Современная биография и оценка деятельности Лютера представлена в книге: Lyndal Roper, Martin Luther: Renegade and Prophet (London: The Bodley Head, 2016).

5. См. главу 7.

6. См.: Siegfried Raeder, ‘The Exegetical and Hermeneutical Work of Martin Luther’, in Sabo (ed.), Hebrew Bible/Old Testament, vol. 2, pp. 363–406, at p. 374.

7. Кроме того, Лютер выражает тему Библии словами homo peccati reus ac perditus et Deus justificans ac salvator, ‘виновное и потерянное человеческое создание и Бог оправдывающий и спасающий’.

8. De servo arbitrio, 606, in E. Gordon Rupp and Philip S. Watson (eds and trans.), Luther and Erasmus: Free Will and Salvation, Library of Christian Classics 17 (London: SCM Press, 1969). Подробное обсуждение ясности Священного Писания у Лютера: F. Beisser, Claritas scripturae bei Martin Luther, Forschungen zur Kirchen-und Dogmengeschichte 18 (Göttingen: Vandenhoeck & Ruprecht, 1966), and O. Kuss, ‘Über die Klarheit der Schrift: Historische und hermeneutische Überlegungen zu der Kontroverse des Erasmus und des Luther über den freien oder versklavten Willen’, in Theologie und Glaube, 60 (1970), pp. 273–321, reprinted in J. Ernst (ed.), Schriftauslegung: Beiträge zur Hermeneutik des Neuen Testamentes und im Neuen Testament (Munich: Schöningh, 1972), pp. 89–149.

9. Лютер, «Предисловие к Новому Завету» (1522): «Евангелие от святого Иоанна и его Первое послание; послания святого Павла, особенно к Римлянам, к Галатам и к Ефесянам; и Первое послание святого Петра – вот те книги, что показывают вам Христа и учат вас всему, что необходимо и спасительно для вашего знания, даже если бы вам никогда не довелось увидеть любую иную книгу или услышать любую иную доктрину»: см.: Westerholm and Westerholm, Reading Sacred Scripture, p. 217.

10. Basil Hall, ‘Biblical Scholarship: Editions and Commentaries’, in S. L. Greenslade (ed.), The Cambridge History of the Bible, vol. 3: The West from the Reformation to the Present Day (Cambridge: Cambridge University Press, 1963), pp. 38–93, at p. 86.

11. Alan of Lille, De fide catholica, 1:30, PL 210, p. 333; см.: Smith, ‘The Rewards of Faith’, p. 57. Это изречение приписывают еще многим людям.

12. См.: Raeder, ‘Exegetical and Hermeneutical Work’, p. 375.

13. См.: Hans Volz et al., ‘Continental Versions to c. 1600: German Versions’, in Cambridge History of the Bible, vol. 3, pp. 94–140, at p. 96.

14. См. особенно: Jon D. Levenson, The Hebrew Bible, the Old Testament, and Historical Criticism: Jews and Christians in Biblical Studies (Louisville, Ky.: Westminster John Knox Press, 1993).

15. Письмо Вольфгангу Капитону, цит. по: Raeder, ‘Exegetical and Hermeneutical Work’, p. 370.

16. Сравн.: Peter Opitz, ‘The Exegetical and Hermeneutical Work of John Oecolampadius, Huldrych Zwingli, and John Calvin’, in Sabo (ed.), Hebrew Bible/Old Testament, vol. 2, pp. 407–451, at p. 433.

17. Calvin, Commentary on Isaiah, комм. на Ис 6:3.

18. Calvin, Commentary on Isaiah, комм. на Лк 8:19.

19. См.: Westerholm and Westerholm, Reading Sacred Scripture, p. 263.

20. См.: MacCulloch, Reformation, p. 704.

21. См.: Hall, ‘Biblical Scholarship, pp. 38–93.

22. Несомненно, псалмы служили источником материала для самой ранней сохранившейся (книги), отпечатанной в Майнце в 1457 году на латыни; см.: MacCulloch, Reformation, p. 73.

23. Второе издание стало основой для практически всех современных печатных Еврейских Библий, в число которых входят первое и второе издания принятой в ученом мире Biblia Hebraica; нормой для третьего ее издания стал Ленинградский кодекс.

24. Это развитие подробно прослеживается в книге: Ehrman, The Orthodox Corruption of Scripture.

25. Подробнее о печатании и распространении Библий в эпоху Реформации можно узнать в книге: M. H. Black, ‘The Printed Bible’, in Cambridge History of the Bible, vol. 3, pp. 408–475.

17. Времена Просвещения

1. См. обсуждение: Steven Nadler, A Book Forged in Hell: Spinoza’s Scandalous Treatise and the Birth of the Secular Age (Princeton and Oxford: Princeton University Press, 2011).

2. См.: Jonathan Israel (ed.), Spinoza: Theological-Political Treatise (Cambridge: Cambridge University Press, 2007), pp. 33–34.

3. Подобные вопросы обсуждал в Англии Томас Гоббс в своем произведении «Левиафан» (1651), но он не заходил в них так далеко, как Спиноза.

4. Впрочем, в книге: Friedman, Who Wrote the Bible?, особенно на страницах 223–225, автор поддерживает Спинозу и тоже рассматривает Ездру как составителя – хотя и признает, что тому уже достался весьма отредактированный материал.

5. Задавая вопросы об авторстве библейских книг, Спиноза, в конечном итоге, руководствовался политическими мотивами: «Показывая, что Библия на самом деле вовсе не создана сверхъестественным Богом – и не является, как об этом насмешливо говорит Спиноза, “вестью для человечества, посланной Богом с небес”, а представляет собой документ, сотворенный исключительно людьми; показывая, что автор Пятикнижия – не Моисей; и что еврейское Священное Писание в целом – лишь компиляция писаний, сочиненных ненадежными и не особенно грамотными людьми в самых разных исторических и политических обстоятельствах; и что большая часть этих писаний передавалась на протяжении поколений лишь для того, чтобы ее редактировали при каждом новом предводителе, политическом или религиозном – короче говоря, устранив из Торы и других библейских книг все сверхъестественное и сведя из к обычным (хоть и нравственно ценным) литературным произведениям, Спиноза надеется подорвать церковное влияние в политике и прочих сферах и ослабить опасности со стороны сектантов, грозящие его любимой Республике»: Nadler, A Book Forged in Hell, p. 111.

6. См.: Lorenzo Valla, De falso credita et ementita Constantini donatione declamatio, in Christopher B. Coleman, The Treatise of Lorenzo Valla on the Donation of Constantine (Toronto: University of Toronto Press in association with the Renaissance Society of America Press, 1993).

7. Israel (ed.), Spinoza: Theological-Political Treatise, pp. 33–34. [Русский текст приводится в современной орфографии по изданию: Бенедикт Спиноза. Богословско-политический трактат / Пер. с латинского. – Казань, 1906. – С. 49–50.]

8. «Он утверждает, что воссоздание исторического контекста и особенно системы взглядов в ту или иную эру всегда представляет собой первый, самый необходимый и важный шаг к верному пониманию любого текста»: Дж. Исраэль, вступление к книге: Israel (ed.), Spinoza: Theological-Political Treatise, p. x.

9. Хотя это предвидел Иоганн Кеплер (1571–1630), считавший, что библейские тексты отражают мировоззрение времени (и, следовательно, не противоречат современному научному пониманию Вселенной); см.: Charlotte Methuen, ‘On the Threshold of a New Age: Expanding Horizons as the Broader Context of Scriptural Interpretation’, in Sæbø (ed.), Hebrew Bible/Old Testament, vol. 2, pp. 665–690, at p. 672.

10. Israel (ed.), Spinoza: Theological-Political Treatise, p. 65. [Русский текст приводится в современной орфографии по изданию: Бенедикт Спиноза. Богословско-политический трактат / Пер. с латинского. – Казань, 1906. – С. 99.]

11. Israel (ed.), Spinoza: Theological-Political Treatise, pp. 155–156. [Русский текст: Бенедикт Спиноза. Богословско-политический трактат. – С. 241.]

12. Israel (ed.), Spinoza: Theological-Political Treatise, p. 103. [Русский текст: Бенедикт Спиноза. Богословско-политический трактат. – С. 160.]

13. L. Geldsetzer (ed.), M. Flacius Illyricus, De ratione cognoscendi sacras literas (Düsseldorf: Stern Verlag, 1968), p. 97.

14. Hooker, Of the Laws of Ecclesiastical Polity, 3:5.

15. Israel (ed.), Spinoza: Theological-Political Treatise, p. 100. [Русский текст: Бенедикт Спиноза. Богословско-политический трактат. – С. 155.]

16. Israel (ed.), Spinoza: Theological-Political Treatise, p. 101. [Русский текст: Спиноза. Богословско-политический трактат. – С. 157.]

17. См.: James Barr, ‘Jowett and the Reading of the Bible “Like Any Other Book”’, Horizons in Biblical Theology: An International Dialogue, 4/2–5/1 (1983), pp. 1–44; репринт: John Barton (ed.), Bible and Interpretation: The Collected Essays of James Barr, vol. 1: Interpretation and Theology (Oxford: Oxford University Press, 2013), pp. 169–197. Впрочем, Джоуитт полагал, что после того, как мы это сделаем, нам следует прийти к выводу о том, что Библия не походила ни на одну прочую книгу.

18. См.: Israel (ed.), Spinoza: Theological-Political Treatise, p. 78. [Русский текст: Спиноза. Богословско-политический трактат. – С. 120–121.]

19. Israel (ed.), Spinoza: Theological-Political Treatise, p. 168. [Русский текст: Спиноза. Богословско-политический трактат. – С. 260–261.]

20. Nadler, A Book Forged in Hell, p. 120.

21. См.: W. Neil, ‘The Criticism and Theological Use of the Bible, 1700–1950’, in Cambridge History of the Bible, vol.3, pp. 238–293 [особенно с. 245–246].

22. Matthew Tindal, Christianity as Old as the Creation (London, 1730), p. 186.

23. См.: Barr, Fundamentalism [особенно с. 72–85].

24. Richard Simon, Histoire critique du Vieux Testament (Paris, 1678).

25. О католическом происхождении ранней библейской критики см.: P. J. Lambe, ‘Critics and Skeptics in the Seventeenth-Century Republic of Letters’, Harvard Theological Review, 81 (1988), pp. 271–296.

26. John Rogerson, in Rogerson, Rowland and Lindars (eds), The Study and Use of the Bible, p. 107.

27. См.: John H. Hayes, ‘Historical Criticism of the Old Testament Canon’, in Sæbø (ed.), Hebrew Bible/Old Testament, vol. 2, pp. 985–1005 [особенно с. 995–1005].

28. См. выше, глава 7.

29. Albert Schweitzer, The Quest of the Historical Jesus (Minneapolis: Fortress Press, 2001; оригинал назывался Von Reimarus zu Wrede: Eine Geschichte der Leben-Jesu-Forschung [‘От Реймаруса до Вреде: история изучения жизни Иисуса Христа’], Tübingen: Mohr Siebeck, 1906).

30. Robert Morgan with John Barton, Biblical Interpretation, The Oxford Bible Series (Oxford: Oxford University Press, 1988), p. 55.

31. Автор перевода на английский – писатель-романист Джордж Элиот.

32. Цитата из вышедшего в 1973 году английского издания книги: D. F. Strauss, The Life of Jesus, Critically Examined (London: SCM Press), p. 757; см.: Morgan with Barton, Biblical Interpretation, p. 45.

33. См.: Lothar Perlitt, Vatke und Wellhausen: Geschichtsphilosophische Voraussetzungen und historiographische Motive für die Darstellung der Religion und Geschichte Israels durch Wilhelm Vatke und Julius Wellhausen (Berlin: A. Töpelmann, 1965).

34. Баур ассоциируется с расцветом характерной «тюбингенской школы» в изучении Нового Завета. Также в нее входили Эдуард Целлер, Альбрехт Ричль и Адольф Гильгенфельд, и все они опирались на антисупернатурализм Штрауса. Аргумент Баура, выдвинутый в 1885 году, состоял в том, что Пастырские послания (Первое и Второе послания к Тимофею и Послание к Титу) не принадлежали апостолу Павлу, и в этом усмотрели нападки на богодухновенный характер Библии. См.: Horton Harris, The Tübingen School: A Historical and Theological Investigation of the School of F. C. Baur (Oxford: Oxford University Press, 1975; 2nd ed., Leicester: Apollos, 1990).

35. О стихе 1 Ин 5:7–8, в котором содержится так называемая «Иоаннова вставка», см. главу 16.

36. Из предисловия к книге The Form and Manner of Making, Ordaining, and Consecrating of Bishops, Priests, and Deacons according to the Order of the Church of England [ «Установленный порядок и образ действий при формировании, посвящении в духовный сан и рукоположении епископов, священников и диаконов согласно чину, принятому в Церкви Англии»], которую обычно объединяют с «Книгой общих молитв» 1662 года.

37. Об аргументе, согласно которому епископат необходим для Церкви, см.: Mark D. Chapman, The Fantasy of Reunion (Oxford: Oxford University Press, 2014).

38. Owen Chadwick, The Victorian Church, Part Two: 1860–1901 (London: SCM Press, 1972), p. 2.

39. Philip Kennedy, A Modern Introduction to Theology: New Questions for Old Beliefs (London and New York: I. B. Tauris, 2006), p. 235.

40. См.: Barr, Fundamentalism, pp. 85–89.

41. См.: Непревзойденный обзор всей проблемы: The Historical Figure of Jesus. Ранние этапы: Robert Morgan, ‘Jesus’, in Barton (ed.), The Biblical World. Современное развитие: Theissen and Winter, The Quest for the Plausible Jesus. Краткий обзор: John Barton, The Bible: The Basics (Abingdon and New York: Routledge, 2010).

42. В изучении вопроса о пророке конца света главным является труд Э. Сандерса; см. также: Gerd Theissen, The Shadow of the Galilean: The Quest of the Historical Jesus in Narrative Form (London: SCM Press, 1982), и многие произведения Н. Райта, по мнению которого роль Иисуса состояла в том, чтобы положить начало Царствию Божьему – понимаемому в земных терминах, но подразумевающему такое преображение общества, что оно явило бы собой наступление нового общественного порядка. В Иисусе наконец-то должна была исполниться судьба Израиля. Образ Иисуса как учителя мудрости, совершенно не связанный с эсхатологией, представлен в книге: John Dominic Crossan, In Parables: The Challenge of the Historical Jesus (New York: Harper & Row, 1973). For a survey of the debate see Marcus Borg, Jesus in Contemporary Scholarship (Valley Forge, Pa.: Trinity Press International, 1994).

43. Bright, A History of Israel.

44. См.: Hans Heinrich Schmid, Der sogenannte Jahwist: Beobachtungen und Fragen zur Pentateuchforschung (Zьrich: Theologischer Verlag, 1976); Van Seters, Abraham in History and Tradition.

45. См. обсуждение: Ernest Nicholson, Deuteronomy and the Judaean Diaspora (Oxford: Oxford University Press, 2014).

46. Это особенно характерно для так называемой копенгагенской школы: это Нильс Питер Лемке, Томас Лоуренс Томпсон и Филип Р. Дэвис. См. особенно: Thompson, The Bible in History.

47. C. H. Dodd, The Interpretation of the Fourth Gospel (Cambridge: Cambridge University Press, 1953), и особенно: C. H. Dodd, Historical Tradition in the Fourth Gospel (Cambridge: Cambridge University Press, 1963).

48. Этот стиль мышления начался в его книге: Biblical Theology in Crisis (Philadelphia: Westminster Press, 1970) и продолжился в долгой серии последующих публикаций, в число которых вошла и влиятельная книга: Introduction to the Old Testament as Scripture (London: SCM Press, 1979).

49. У богословского толкования, в этом формальном смысле, с 2007 года есть даже свой журнал: Journal of Theological Interpretation [ «Журнал богословского толкования»].

50. Alter, The Art of Biblical Narrative; The Art of Biblical Poetry.

51. Frank Kermode, The Genesis of Secrecy: On the Interpretation of Narrative (Cambridge, Mass. and London: Harvard University Press, 1979).

52. Robert Alter and Frank Kermode (eds), The Literary Guide to the Bible (Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1987).

53. E. S. Bates, The Bible Designed to Be Read as Literature (London: Heinemann, 1937).

54. См.: Yvonne Sherwood (ed.), Derrida’s Bible (Reading a Page of Scripture with a Little Help from Derrida) (New York and Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2004).

55. См.: Terry Eagleton, Literary Theory: An Introduction (Oxford: Blackwell, 2008, anniversary edition).

56. О нем см. особенно: Anthony C. Thiselton, New Horizons in Hermeneutics: The Theory and Practice of Transforming Biblical Reading (Grand Rapids, Mich.: Zondervan, 20th anniversary edition 2013).

57. См. особенно: Joel S. Baden, J, E, and the Redaction of the Pentateuch (Tübingen: Mohr Siebeck, 2009). В книге представлен обзор современных тенденций, а также аргумент о непрестанной важности традиционных источников Пятикнижия.

18. Библейские переводы

1. The Translators to the Reader, предисловие к Библии короля Якова (1611); автор – Майлз Смит (Miles Smith).

2. Мне, например, вспоминается выставка Дэвида Маха «Драгоценный свет» (Precious Light), устроенная в Эдинбурге в 2011 году.

3. См. особенно: Matthew Black, An Aramaic Approach to the Gospels and Acts (Oxford: Clarendon Press, 3rd ed. 1967; 1st ed. 1946).

4. 4QJerb, d.

5. О Греческой Библии очень доступно рассказывает книга: Timothy Michael Law, When God Spoke Greek: The Septuagint and the Making of the Christian Bible (New York and Oxford: Oxford University Press, 2013).

6. Обо всем этом читайте в книге: J. Schaper, Eschatology in the Greek Psalter, Wissenschaftliche Untersuchungen zum Neuen Testament 2:76 (Tübingen: Mohr Siebeck, 1995).

7. Об этих событиях читайте в книге: Law, When God Spoke Greek, pp. 77–79.

8. См.: E. F. Sutcliffe, ‘Jerome’, Cambridge History of the Bible, vol. 2, pp. 80–101, at p. 95.

9. См.: Étan Levine, ‘The Targums: Their Interpretative Character and Their Place in Jewish Text Tradition’, in Magne Sæbø (ed.), Hebrew Bible/Old Testament: The History of Its Interpretation, vol. 1/1 (Göttingen: Vandenhoeck & Ruprecht, 1996), pp. 323–331.

10. Не следует путать с таргумом Псевдо-Ионафана, вероятно, намного более поздним таргумом Пятикнижия, изначально имевшим название Таргум Ерушалми («Иерусалимский таргум»).

11. См.: J. Stenning, The Targum of Isaiah (Oxford: Clarendon Press, 1949).

12. См.: van Liere, Introduction to the Medieval Bible, p. 83. Еще одно недавно найденное свидетельство старолатинских документов – комментарий Фортунатиана Аквилейского к Евангелиям, датированный первой половиной IV века. Его обнаружил Лукас Дорфбауэр в кафедральной библиотеке в Кёльне, и теперь этот документ доступен в английском переводе, см.: H. A. G. Houghton (trans.) in association with Lukas J. Dorfbauer, Fortunatianus of Aquileia: Commentary on the Gospels (Berlin: W. de Gruyter, 2017). Язык, на котором комментирует Фортунатиан – архаичная латынь; на нем писали еще до того, как появился перевод Иеронима.

13. Некоторые другие раннехристианские авторы знали иврит хотя бы немного, см.: Pentiuc, The Old Testament in Eastern Orthodox Tradition, p. 323. Как и Ориген, Феодорит Кирский (393–457) и Прокопий Газский (465–528), возможно, в какой-то мере владели ивритом, и оба проявляют осведомленность о том, что Греческая Библия – это перевод.

14. Sutcliffe, ‘Jerome’, pp. 99–100. «Галльская Псалтирь» – перевод псалмов, сделанный с греческого языка Иеронимом Стридонским; иногда в тексте видны исправления в соответствии с ивритом. По сути, Иероним пересмотрел весь Новый Завет, но значительные изменения, связанные с греческим языком, он внес только в Евангелия; остальной Новый Завет, как принято считать, по существу совпадает со старолатинской версией, исправленной лишь слегка.

15. MacCulloch, Reformation, p. 73, и вслед за этим идет предположение, которое выдвинул Бернар Котре.

16. MacCulloch, Reformation, p. 203.

17. Та же участь постигла Якоба ван Лисфельдта за голландский перевод, созданный в 1526 году и основанный по большей части на работе Лютера – опять же, за множество протестантских комментариев, добавленных автором.

18. «В то время как на [титульной странице] Библии Ковердейла маленький Генрих VIII раздает Библии духовенству, в Великой Библии большой Генрих VIII раздает Библии и духовенству, и мирянам» (Campbell, Bible, p. 23), и это указывает, что за несколько упомянутых лет произошли решительные перемены и Библия стала восприниматься как произведение, предназначенное для всех.

19. К одному из разделов Библии Ковердейла обращаются и по сей день: это Псалтирь, которую печатают в английской «Книге общих молитв» с 1549 года и до настоящего времени. Псалмы, приведенные в ней, поются и в Церкви Англии, особенно в соборах, и в церквях англиканского сообщества по всему миру. Перевод часто неточен, но язык выразителен и ритмически бесподобен.

20. Подробно о переводах времен ранней Реформации на европейские языки рассказано в статье: ‘Continental Versions to c. 1600’ (by various authors), in Cambridge History of the Bible, vol. 3, pp. 94–140.

21. И тем не менее, из-за королевского патронажа ее невзлюбили отцы-пилигримы, предпочитавшие Женевскую Библию, заметки на полях которой в любом случае лучше подходили к их богословию, см.: Harry S. Stout, ‘Word and Order in Colonial New England’, in N. O. Hatch and M. A. Noll (eds), The Bible in America: Essays in Cultural History (New York: Oxford University Press, 1982), pp. 19–38.

22. Часто говорят, что Библия короля Якова оказала большое влияние на развитие английского языка, как и Новый Завет в переводе Лютера – на развитие немецкого; но на самом деле это сомнительно, о чем убедительно писал К. С. Льюис (C. S. Lewis, ‘The Literary Impact of the Authorized Version’) в своем сборнике They Asked for a Paper (London: Geoffrey Bles, 1962), pp. 26–50 – изначально это лекция Этель Мэри Вуд, прочитанная в Лондоне в 1950 году. Даже если Библия и оказала подобное влияние, то не в версии короля Якова.

23. Подробно эти события рассмотрены в книге: Campbell, Bible, pp. 212–235.

24. В большинстве изданий Библии короля Якова, доступных широкой публике, апокрифические книги отсутствуют, поскольку в 1826 году «Британское и зарубежное библейское общество» решило больше их не печатать – из религиозных соображений. До тех пор их свободно вносили в состав Библий, а фрагменты из них предписывалось читать в Церкви Англии до самого конца ХХ столетия, и только потом появился обычай, увидев в лекционарии апокрифические книги, обращаться к альтернативным текстам из канонического Ветхого Завета. Насколько мне известно, эта важная перемена свершилась тихо и без каких-либо споров.

25. Berlin and Brettler (eds), The Jewish Study Bible.

26. См.: Martin Buber and Franz Rosenzweig, Die fünf Bücher der Weisung (Cologne and Olten: Hegner, 1968).

27. Предвосхищение современных «подражательных» переводов наблюдается в труде Себастьяна Кастеллио, опубликованном в Базеле в 1555 году. Он тоже изобретает (в его случае французские) слова, чтобы передать чуждость изначальных языков; например, наложницу он называет arrière-femme [ «тыловая жена»]. Можно даже сказать, что подражательный перевод практиковал еще Аквила в самом начале христианской эры в своем крайнем буквализме.

28. См.: André Chouraqui, La Bible (Paris: Desclée de Brouwer, 2003).

29. Everett Fox, The Five Books of Moses (New York: Schocken Books, 1983).

30. Everett Fox, The Five Books of Moses, p. xi.

31. См.: Robert Alter, The Five Books of Moses: A Translation with Commentary (New York: Norton, 2004); Ancient Israel: The Former Prophets – Joshua, Judges, Samuel, and Kings – A Translation with Commentary (New York: Norton, 2013); The David Story: A Translation with Commentary of 1 and 2 Samuel (New York: Norton, 1999); Strong as Death is Love: The Song of Songs, Ruth, Esther, Jonah, and Daniel – A Translation with Commentary (New York: Norton, 2015).

32. См.: S. L. Greenslade, ‘English Versions of the Bible, 1525–1611’, Cambridge History of the Bible, vol. 3, pp. 141–174, at p. 146.

33. S. L. Greenslade, ‘English Versions of the Bible, 1525–1611’, p. 165.

34. См. обсуждение: Campbell, Bible, pp. 264–270.

Заключение: Библия и вера

1. The Translators to the Reader, автор – Майлз Смит.

2. Thomas Cranmer, A Fruitful Exhortation to the Reading and Knowledge of Holy Scripture; цит. по: First Book of Homilies, London: SPCK, 1908 (самое недавнее издание). То, как удалось использовать этот образ, можно увидеть в книге: John Muddiman, The Bible: Fountain and Well of Truth (Oxford: Blackwell, 1983).

3. См.: Géza Vermes, Christian Beginnings: From Nazareth to Nicaea, AD 30–325 (London: Allen Lane, 2012).

4. Этот вопрос я рассматриваю в книге: Barton, The Nature of Biblical Criticism.

5. Во Втором послании Петра мы тоже читаем: «Ибо никогда пророчество не было произносимо по воле человеческой, но изрекали его святые Божии человеки, будучи движимы Духом Святым» (2 Пет 1:21).

6. Pontifical Biblical Commission, The Inspiration and Truth of Sacred Scripture: The Word that Comes from God and Speaks of God for the Salvation of the World (Collegeville, Minn.: Liturgical Press, 2014), p. 2. [Русский текст приводится по изданию: Документы II Ватиканского Собора / Пер. А. Коваля. – М.: Паолине, 1998.]

7. Inspiration and Truth, p. 157.

8. Inspiration and Truth, p. 5.

9. J. A. Quenstedt, Theologia didactico-polemica (1685), 1:72; цит. по: J. K. S. Reid, The Authority of Scripture: A Study of the Reformation and Post-Reformation Understanding of the Bible (London: Methuen, 1957), p. 85.

10. См. прим. 1, выше.

11. См.: Barr, Fundamentalism, pp. 40–55.

12. См.: James T. Burtchaell, Catholic Theories of Biblical Inspiration since 1810: A Review and Critique (Cambridge: Cambridge University Press, 1969), pp. 164–229.

13. James T. Burtchaell, Catholic Theories, p. 223.

14. Inspiration and Truth, p. 140.

15. Inspiration and Truth, p. 146.

16. Inspiration and Truth, p. 74.

17. Цит. по: Daniélou, Origen, p. 180; см. также обсуждение в книге: Lawton, Faith, Text and History, p. 22.

18. Pentiuc, The Old Testament in Eastern Orthodox Tradition, pp. 164–165, цит. по: John Breck, Scripture in Tradition: The Bible and Its Interpretation in the Orthodox Church (Crestwood, NY: St Vladimir’s Seminary Press, 2001).

19. Pentiuc, The Old Testament in Eastern Orthodox Tradition, p. 165.

20. Эта идея появляется в Первом послании Петра (1 Пет 3:19–20). Больше нигде в Библии ее нет, и все же она представляет собой одну из статей так называемого Апостольского Символа веры, принятого во многих христианских церквях.

21. Austin Farrer, A Science of God? (London: SPCK, 2009, первая публикация: 1966), p. 119.

22. Hooker, Of the Laws of Ecclesiastical Polity, 2:8.

К дальнейшему прочтению

Общий обзор истории Библии приведен в трех томах следующего труда: The Cambridge History of the Bible, ed. P. R. Ackroyd, C. F. Evans, G. W. H. Lampe and S. L. Greenslade (Cambridge: Cambridge University Press, 1963–1970). Дополненное издание доступно в четырех томах: The New Cambridge History of the Bible, ed. J. C. Paget, J. Schaper, R. Marsden, E. A. Matter, E. Cameron and J. Riches (Cambridge: Cambridge University Press, 2012–2017). Это бесценные руководства для каждого, кто хочет узнать, как упорядочивали книги Библии, как их причисляли к канону и как их читали, но в них дан лишь краткий очерк вопроса о происхождении Библии, – а я рассматриваю этот вопрос подробнее. Если вы ищете обзор библейских вероучений, обратитесь к следующим книгам: M. Goodman, A History of Judaism (London: Allen Lane, 2017), and D. MacCulloch, A History of Christianity: The First Three Thousand Years (London: Allen Lane, 2009).

Превосходное и легкое для прочтения вступление к вопросам о содержании Библии, о том, как она формировалась, а также о ее влиянии: K. Armstrong, The Bible: The Biography (London: Atlantic Books, 2007). Размышления о некоторых из главных тем Библии и о том, как она соотносится с историей, приводятся в книге: A. N. Wilson, The Book of the People: How to Read the Bible (London: Atlantic Books, 2015). Особенно интересны ее главы о поисках исторического Иисуса: автор занимает позицию скептика, но это созидательный скептицизм.

Вступление: Библия в наши дни

Место Библии в современной культуре обсуждалось в издании: J. Barr, The Bible in the Modern World (London: SCM Press, 1973), и упомянутая книга все еще актуальна. Если вам интересны хрестоматии важных авторов, обратите внимание на книгу: R. A. Harrisville and W. Sundberg, The Bible in Modern Culture (Grand Rapids, Mich. and Cambridge: W. B. Eerdmans, 2nd ed., 2002). О популярной культуре расскажут следующие книги: K. Edwards, Admen and Eve: The Bible in Contemporary Advertising (The Bible in the Modern World 48) (Sheffield: Sheffield Phoenix Press, 2012); K. Edwards (ed.), Rethinking Biblical Literacy (London and New York: Bloomsbury, 2015). Краткое вступление, посвященное критическому и традиционному способу прочтения Библии: J. Barton, The Bible: The Basics (Abingdon and New York: Routledge, 2010).

1. Древний Израиль: язык и история

Истории Древнего Израиля посвящено множество книг, от очень традиционных [напр.: I. Provan, V. P. Long and T. Longman III, A Biblical History of Israel (Louisville, Ky.: Westminster John Knox Press, 2003)] до откровенно ревизионистских [напр.: T. L. Thompson, The Bible in History: How Writers Create a Past (London: Jonathan Cape, 1999)]. В этой главе я пытался пройти «срединным путем», в духе таких произведений, как: H. G. M. Williamson (ed.), Understanding the History of Ancient Israel (Oxford: Oxford University Press, 2007).

В вопросе грамотности в древние времена хорошим руководством станет книга: W. M. Schniedewind, How the Bible Became a Book: The Textualization of Ancient Israel (Cambridge: Cambridge University Press, 2004).

Развитие иврита превосходно показано в книге: A. Sбenz-Badillos, A History of the Hebrew Language (Cambridge: Cambridge University Press, 1993).

Вопрос терминологии (Ветхий Завет, Еврейская Библия или другие наименования) обсуждается довольно широко, и доступный рассказ об этом представлен в книге: J. J. Collins, Hebrew Bible or Old Testament? Studying the Bible in Judaism and Christianity (Notre Dame, Ind.: University of Notre Dame Press, 1990). С моим мнением по этому поводу можно ознакомиться в произведениях: J. Barton (ed.), The Hebrew Bible: A Critical Companion (Princeton and Oxford: Princeton University Press, 2016), pp. 5–6; J. Barton, The Old Testament: Canon, Literature and Theology: Collected Works of John Barton (Aldershot: Ashgate, 2007), pp. 83–89.

2. Еврейские повествования

Полезный путеводитель по вопросам о библейских повествованиях, сосредоточенный на недавних исследованиях: T. B. Dozeman, T. Römer and K. Schmid (eds), Pentateuch, Hexateuch, or Enneateuch? Identifying Literary Works in Genesis through Kings (Ancient Israel and its Literature 8) (Atlanta: Society of Biblical Literature, 2011). Доступное и понятное вступление к изучению Пятикнижия: J. L. Ska, Introduction to Reading the Pentateuch (Winona Lake, Ind.: Eisenbrauns, 2006); еще более дружественна к читателю книга: J. Blenkinsopp, The Pentateuch: An Introduction to the First Five Books of the Bible (New Haven, Conn.: Yale University Press, 1992).

Среди других работ, посвященных ветхозаветным повествованиям и соприкасающихся с современной теорией литературы, можно привести следующие: D. M. Gunn and D. N. Fewell, Narrative in the Hebrew Bible (Oxford: Oxford University Press, 1993). S. Japhet, The Ideology of the Book of Chronicles and Its Place in Biblical Thought (Frankfurt am Main: Peter Lang, 1997). В них рассказано о религиозных идеях в Первой и Второй книгах Паралипоменон, которыми часто пренебрегают. Читателям, больше тяготеющим к литературе, будет интересна выразительная и занимательная книга: C. J. Sharp, Irony and Meaning in the Hebrew Bible (Bloomington, Ind.: Indiana University Press, 2009). Популярный рассказ о библейских повествованиях, представленный очень увлекательно: J. Magonet, Bible Lives (London: SCM Press, 1992).

Существует огромное количество литературы, посвященной «Второзаконнической истории» (Иисус Навин, Судьи и Царства), и начинается она с основополагающего труда: M. Noth, The Deuteronomistic History (Sheffield: JSOT Press, 1991, перевод с немецкого оригинала 1943 года); достойный путеводитель по вопросу споров: T. Rцmer, The So‑Called Deuteronomistic History: A Sociological, Historical and Literary Introduction (London: T&T Clark and New York: Continuum, 2007). См. также: T. Rцmer, ‘The Narrative Books of the Hebrew Bible’, in J. Barton (ed.), The Hebrew Bible: A Critical Companion (Princeton and Oxford: Princeton University Press, 2016), pp. 109–132.

3. Закон и мудрость

Прекрасный путеводитель по учительной литературе в Еврейской Библии: K. J. Dell, Get Wisdom, Get Insight: An Introduction to Israel’s Wisdom Literature (London: Darton, Longman & Todd, 2000). Классический труд, к которому все еще очень полезно обращаться, особенно по вопросам богословских аспектов мудрости: G. von Rad, Wisdom in Israel (London: SCM Press, 1972). Обстановку на Древнем Ближнем Востоке можно представить, прочитав книгу: R. J. Clifford, The Wisdom Literature (Nashville, Tenn.: Abingdon Press, 1998). Связи с современной «мудростью» показаны в книге: P. S. Fiddes, Seeing the World and Knowing God: Hebrew Wisdom in a Late-Modern Context (Oxford: Oxford University Press, 2013). Хорошее краткое вступление к рассказу о мудрых книгах: J. Grillo, ‘The Wisdom Literature’, in J. Barton (ed.), The Hebrew Bible: A Critical Companion (Princeton and Oxford: Princeton University Press, 2016), pp. 182–205. Полезные статьи по самым разным аспектам учительной литературы представлены в книге: J. Jarick (ed.), Perspectives on Israelite Wisdom: Proceedings of the Oxford Old Testament Seminar (London: Bloomsbury T&T Clark, 2016).

О законе в Еврейской Библии достойно повествует книга: R. Westbrook and B. Wells (eds), Everyday Law in Biblical Israel: An Introduction (Louisville, Ky.: Westminster John Knox Press, 2009). Особенно важное изучение Второзакония, проводящее параллели с мудростью: M. Weinfeld, Deuteronomy and the Deuteronomic School (Winona Lake, Ind.: Eisenbrauns, 1992, репринт издания 1972 года); такие же параллели, проведенные по отношению к Книге Исхода, показаны в книге: B. S. Jackson, Wisdom-Laws: A Study of the Mishpatim of Exodus 21:1 – 22:16 (Oxford: Oxford University Press, 2006).

Со сводами законов и учительными текстами Древнего Ближнего Востока можно ознакомиться по книге: J. B. Pritchard (ed.), Ancient Near Eastern Texts Relating to the Old Testament (Princeton: Princeton University Press, 3rd ed., 1969); более современная версия: W. W. Hallo and K. L. Younger, The Context of Scripture: Canonical Compositions, Monumental Inscriptions, and Archival Documents from the Biblical World (Leiden and Boston: Brill, 2003, 3 vols).

В понимании того, что значила тора в Древнем Израиле и что она значит в иудаизме, поможет книга: Yochanan Muffs, Love and Joy: Language and Religion in Ancient Israel (New York: Jewish Theological Seminary of America, 1992). Взгляд на закон в Еврейской Библии с точки зрения антрополога прекрасно представлен в важных работах Мэри Дуглас; обратите особое внимание на ее классические труды: Mary Douglas, Purity and Danger: An Analysis of Concepts of Pollution and Taboo (New York: Routledge, 2003, первая публикация: 1966); Mary Douglas, Leviticus as Literature (Oxford: Oxford University Press, 1999).

Полезное краткое пособие, посвященное закону в Еврейской Библии: A. Bartor, ‘Legal Texts’, in Barton (ed.), The Hebrew Bible: A Critical Companion, pp. 160–181.

4. Пророчества

Самая современная книга, посвященная пророчествам в Еврейской Библии: M. Nissinen, Ancient Prophecy: Near Eastern, Biblical, and Greek Perspectives (Oxford: Oxford University Press, 2017); см. также: M. Nissinen (ed.), Prophecy in its Ancient Near Eastern Context: Mesopotamian, Biblical, and Arabian Perspectives (Atlanta, Ga.: Society of Biblical Literature, 2000). В работе Ниссинена акцент сделан на неразрывности между библейскими и другими древними пророчествами, и такова общая тенденция в современном изучении пророческих книг. С ней можно ознакомиться по малоформатному изданию: R. G. Kratz, The Prophets of Israel (Winona Lake, Ind.: Eisenbrauns, 2015), где также проводится строгое различение между пророками и пророческими книгами – этот момент особо отмечается в кратком вступлении того же автора, R. G. Kratz, ‘The Prophetic Literature’, приведенном в книге: J. Barton (ed.), The Hebrew Bible: A Critical Companion (Princeton and Oxford, 2016), pp. 133–159. Если вас интересуют воззрения прежних лет, согласно которым древние пророки в высшей степени выделялись на фоне их древней эпохи, смотрите очерки в книге: John Day (ed.), Prophecy and Prophets in Ancient Israel: Proceedings of the Oxford Old Testament Seminar, Library of the Hebrew Bible/Old Testament Studies 531 (New York and London: T&T Clark, 2010), а также краткий классический труд: E. W. Heaton, The Old Testament Prophets: A Short Introduction (Oxford: Oneworld, 2001, 1st ed., 1961). Один из лучших общих обзоров всего предмета представлен в книге: J. Blenkinsopp, A History of Prophecy in Israel (Louisville, Ky.: Westminster John Knox Press, 2nd ed., 1996).

Тому, как пророков воспринимали в Древнем Израиле, посвящена книга: J. Barton, Oracles of God: Perceptions of Ancient Prophecy in Israel after the Exile (Oxford and New York: Oxford University Press, 2nd ed., 2007). О пророчествах, сохранявшихся в период Второго Храма, можно узнать в издании: M. H. Floyd and R. D. Haak (eds), Prophets, Prophecy, and Prophetic Texts in Second Temple Judaism, Library of the Hebrew Bible/Old Testament Studies 427 (New York and London: T&T Clark, 2006).

Простое пособие, посвященное тому, как могла создаваться Книга пророка Исаии: J. Barton, Isaiah 1–39, Old Testament Guides (London: T&T Clark, 2003); также особенно ясной и полезной будет следующая книга: J. Stromberg, An Introduction to the Study of Isaiah (London: T&T Clark, 2011).

Образцовое вступление к апокалиптической литературе: J. J. Collins, The Apocalyptic Imagination: An Introduction to Jewish Apocalyptic Literature (Grand Rapids, Mich. and Cambridge: W. B. Eerdmans, 3rd ed., 2016); также очень ценна книга: C. Rowland, The Open Heaven: A Study of Apocalyptic in Judaism and Early Christianity (London: SPCK 1982), где затрагивается, помимо прочего, и иудейский мистицизм.

5. Поэмы и псалмы

Превосходное пособие для широкого круга читателей: S. E. Gillingham, The Poems and Psalms of the Hebrew Bible (Oxford: Oxford University Press, 1994); смотрите также ее краткое вступление ‘Psalms and Poems of the Hebrew Bible’, представленное в книге: J. Barton (ed.), The Hebrew Bible: A Critical Companion (Princeton and Oxford: Princeton University Press 2016), pp. 206–235. Еще один полезный отчет, сосредоточенный на общем фоне Древнего Ближнего Востока: J. Day, The Psalms, Old Testament Guides (London: T&T Clark International, 2003).

Истолкования, основанные на «культовом» стиле мышления, представлены в классическом труде: S. Mowinckel, The Psalms in Israel’s Worship (Grand Rapids, Mich.: W. B. Eerdmans, 2004, 1st ed. 1962). Месопотамские тексты, имеющие отношение к этой теории, можно найти в книге: J. B. Pritchard (ed.), Ancient Near Eastern Texts Relating to the Old Testament (Princeton: Princeton University Press, 3rd ed., 1969); более современная версия: W. W. Hallo and K. L. Younger, The Context of Scripture: Canonical Compositions, Monumental Inscriptions, and Archival Documents from the Biblical World (Leiden and Boston: Brill, 2003, 3 vols).

Характерные черты еврейской поэзии рассмотрены в книгах: R. Alter, The Art of Biblical Poetry (New York: Basic Books, rev. ed., 2011); J. Kugel, The Idea of Biblical Poetry: Parallelism and Its History (New Haven and London: Yale University Press, 1981). В последней книге критикуется традиционная сосредоточенность на параллелизме.

Прекрасный комментарий на Псалтирь с точки зрения библеиста дают Ф. Хоссфельд и Э. Зенгер [F. L. Hossfeld and E. Zenger, in Hermeneia series (Minneapolis: Fortress Press, 2005–2011)]; более популярная книга, ориентированная на гомилетику: W. Brueggemann, Praying the Psalms: Engaging Scripture and the Life of the Spirit (Eugene, Ore.: Cascade Books, 2007), – в ее основе лежат подробные академические исследования, но она предназначена для тех, кто хочет использовать псалмы на богослужении. Доступный и заслуживающий академического доверия отчет представлен в трех томах комментариев: J. Goldingay, Psalms (Grand Rapids, Mich.: Baker Academic, 2005–2009).

О том, как принималась Псалтирь на протяжении столетий: S. E. Gillingham, Psalms through the Centuries (Oxford: Wiley Blackwell, 2008).

Все аспекты Псалтири охвачены в книге: W. P. Brown (ed.), The Oxford Handbook of the Psalms (Oxford: Oxford University Press, 2014).

6. Начала христианства

Прекрасное пособие по вопросам истоков христианского движения: C. Rowland, Christian Origins: An Account of the Setting and Character of the Most Important Messianic Sect of Judaism (London: SPCK, 1985). Более характерный, но важный труд: S. Freyne, The Jesus Movement and Its Expansion: Meaning and Mission (Grand Rapids, Mich.: W. B. Eerdmans, 2014). Исторический фон представлен в книге: M. Goodman, Rome and Jerusalem: The Clash of Ancient Civilizations (London: Allen Lane, 2007). Четкое представление политической обстановки в Палестине под правлением римлян дается в книге: E. P. Sanders, The Historical Figure of Jesus (London: Allen Lane, 1993).

Классический труд, посвященный общей обстановке в эллинистическую эпоху: M. Hengel, Judaism and Hellenism: Studies in their Encounter in Palestine during the Early Hellenistic Period (London: SCM Press, 1974). О Филоне Александрийском и Иосифе Флавии повествует книга: M. Goodman, A History of Judaism (London: Allen Lane, 2017).

Хороший обзор, позволяющий представить лингвистическую обстановку в римской Палестине: W. Smelik, ‘The Languages of Roman Palestine’, in C. Hezser (ed.), The Oxford Handbook of Daily Life in Roman Palestine (Oxford: Oxford University Press, 2010), pp. 122–144.

Простой и понятный рассказ о секте Мертвого моря и ее произведениях: T. H. Lim, The Dead Sea Scrolls: A Very Short Introduction (Oxford: Oxford University Press, 2nd ed., 2017). Намного более подробное повествование: T. H. Lim and J. J. Collins (eds), The Oxford Handbook of the Dead Sea Scrolls (Oxford: Oxford University Press, 2010). Перевод небиблейских текстов из Кумрана можно найти в книге: G. Vermes, The Complete Dead Sea Scrolls in English (New York and London: Allen Lane, 1997).

Ясный рассказ о традиционных датировках, принятых в ученом мире, и об авторстве различных новозаветных книг: W. G. Kьmmel, Introduction to the New Testament (London: SCM Press, 2nd ed., 1975).

7. Послания

Хорошие вступления к изучению посланий апостола Павла: Douglas A. Campbell, Framing Paul: An Epistolary Biography (Grand Rapids, Mich.: W. B. Eerdmans, 2014); J. Murphy O’Connor, Paul: A Critical Life (Oxford: Oxford University Press, 1997). О том, как трудно совместить послания Павла и схему Деяний: John Knox, Chapters in a Life of Paul (London: SCM Press, 2nd ed., 1987). Прекрасное издание, раскрывающее образ мыслей апостола Павла и повествующее о его жизни: D. G. Horrell, An Introduction to the Study of Paul (London: Bloomsbury T&T Clark, 3rd ed., 2015). Тоже полезная, но довольно-таки сложная книга: M. Zetterholm, Approaches to Paul: A Student’s Guide to Recent Scholarship (Minneapolis: Fortress Press, 2009).

О богословских идеях Павла и их отношении к современному иудаизму рассказано в книге: E. P. Sanders, Paul, the Law, and the Jewish People (London: SCM Press, 1983). Иная точка зрения, в которой акцент тем не менее сделан на иудейском происхождении и окружении Павла, представлена в книге: N. T. Wright, Paul and the Faithfulness of God (London: SPCK and Minneapolis: Fortress Press, 2013). См. также: H. Räisänen, Paul and the Law (Tübingen: Mohr, 1983). О том, как «разошлись дороги» иудеев и христиан, повествует массивный том: J. D. G. Dunn, Neither Jew nor Greek: A Contested Identity (Grand Rapids, Mich. and Cambridge: W. B. Eerdmans, 2015).

Послания Павла создавались на фоне переписки, происходившей в мире I столетия нашей эры, и полезные сведения об этом мы найдем в книгах: E. R. Richards, Paul and First-Century Letter Writing: Secretaries, Composition and Collection (Downers Grove, Ill.: InterVarsity Press, 2004); D. Trobisch, Paul’s Letter Collection: Tracing the Origins (Bolivar, Mo.: Quiet Waters Publications, 2001).

Написание книг под псевдонимом – очень спорный и болезненный вопрос, как показывает его обсуждение в этой главе, и образцовое произведение, посвященное ему – и трактующее его как самый обычный подлог, – это книга: B. D. Ehrman, Forgery and Counterforgery: The Use of Literary Deceit in Early Christian Polemics (Oxford and New York: Oxford University Press, 2013). Не столь полемический отчет: D. G. Meade, Pseudonymity and Canon (Grand Rapids, Mich.: W. B. Eerdmans, 1987).

8. Евангелия

Любому, кто приступает к изучению Евангелий, пригодится доступное пособие: E. P. Sanders and M. Davies, Studying the Synoptic Gospels (London: SCM Press and Philadelphia: Trinity Press, 1989). В нем обсуждаются избранные пассажи и дается структурированный курс обучения. Классическое исследование на английском: B. H. Streeter, The Four Gospels: A Study of Origins, Treating of the Manuscript Tradition, Sources, Authorship & Dates (London: Macmillan, 1924). В нем представлены все стандартные аргументы в пользу гипотезы «о двух источниках». Гипотезе о существовании источника Q посвящено исследование, тоже ставшее классическим: A. M. Farrer, ‘On Dispensing with Q’, in D. E. Nineham (ed.), Studies in the Gospels in Memory of R. H. Lightfoot (Oxford: Blackwell, 1955), pp. 55–88; аргумент получил дальнейшее развитие в книге: M. Goodacre, The Case against Q: Markan Priority and the Synoptic Problem (Harrisburg, Pa.: Trinity Press International, 2002).

В изучении Евангелия от Иоанна помогут книги: R. E. Brown, An Introduction to the Gospel of John (New York: Doubleday, 2003), и намного более пространный том: R. E. Brown, The Gospel according to John (Garden City, NY: Doubleday, 1966–1970, 2 vols). В Англии весомый вклад внесла книга: C. K. Barrett, The Gospel according to St John (London: SPCK, 2nd ed., 1978), ставшая вехой в изучении этой темы.

Вопрос о том, отражают ли Евангелия историю Иисуса лишь в том виде, в каком ее представляла местная община, в которой создавалось то или иное Евангелие, или же предназначены для всех и каждого, обсуждается в книге: R. Bauckham (ed.), The Gospel for All Christians (Grand Rapids, Mich.: W. B. Eerdmans, 1998). Важное пособие в изучении жанра «евангельских повествований»: R. A. Burridge, What Are the Gospels? A Comparison with Graeco-Roman Biography (Grand Rapids, Mich.: W. B. Eerdmans, 2nd ed., 2004). Всесторонний и аргументированный обзор вопроса о том, как сочинялись Евангелия, представлен в книге: F. Watson, Gospel Writing: A Canonical Perspective (Grand Rapids, Mich. And Cambridge: W. B. Eerdmans, 2013).

9. От Книг к Священному Писанию

Самое современное пособие, посвященное формированию канона Еврейской Библии, или Ветхого Завета: T. H. Lim, The Formation of the Jewish Canon (New Haven and London: Yale University Press, 2013). Соответствующие древние тексты ветхозаветного и новозаветного канонов доступны в книге: E. L. Gallagher and J. D. Meade, The Biblical Canon Lists from Early Christianity: Texts and Analysis (Oxford: Oxford University Press, 2017), в которой, несмотря на название, содержатся и иудейские тексты. Рассуждения о вопросе «каноничности» и о том, как формировались оба канона, представлены в книге: J. Barton, The Spirit and the Letter: Studies in the Biblical Canon (London: SPCK, 1997); в ее американском издании: J. Barton, Holy Writings, Sacred Text (Louisville, Ky.: Westminster John Knox Press, 1997) есть заголовок The Canon in Early Christianity («Канон в раннем христианстве»), вводящий в заблуждение своей ограниченностью. Классическое исследование, сбросившее с пьедестала идею о том, что у палестинских иудеев и у диаспоры были разные каноны Еврейской Библии: A. C. Sundberg Jr, The Old Testament of the Early Church (Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1964).

Обсуждение статуса различных книг в Кумранской общине: T. H. Lim and J. J. Collins (eds), The Oxford Handbook of the Dead Sea Scrolls (Oxford: Oxford University Press, 2010). Все еще остается вопрос, следует ли нам различать «библейские» и «небиблейские» книги в Кумране – иными словами, располагала ли секта своего рода Библией – подробно рассмотрен в книге: M. M. Zahn, Rethinking Rewritten Scripture: Composition and Exegesis in the 4QReworked Pentateuch Manuscripts (Leiden: Brill, 2011).

10. Христиане и их Книги

О существовании сборников изречений и о сведении Евангелий в единый свод подробно рассказано в книге: F. Watson, Gospel Writing: A Canonical Perspective (Grand Rapids, Mich. and Cambridge: W. B. Eerdmans, 2013). Классическое произведение, посвященное форме кодекса и ее преобладанию в создании христианских книг: C. H. Roberts with T. C. Skeat, The Birth of the Codex (London: Oxford University Press for the British Academy, 1987); также смотрите превосходный обзор: H. Y. Gamble, Books and Readers in the Early Church: A History of Early Christian Texts (New Haven and London: Yale University Press, 1995), где обсуждается феномен nomina sacra.

Вопрос об отношении зарождавшегося христианства к раннему иудаизму проанализирован в книге: J. D. G. Dunn, The Parting of the Ways between Christianity and Judaism and their Significance for the Character of Christianity (London: SCM Press, 2006); см. также: J. Lieu, Image and Reality: The Jews and the World of the Christians in the Second Century (Edinburgh: T&T Clark, 1996). О том, в какой обстановке возникало раннее христианство, рассказывает книга: M. Goodman, A History of Judaism (London: Allen Lane, 2017).

Не столь современная работа, затронувшая вопрос о том, как использовали и порой меняли цитаты из Ветхого Завета, стремясь найти в них опору событиям в жизни Иисуса или ранней Церкви: B. Lindars, New Testament Apologetic: The Doctrinal Significance of the Old Testament Quotations (London: SCM Press, 1961).

О формировании христианского канона повествует образцовая книга: B. M. Metzger, The Canon of the New Testament: Its Origin, Development, and Significance (Oxford: Clarendon Press, 1987); см. также: L. M. McDonald, The Biblical Canon: Its Origin, Transmission and Authority (Peabody, Mass.: Hendrickson, 2007), и более недавнюю книгу того же автора: L. M. McDonald, The Formation of the Biblical Canon, vol. 2: The New Testament: Its Authority and Canonicity (London and New York: Bloomsbury T&T Clark, 2017).

11. Официальные и неофициальные тексты

Всестороннее истолкование Мураториева канона можно найти в книге: G. Hahneman, The Muratorian Fragment and the Development of the Canon (Oxford: Oxford University Press, 1992). В ней автор относит создание канона к поздней дате (IV век).

Существует ряд собраний неканонических текстов. Одно из лучших: J. K. Elliott, The Apocryphal New Testament: A Collection of Apocryphal Christian Literature in an English Translation Based on M. R. James (Oxford: Oxford University Press, 1993). «Евангелие от Фомы» и другие тексты из Наг-Хаммади представлены в книге: M. Meyer, The Nag Hammadi Scriptures: The Revised and Updated Translation of Sacred Gnostic Texts (New York: HarperCollins, 2007). «Евангелие от Марии» на английском языке, с комментариями: C. Tuckett, The Gospel of Mary (Oxford: Oxford University Press, 2007).

Писания мужей апостольских доступны на английском языке: A. Louth (ed.), Early Christian Writings (London: Penguin, 2nd ed., 1987).

12. Библейские манускрипты

О том, как передавались тексты Нового Завета, подробно рассказывается в книге: B. M. Metzger, The Text of the New Testament: Its Transmission, Corruption, and Restoration (Oxford: Oxford University Press, 3rd ed., 1992). Но увлекательнее, с показательными примерами, с предметом знакомит превосходное пособие: D. C. Parker, The Living Text of the Gospels (Cambridge: Cambridge University Press, 1997). Барт Эрман изучал те приемы и способы, при помощи которых книжники-ортодоксы меняли библейский текст и делали его более «правильным»: B. Ehrman, The Orthodox Corruption of Scripture: The Effect of Early Christological Controversies on the Text of the New Testament (New York and London: Oxford University Press, 2nd ed., 2011).

С тем, как передавались тексты Ветхого Завета (Еврейской Библии), можно ознакомиться по книге: E. Tov, Textual Criticism of the Hebrew Bible (Minneapolis: Fortress Press, 3rd ed., 2012).

13. Библейская тематика

O традиционных христианских прочтениях Библии (также рассматриваемых в последующих главах) можно прочесть в книге: F. van Liere, An Introduction to the Medieval Bible (Cambridge: Cambridge University Press, 2014). Вопросам, связанным с христианами православных Церквей византийской традиции, уделено внимание в книге: E. J. Pentiuc, The Old Testament in Eastern Orthodox Tradition (New York and Oxford: Oxford University Press, 2014).

О традиционных подходах в иудаизме, с примерами, рассказывает книга: A. Samely, Forms of Rabbinic Literature and Thought: An Introduction (Oxford: Oxford University Press, 2007). Тем, кто хочет узнать, как воспринимают Библию в современном иудаизме, рекомендую особенно увлекательное произведение: B. D. Sommer, Revelation and Authority: Sinai in Jewish Scripture and Tradition (New Haven and London: Yale University Press, 2015).

О возможности общего подхода для иудеев и христиан, см.: R. Kendall Soulen, The God of Israel and Christian Theology (Minneapolis: Fortress Press, 1996). В этой книге приводится христианская трактовка Еврейской Библии, но при этом видно стремление избежать суперсессионизма. В еще одной книге: T. Frymer-Kensky et al., Christianity in Jewish Terms (Boulder, Co.: Westview Press, 2000), рассмотрен вопрос о том, как выглядит христианское прочтение Библии глазами иудея, и это важный вклад в попытку определить тематику Еврейской Библии.

14. Раввины и отцы Церкви

Начать ознакомление с раввинскими методами толкования можно по книге: A. Samely, Forms of Rabbinic Literature and Thought: An Introduction (Oxford: Oxford University Press, 2007). Хороший обзор главных жанров литературы раввинизма дан и в более раннем произведении: J. Bowker, The Targums and Rabbinic Literature: An Introduction to Jewish Interpretations of Scripture (Cambridge: Cambridge University Press, 2nd ed., 1979). Также ценный источник представляет собой книга: H. L. Strack and G. Stemberger, Introduction to the Talmud and Midrash (Edinburgh: T&T Clark, 1991). «Мехилта» представлена в книге: J. Z. Lauterbach, Mekhilta de‑Rabbi Ishmael (Philadelphia: The Jewish Publication Society of America, vol. 1, 1933).

Биография Оригена для интеллектуалов: J. Daniélou, Origen (London: Sheed and Ward, 1955). О библейском богословии Оригена повествует книга: H. de Lubac, History and Spirit: The Understanding of Scripture according to Origen (San Francisco: Ignatius, 2007). Много ценных сведений о том, как подходили к трактовке Священного Писания все святые отцы, можно почерпнуть в книге: S. Westerholm and M. Westerholm, Reading Sacred Scripture: Voices from the History of Biblical Interpretation (Grand Rapids, Mich.: W. B. Eerdmans, 2016); см. также: H. Graf Reventlow, History of Biblical Interpretation (Leiden: Brill, 2010); J. L. Kugel and R. A. Greer, Early Biblical Interpretation (Philadelphia: Westminster Press, 1986), где сравнивается отношение христиан и иудеев к истолкованию Священного Писания. Фрагменты авторских текстов из многих периодов, включая патристику, приведены в книге: W. Yarchin, History of Biblical Interpretation: A Reader (Peabody, Mass.: Hendrickson, 2004).

15. Средние века

Неувядающая классика: B. Smalley, The Study of the Bible in the Middle Ages (Notre Dame, Ind.: University of Notre Dame Press, 2nd ed., 1964), на это произведение часто опирались авторы последующих научных работ. О Библии как материальном объекте рассказано в книге: C. de Hamel, The Book: A History of the Bible (London: Phaidon, 2001), кроме того, там много иллюстраций прекрасных средневековых Библий. Начать ознакомление с тем, как в Средние века принимали и толковали Библию, можно по книге: F. Van Liere, An Introduction to the Medieval Bible (Cambridge: Cambridge University Press, 2014).

Толкованию Библии в Средние века посвящен эталонный труд: H. de Lubac, Mediaeval Exegesis: The Four Senses of Scripture (Grand Rapids, Mich.: W. B. Eerdmans; Edinburgh: T&T Clark, 2 vols, 1998 and 2000). О «Глоссе» доступным языком повествует книга: L. Smith, The Glossa Ordinaria: The Making of a Medieval Bible Commentary (Commentaria. Sacred Texts and Their Commentaries: Jewish, Christian, and Islamic 3) (Leiden and Boston: Brill, 2009). Издания самой «Глоссы» в широком доступе нет.

История иудейской библейской экзегезы со времен Античности и в Средние века рассказывается в книге: E. Mroczek, The Literary Imagination in Jewish Antiquity (New York and Oxford: Oxford University Press, 2016). Путеводитель по сложностям Масоры, для знатоков иврита: P. H. Kelley, D. S. Mynatt and T. G. Crawford, The Masorah of Biblia Hebraica Stuttgartensia: Introduction and Annotated Glossary (Grand Rapids, Mich. and Cambridge: W. B. Eerdmans, 1998).

Ряд достойных исследований христианских и иудейских трактовок Библии представлен в книге: J. Dammen McAuliffe, B. D. Walfish and J. W. Goering (eds), With Reverence for the Word: Medieval Scriptural Exegesis in Judaism, Christianity, and Islam (Oxford: Oxford University Press, 2003).

16. Реформация и ее трактовки

Прекрасная современная биография Мартина Лютера: L. Roper, Martin Luther: Renegade and Prophet (London: The Bodley Head, 2016). Проницательное понимание библейской экзегезы Лютера: S. Westerholm and M. Westerholm, Reading Sacred Scripture: Voices from the History of Biblical Interpretation (Grand Rapids, Mich.: W. B. Eerdmans, 2016). Резкая критика подходов в духе Лютера с точки зрения иудеев – любому, кого привлекают трактовки Лютера, следует прочесть эту книгу: J. D. Levenson, The Hebrew Bible, the Old Testament, and Historical Criticism: Jews and Christians in Biblical Studies (Louisville, Ky.: Westminster John Knox Press, 1993).

Многое можно почерпнуть из книги: D. MacCulloch, Reformation: Europe’s House Divided, 1490–1700 (London: Allen Lane, 2003), где объясняется богословский и политический фон, на котором трактовали Священное Писание в эпоху Реформации. Вопрос о том, как понималась Библия в эпохи Реформации и Контрреформации, прояснен в книгах: The Cambridge History of the Bible и The New Cambridge History of the Bible.

О Библии как книге в контексте Реформации повествует книга: O. O’Sullivan and E. N. Herron, The Bible as Book: The Reformation (New Castle, Del.: Oak Knoll Press, 2000).

Представления Ричарда Хукера о Библии достойно раскрыты в книге: D. Eppley, Reading the Bible with Richard Hooker (Minneapolis: Fortress Press, 2016).

17. Времена Просвещения

В книге: S. Nadler, A Book Forged in Hell: Spinoza’s Scandalous Treatise and the Birth of the Secular Age (Princeton and Oxford: Princeton University Press, 2011) разъясняются самые важные аргументы «Богословско-политического трактата» Спинозы и обстановка, в которой был создан этот труд. Я рассматриваю некоторые корни современной библейской критики, уходящие в эпоху Просвещения, в книге: J. Barton, The Nature of Biblical Criticism (Louisville, Ky.: Westminster John Knox Press, 2007), и там же утверждаю, что они восходят не только к Просвещению, но и дальше, к Античности. См. также: J. Rogerson, C. Rowland and B. Lindars, The Study and Use of the Bible: The History of Christian Theology, vol. 2 (Basingstoke: Marshall Pickering and Grand Rapids, Mich.: W. B. Eerdmans, 1988).

О событиях в XVIII–XIX веках повествуют книги: R. Morgan with J. Barton, Biblical Interpretation, The Oxford Bible Series (Oxford: Oxford University Press, 1988), and H. Harris, The Tьbingen School: A Historical and Theological Investigation of the School of F. C. Baur (2nd ed., Leicester: Apollos, 1990).

Бесценный источник, позволяющий понять, как относились к Библии в Великобритании конца XIX века: O. Chadwick, The Victorian Church, Part Two: 1860–1901 (London: SCM Press, 1972). Лаконичное объяснение того, какой вызов бросила наука библейскому вероучению, приводится в книге: P. Kennedy, A Modern Introduction to Theology: New Questions for Old Beliefs (London and New York: I. B. Tauris, 2006), Chapter 11.

О поисках «исторического Иисуса» можно прочесть в книгах: M. Borg, Jesus in Contemporary Scholarship (Valley Forge, Pa.: Trinity Press International, 1994); E. P. Sanders, The Historical Figure of Jesus (London: Allen Lane, 1993).

О проблемах «минимализма» в библеистике крайне подробно и очень ясно рассказано в книге: T. L. Thompson, The Bible in History: How Writers Create a Past (London: Jonathan Cape, 1999).

Лучшее вступление к «буквальным» трактовкам Библии – это, вероятно, книга: R. Alter and F. Kermode (eds), The Literary Guide to the Bible (Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1987). О трактовках, больше тяготеющих к духу постмодерна, предельно ясно повествует книга: Yvonne Sherwood: see Y. Sherwood (ed.), Derrida’s Bible (Reading a Page of Scripture with a Little Help from Derrida) (New York and Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2004). О проблемах герменевтики мастерски повествует книга: A. C. Thiselton, New Horizons in Hermeneutics: The Theory and Practice of Transforming Biblical Reading (Grand Rapids, Mich.: Zondervan, 20th anniversary edition 2013).

18. Библейские переводы

О греческом переводе Библии можно узнать из источника, написанного очень доступным языком: T. M. Law, When God Spoke Greek: The Septuagint and the Making of the Christian Bible (New York and Oxford: Oxford University Press, 2013). О других переводах массу сведений сообщает энциклопедия: The Cambridge History of the Bible, а о таргумах читайте в книге: J. Bowker, The Targums and Rabbinic Literature: An Introduction to Jewish Interpretations of Scripture (Cambridge: Cambridge University Press, 2nd ed., 1979).

О переводах времен Средневековья и Реформации рассказано в энциклопедиях: The Cambridge History of the Bible; The New Cambridge History of the Bible.

Ряд книг был опубликован в ознаменование 400-летия Библии короля Якова, отмеченного в 2011 году, и лучшая из них – это книга: G. Campbell, Bible: The Story of the King James Version, 1611–2011 (Oxford: Oxford University Press, 2010). О том, как развивались события в Америке, подробно рассказывает следующая книга: N. O. Hatch and M. A. Noll (eds), The Bible in America: Essays in Cultural History (New York: Oxford University Press, 1982).

Всесторонний обзор иудейских воззрений на Еврейскую Библию, а также множество культурных и богословских сведений, представлены в книге: A. Berlin and M. Z. Brettler (eds), The Jewish Study Bible (New York: Oxford University Press, 2nd ed., 2014); в ней использован перевод Еврейского издательского общества.

Заключение: Библия и вера

Краткий, но очень глубокий источник, повествующий о христианских воззрениях: J. Muddiman, The Bible: Fountain and Well of Truth (Oxford: Blackwell, 1983). Эталонный труд, посвященный авторитету Священного Писания: J. K. S. Reid, The Authority of Scripture: A Study of the Reformation and Post-Reformation Understanding of the Bible (London: Methuen, 1957). Смотрите и мою книгу: J. Barton, People of the Book? The Authority of the Bible in Christianity (London: SPCK, 3rd ed., 2011).

Библиография

Источники оригинала

Abegg Jr, Martin, Flint, Peter and Ulrich, Eugene (eds and trans.), The Dead Sea Scrolls Bible (San Francisco: HarperCollins, 1999).

Alter, Robert, The Art of Biblical Narrative (London: George Allen and Unwin, 1981).

The David Story: A Translation with Commentary of 1 and 2 Samuel (New York: Norton, 1999).

The Five Books of Moses: A Translation with Commentary (New York: Norton, 2004).

The Art of Biblical Poetry (New York: Basic Books, revised edition 2011).

Ancient Israel: The Former Prophets – Joshua, Judges, Samuel, and Kings – A Translation with Commentary (New York: Norton, 2013).

Strong as Death is Love: The Song of Songs, Ruth, Esther, Jonah, and Daniel – A Translation with Commentary (New York: Norton, 2015).

The Hebrew Bible: A Translation with Commentary (New York: Norton, 2018).

and Kermode, Frank (eds), The Literary Guide to the Bible (Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1987).

Apostolic Fathers, vol. 2, translated by Kirsopp Lake (London: Heinemann, 1912, reprinted 1965, Loeb Classical Library).

Ariel, Yaakov, An Unusual Relationship: Evangelical Christians and Jews (New York: New York University Press, 2013).

Assmann, Jan, Ma’at: Gerechtigkeit und Unsterblichkeit im alten Ägypten (Munich: C. H. Beck, 2nd ed., 2006).

Astley, Jeff, ‘Only God Can Cure and Free Us’, Church Times, 4 March 2016, p. 19.

Astruc, Jean, Conjectures sur les mémoires originaux dont il paroit que Moyse s’est servi pour composer le livre de la Genèse (1753); reprinted in P. Gibert, Conjectures sur la Genèse (Paris: Éditions Noésis, 1999).

Auerbach, Erich, Mimesis: Dargestellte Wirklichkeit in der abendländischen Literatur (Bern: Francke Verlag, 2nd ed., 1959); английское издание: Mimesis: The Representation of Reality in Western Literature (Princeton: Princeton University Press, 2013).

Aune, David E., The New Testament in Its Literary Environment (Cambridge: James Clarke & Co., 1988).

Avis, Paul (ed.), The History of Christian Theology, vol. 2: John Rogerson, Christopher Rowland and Barnabas Lindars, The Study and Use of the Bible (Basingstoke: Marshall Pickering and Grand Rapids, Mich.: W. B. Eerdmans, 1988).

Bacon, B. W., Studies in Matthew (London: Constable, 1930).

Baden, Joel S., J, E, and the Redaction of the Pentateuch (Tübingen: Mohr Siebeck, 2009).

The Composition of the Pentateuch: Renewing the Documentary Hypothesis (New Haven and London: Yale University Press, 2012).

Barbour, Jennifer, The Story of Israel in the Book of Qohelet: Ecclesiastes as Cultural Memory (Oxford: Oxford University Press, 2012).

Barclay, John M. G. (trans. and ed.), Against Apion, vol. 10 of Flavius Josephus (Leiden: Brill, 2007).

Barr, James, ‘Which Language Did Jesus Speak? Some Remarks of a Semitist’, Bulletin of the John Rylands Library, 53 (1970–1971), pp. 9–29; also in Barton (ed.), Bible and Interpretation, vol. 2: Biblical Studies, pp. 231–246.

Fundamentalism (London: SCM Press, 1977, 2nd ed., 1995).

‘A New Look at Kethibh-Qere’, Oudtestamentische Studien, 21 (1981), pp. 19–37, reprinted in Barton (ed.), Bible and Interpretation, vol. 3: Linguistics and Translation, pp. 445–460.

Holy Scripture: Canon, Authority, Criticism (Philadelphia: Westminster Press, 1983).

‘Jowett and the Reading of the Bible “Like Any Other Book” ’, Horizons in Biblical Theology: An International Dialogue, 4 (1983), pp. 1–44, reprinted in Barton (ed.), Bible and Interpretation, vol. 1, pp. 169–197.

Barton, John, People of the Book? The Authority of the Bible in Christianity (London: SPCK and Philadelphia: Westminster John Knox Press, 1988; 2nd ed., with additional chapter 1993; 3rd ed., with a further additional chapter 2011).

Isaiah 1–39, Old Testament Guides (London: T&T Clark, 2003).

The Spirit and the Letter: Studies in the Biblical Canon (London: SPCK, 1997); American ed., Holy Writings, Sacred Text (Louisville, Ky.: Westminster John Knox Press, 1997).

(ed.), The Biblical World (London and New York: Routledge, 2002)

‘Historiography and Theodicy in the Old Testament’, in R. Rezetko, T. H. Lim and W. B. Aucker (eds), Reflection and Refraction: Studies in Biblical Historiography in Honour of A. Graeme Auld (Leiden and Boston: Brill, 2006), pp. 27–33.

The Nature of Biblical Criticism (Louisville, Ky.: Westminster John Knox Press, 2007).

The Old Testament: Canon, Literature and Theology: Collected Works of John Barton (Aldershot: Ashgate, 2007).

Oracles of God: Perceptions of Ancient Prophecy in Israel after the Exile (Oxford and New York: Oxford University Press, 2nd ed., 2007).

The Bible: The Basics (Abingdon and New York: Routledge, 2010).

The Theology of the Book of Amos (New York and Cambridge: Cambridge University Press, 2012).

(ed.), Bible and Interpretation: The Collected Essays of James Barr (Oxford: Oxford University Press, 2013–2014, 3 vols).

Bartor, Assnat, Reading Law as Narrative: A Study in the Casuistic Laws of the Pentateuch (Atlanta, Ga.: Society of Biblical Literature, 2010).

Bates, E. S., The Bible Designed to Be Read as Literature (London: Heinemann, 1937).

Bauckham, Richard (ed.), The Gospel for All Christians (Grand Rapids, Mich.: W. B. Eerdmans, 1998).

Bauer, Walter, Orthodoxy and Heresy in Earliest Christianity (Philadelphia: Fortress Press, 1971, 2nd ed. of the German original of 1934).

Beentjes, Pancratius C., The Book of Ben Sira in Hebrew: A Text Edition of all Extant Hebrew Manuscripts and a Synopsis of all Parallel Hebrew Ben Sira Texts (Leiden: Brill, 1997).

Beisser, F., Claritas scripturae bei Martin Luther, Forschungen zur Kirchen– und Dogmengeschichte 18 (Göttingen: Vandenhoeck & Ruprecht, 1966).

Biblia Hebraica Stuttgartensia (Stuttgart: Württembergische Bibelanstalt, 1968).

Black, M. H., ‘The Printed Bible’, in The Cambridge History of the Bible, vol. 3, pp. 408–475.

Black, Matthew, An Aramaic Approach to the Gospels and Acts (Oxford: Clarendon Press, 3rd ed., 1967; 1st ed., 1946).

Blenkinsopp, Joseph, Essays on Judaism in the Pre-Hellenistic Period (BZAW 495) (Berlin: W. de Gruyter, 2017).

‘The Intellectual World of Judaism in the Pre-Hellenistic Period’, in Blenkinsopp, Essays on Judaism in the Pre-Hellenistic Period, pp. 84–100.

‘Was the Pentateuch the Constitution of the Jewish Ethnos in the Persian Period?’, in Blenkinsopp, Essays on Judaism in the Pre-Hellenistic Period, pp. 101–118.

Blum, Erhard, Studien zur Komposition des Pentateuch (Berlin: W. de Gruyter, 1990).

Bonhoeffer, Dietrich, Letters and Papers from Prison (New York: Macmillan, 1972).

Borg, Marcus, Jesus in Contemporary Scholarship (Valley Forge, Pa.: Trinity Press International, 1994).

Boyarin, Daniel, Intertextuality and the Reading of Midrash (Bloomington and Indianapolis: Indiana University Press, 1990).

Breck, John, Scripture in Tradition: The Bible and Its Interpretation in the Orthodox Church (Crestwood, NY: St Vladimir’s Seminary Press, 2001).

Bright, John, A History of Israel (London: SCM Press, 1960); several subsequent editions.

Brown, Dan, The Da Vinci Code (London: Corgi, 2004).

Brown, Raymond E., The Gospel according to John (Garden City, NY: Doubleday, 1966–1970, 2 vols).

An Introduction to the Gospel of John (New York: Doubleday, 2003).

Buber, Martin and Rosenzweig, Franz, Die fünf Bücher der Weisung (Cologne and Olten: Hegner, 1968).

Burridge, Richard A., What Are the Gospels? A Comparison with Graeco-Roman Biography (Grand Rapids, Mich.: W. B. Eerdmans, 2nd ed., 2004).

Burtchaell, James T., Catholic Theories of Biblical Inspiration since 1810: A Review and Critique (Cambridge: Cambridge University Press, 1969).

Caird, George B., The Gospel of St Luke (Harmondsworth: Penguin, 1963).

The Cambridge History of the Bible, vol. 1: From the Beginnings to Jerome, ed. P. R. Ackroyd and C. F. Evans (Cambridge: Cambridge University Press, 1970).

The Cambridge History of the Bible, vol. 2: The West from the Fathers to the Reformation, ed. G. W. H. Lampe (Cambridge: Cambridge University Press, 1969).

The Cambridge History of the Bible, vol. 3: The West from the Reformation to the Present Day, ed. S. L. Greenslade (Cambridge: Cambridge University Press, 1963).

Campbell, Douglas A., Framing Paul: An Epistolary Biography (Grand Rapids, Mich.: W. B. Eerdmans, 2014).

Campbell, Gordon, Bible: The Story of the King James Version, 1611–2011 (Oxford: Oxford University Press, 2010).

Cantwell Smith, Wilfred, What Is Scripture? A Comparative Approach (London: SCM Press, 1993).

Carr, D. M., Writing on the Tablet of the Heart: Origins of Scripture and Literature (Oxford: Oxford University Press, 2005).

The Formation of the Hebrew Bible: A New Reconstruction (Oxford and New York: Oxford University Press, 2011).

Carroll, Robert P., From Chaos to Covenant: Uses of Prophecy in the Book of Jeremiah (London: SCM Press, 1981).

Chadwick, Owen, The Victorian Church, Part Two: 1860–1901 (London: SCM Press, 1972).

Chancey, M. A., Meyers, C. and Meyers, E. M., The Bible in the Public Square: Its Enduring Influence in American Life (Atlanta, Ga.: SBL Press, 2014).

Chapman, Mark D., The Fantasy of Reunion (Oxford: Oxford University Press, 2014).

Charlesworth, James H. (ed.), The Old Testament Pseudepigrapha, vol. 1: Apocalyptic Literature and Testaments (London: Darton, Longman & Todd, 1984).

Childs, Brevard S., Biblical Theology in Crisis (Philadelphia: Westminster Press, 1970).

Introduction to the Old Testament as Scripture (London: SCM Press, 1979).

Chouraqui, André, La Bible (Paris: Desclée de Brouwer, 2003).

Cohen, Naomi G., Philo’s Scriptures: Citations from the Prophets and Writings.

Evidence for a Haftarah Cycle in Second Temple Judaism (Boston and Leiden: Brill, 2007).

Collins, John J., The Apocalyptic Imagination: An Introduction to Jewish Apocalyptic Literature (Grand Rapids, Mich. and Cambridge: W. B. Eerdmans, 3rd ed., 2016).

Commonwealth of Pennsylvania, Legislative Journal, 196th General Assembly, 24 January 2012.

Cosgrove, C. H., ‘Justin Martyr and the Emerging Christian Canon: Observations on the Purpose and Destination of the Dialogue with Trypho’, Vigiliae Christianae, 36 (1982), pp. 209–232.

Crenshaw, J. L., Old Testament Wisdom: An Introduction (Louisville, Ky.: Westminster John Knox Press, 3rd ed., 2010).

Crossan, John Dominic, In Parables: The Challenge of the Historical Jesus (New York: Harper & Row, 1973).

Four Other Gospels (Minneapolis: Winston Press, 1985).

Crouch, C. L., The Making of Israel (Leiden and Boston: Brill, 2014).

Dalley, Stephanie, Myths from Mesopotamia: Creation, the Flood, Gilgamesh, and Others (Oxford: Oxford University Press, revised ed., 2008).

Dammen McAuliffe, Jane, Walfish, Barry D. and Goering, Joseph W. (eds), With Reverence for the Word: Medieval Scriptural Exegesis in Judaism, Christianity, and Islam (Oxford: Oxford University Press, 2003).

Daniélou, Jean, ‘Les sources bibliques de la mystique d’Origène’, Revue d’ascétique et de mystique, 23 (1947).

Origen (London: Sheed and Ward, 1955).

Davies, P. R., Scribes and Schools: The Canonization of the Hebrew Scriptures (Louisville, Ky.: Westminster John Knox Press, 1998).

Dawkins, Richard, The God Delusion (London: Bantam Press, 2006).

de Blic, Jean, ‘L’œuvre exégétique de Walafrid Strabo et la Glossa Ordinaria’, Recherches de théologie ancienne et médiévale, 16 (1949), pp. 5–28.

DeConick, April D., The Original Gospel of Thomas in Translation (London and New York: T&T Clark, 2007).

de Hamel, Christopher, The Book: A History of the Bible (London: Phaidon, 2001).

de Lange, Nicholas R. M., Modern Judaism: An Oxford Guide (Oxford: Oxford University Press, 2005).

de Lubac, Henri, Medieval Exegesis: The Four Senses of Scripture (Grand Rapids, Mich.: W. B. Eerdmans; Edinburgh: T&T Clark, 2 vols, 1998 and 2000, from the French original of 1959–1964).

History and Spirit: The Understanding of Scripture According to Origen (San Francisco: Ignatius, 2007, from the French original of 1950).

de Wette, W. M. L., Dissertatio critica qua a prioribus Deuteronomium Pentateuchi libris diversum, alius cuiusdam recentioris auctoris opus esse monstratur (Berlin: G. Reimer, 1830).

Dell, Katharine J., Get Wisdom, Get Insight: An Introduction to Israel’s Wisdom Literature (London: Darton, Longman & Todd, 2000).

Dever, William G., Who Were the Early Israelites and Where Did They Come From? (Grand Rapids, Mich. and Cambridge: W. B. Eerdmans, 2003).

Dibelius, Martin, ‘The Speeches of Acts and Ancient Historiography’, in Heinrich Greeven (ed.), Studies in the Acts of the Apostles, (London: SCM Press, 1956).

Dodd, C. H., The Interpretation of the Fourth Gospel (Cambridge: Cambridge University Press, 1953).

Parables of the Kingdom (London: Fontana, 1961).

Historical Tradition in the Fourth Gospel (Cambridge: Cambridge University Press, 1963).

Donner, Herbert, ‘Der Redaktor: Überlegungen zum vorkritischen Umgang mit der Heiligen Schrift’, Henoch 2 (1980), pp. 1–30.

Douglas, Mary, In the Wilderness: The Doctrine of Defilement in the Book of Numbers (Sheffield: JSOT Press, 1993).

Leviticus as Literature (Oxford: Oxford University Press, 1999).

Purity and Danger: An Analysis of Concepts of Pollution and Taboo (New York: Routledge, 2003, originally published in 1966).

Dove, Mary, ‘Literal Sense in the Song of Songs’, in Krey and Smith (eds), Nicholas of Lyra, pp. 129–146.

Dunn, J. D. G., Jesus, Paul and the Law (London: SPCK, 1990).

The Parting of the Ways between Christianity and Judaism and their Significance for the Character of Christianity (London: SCM Press, 2006).

‘Christianity without Paul’, in Daniel M. Gurtner, Grant Macaskill and Jonathan T. Pennington (eds), In the Fullness of Time: Essays on Christology, Creation, and Eschatology in Honor of Richard Bauckham (Grand Rapids, Mich.: W. B. Eerdmans, 2016), pp. 115–131.

Eagleton, Terry, Literary Theory: An Introduction (Oxford: Blackwell, 2008, anniversary edition).

Edwards, Katie, Admen and Eve: The Bible in Contemporary Advertising, The Bible in the Modern World 48 (Sheffield: Sheffield Phoenix Press, 2012).

Edwards, Mark J., Origen against Plato (Aldershot: Ashgate, 2002).

Ehrman, Bart D., The Orthodox Corruption of Scripture: The Effect of Early Christological Controversies on the Text of the New Testament (New York: Oxford University Press, 1993, 2nd ed., 2011).

Forgery and Counterforgery: The Use of Literary Deceit in Early Christian Polemics (Oxford and New York: Oxford University Press, 2013).

Elliott, J. K., The Apocryphal New Testament: A Collection of Apocryphal Christian Literature in an English Translation Based on M. R. James (Oxford: Oxford University Press, 1993).

Evans, G. R., ‘Scriptural Interpretation in Pre-Reformation Dissident Movements’, in Sabo (ed.), Hebrew Bible/Old Testament, vol. 2, pp. 298–318.

Eve, Eric, ‘The Devil in the Detail: Exorcising Q from the Beelzebul Controversy’, in John C. Poirier and Jeffrey Peterson (eds), Marcan Priority without Q: Explorations in the Farrer Hypothesis (London: Bloomsbury T&T Clark, 2015), pp. 16–43.

Farrer, A. M., ‘On Dispensing with Q’, in D. E. Nineham (ed.), Studies in the Gospels in Memory of R. H. Lightfoot (Oxford: Blackwell, 1955), pp. 55–88.

A Science of God? (London: SPCK, 2009, originally published in 1966).

Finkelstein, Israel, The Archaeology of the Israelite Settlement (Jerusalem: Israel Exploration Society, 1988).

The Forgotten Kingdom: The Archaeology and History of Northern Israel (Atlanta, Ga.: Society of Biblical Literature, 2013).

and Silberman, N. A., The Bible Unearthed: Archaeology’s New Vision of Ancient Israel and the Origin of its Stories (London: Simon & Schuster, 2001).

Fitzmyer, Joseph, ‘Presidential Address: The Languages of Palestine in the First Century A.D.’, Catholic Biblical Quarterly 32 (1970), pp. 501–531.

Flacius Illyricus, M., ed. L. Geldsetzer, De ratione cognoscendi sacras literas (Düsseldorf: Stern Verlag, 1968).

Foster, Paul, ‘Who Wrote 2 Thessalonians? A Fresh Look at an Old Problem’, Journal for the Study of the New Testament, 35(2) (2012), pp. 150–175.

Fox, Everett, The Five Books of Moses (New York: Schocken Books, 1983).

Freyne, Sean, The Jesus Movement and Its Expansion: Meaning and Mission (Grand Rapids, Mich.: W. B. Eerdmans, 2014).

Friedman, R. E., Who Wrote the Bible? (London: Jonathan Cape, 1987).

Froehlich, K. and Gibson, M. T. (eds), Biblia Latina cum glossa ordinaria: Facsimile reprint of the editio princeps Adolph Rusch of Strassburg 1480/81 (Turnhout: Brepols, 1992).

Frye, Northrop, The Great Code: The Bible and Literature (London: Routledge and Kegan Paul, 1982).

Gallagher, Edmon L. and Meade, John D., The Biblical Canon Lists from Early Christianity: Texts and Analysis (Oxford: Oxford University Press, 2017).

Gamble, Harry Y., Books and Readers in the Early Church: A History of Early Christian Texts (New Haven and London: Yale University Press, 1995).

Garfinkel, Stephen, ‘Clearing Peshat and Derash’, in Sabo (ed.), Hebrew Bible/Old Testament, vol. 1/2, pp. 129–134.

Gillingham, Susan E., The Poems and Psalms of the Hebrew Bible (Oxford: Oxford University Press, 1994).

(ed.), Jewish and Christian Approaches to the Psalms: Conflict and Convergence (Oxford: Oxford University Press, 2013).

‘The Levites and the Editorial Composition of the Psalms’, in The Oxford Handbook of the Psalms, pp. 201–228.

Goodacre, Mark, ‘Ten Reasons to Question Q’, www.markgoodacre.org/Q/ten.htm.

The Synoptic Problem: A Way through the Maze (London: Sheffield Academic Press, 2001).

The Case against Q: Markan Priority and the Synoptic Problem (Harrisburg, Pa.: Trinity Press International, 2002).

and Perrin, Nicholas (eds), Questioning Q (London: SPCK, 2004).

Goodman, Martin, Rome and Jerusalem: The Clash of Ancient Civilizations (London: Allen Lane, 2007).

Goodwin, C. W., ‘On the Mosaic Cosmogony’, in Henry B. Wilson (ed.), Essays and Reviews (London: Longmans, Green, Longman, Roberts & Green, 12th ed., 1865).

Goulder, M. D., ‘Characteristics of the Parables in the Several Gospels’, Journal of Theological Studies, 19 (1) (1968).

Midrash and Lection in Matthew (London: SPCK, 1974).

Guignard, Christophe, ‘The Original Language of the Muratorian Fragment’, Journal of Theological Studies, 66 (2015), pp. 596–624.

Gunkel, Hermann, An Introduction to the Psalms: The Genres of the Religious Lyric of Israel (Macon, Ga.: Mercer University Press, 1998, from the German original of 1933).

Gunn, David M., The Story of King David: Genre and Interpretation (Sheffield: JSOT Press, 1978).

Gyug, Richard, ‘Early Medieval Bibles, Biblical Books, and the Monastic Liturgy in the Beneventan Region’, in Susan Boynton and Diane J. Reilly (eds), The Practice of the Bible in the Middle Ages: Production, Reception, and Performance in Western Christianity (New York: Columbia University Press, 2011), pp. 34–60.

Hackett, Jo Ann, The Balaam Text from Deir Allah, Harvard Semitic Monographs 31 (Chico, Cal.: Scholars Press, 1980).

Hahneman, Geoffrey, The Muratorian Fragment and the Development of the Canon (Oxford: Oxford University Press, 1992).

Hall, Basil, ‘Biblical Scholarship: Editions and Commentaries’, in The Cambridge History of the Bible, vol. 3, pp. 38–93.

Hanson, R. P. C., ‘Biblical Exegesis in the Early Church’, in The Cambridge History of the Bible, vol. 1, pp. 412–453.

Harris, Horton, The Tübingen School: A Historical and Theological Investigation of the School of F. C. Baur (Leicester: Apollos, 2nd ed., 1990).

Hayes, John H., ‘Historical Criticism of the Old Testament Canon’, in Sabo (ed.), Hebrew Bible/Old Testament, vol. 2, pp. 985–1005.

Heaton, E. W., Solomon’s New Men: The Emergence of Ancient Israel as a National State (London: Thames and Hudson, 1974).

Hengel, Martin, Judaism and Hellenism: Studies in their Encounter in Palestine during the Early Hellenistic Period (London: SCM Press, 1974).

Hill, C. E., Who Chose the Gospels? Probing the Great Gospel Conspiracy (Oxford: Oxford University Press, 2010).

Hill, Robert C., Reading the Old Testament in Antioch, The Bible in Ancient Christianity, vol. 5 (Atlanta, Ga.: Society of Biblical Literature, 2005).

Holtz, Barry, ‘Midrash’, in Barry Holtz (ed.), Back to the Sources: Reading the Classic Jewish Texts (New York: Summit, 1984), pp. 177–211.

Horrell, David G., An Introduction to the Study of Paul (London: Bloomsbury T&T Clark, 3rd ed., 2015).

Houghton, H. A. G. (trans.), in association with Dorfbauer, Lukas J., Fortunatianus of Aquileia: Commentary on the Gospels (Berlin: W. de Gruyter, 2017).

Humphreys, Colin J., The Mystery of the Last Supper: Reconstructing the Final Days of Jesus (Cambridge: Cambridge University Press, 2011).

Israel, Jonathan (ed.), Spinoza: Theological-Political Treatise (Cambridge: Cambridge University Press, 2007).

Jackson, Bernard S., Wisdom-Laws: A Study of the Mishpatim of Exodus 12:1–22:16 (Oxford: Oxford University Press, 2006).

Jamieson-Drake, D. W., Scribes and Schools in Monarchic Judah: A Socio-Archaeological Approach (JSOTSup, 109) (Sheffield: Almond Press, 1991).

Jarick, John (ed.), Sacred Conjectures: The Context and Legacy of Robert Lowth and Jean Astruc (New York and London: T&T Clark, 2007).

The Jewish Study Bible, ed. A. Berlin and M. Z. Brettler (Oxford and New York: Oxford University Press, 2004, 2nd ed., 2014).

Johnson, Byron and Isserman, Nancy (eds), Uneasy Allies: Evangelical and Jewish Relations (Lanham, Md.: Lexington Books, 2007).

Kartveit, Magnar, The Origin of the Samaritans (Leiden: Brill, 2009).

Kasher, Rimon, ‘The Interpretation of Scripture in Rabbinic Literature’, in M. J.

Mulder (ed.), Mikra: Text, Translation, Reading and Interpretation of the Hebrew Bible in Ancient Judaism and Early Christianity (Assen: Van Gorcum, 1988), pp. 547–594.

Kelley, Page H., Mynatt, Daniel S. and Crawford, Timothy G., The Masorah of Biblia Hebraica Stuttgartensia: Introduction and Annotated Glossary (Grand Rapids, Mich. and Cambridge: W. B. Eerdmans, 1998).

Kennedy, Philip, A Modern Introduction to Theology: New Questions for Old Beliefs (London and New York: I. B. Tauris, 2006).

Kermode, Frank, The Genesis of Secrecy: On the Interpretation of Narrative (Cambridge, Mass. and London: Harvard University Press, 1979).

King, Karen L., The Gospel of Mary of Magdala: Jesus and the First Woman Apostle (Santa Rosa, Cal.: Polebridge Press, 2003).

Kingsmill, Edmée, The Song of Songs and the Eros of God (Oxford: Oxford University Press, 2009).

Klauck, H.-J., Ancient Letters and the New Testament: A Guide to Context and Exegesis (Waco, Tex.: Baylor University Press, 2006).

Knox, John, Chapters in a Life of Paul (New York: Abingdon Press, 1950; 2nd ed., London: SCM Press, 1987).

Kratz, Reinhard G., The Prophets of Israel (Winona Lake, Ind.: Eisenbrauns, 2015).

Krey, Philip D. W. and Smith, Lesley (eds), Nicholas of Lyra: The Senses of Scripture, in Heiko A. Oberman (ed.), Studies in the History of Christian Thought, 90 (Leiden, Cologne and Boston: Brill, 2000).

Kugel, James L., The Idea of Biblical Poetry: Parallelism and Its History (Baltimore and London: Johns Hopkins University Press, 1998).

The Ladder of Jacob: Ancient Interpretations of the Biblical Story of Jacob and his Children (Princeton and Oxford: Princeton University Press, 2006).

and Greer, Rowan A., Early Biblical Interpretation (Philadelphia: Westminster Press, 1986).

Kuss, O., ‘Über die Klarheit der Schrift: Historische und hermeneutische Überlegungen zu der Kontroverse des Erasmus und des Luther über den freien oder versklavten Willen’, in Theologie und Glaube, 60 (1970), pp. 273–321, reprinted in J. Ernst (ed.), Schriftauslegung: Beiträge zur Hermeneutik des Neuen Testamentes und im Neuen Testament (Munich: Schöningh, 1972), pp. 89–149.

LaHaye, Tim and Jenkins, Jerry B., Left Behind (Wheaton, Ill.: Tyndale House, 1995).

Lambe, P. J., ‘Critics and Skeptics in the Seventeenth-Century Republic of Letters’, Harvard Theological Review, 81 (1988), pp. 271–296.

Lambert, Wilfred G., Babylonian Wisdom Literature (Winona Lake, Ind.: Eisenbrauns, 1996).

Lampe, G. W. H., ‘The Exposition and Exegesis of Scripture: To Gregory the Great’, in The Cambridge History of the Bible, vol. 2, pp. 155–183.

Lauterbach, Jacob Z., Mekhilta de-Rabbi Ishmael (Philadelphia: The Jewish Publication Society of America, 1933).

Law, Timothy Michael, When God Spoke Greek: The Septuagint and the Making of the Christian Bible (New York and Oxford: Oxford University Press, 2013).

Lawton, David, Faith, Text and History: The Bible in English (New York and London: Harvester Wheatsheaf, 1990).

Leclercq, Jean, ‘The Exposition and Exegesis of Scripture: From Gregory the Great to Saint Bernard’, in The Cambridge History of the Bible, vol. 2, pp. 183–197.

Lemaire, A., Les écoles et la formation de la Bible dans l’ancien Israël (OBO, 39) (Fribourg: Éditions Universitaires; Göttingen: Vandenhoeck & Ruprecht, 1981).

Levenson, Jon D., The Hebrew Bible, the Old Testament, and Historical Criticism: Jews and Christians in Biblical Studies (Louisville, Ky.: Westminster John Knox Press, 1993).

Resurrection and the Restoration of Israel: The Ultimate Victory of the God of Life (New Haven and London: Yale University Press, 2006).

Levine, Étan, ‘The Targums: Their Interpretative Character and Their Place in Jewish Text Tradition’, in Sabo (ed.), Hebrew Bible/Old Testament, vol. 1, pp. 323–331.

Lewis, C. S., Reflections on the Psalms (London: Geoffrey Bles, 1958).

‘The Literary Impact of the Authorized Version’, in C. S. Lewis, They Asked for a Paper (London: Geoffrey Bles, 1962), pp. 26–50.

Lieu, Judith, Image and Reality: The Jews and the World of the Christians in the Second Century (Edinburgh: T&T Clark, 1996).

Christian Identity in the Jewish and Graeco-Roman World (Oxford: Oxford University Press, 2004).

Lim, Timothy H., The Formation of the Jewish Canon (New Haven and London: Yale University Press, 2013).

The Dead Sea Scrolls: A Very Short Introduction (Oxford: Oxford University Press, 2nd ed., 2017).

Lindars, Barnabas, New Testament Apologetic: The Doctrinal Significance of the Old Testament Quotations (London: SCM Press, 1961).

Lindsey, Hal, The Late Great Planet Earth (Grand Rapids, Mich.: Zondervan, 1971).

Loewe, Raphael, ‘The “Plain” Meaning of Scripture in Early Jewish Exegesis’, in J. G. Weiss (ed.), Papers of the Institute of Jewish Studies, vol. 1 (Jerusalem: Magnes Press, 1964), pp. 140–185.

Louth, Andrew (ed.), Early Christian Writings: The Apostolic Fathers (London: Penguin, 2nd ed., 1987).

Lowth, Robert, Lectures on the Sacred Poetry of the Hebrews (London: 2nd ed., 1816).

Ludlow, Morwenna, ‘ “Criteria of Canonicity” and the Early Church’, in John Barton and Michael Wolter (eds), Die Einheit der Schrift und die Vielfalt des Kanons/The Unity of Scripture and the Diversity of the Canon, Beihefte zur Zeitschrift für die neutestamentliche Wissenschaft und die Kunde der älteren Kirche, 118 (Berlin: W. de Gruyter, 2003), pp. 69–93.

The Complete Sermons of Martin Luther, ed. John Nicholas Lenker and Eugene F. A. Klug (Grand Rapids, Mich.: Baker, 2000).

MacCulloch, Diarmaid, Reformation: Europe’s House Divided, 1490–1700 (London: Allen Lane, 2003).

Magonet, Jonathan, Bible Lives (London: SCM Press, 1992).

Malone, Andrew, Knowing Jesus in the Old Testament? A Fresh Look at Christophanies (Nottingham: Inter-Varsity Press, 2015).

Marty, Martin L., ‘America’s Iconic Book’, in G. Tucker and D. Knight (eds), Humanizing America’s Iconic Book: Society of Biblical Literature Centennial Address, 1980 (Chico, Cal.: Scholars Press, 1982), pp. 1–23.

Martyn, J. Louis, History and Theology in the Fourth Gospel (New York: Harper & Row, 1968).

Marxsen, Willi, Mark the Evangelist: Studies on the Redaction History of the Gospel (Nashville, Tenn.: Abingdon Press, 1969, from the German original of 1956).

Mason, Steve, A History of the Jewish War, AD 66–74 (Cambridge: Cambridge University Press, 2017).

McKane, William, Proverbs: A New Approach (London: SCM Press, 1970).

Meade, D. G., Pseudonymity and Canon (Grand Rapids, Mich.: W. B. Eerdmans, 1987).

Methuen, Charlotte, ‘On the Threshold of a New Age: Expanding Horizons as the Broader Context of Scriptural Interpretation’, in Sabo (ed.), Hebrew Bible/Old Testament, vol. 2, pp. 665–690.

Metzger, Bruce M., The Canon of the New Testament: Its Origin, Development, and Significance (Oxford: Oxford University Press, 1987).

The Text of the New Testament: Its Transmission, Corruption, and Restoration (Oxford: Oxford University Press, 3rd ed., 1992).

Milburn, R. L. P., ‘The “People’s Bible”: Artists and Commentators’, in The Cambridge History of the Bible, vol. 2, pp. 280–308.

Mitchell, Margaret, ‘Patristic Counter-Evidence to the Claim that “The Gospels were Written for All Christians” ’, New Testament Studies, 51 (2005), pp. 36–79.

Mitton, C. Leslie, The Epistle to the Ephesians (Oxford: Clarendon Press, 1951).

Moberly, R. W. L., ‘Canon and Religious Truth: An Appraisal of A New New Testament’, in Timothy H. Lim (ed.), When Texts Are Canonized, Brown Judaic Studies, 359 (Providence, RI: Brown University, 2017), pp. 108–135.

Morgan, Robert, ‘The Hermeneutical Significance of Four Gospels’, Interpretation, 33 (1979), pp. 376–388.

‘Jesus’, in Barton (ed.), The Biblical World, pp. 223–257.

with Barton, John, Biblical Interpretation, The Oxford Bible Series (Oxford: Oxford University Press, 1988).

Morrow, W. S., ‘Kethib and Qere’, in David Noel Freedman (ed.), Anchor Bible Dictionary (New York: Doubleday, 1992), vol. 4, p. 25.

Mowinckel, Sigmund, Psalmenstudien (Kristiania [Oslo]: Skrifter utgitt av Det Norske Videnskaps-Akademi, 1921–1924, 2 vols).

The Psalms in Israel’s Worship (Grand Rapids, Mich.: W. B. Eerdmans, 2004, originally published in 1962, 2 vols).

Mroczek, Eva, The Literary Imagination in Jewish Antiquity (New York and Oxford: Oxford University Press, 2016).

Muddiman, John, The Bible: Fountain and Well of Truth (Oxford: Blackwell, 1983).

‘The First-Century Crisis: Christian Origins’, in S. Sutherland, L. Houlden, P. Clarke and F. Hardy (eds), The World’s Religions (London: Routledge, 1988).

The Epistle to the Ephesians (London: Continuum, 2001).

‘The Greek Language’, in Barton (ed.), The Biblical World, pp. 25–32.

Na’aman, Nadav and Finkelstein, Israel, From Nomadism to Monarchy: Archaeological and Historical Aspects of Early Israel (Jerusalem: Israel Exploration Society, 1994).

Nadler, Steven, A Book Forged in Hell: Spinoza’s Scandalous Treatise and the Birth of the Secular Age (Princeton and Oxford: Princeton University Press, 2011).

Neil, W., ‘The Criticism and Theological Use of the Bible, 1700–1950’, in The Cambridge History of the Bible, vol. 3, pp. 238–293.

Nelson, Richard D., The Double Redaction of the Deuteronomistic History (Sheffield: JSOT Press, 1981).

Newsom, Carol A., The Book of Job: A Contest of Moral Imaginations (Leiden and Boston: Brill, 2004).

Nicholson, E. W., Preaching to the Exiles: A Study of the Prose Tradition in the Book of Jeremiah (Oxford: Blackwell, 1970).

The Pentateuch in the Twentieth Century: The Legacy of Julius Wellhausen (Oxford: Clarendon Press, 1998).

Deuteronomy and the Judaean Diaspora (Oxford: Oxford University Press, 2014).

Nissinen, Martti (ed.), Prophecy in Its Ancient Near Eastern Context: Mesopotamian, Biblical, and Arabian Perspectives (Atlanta, Ga.: Society of Biblical Literature, 2000).

in John Day (ed.), Prophecy and the Prophets in Ancient Israel: Proceedings of the Oxford Old Testament Seminar (New York and London: T&T Clark, 2010).

with contributions by C. L. Seow and Robert K. Ritner, Prophets and Prophecy in the Ancient Near East, ed. Peter Machinist (Atlanta, Ga.: Society of Biblical Literature, 2003).

Noth, Martin, A History of Pentateuchal Traditions (Atlanta, Ga.: Scholars Press, 1981, from the German original of 1948).

Überlieferungsgeschichtliche Studien (Halle: M. Niemeyer, 1943); English version The Deuteronomistic History (Sheffield: JSOT Press, 1991).

O’Donnell, James J., Cassiodorus (Berkeley: University of California Press, 1979).

Opitz, Peter, ‘The Exegetical and Hermeneutical Work of John Oecolampadius, Huldrych Zwingli, and John Calvin’, in Sabo (ed.), Hebrew Bible/Old Testament, vol. 2, pp. 407–451.

Overbeck, Franz, Zur Geschichte des Kanons (Chemnitz: E. Schmeitzner, 1880, reprinted Darmstadt: Wissenschaftliche Buchgesellschaft, 1965).

The Oxford Handbook of the Psalms, ed. William P. Brown (Oxford: Oxford University Press, 2014).

Parker, D. C., The Living Text of the Gospels (Cambridge: Cambridge University Press, 1997).

Patton, Corinne, ‘Creation, Fall and Salvation: Lyra’s Commentary on Genesis 1–3’, in Krey and Smith (eds), Nicholas of Lyra, pp. 19–43.

Pelling, C. B. R., ‘Plutarch’s Method of Work in the Roman Lives’, Journal of Hellenic Studies, 99 (1979), pp. 74–96.

Pentiuc, Eugen J., The Old Testament in Eastern Orthodox Tradition (New York and Oxford: Oxford University Press, 2014).

Perlitt, Lothar, Vatke und Wellhausen: Geschichtsphilosophische Voraussetzungen und historiographische Motive fьr die Darstellung der Religion und Geschichte Israels durch Wilhelm Vatke und Julius Wellhausen (Berlin: A. Töpelmann, 1965).

Pirkê de Rabbi Eliezer, translated by G. Friedlander (New York: Sepher-Hermon Press, fourth ed., 1981).

Pontifical Biblical Commission, The Inspiration and Truth of Sacred Scripture: The Word that Comes from God and Speaks of God for the Salvation of the World (Collegeville, Minn.: Liturgical Press, 2014).

Porter, J. R., The Lost Bible: Forgotten Scriptures Revealed (London: Duncan Baird, 2001).

Provan, Iain, Long, V. Phillips and Longman III, Tremper, A Biblical History of Israel (Louisville, Ky.: Westminster John Knox Press, 2003).

Pullman, Philip, Northern Lights (London: Scholastic, 1995).

The Subtle Knife (London: Scholastic, 1997).

The Amber Spyglass (London: Scholastic, 200l).

Qimron, Elisha, The Temple Scroll: A Critical Edition with Extensive Reconstructions (Beersheva: Ben Gurion University of the Negev Press, 1996).

Raeder, Siegfried, ‘The Exegetical and Hermeneutical Work of Martin Luther’, in Sabo (ed.), Hebrew Bible/Old Testament, vol. 2, pp. 363–406.

Räisänen, Heikki, Paul and the Law (Tübingen: Mohr, 1983).

Rajak, Tessa, Josephus: The Historian and His Society (London: Duckworth, 2002).

Reeves, Marjorie, Joachim of Fiore and the Prophetic Future (London: SPCK, 1976).

Reid, J. K. S., The Authority of Scripture: A Study of the Reformation and Post-Reformation Understanding of the Bible (London: Methuen, 1957).

Reilly, Diane J., ‘Lectern Bibles and Liturgical Reform in the Central Middle Ages’, in Susan Boynton and Diane J. Reilly (eds), The Practice of the Bible in the Middle Ages: Production, Reception, and Performance in Western Christianity (New York: Columbia University Press, 2011), pp. 105–125.

Rendtorff, Rolf, The Problem of the Process of Transmission in the Pentateuch (Sheffield: Sheffield Academic Press, 1977).

Reventlow, Henning Graf, Epochen der Bibelauslegung, Band I: Vom Alten Testament bis Origenes (Munich: C. H. Beck, 1990).

Roberts, C. H., ‘The Codex’, Proceedings of the British Academy, 40 (1954), pp. 169–204.

with Skeat, T. C., The Birth of the Codex (London: Oxford University Press for the British Academy, 1987).

Rollston, C. A., Writing and Literacy in the World of Ancient Israel: Epigraphic Evidence from the Iron Age (Atlanta, Ga.: Society of Biblical Literature, 2010).

Roper, Lyndal, Martin Luther: Renegade and Prophet (London: The Bodley Head, 2016).

Rosenthal, Erwin I. J., ‘The Exposition and Exegesis of Scripture: The Study of the Bible in Medieval Judaism’, in The Cambridge History of the Bible, vol. 2, pp. 252–279.

Rost, L., Die Ьberlieferung von der Thronnachfolge Davids (Stuttgart: Kohlhammer, 1926); English version The Succession to the Throne of David (Sheffield: Almond Press, 1982).

Rowland, Christopher, The Open Heaven: A Study of Apocalyptic in Judaism and Early Christianity (London: SPCK, 1982).

Rupp, E. Gordon and Watson, Philip S. (eds and trans), Luther and Erasmus: Free Will and Salvation, Library of Christian Classics 17 (London: SCM Press, 1969).

Sabo, Magne (ed.), Hebrew Bible/Old Testament: The History of Its Interpretation, vol. 1/2 (Göttingen: Vandenhoeck & Ruprecht, 2000).

Saenger, P., ‘The British Isles and the Origin of the Modern Mode of Biblical Citation’, Syntagma, 1 (2005), pp. 77–115.

Salvesen, Alison, Symmachus in the Pentateuch, JSS Monograph 15 (Manchester: The Victoria University of Manchester, 1991).

Samely, Alexander, Forms of Rabbinic Literature and Thought: An Introduction (Oxford: Oxford University Press, 2007).

Sanders, E. P., Paul and Palestinian Judaism (London: SCM Press, 1977).

Paul, the Law and the Jewish People (London: SCM Press, 1983).

Jesus and Judaism (London: SCM Press, 1985).

The Historical Figure of Jesus (London: Allen Lane, 1993).

Schaper, J., Eschatology in the Greek Psalter, Wissenschaftliche Untersuchungen zum Neuen Testament, 2(76) (Tübingen: Mohr Siebeck, 1995).

Schmid, Hans Heinrich, Der sogenannte Jahwist: Beobachtungen und Fragen zur Pentateuchforschung (Zürich: Theologischer Verlag, 1976).

Schniedewind, W. M., How the Bible Became a Book: The Textualization of Ancient Israel (Cambridge: Cambridge University Press, 2004).

Schweitzer, Albert, The Quest of the Historical Jesus (Minneapolis: Fortress Press, 2001; translation of Von Reimarus zu Wrede: Eine Geschichte der Leben-Jesu-Forschung (Tübingen: Mohr Siebeck, 1906).

Seitz, C. R. and Greene-McCreight, K. (eds), Theological Exegesis: Essays in Honor of Brevard S. Childs, (Grand Rapids, Mich.: W. B. Eerdmans, 1999).

Sherwood, Yvonne, ‘Textual Carcasses and Isaac’s Scar, or What Jewish Interpretation Makes of the Violence that Almost Takes Place on Mt Moriah’, in Jonneke Bekkenkamp and Yvonne Sherwood (eds), Sanctified Aggression: Legacies of Biblical and Post-Biblical Vocabularies of Violence (London: T&T Clark International, 2003), pp. 22–43.

(ed.), Derrida’s Bible (Reading a Page of Scripture with a Little Help from Derrida) (New York and Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2004).

Signer, Michael A. and van Engen, John, Jews and Christians in Twelfth-Century Europe (Notre Dame, Ind.: University of Notre Dame Press, 2001).

Simon, Richard, Histoire critique du Vieux Testament (Paris, 1678).

Smalley, Beryl, The Study of the Bible in the Middle Ages (Oxford: Basil Blackwell, 1952; 2nd ed., Notre Dame, Ind.: University of Notre Dame Press, 1964).

Smelik, W., ‘The Languages of Roman Palestine’, in C. Hezser (ed.), The Oxford Handbook of Daily Life in Roman Palestine (Oxford: Oxford University Press, 2010), pp. 122–144.

Smend, Rudolf, ‘Das Nein des Amos’, Evangelische Theologie, 23 (1963), pp. 404–423, reprinted in Rudolf Smend, Die Mitte des Alten Testaments (Munich: Kaiser Verlag, 1986), pp. 85–103.

Die Entstehung des Alten Testaments (Stuttgart: Kohlhammer, 1978; 3rd ed., 1984); Smith, Lesley, ‘The Rewards of Faith: Nicholas of Lyra on Ruth’, in Krey and Smith (eds), Nicholas of Lyra, pp. 45–58.

Smith, Lesley, ‘Nicholas of Lyra and Old Testament Interpretation’, in Sabo (ed.), Hebrew Bible/Old Testament, vol. 2, pp. 49–63.

The Glossa Ordinaria: The Making of a Medieval Bible Commentary, Commentaria.

Sacred Texts and Their Commentaries: Jewish, Christian, and Islamic, 3 (Leiden and Boston: Brill, 2009).

Sommer, Benjamin D., ‘Concepts of Scriptural Language in Midrash’, in Sommer (ed.), Jewish Concepts of Scripture, Chapter 5.

‘The Scroll of Isaiah as Jewish Scripture, or, Why Jews Don’t Read Books’, Society of Biblical Literature 1996 Seminar Papers (Atlanta, Ga.: Scholars Press, 1996), pp. 225–242.

(ed.), Jewish Concepts of Scripture (New York and London: New York University Press, 2012).

Soulen, R. Kendall, The God of Israel and Christian Theology (Minneapolis: Fortress Press, 1996).

Stavrakopoulou, Francesca, King Manasseh and Child Sacrifice: Biblical Distortions of Historical Realities (Berlin: W. de Gruyter, 2004).

Stendahl, Krister, ‘The Apostle Paul and the Introspective Conscience of the West’, Harvard Theological Review, 56 (1963), pp. 199–215.

The School of St Matthew and its Use of the Old Testament (Philadelphia: Fortress Press, 1968).

Stenning, J., The Targum of Isaiah (Oxford: Clarendon Press, 1949).

Stern, Elsie, ‘Concepts of Scripture in the Synagogue Service’, in Sommer (ed.), Jewish Concepts of Scripture, Chapter 2.

Stökl, Jonathan, Prophecy in the Ancient Near East: A Philological and Sociological Comparison (Leiden: Brill, 2012).

Stout, Harry S., ‘Word and Order in Colonial New England’, in N. O. Hatch and M. A. Noll (eds), The Bible in America: Essays in Cultural History (New York: Oxford University Press, 1982), pp. 19–38.

Strack, H. L. and Stemberger, G., Introduction to the Talmud and Midrash (Edinburgh: T&T Clark, 1991).

Strauss, D. F., The Life of Jesus, Critically Examined (London: SCM Press, 1973).

Streeter, B. H., The Four Gospels: A Study of Origins, Treating of the Manuscript Tradition, Sources, Authorship & Dates (London: Macmillan, 1924).

Stuhlhofer, Franz, Der Gebrauch der Bibel von Jesus bis Euseb: Eine statistische Untersuchung zur Kanongeschichte (Wuppertal: Brockhaus, 1988).

Sundberg Jr, Albert C., The Old Testament of the Early Church (Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1964).

‘Canon Muratori: A Fourth Century List’, Harvard Theological Review, 66 (1973), pp. 1–41.

‘The Bible Canon and the Christian Doctrine of Inspiration’, Interpretation, 29 (1975), pp. 352–371. Sutcliffe, E. F., ‘Jerome’, in The Cambridge History of the Bible, vol. 2, pp. 80–101.

Taussig, Hal (ed.), A New New Testament: A Bible for the 21stCentury Combining Traditional and Newly Discovered Texts (Boston: Houghton Mifflin Harcourt, 2013).

Taylor, Vincent, Behind the Third Gospel: A Study of the Proto-Luke Hypothesis (Oxford: Clarendon Press, 1926).

Theissen, Gerd, The Shadow of the Galilean: The Quest of the Historical Jesus in Narrative Form (London: SCM Press, 1982).

and Winter, Dagmar, The Quest for the Plausible Jesus: The Question of Criteria (Louisville, Ky. and London: Westminster John Knox Press, 2002).

Thiselton, Anthony C., New Horizons in Hermeneutics: The Theory and Practice of Transforming Biblical Reading (Grand Rapids, Mich.: Zondervan, 20th anniversary edition, 2013).

Thomas, Keith, Religion and the Decline of Magic: Studies in Popular Beliefs in Sixteenth– and Seventeenth-Century England (London: Weidenfeld & Nicolson, 1971).

Thompson, Thomas L., The Bible in History: How Writers Create a Past (London: Jonathan Cape, 1999).

Todorov, Tzvetan, Mikhail Bakhtin: The Dialogical Principle (Manchester: Manchester University Press, 1984).

Tov, Emmanuel, Textual Criticism of the Hebrew Bible (Minneapolis: Fortress Press, 3rd ed., 2012).

Troeltsch, Ernst, The Social Teaching of the Christian Churches, vol. 1 (Louisville, Ky.: Westminster John Knox Press, 1992, from the German original of 1912).

Tuckett, Christopher, ‘Thomas and the Synoptics’, Novum Testamentum, 30 (1988), pp. 132–157.

The Gospel of Mary (Oxford: Oxford University Press, 2007).

Ulrich, Eugene, ‘The Notion and Definition of Canon’, in Lee Martin McDonald and James A. Sanders (eds), The Canon Debate (Peabody, Mass.: Hendrickson, 2002), pp. 21–35.

Valla, Lorenzo, De falso credita et ementita Constantinia donatione declamatio, in Christopher B. Coleman, The Treatise of Lorenzo Valla on the Donation of Constantine (Toronto: University of Toronto Press in association with the Renaissance Society of America Press, 1993).

van der Toorn, K., Scribal Culture and the Making of the Hebrew Bible (Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 2007).

van Liere, Frans, An Introduction to the Medieval Bible (Cambridge: Cambridge University Press, 2014).

Van Seters, John, Abraham in History and Tradition (New Haven and London: Yale University Press, 1975).

The Life of Moses: The Yahwist as Historian in Exodus-Numbers (Louisville, Ky.: Westminster John Knox Press, 1994).

Verheyden, Joseph, ‘The Canon Muratori: A Matter of Dispute’, in J.-M. Auwers and H. J. de Jonge, The Biblical Canons (Leuven: Leuven University Press, 1993), pp. 487–556.

Vermes, Géza, Jesus the Jew: A Historian’s Reading of the Gospels (London: Fortuna/Collins, 1976; 2nd ed., London: SCM Press, 1983).

The Religion of Jesus the Jew (London: SCM Press, 1993).

The Complete Dead Sea Scrolls in English (New York and London: Allen Lane, 1997).

Christian Beginnings: From Nazareth to Nicaea, AD 30–325 (London: Allen Lane, 2012).

Visotzky, Burt, ‘Midrash’ and ‘Rabbinic Interpretation’, in Katharine Doob Sakenfeld (ed.), The New Interpreter’s Dictionary of the Bible (Nashville: Abingdon, 2006–9), vol. 4, pp. 81–84, 718–720.

Visscher, Eva De, ‘Cross-Religious Learning and Teaching’, in Piet van Boxel and Sabine Arndt (eds), Crossing Borders: Hebrew Manuscripts as a Meeting Place for Cultures (Oxford: Bodleian Library, 2009), pp. 123–132.

Reading the Rabbis: Christian Hebraism in the Works of Herbert of Bosham (Leiden and Boston: Brill, 2014).

Voltaire, Candide, ou l’optimisme (1749).

Volz, Hans, Foster, Kenelm, Sayce, R. A., Van der Woude, S., Wilson, E. M., Auty, R. and Noack, Bent, ‘Continental Versions to c. 1600’, in The Cambridge History of the Bible, vol. 3, pp. 94–140.

von Campenhausen, Hans, The Formation of the Christian Bible (London: A. & C. Black, 1972).

Waldron, Jeremy, ‘Thoughtfulness and the Rule of Law’, British Academy Review, 18 (2011), pp. 1–11.

Watson, Francis, Gospel Writing: A Canonical Perspective (Grand Rapids, Mich. and Cambridge: W. B. Eerdmans, 2013).

Weber, Max, The Protestant Ethic and the Spirit of Capitalism (London: Allen & Unwin, 1930).

Weeks, Stuart, Gathercole, Simon and Stuckenbruck, Loren (eds), The Book of Tobit: Texts from the Principal Ancient and Medieval Traditions, with Synopsis, Concordances, and Annotated Texts in Aramaic, Hebrew, Greek, Latin, and Syriac (Berlin: W. de Gruyter, 2004).

Weinandy, Thomas G., Keating, Daniel A. and Yocum, John P. (eds), Aquinas on Scripture: An Introduction to his Biblical Commentaries (London and New York: T&T Clark International, 2005).

Weiser, Artur, The Psalms: A Commentary (London: SCM Press, 1962).

Weiss Halivni, David, Peshat and Derash: Plain and Applied Meaning in Rabbinic Exegesis (New York and Oxford: Oxford University Press, 1991).

Wellhausen, Julius, Geschichte Israels I (Marburg: 1878); 2nd ed., as Prolegomena zur Geschichte Israels, English version Prolegomena to the History of Israel (Edinburgh: Adam & Charles Black, 1885).

Die Composition des Hexateuchs und der historischen Bьcher des Alten Testaments (Berlin: G. Reimer, 3rd ed., 1899).

Westerholm, Stephen and Westerholm, Martin, Reading Sacred Scripture: Voices from the History of Biblical Interpretation (Grand Rapids, Mich.: W. B. Eerdmans, 2016).

Wettstein, Howard, ‘God’s Struggles’, in Michael Bergmann, Michael J. Murray and Michael C. Rea (eds), Divine Evil? The Moral Character of the God of Abraham (Oxford: Oxford University Press, 2011).

White, Carolinne, The Correspondence (394–419) between Jerome and Augustine of Hippo (Lewiston, NY and Lampeter: Mellen Press, 1990).

Whybray, R. N., The Succession Narrative (London: SCM Press, 1968).

Wiles, M. F., ‘Theodore of Mopsuestia as Representative of the Antiochene School’, in The Cambridge History of the Bible, vol. 1, pp. 489–510.

Williams, C. S. C., ‘The History of the Text and Canon of the New Testament to Jerome’, in The Cambridge History of the Bible, vol. 2, pp. 27–53.

Williamson, H. G. M., The Book Called Isaiah: Deutero-Isaiah’s Role in Composition and Redaction (Oxford: Oxford University Press, 1994).

Studies in Persian Period History and Historiography (Tübingen: Mohr Siebeck, 2004).

1 and 2 Chronicles (Eugene, Ore.: Wipf & Stock, 2010).

(ed.), Understanding the History of Ancient Israel (Oxford: Oxford University Press, 2007).

Wills, Lawrence M., The Jewish Novel in the Ancient World (Ithaca, NY and London: Cornell University Press, 1995).

Wolfson, Harry A., Philo: Foundations of Religious Philosophy in Judaism, Christianity, and Islam (Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1947, reprinted 1968).

Wright, N. T., What Paul Really Said (Oxford: Lion, 1997).

Paul and the Faithfulness of God (London: SPCK and Minneapolis: Fortress Press, 2013). Yadin, Azzan, Scripture as Logos: Rabbi Ishmael and the Origins of Midrash (Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 2004).

‘Concepts of Scripture in the Schools of Rabbi Akiva and Rabbi Ishmael’, in Sommer (ed.), Jewish Concepts of Scripture, Chapter 4.

Yarbro Collins, Adela and Collins, John J., King and Messiah as Son of God: Divine, Human, and Angelic Messianic Figures in Biblical and Related Literature (Grand Rapids, Mich.: W. B. Eerdmans, 2008).

Yarchin, William, History of Biblical Interpretation: A Reader (Peabody, Mass.: Hendrickson, 2004).

Young, Frances, Biblical Exegesis and the Formation of Christian Culture (Cambridge: Cambridge University Press, 1997).

Zaharopoulos, Dimitri Z., Theodore of Mopsuestia on the Bible (New York: Paulist Press, 1989).

Zahn, Molly M., ‘New Voices, Ancient Words: The Temple Scroll’s reuse of the Bible’, in John Day (ed.), Temple and Worship in Biblical Israel, LHBOTS 422 (London: T&T Clark, 2005), pp. 435–458.

‘Rewritten Scripture’, in Timothy H. Lim and John J. Collins (eds), The Oxford Handbook of the Dead Sea Scrolls (Oxford: Oxford University Press, 2010), pp. 323–336.

Rethinking Rewritten Scripture: Composition and Exegesis in the 4QReworked Pentateuch Manuscripts (Leiden: Brill, 2011).

Zenger, Erich, The Composition of the Book of Psalms (Leuven: Peeters, 2010).

Zetterholm, Magnus, Approaches to Paul: A Student’s Guide to Recent Scholarship (Minneapolis: Fortress Press, 2009).

Источники, использованные в работе над переводом

Ассири́яне шли, как на стадо волки́… / Джордж Гордон Байрон, пер. А. К. Толстой [Первая публикация: Русская беседа, № 6, 1859, с. 3] // В сб.: Мастера русского стихотворного перевода / Вступительная статья, подготовка текста и примечания Е. Г. Эткинда – Л.: Советский писатель, 1968. – Т. 1. – С. 492.

Бенедикт Спиноза. Богословско-политический трактат / Пер. с латинского. – Казань, 1906.

Брюс Мецгер. Канон Нового Завета. Возникновение, развитие, значение / Пер. Д. Гзгзяна. – М.: ББИ, 2008. – Приложение IV. Канон Муратори.

Дидахе. Учение двенадцати апостолов. Греческий текст с русским переводом / Пер. М. С. Соловьева // Журнал «Православное обозрение». – М., 1886. – Том II. – С. 497–516.

Документы II Ватиканского Собора / Пер. А. Коваля. – М.: Паолине, 1998.

Евангелие от Фомы / Пер. М. К. Трофимовой // Апокрифы древних христиан. – М.: Мысль, 1989. – С. 219–262.

Евсевий Памфил. Церковная история / Богословские труды. Московский патриархат. Сб. 23–25. – М., 1982–1985. – Кн. III, гл. XXV, 1–7.

Иоанн Златоуст. Беседа о кладбище и кресте / Иоанн Златоуст. Полное собрание сочинений. – В 12 т. – М.: Эксмо, 2017.

Марк Валерий Марциал. Эпиграммы / Пер. Ф. А. Петровского. – СПб., Издательство АО «КОМПЛЕКТ», 1994.

Отрывок из тридцать девятого праздничного послания святого Афанасия / Святитель Афанасий Великий. Творения в 4-х томах. М.: Спасо-Преображенский Валаамский монастырь, 1994. – Т. III. С. 376–524. [Репринт сделан по изданию: Свято-Троицкая Сергиева лавра, 1902–1903.]

Пастырь Ерма / Пер. П. Преображенского. – Памятники древней христианской письменности. Писания мужей апостольских. – М., 1860 – Т. 2. – С. 223–349.

Письмо Аристея к Филократу / Пер. В. Иваницкого // Иваницкий В. Ф. Письмо Аристея к Филократу (введение, перевод и комментарии). – Труды Киевской духовной академии, 1916. – Т. II. [Июль-август, с. 153–198, сентябрь-октябрь с. 1–37, ноябрь, с. 197–225.]

Послание апостола Варнавы / Пер. П. Преображенского. – Памятники древней христианской письменности в русском переводе. – М., 1860. – Т. 2. – С. 45–46.

Протоевангелие Иакова. История Иакова о рождении Марии / Пер. И. С. Свенцицкой // Апокрифы древних христиан. – М., 1989. – С. 101–129.

Псалмы Соломона / Пер. А. В. Смирнова. Третий выпуск ветхозаветных апокрифов. – Казань: тип. Казанского ун-та, 1896.

Разговор святого Иустина с Трифоном иудеем / Пер. П. Преображенского. – Памятники древнехристианской письменности в русском переводе. – Т. 3–4. – М., 1862–1863.

Талмуд. Мишна и Тосефта. Критический перевод Н. Переферковича. – СПб., 1902–1906.

Филон Александрийский. Против Флакка; О посольстве к Гаю; Иосиф Флавий. О древности еврейского народа; Против Апиона. – Москва-Иерусалим: Еврейский университет в Москве, 1994. – С. 113–222.

Благодарности

C великой радостью благодарю всех тех, кто помог мне в написании этой книги. Я признателен Стюарту Профитту, ведь именно он подвигнул меня взяться за дело, и при этом – как, впрочем, и его коллега Бен Синьор – дал подробнейшие комментарии к черновикам, избавив меня от многих промахов и погрешностей и сделав книгу намного, намного лучше. От всего сердца спешу поблагодарить Линден Лоусон, своего литературного редактора, за необычайно аккуратную и тщательную работу. Наивысшей благодарности достойны Диармид Маккаллох и Джон Коллинз, прочитавшие мои первые наброски, и мой агент Фелисити Брайан. Многие коллеги оказали мне помощь ценным советом или подсказкой, и нескольких следует выделить особо: это Дэвид Линсикэм, Мэри Маршалл, Марк Эдвардс и Николас Кинг из Общества Иисуса. А лучшей обстановки для работы, чем факультет теологии и религии Оксфордского университета и оксфордский колледж Кэмпион-Холл, нельзя и пожелать. Особенно я благодарю Мэри, мою жену, за то, что всегда меня поддерживает, а также мою дочь Кэти и всю ее семью – за то, что время от времени позволяли мне отвлечься от проекта… и спасибо всем моим друзьям, напоминавшим мне о том, что в жизни есть место и время не только литературным трудам.

И с величайшей любовью я посвящаю эту книгу Кэти Уокер, моей дочери.

Джон Бартон

Кэмпион-Холл, Оксфорд

Октябрь 2018 года

Примечания

1

Цитаты из Библии приводятся по Синодальному переводу, за исключением особо оговоренных случаев. – Здесь и далее, если не указано иное, примечания переводчика.

2

Как в традиции иудаизма, так и у протестантов Книга Даниила не относится к пророческим.

3

Книги Маккавейские отчасти включены в канон в православии и католичестве, но ни в Еврейской Библии, ни в протестантском каноне их нет. Протестанты относят эти книги к апокрифам.

4

Само слово «семитский» возводится к имени Сима, одного из сыновей Ноя, от которого, как считалось, пошли народы Леванта и Месопотамии. – Авт.

5

В изначальном тексте стоит слово «Шеол» – так называли подземный мир, безжизненную страну теней, куда души людей уходили после смерти. – Авт.

6

«Яхве» – современное предположение о том, как в древности могли произносить имя Бога, записанное на иврите литерами YHWH. Как я объяснял в главе 1, в давние времена гласные на письме не отражались. Но как только изобрели систему, позволяющую отобразить их вокалическими значками – точками и черточками – возник обычай (где, мы не знаем) отображать гласные звуки слова Адонай (Господь) вместе с согласными звуками, отражением которых была запись YHWH: именно в то время многие люди стали произносить имя «Господь». (В наши дни иудеи, соблюдающие предписания религии, склонны говорить просто «ха-шем», «имя».) Попытки христиан произнести это слово-гибрид привели к появлению письменной формы «Иегова», – впрочем, этого имени никогда не существовало в иудаизме. Обычай произносить имя «Господь», перешедший в Греческую Библию, продолжается и в Библиях современных: скажем, на английском имя YHWH передается заглавными буквами (‘LORD’) или капителью (‘the Lord’). Есть кое-какие свидетельства, согласно которым имя произносилось как «Яху» или «Яхо», поскольку личные имена с этим окончанием часто имеют именно такую форму (например, имя «Езекия» на иврите звучит как Хизкияху), и некоторые греческие тексты упоминают о «боге Яо». В иудаизме это имя произносить нельзя, и христианские комментаторы Библии часто с уважением относятся к этому запрету, указывая имя в невокализованной консонантной форме YHWH. – Авт.

7

В Синодальном переводе Притч 22:20 выглядит так: «Не писал ли я тебе трижды в советах и наставлении…». Слово «трижды» переведено по Септуагинте и Вульгате (греч. τρισσῶς, лат. tripliciter). В масоретском тексте Библии стоит еврейское слово (шилшом – «три дня назад»). По мнению Адольфа Эрмана, немецкого египтолога и основателя берлинской египтологической школы, это слово поставлено переписчиком ошибочно, неверно по смыслу, и его нужно заменить на слово (шелошим – «тридцать»). Тогда фраза будет выглядеть так: «Не писал ли я тебе тридцати советов и наставлений», и вероятная связь с египетским документом проявится яснее.

8

В Синодальном переводе: «И это притчи Соломона, которые собрали мужи Езекии, царя Иудейского». В Еврейской Библии стоит слово (хетику – «скопировали», «переписали»). Подобный смысл отражают и греч. ἐξεγράψαντο, и лат. transcripse, и церк. – слав. списа´ша.

9

Нумерация псалмов здесь и в дальнейшем приводится по Синодальному переводу. В протестантской традиции она отличается: скажем, два последних упомянутых псалма принято нумеровать как 19 и 119. В главе 5, посвященной в том числе и Псалтири, автор дает об этом подробное примечание.

10

В Синодальном переводе дается сноска: «То есть пред судей. – См.: Пс. 81:1, 2, 6». В Библии короля Якова приводится слово ‘judges’ – «судьи».

11

Мысль автора предстанет яснее, если указать, что в английском переводе Библии, по которому приведена цитата (New Revised Standard Version, Anglicized – далее NRSVA), используется слово ‘therefore’ – ‘поэтому’, ‘по этой причине’.

12

Англ. (NRSVA): ‘…in the house of their God’ (‘в доме Бога их’).

13

Фрагмент Псалмов Соломона приводится в переводе протоиерея А. Смирнова.

14

Мера емкости и сосуд или корзина для такой меры. Ефа вмещала 432 яйца.

15

Англ. (NRSVA): ‘This is their iniquity in all the land.’ (‘Это беззаконие их по всей земле’). Подобный вариант близок к церк. – слав.: ‘…сия неправда их по всей земли’.

16

Англ. (NRSVA): ‘If you do not stand firm in faith, you shall not stand at all’ (‘Если не будете стоять твердо в вере, вам вовсе не выстоять’).

17

Англ. (NRSVA): ‘…therefore I have called her, ‘Rahab who sits still.’ (‘Потому я назвал их: Раав [ «гордец»], сидящий спокойно’). Раав, или Рахаб, «притеснитель» – имя древнего демона, с которым бился Бог (Ис 51:9; Пс 88:11). Возможно, этот демон имел облик змея или крокодила. Еще так в Библии называли Египет (Пс 86:4). А в переносном смысле древнееврейское слово (Рахаб) означает «гордость» и «превозношение». В этом свете понятна и мысль автора, выраженная в следующей строке.

18

Пер. А. К. Толстого.

19

Англ. (NRSVA): ‘On that day the Lord will punish…’ (‘И будет в тот день: Господь накажет…’).

20

Англ. (NRSVA): ‘For your dew is a radiant dew…’ (‘Ибо роса твоя – роса лучезарная’).

21

Англ. (NRSVA): ‘…and your daughters shall be carried on their nurses’ arms’ (‘…и дочерей твоих принесут на руках их кормилицы’).

22

Англ. (NRSVA): ‘A false witness will perish, but a good listener will testify successfully.’ (‘Лжесвидетель погибнет, но кто умеет слушать, успешен и в свидетельстве’). При таком переводе антонимический параллелизм («ложное свидетельство» – «верное свидетельство», «гибель» – «успех») проявлен яснее.

23

В масоретском тексте Библии и в английском переводе (NRSVA) Израиль назван своим поэтическим именем – «Йешурун». Корень, к которому, как считают, восходит это слово, имеет значение «прямой», «честный», «праведный».

24

Англ. (NRSVA): ‘Why do you boast, O mighty one, of mischief done against the godly?’ (‘Что хвалишься злодейством, сильный, свершив его против праведного?’).

25

Англ. (NRSVA): ‘Remember your congregation, which you acquired long ago, which you redeemed to be the tribe of your heritage.’ (‘Вспомни сонм Твой, который Ты стяжал издревле, искупил, дабы стал он племенем наследия Твоего’).

26

О нумерации псалмов. В Еврейской Библии и в протестантском библейском каноне, с одной стороны, и в католическом и православном библейских канонах – с другой, нумерация псалмов приводится по-разному. Она восходит соответственно к Танаху и к Греческой и Латинской Библиям. Псалмы 1–8 совпадают. Псалмы 9 и 10, получившие свои номера в Еврейской Библии и в протестантском каноне, у католиков и православных считаются за один псалом (псалом 9) – и потому в дальнейшем нумерация псалмов расходится на единицу: псалом 11 (в Еврейской Библии) превращается в псалом 10 (в Греческой и Латинской Библиях), и так далее. Псалмы 114 и 115 (Еврейская Библия) в Греческой и Латинской Библиях также считаются за один псалом, отчего разница в номерах увеличивается. Впрочем, возрастает она очень ненадолго, поскольку псалом 116 делится на два уже в Латинской и Греческой Библиях. Так возвращается прежнее расхождение на единицу, и оно продолжается вплоть до псалма 147 (Еврейская Библия), который в Греческой и Латинской Библиях тоже делится на два, превращаясь в псалмы 146 и 147. Поэтому номера псалмов 148–150 в обеих традициях совпадают. Так сохраняется общее число псалмов, составляющее 150. [В Славяно-русской и Греческой Библиях содержится и псалом 151. Римо-католики, протестанты и иудеи считают его апокрифическим. – Прим. пер.]. В некоторых Библиях альтернативная нумерация удобно приводится в скобках. И это важно: читая труды раннехристианских писателей, следует помнить, что они, как правило, цитируют Книгу псалмов согласно нумерации, принятой в Греческой и Латинской Библиях. – Авт.

27

В Синодальном переводе Пс 103:18 звучит так: ‘…ели – жилище аисту, высокие горы – сернам; каменные утесы – убежище зайцам’. На иврите эти библейские «зайцы» обозначены словом «шафан» (shaphan —), и есть мнение, что здесь речь идет именно о даманах. В английском переводе Библии (NRSVA) поставлено ‘coney’ – ‘скалистый даман’. Впрочем, словом ‘coney’ может обозначаться и кролик, а сами даманы, хотя и очень отдаленно, похожи на кроликов.

28

Текст псалма дан по Синодальному переводу. Англ. (NRSVA): ‘…snow and frost’ (‘снег и мороз’).

29

Англ. (NRSVA): ‘…they came on together’ (‘…и наступали все вместе’).

30

Англ. (NRSVA): ‘…flashing arrows’ (‘…сверкающие стрелы’).

31

Приводится в современной орфографии по изданию: Талмуд. Мишна и Тосефта. Критический перевод Н. Переферковича. – Т. 2. – СПб., 1903. – С. 51.

32

Приводится в современной орфографии по изданию: Талмуд. Мишна и Тосефта. Критический перевод Н. Переферковича. – Т. 1. – СПб., 1902. – С. 35–36.

33

Англ. (NRSVA): ‘The righteous who have died…’ (‘Праведные, которые умерли…’).

34

Англ. (NRSVA): ‘…as to someone untimely born’ (‘…как к рожденному до срока’). Многие английские переводы Библии предпочитают именно этот более мягкий вариант греч. ἔκτρωμα (‘отродье, убитое в утробе’).

35

Англ. (NRSVA): ‘Then he appeared to more than five hundred brothers and sisters…’ (‘…потом явился более нежели пятистам братий и сестер’).

36

Деян 16:10–17; 20:5–15; 21:1–18; 27:1 – 28:16. – Авт.

37

В греческом тексте Евангелий ответы Иисуса действительно звучат по-разному: у Марка – …τί με λέγεις ἀγαθόν οὐδεὶς ἀγαθὸς εἰ μὴ εἷς ὁ θεός; у Матфея – …τί με ἐρωτᾷς περὶ τοῦ ἀγαθοῦ εἷς ἐστιν ὁ ἀγαθός. В английской редакции Библии (NRSVA) это расхождение отражено. В Синодальном переводе строки не различаются, и в обоих фрагментах перевод соответствует греческому тексту Евангелия от Марка. В данной книге русский перевод стиха в Евангелии от Матфея приводится в скобках в абзаце, следующем сразу после цитат.

38

В Синодальном переводе в текстах обоих Евангелий «блаженны нищие духом», и расхождений нет. В греческом тексте они прослеживаются: у Луки …μακάριοι οἱ πτωχοί ὅτι ὑμετέρα ἐστὶν ἡ βασιλεία τοῦ θεοῦ; у Матфея …μακάριοι οἱ πτωχοὶ τῷ πνεύματι ὅτι αὐτῶν ἐστιν ἡ βασιλεία τῶν οὐρανῶν. Английские редакции Библии (NKJV, NRSVA) это отражают. В данном случае перевод строки сделан согласно английскому тексту и его греческому первоисточнику.

39

Филон Александрийский. Против Флакка; О посольстве к Гаю; Иосиф Флавий. О древности еврейского народа; Против Апиона. – Москва-Иерусалим: Еврейский университет в Москве (Библиотека Флавиана, выпуск 3), 1994. – С. 113–222.

40

Так все четыре Книги Царств названы в Септуагинте и, соответственно, в православном каноне. Изначально в Еврейской Библии было две книги: Книга Самуила (соотв.: 1 Цар и 2 Цар) и Книга Царей (соотв.: 3 Цар и 4 Цар). Со временем каждую из этих книг тоже разделили на две половины.

41

В Септуагинте книга названа θρῆνοι Ιερεμίου – «Плачи Иеремии», или «Плачевные песни Иеремии»; в Вульгате осталось лишь первое слово – Lamentationes, и потому в европейской традиции эту книгу называют просто «Плачи».

42

В европейской традиции – Хроники.

43

Приводится в современной орфографии по изданию: Талмуд. Мишна и Тосефта. Критический перевод Н. Переферковича. – Т. 6. – СПб., 1904. – С. 626.

44

В Греко-славянской Библии эта книга причислена к пророческим; у евреев она относится к разделу Писаний (Ктувим).

45

В данной книге под именем апокрифов подразумеваются 14 книг Священного Писания, вошедшие в Септуагинту и Вульгату, но отсутствующие и в еврейском каноне, и в большинстве современных протестантских изданий Библии.

46

Англ. (NRSVA): ‘…with tens of thousands of his holy ones’ (‘…со тьмами святых своих»’).

47

Пер. Ф. А. Петровского.

48

Пер. П. Преображенского.

49

Пер. М. Трофимовой.

50

Англ. (NRSVA): ‘…and he will proclaim justice to the Gentiles’ (‘…и возвестит язычникам суд’).

51

Перикопа (греч. περικοπή) – краткий отрывок текста, наподобие параграфа. – Авт.

52

Русский текст «Евангелия от Фомы» здесь и далее приводится в переводе М. К. Трофимовой.

53

Пер. М. С. Соловьева.

54

Пер. И. Свенцицкой. Подробные данные об источнике указаны в примечаниях и библиографии. В английском переводе окончание звучит иначе: ‘…they did not drink. And then suddenly everything went on in its course.’ (‘…но не пили; и в этот миг все вдруг пришло в движение и пошло своим чередом’).

55

Англ. (NRSVA): ‘Why do you ask me about what is good? There is only one who is good.’ (‘…что ты спрашиваешь Меня о том, в чем состоит благо? Есть лишь один, кто благ’). Подробное примечание по этому поводу автор дает в главе 8.

56

Автор приводит английский текст в редакции NRSV. В данном случае он совпадает с Синодальным переводом.

57

Перевод сделан согласно английскому тексту (NRSVA). В Синодальном переводе Евангелия от Матфея слова «…ни Сын» также отсутствуют.

58

Имеется в виду Эчмиадзинское Евангелие. Здесь перевод дан с английского текста.

59

Англ. (NRSVA): ‘See what large letters I make when I am writing in my own hand!’ (‘Видите, сколь большими делаю буквы я, когда пишу своею рукою!’).

60

Перевод приводится в современной орфографии по тексту церковнославянской Библии, в соответствии с приведенным у автора: ‘I have received the Levites from the midst of the sons of Israel.’ Так на английском переданы строки Септуагинты в переводах Ланселота Брэнтона (Brenton Septuagint Translation, 1851) и Роберта Янга (Young’s Literal Translation, 1862). В Синодальном переводе слова звучат несколько иначе: «Я взял левитов из сынов Израилевых». И если привести именно его, потеряется нить мысли, поскольку дальше Ориген строит свои рассуждения именно на слове ‘midst’, ‘середина’.

61

Латинские выражения: ad infinitum – до бесконечности, ad nauseam – до отвращения, до тошноты.

62

Перевод дан согласно церковнославянской Библии в соответствии с авторским: ‘This now is bone of my bones and flesh of my flesh.’ Так передан этот библейский стих во многих англоязычных редакциях Библии. В Синодальном переводе он звучит иначе: «…вот, это кость от костей моих и плоть от плоти моей». Отличие, значимое в свете дальнейших рассуждений, отражено в слове «ныне» (греч. νῦν), а оно в Синодальном переводе отсутствует.

63

Автор приводит библейский текст по версии NRSVA, где отсутствуют строки: «…ибо много званых, а мало избранных», но приведена сноска, где сказано, что другие авторитетные источники их добавляют.

64

В Синодальном переводе: «Псалом 29. Псалом Давида; песнь при обновлении дома». Англ. (NRSVA): Psalm 30, ‘A Psalm. A song at the dedication of the Temple. Of David.’ (Псалом 30. ‘Псалом. Песнь при освящении Храма. Давиду.’).

65

Англ. (NRSVA): ‘The LORD created me at the beginning of his work, the first of his acts of long ago.’ (‘Господь сотворил меня в начале труда Своего, первым из деяний Своих, искони’).

66

Текст приводится по Синодальному переводу. В авторском варианте (NRSVA) Евеи отсутствуют.

67

Англ. (NRSVA): ‘…kills, yet brings to life’ (‘…умерщвляет, но и оживляет’).

68

Слово «Реформаторы», написанное с заглавной буквы, относится к другим деятелям эпохи Реформации, помимо Лютера, и особенно к тем, кто вершил свои труды не в Германии, а во Франции и Швейцарии, и заметно повлиял на прогресс Реформации в Англии и Шотландии. – Авт.

69

Англ. (NRSVA): ‘…all our righteous deeds are like a filthy cloth’ (‘…и все праведные дела наши – как запачканная одежда’).

70

В данном случае перевод библейских стихов приводится согласно трактату; Спиноза дает к ним пространные примечания и приводит цитаты на греческом.

71

Перевод дан по тексту автора (NRSVA). Синодальный перевод: «…ибо часть Господа народ Его» не отразит сути последующих рассуждений.

72

В Синодальном переводе к слову «богов» дана уточняющая сноска: «То есть судей».

73

Англ. (NRSVA): ‘…the pangs of Sheol’ (‘…муки шеола’).

74

Перевод дан по тексту автора (NRSVA): ‘…you do not give me up to Sheol, or let your faithful one see the Pit.’ Словом «преисподняя» (англ. ‘the Pit’) передано евр., «шахат», для которого в словаре Стронга указаны значения: 1) провал, умерщвление, гибель; 1а) звероловная яма (для ловли львов); 1b) преисподняя.

75

Перевод дан согласно тексту, приведенному у автора: ‘…the ungodly will not rise to take part in the council of the righteous’. Это слегка сокращенный текст псалма, переведенный согласно Септуагинте в ряде англоязычных изданий Библии. Для примера – вот его полные строки, приведенные в одном из таких изданий: ‘Therefore the wicked shall not rise again in judgment: nor sinners in the council of the just’. Подобную идею отражает и церк. – слав.: «Сего ради не воскреснут нечестивые на суд, ниже грешницы в совет праведных».

76

Оригиналы фраз Тиндейла автор приводит в следующем виде: ‘The Lord was with Joseph and he was a lucky fellow’ (Genesis 39:2); ‘Joseph was a goodly person, and well favoured’ (Genesis 39:6).

77

Перевод дан по тексту автора. Архаичные формы на современном русском не передать, но, возможно, современным англичанам было столь же сложно воспринимать этот текст, сколь сложно русским читателям без специальной подготовки воспринять церковнославянский перевод упомянутого фрагмента: «Тайна бо уже деется беззакония, точию держяй ныне дондеже от среды будет…».

78

Иными словами, прежнее разделение на «ты» и «вы» устраняется – все передается английским местоимением «you».

79

Перевод дан по тексту автора.

80

Англ. (KJV/AV): ‘still small voice’. Также это выражение обрело в языке смысл «голос совести». В Синодальном переводе эти слова переданы как «веяние тихого ветра».

81

В этой книге я не раз говорил на тему церковной иерархии и управления в Церкви, но не потому, что этот вопрос кажется мне столь важным в теории, а оттого, что именно он по большей части отделяет Церкви друг от друга и тем самым обретает огромное значение в реальной жизни. – Авт.

82

Оригинальное название на английском: The Inspiration and Truth of Sacred Scripture: The Word that Comes from God and Speaks of God for the Salvation of the World.

83

Dei Verbum – «Слово Божье» (лат.)

Content

Джон Бартон
История Библии: где и как появились библейские тексты, зачем они были написаны и какую сыграли роль в мировой истории и культуре

Вступление: Библия в наши дни

Культурная Библия

Библия в общинах верующих

Мир древний и современный

План книги

I. Ветхий Завет

1. Древний Израиль: язык и история

Библейская история

Современные реконструкции

Термин «Ветхий Завет»

Язык Ветхого Завета

2. Еврейские повествования

Три стиля еврейских повествований

Переплетение

Изначальная история и другие предания

Цель еврейских повествований

3. Закон и мудрость

Мудрость в Еврейской Библии и на Древнем Ближнем Востоке

Мудрость скептиков

Олицетворенная мудрость

Иудейский закон на Древнем Ближнем Востоке

Десять заповедей

Веди себя хорошо!

Законы сводятся в канон

Олицетворение Торы

4. Пророчества

Пророки и их Книги

Развитие Книги Исаии

Редактура книг

Окончательная форма

5. Поэмы и псалмы

Псалтирь

Как применялись псалмы?

Литургическое толкование псалмов

Порядок псалмов

Темы псалмов

Как читают Псалтирь иудеи и христиане

II. Новый Завет

6. Начала христианства

Исторический контекст

Эллинизм

Иосиф Флавий

Филон Александрийский

Язык

Секты и партии

Христианские писания: три этапа

7. Послания

Павел о воскресении Христа

Иисус как Сын Божий в посланиях Павла

Чин Церкви

Павел и Деяния святых апостолов

Павел и оправдание верой

Авторство

8. Евангелия

Синоптические Евангелия

Проблема синоптиков

Когда, как и для кого были написаны Евангелия?

Евангелие от Иоанна

Цель Евангелий

Четвероевангелие

III. Библия и ее тексты

9. От Книг к Священному Писанию

Соглашение о Еврейских Писаниях

«Осквернение рук»

Еврейская Библия: ранний этап

Священное Писание и канон: Апокрифы

Восприятие Библии у иудеев и христиан

Книги канона? Или книги вне канона?

10. Христиане и их Книги

Ириней Лионский и Новый Завет как историческая хроника

Свитки и кодексы

Новый Завет как Священное Писание

Ветхий Завет как христианская книга

Согласование

Nomina sacra

Новый Завет во II столетии

11. Официальные и неофициальные тексты

Определение канона

Исключенные книги

Апостольские мужи

Другие неканонические тексты

12. Библейские манускрипты

Новый Завет

Еврейская Библия

Вариации и изначальный текст

IV. Библейские смыслы

13. Библейская тематика

Христианское прочтение Библии

Иудейские прочтения Библии

Иудейские и христианские прочтения Библии: возможно ли примирение?

Истолкование Еврейской Библии в иудаизме

Ветхое и новое

Понимание Нового Завета

Поиск библейской темы

14. Раввины и отцы Церкви

Принципы толкования у раввинов

Христианские формы толкования

Ориген как библеист

Антиохийская школа

Толкование Библии на Западе

Подход отцов Церкви

15. Средние века

Библия как Книга

Истолкование Библии: христианские подходы

Комментарии и Глосса

Иудейские комментарии

Библия на Востоке и Западе

16. Реформация и ее трактовки

Предчувствие Реформации

Реформация Лютера

Традиция Реформаторов

Sola Scriptura

Библии

17. Времена Просвещения

Спиноза

После Спинозы

Землер

Реймарус и Штраус

Фатке, Велльгаузен, Баур

Библия и наука

Современная библеистика

18. Библейские переводы

Греческие переводы Еврейской Библии

Арамейские переводы

Латинские переводы

Другие переводы

Переводы Реформаторов

Современные переводы

Ряд пунктов разногласий

Заключение: Библия и вера

Вера и Библия

Библейские жанры

Псевдонимные произведения

Два Завета?

Вдохновение

Переменчивые тексты

Писание и Предание

Незаменимость Библии

Примечания

Вступление: Библия в наши дни

1. Древний Израиль: язык и история

2. Еврейские повествования

3. Закон и мудрость

4. Пророчества

5. Поэмы и псалмы

6. Начала христианства

7. Послания

8. Евангелия

9. От Книг к Священному Писанию

10. Христиане и их Книги

11. Официальные и неофициальные тексты

12. Библейские манускрипты

13. Библейская тематика

14. Раввины и отцы Церкви

15. Средние века

16. Реформация и ее трактовки

17. Времена Просвещения

18. Библейские переводы

Заключение: Библия и вера

К дальнейшему прочтению

Вступление: Библия в наши дни

1. Древний Израиль: язык и история

2. Еврейские повествования

3. Закон и мудрость

4. Пророчества

5. Поэмы и псалмы

6. Начала христианства

7. Послания

8. Евангелия

9. От Книг к Священному Писанию

10. Христиане и их Книги

11. Официальные и неофициальные тексты

12. Библейские манускрипты

13. Библейская тематика

14. Раввины и отцы Церкви

15. Средние века

16. Реформация и ее трактовки

17. Времена Просвещения

18. Библейские переводы

Заключение: Библия и вера

Библиография

Источники оригинала

Источники, использованные в работе над переводом

Благодарности

Примечания