Оливия Штерн

Князь моих запретных снов

…По Дороге сна – мимо мира людей; что нам до Адама и Евы,

Что нам до того, как живет земля?

Хелависа. «Дорога сна»

© Штерн О., текст, 2022

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

Пролог

Хлопнула дверь, моментально разрезав солнечное утро на половинки. Одна из них, яркая, умытая вчерашним дождем, цветущая васильками и крупными бордовыми мальвами, мгновенно исчезла. Мне же досталась другая: душная, кислая, пропахшая помоями и навозом, наполненная мычанием, шуршанием соломы, сопением и хрюканьем.

В амбаре не было темно. Сквозь маленькое окошко, затянутое пузырем, сочился мутный желтоватый свет, но все равно в душе шевельнулось беспокойство, глупое и беспричинное. Прихрамывая, я дотащила ведро с помоями до загородки, вывернула его в корыто и поспешила к выходу. Дел впереди еще много. Очень. И никто их, кроме меня, не сделает.

А потом я вдруг подумала, что, входя в амбар, специально подперла дверь жердью, и закрыться она никак не могла.

Толкнула дверь – та не шевельнулась. Навалилась всем телом – безрезультатно. Если я и подпирала ее, чтоб не захлопнулась, то кто-то постарался подпереть с другой стороны, чтоб я уже не открыла.

Дэвлин! Хоршев сыночек своей мамочки! Теперь, когда он меня запер, я не успею натаскать воды, за что вполне ожидаемо получу оплеуху. И охота ж ему была вставать в такую рань, чтобы мне насолить?

Я отставила ведро, опустилась на колени перед дверью. Сарафан запачкался, но было уже не до него. Я припала лицом к шершавым доскам, попыталась сквозь щель рассмотреть, чем там застопорили дверь. По ту сторону темнело что-то большое, не меньше, чем полено. Ах ты паршивец!

И, понимая, что хозяйских оплеух теперь точно не избежать, я уселась прямо на землю. Все, что оставалось, – ждать, пока матушка Тирия изволит самолично заглянуть в амбар, обеспокоившись отсутствием завтрака на столе.

Я подтянула колени к груди, оперлась спиной о доски. От нечего делать расправила пострадавший подол сарафана. Потом сняла башмаки и принялась рассматривать мозоли на мизинцах, которые так надоедливо болели последнее время.

Ступни у меня маленькие и узкие, но сбиты в кровь. И мозоли противные. А у матушки и у Милки ступни розовые, мягкие, они даже покупали специальную мазь в баночках и ей ноги натирали. Меня и гоняли тогда за ней к торговцу. Мазь приятно пахла, розами. Мне тогда досталось… понюхать, что задержалось на донышке. Тонкий-тонкий прозрачный слой. Я собрала мазь и натерла ей руки, потому что потрескались и болели. Матушка унюхала и заставила трижды перемыть полы в доме, чтоб я на чужое не заглядывалась. А Дэвлин ходил следом и ржал как конь. Мила, правда, не ржала, зато нарочно на свежевымытые полы накрошила хлеба, и мне снова досталось.

Я сидела на земле и размышляла. Это всегда так: когда ничего не делаешь, в голову лезут самые разные мысли. Какие? Например, о том, как я могла бы жить, если бы матушка Тирия была моей родной матерью. Или о том, куда делись мои настоящие родители и почему меня оставили на крыльце этого дома. Я всегда представляла себе свою маму очень красивой, утонченной. Печальной принцессой, которую заперли в самой высокой башне мрачного замка. И, конечно же, она умела читать и писать, и обязательно была очень доброй. А почему она меня бросила? Ну, вдруг меня украли ее враги? О том, что моя родная матушка жива и выбросила меня, потому что не нуждалась в дочке, думать не хотелось.

Потом мысли вернулись к Дэвлину. Он был очень похож на матушку Тирию, рыхлый, рыжий и в веснушках. Когда мы были совсем еще детьми, он вел себя терпимо. Но почему-то когда стали подрастать, нрав у него сделался просто отвратительным. Он был старше на четыре года, и я в двенадцать лет не совсем поняла, зачем он прижал меня к стене всем своим рыхлым телом. А потом, когда полез целоваться, укусила за щеку. Сильно, до крови.

Тогда… меня наказали. А после того случая все, что делал Дэвлин, – это пакости. Разные, всякие, маленькие и не очень. Вот примерно как сейчас. Зачем он меня запер?

Шесть лет прошло уже с того случая. Злопамятный засранец.

За дверью что-то зашуршало, и меня словно пружиной подбросило. Развернувшись, я снова припала к щели. Снаружи была видна чья-то серая юбка, длинная. Юбка колыхалась, я увидела сжатую в кулак руку. Молодую руку.

– Мила! – позвала я. – Это ты? Выпусти!

Молчание. Я не понимала почему. Уж Миле-то не за что на меня злиться. Незачем.

– Мила?

Меня затрясло. Почему она молчит? Что они там задумали?

– Ильса, – наконец сказала она и присела на корточки.

Я увидела ее лицо, круглое, розово-веснушчатое. И даже один глаз увидела, водянисто-серый, в реденьких рыжих ресницах.

– Милочка, выпусти меня, – я вцепилась в плохо оструганные доски, – это Дэвлин меня запер, да? Выпусти, пожалуйста! Матушка злиться будет, а я…

– Ильса, – Мила приблизила губы к щели, – знаешь… я не могу. Не могу выпустить, прости. И это я тебя заперла.

Меня словно холодной водой окатили.

– Но… почему? За что? – Cиплый шепот царапал сжавшееся в спазме горло.

– Матушка приказала. А Дэвлин еще ночью поехал в замок Бреннен.

– Выпусти меня, – прошептала я, – Мила, выпусти…

Упоминание замка Бреннен напрочь лишило способности мыслить. И я заорала, уже не таясь:

– Выпусти! За что? Что я тебе сделала? Я же тебя спасла! Мила-а-а-а!

И заколотила кулаками в доски, сдирая кожу, но уже не чувствуя боли. Потом опомнилась, снова вцепилась в дверь, припала к щелке – серая юбка быстро удалялась.

– Мила-а-а-а!!!

…Вот так. Остается только сидеть на полу. Амбар крепкий, из него не выбраться. А оконце слишком маленькое и слишком высоко, чтобы им воспользоваться.

Снова полезли мысли, непрошеные, неприятные. Почему они так со мной? Если меня отдадут в замок Бреннен, то… я даже не знаю, что со мной станет. Но уверена – это будет во много раз хуже, чем десять оплеух от матушки и лезущий под юбку Дэвлин. Люди, способные ходить в Долину Сна, уже не остаются людьми.

А я… я сделала самую огромную ошибку в своей жизни, не позволив Миле в эту Долину шагнуть.

Каждый добрый поступок наказуем, вот к какому выводу я пришла.

Мысли – бестолковые мысли – раздражали. Я поднялась, стала ходить по амбару, как была, босиком. Когда двигаешься, немного легче.

Значит, замок Бреннен…

Сколько мне осталось? Наверное, уже недолго. Наша деревня в полудне езды от замка. Вернее, от каменного утеса, который стоит, чуть склонившись, любуясь собственным отражением в море. Утес так и называют, «горбатым». А на горбу стоит старый-старый замок, куда нет никому хода – кроме тех, кто может защитить людей от Сонной немочи и от власти духа Урм-аша, проклятого духа Вечного сна. Болтают, что там, за высокими серыми стенами, сложенными из древних камней, сноходцев изготавливают из тех, в ком есть частица духа Пробуждения. Болтают и о том, что тех, кого привозят в Бреннен, сперва потрошат, затем, уже выпотрошенных, вымачивают в больших черных чанах, а вместо внутренностей внутрь кладут солому. Вроде как сноходцы после этого могут вытащить из Долины любого… мне не хотелось, чтобы меня разрезали, словно рыбину, и выпотрошили. Жить хотелось… очень. Любой ценой.

И я ничего не могла сделать. Ни-че-го. От осознания собственного бессилия, невозможности хоть что-нибудь изменить мутило, а во рту пересохло.

А может быть, так даже лучше?

У меня нет никого, кто бы обо мне горевал. Никто не будет ходить на мою могилу, если умру. Ну не Дэвлин же, в самом деле. И даже если меня выпотрошат и набьют соломой… Как-то ведь эти сноходцы остаются живыми? Как-то разъезжают они по королевствам? Еще и плату берут такую, на какую вся наша деревня жила бы год.

Меня начало знобить. Надо было чем-то себя занять, а я не знала, чем. Подошла, погладила корову Марьку. У нее был такой теплый и мягкий нос, и глаза – большие, блестящие, как будто она собиралась заплакать.

– Маречка, – невольно прошептала я, – моя хорошая…

Поняла, что сама уже реву, горячие слезы катились по щекам. Было страшно, но сильнее страха терзало осознание того, что моя приемная семья попросту меня продает. А Милу я ведь вытащила, выхватила у Сонной немочи, успела до того, как ее тело стало превращаться в сухую куколку…

Когда за дверями раздался шум, я только прижалась спиной к загородке, за которой печально стояла Марька. Перед глазами стремительно сгущался туман, сердце трепетало где-то в горле. И как будто издалека-издалека услышала я голос матушки.

– Вот, милостивые государи, вот тут она, наша ласточка. Отдаю, от сердца отрываю. Вы уж не обидьте меня. С двумя детьми остаюсь.

В открывшемся дверном проеме возникли два плечистых мужика в черных доспехах, на головах – шлемы.

– Не надо, – вырвалось у меня жалкое, – матушка, не надо! Пожалуйста! Клянусь, все буду делать и злить вас не буду! Только не отдавайте!

– Молчи, дуреха, – совсем недобро ответила матушка Тирия, – совсем ума лишилась? Да не слушайте ее, государи мои, дурная девка, блажная. Вчера сама просилась.

– Так, может, ты нас обманываешь? Не похоже, чтоб сама просилась, – пророкотал один из мужчин, останавливаясь.

– Милку спросите, милостивые государи! Увидите все как есть. Частица Энне-аша в ней, клянусь Всеми!

– Не надо, – прохныкала я, понимая, что деваться уже некуда.

Двое шагнули ко мне сквозь трепещущее полотнище надвинувшегося обморока.

– Извольте с нами, барышня, – прогудел один из них.

– Нет… нет!

И тут не иначе как безумие меня охватило. Я рванулась вперед, между ними, прямо к распахнутой двери. Дура. Разве женщина может тягаться в ловкости с тренированными воинами?

Они меня так мягко и ловко подхватили под локти, что я даже не сразу поняла: ноги болтаются над землей.

– Идемте, барышня. Не надо бояться.

– Отпустите! – взвизгнула я, извиваясь всем телом, едва не выскакивая из сарафана. – Умоляю, пустите! Я же… никому… дурного не делала… никому…

– Конечно, никому и ничего, – согласились они.

И поволокли прочь из амбара, словно я ничего не весила. Босиком, как была.

Я успела увидеть довольную рожу Дэвлина, опечаленное лицо Милы. Она по воздуху начертила мне вслед оберегающий знак, призывая Всех быть милостивыми. Потом… широкие ступени крыльца сбоку, трещина в беленой стене дома, ветвистая, наискосок. Ворота. Цветущие мальвы, ярко-розовые, бордовые, желтые, раскрытые навстречу солнцу.

Прямо за воротами стояла черная карета, огромная, как мне показалось, без окон. Просто здоровенный черный ящик.

Все так же, без особого труда, но при этом очень аккуратно, меня затолкали внутрь, и снаружи щелкнул запираемый замок. Я свалилась на колени, ноги не держали, и судорожно хватала ртом душный воздух, в котором витали совершенно незнакомые мне запахи. Я бы даже сказала – ароматы, цветочные и свежие, точно первые капли дождя после засухи.

– О, – прозвучал чей-то голос. Мужской, приятный голос. – Надо же, свинарником запахло.

Карета дернулась и покатилась, прочь от дома и навстречу замку Бреннен.

Глава 1

Тропой сноходцев

– Да ну, почему же сразу свинарником? Просто… еще один запах природы, – ответил ему кто-то.

Зрение постепенно привыкало к сумраку кареты, я судорожно сглотнула. По углам, под потолком, раскачивались небольшие кованые фонарики, и блики рыжеватого света плясали по мягкой обивке и по тем, кто уже находился внутри.

На одном диване сидели два молодых мужчины, отменно одетые, сразу видно, что из благородных. Тот, что поближе ко мне, жгучий светлоглазый брюнет, оказался очень красивым – ну прямо принц из сказки. И он же, морщась, старательно зажимал нос кружевным платком. Второй мужчина был светловолос, но и близко не так красив, как первый. В свете фонариков я рассмотрела, что глаза у него темные, почти черные. Кажется, он мне улыбнулся, но улыбка получилась жутковатая: двигалась только одна половина лица, вторая застыла, словно часть вечно равнодушной маски.

На втором диване, в уголке, сидела девушка, тоже очень хорошо одетая – настоящая куколка. Темноволосая. И глаза такие выразительные, карие, как у лани, в густых ресницах – таких, что даже взгляд казался бархатным.

– Энне-аш воистину неразборчив, – надменно прогнусавил брюнет с платком. – Надо же, никогда не думал, что он обращает свой взор на селянок!

– Благословенный Энне-аш может обратить свой взор на любого, – поучительно заметил светловолосый, – и в этом наше счастье и спасение.

А потом он вдруг поднялся, сделал шаг ко мне и протянул руку.

– Поднимайтесь. Никто здесь не причинит вам вреда.

И снова улыбнулся, а я… все стояла на коленях и словно завороженная смотрела на эту его жутковатую ухмылку и никак не решалась прикоснуться к его чистым и наверняка пахнущим одеколоном пальцам. Мои-то были грязными, в мозолях и трещинах.

– Давайте-давайте, – добродушно сказал мужчина, – ну?

И испытующе уставился на меня. Совсем не добродушно. Взгляд резал похлеще тех серпов, которыми срезают колосья. Я решилась. Подала руку, а он сперва сжал ее, а затем просто наклонился, подхватил меня под локти и дернул вверх, ставя на ноги. Подтолкнул чуть назад, и я плюхнулась на диван, тот самый, на котором в уголке молча сидела разодетая в пух и прах девушка с глазами лани.

Мужчина вернулся на свое место, закинул ногу на ногу. Башмаки… нет, туфли были у него дорогущие, такие красивые… Хорошо, что в карете темно, потому что я, похоже, начала стремительно краснеть: оттого, что они все одеты и обуты, а я босая, с грязными руками и ногами, да еще и в старом линялом сарафане, и коса растрепалась.

– Больше уже ни за кем заезжать не будут, наверное, – сказал светловолосый.

– Могли бы сперва нас отвезти, а потом уже… за этой, – буркнул брюнет. Он все еще подносил к носу платок, а на меня и вовсе не смотрел.

Зато внимательно смотрел светловолосый.

– Как тебя зовут? – внезапно спросил он.

Щеки нещадно горели, но я все же подняла глаза и выдохнула.

– Ильса… Ильсара, господин.

– Я тебе не господин, – он улыбнулся, – в замке Бреннен все равны. Все, кто при рождении заполучил частицу духа Пробуждения.

– Возражаю, – прогнусавил брюнет, – вот этой вот… я был и буду господином. И настаиваю, чтобы ко мне она обращалась именно так и никак иначе. А лучше пусть вообще не обращается. Нам с ней даже на одной лавке делать нечего.

Мне показалось, что при этих словах светловолосый чуть заметно улыбнулся – но его половинчатая улыбка так же быстро исчезла. Он серьезно посмотрел на меня.

– Ну, раз у нас все вот так… Тогда я представлю тебе собравшихся. Начнем с дам. – Он отвесил шутливый поклон в мою сторону и продолжил: – Вот эта девушка, что рядом с тобой, – Габриэль де Сарзи. А этот грозный аристократ – Тибриус ар Мориш ар Дьюс. Был бы наследником герцогства, да не вышло. Энне-аш решил его избрать как сосуд для частицы себя.

Тут мне показалось, что брюнет, наследный герцог, прямо заскрежетал зубами, но почему-то промолчал.

– И, наконец, я. Альберт Ливес, воспитанник Школы Парящих. Если бы наставники не узнали о том, что я тоже несу в себе частицу духа Пробуждения, то мог бы тоже стать наставником…

И он, как мне показалось, глубоко вздохнул.

Потом снова улыбнулся.

– А у тебя есть фамилия?

Я пожала плечами. Какая фамилия может быть у сироты, подброшенной на крыльцо крестьянского дома? Даже имя мне дал жрец Всех, когда его позвали к найденному на крыльце младенцу.

– Понятно, – сказал Альберт. – Ну, значит, я буду называть тебя просто Ильсой. Или Ильсарой? Как тебе больше нравится?

– Красивое имя, – вдруг подала голос девушка.

У нее оказался довольно тонкий и нежный, словно россыпь хрустальных колокольчиков, голосок. Наверное, с таким голосом она могла бы петь в храме Всех.

– Даже звучит аристократично, – добавила она. – Мне нравится «Ильсара».

И прозвучало мое имя так непривычно, так чуждо… как будто и не мое вовсе.

– Меня всегда называли Ильсой, – тихо сказала я и обхватила себя руками.

– Ну хорошо. Ильса так Ильса, – согласился Альберт.

Тибриус ар Мориш ар Дьюс ничего не сказал, уставился в потолок кареты.

Нас немного потряхивало на ухабах. Фонарики раскачивались. Пахло цветами, свежестью, а еще новой кожей. В карете воцарилось молчание. Альберт откинулся на спинку дивана и, казалось, задремал, утратив ко мне какой-либо интерес. Габриэль де Сарзи тоже устроилась в уголке, сложила тонкие руки на груди и прикрыла глаза.

Я вздохнула. Мерные покачивания кареты и скрип рессор помимо воли навевали сон. Я еще раз оглядела своих попутчиков. И как они могут так спокойно спать, если будут выпотрошены и набиты соломой?

И тут закралось в душу подозрение, что нам, деревенским, сильно недоговаривали. Или наоборот, говорили слишком много, куда больше того, что происходило в замке Бреннен на самом деле. А если это так, то, возможно, и неплохо то, что меня забрали от матушки Тирии?

Я забилась в уголок дивана, натянула на коленки сарафан, так, чтоб было поменьше видно мои босые ноги, и задумалась.

Сидела и вспоминала… О том, как все узнали о частице духа Пробуждения во мне.

* * *

Мы привыкли жить в окружении духов. Их очень много, всех не запомнишь – наверное, именно поэтому самые большие, самые лучшие храмы посвящали Всем. Чтоб никого не обидеть и не прогневить. Духи были очень разные: добрые, злые, честные, хитрые – и по большей части не трогали людей. Разве что дух Огня мог вдохнуть частицу себя в новорожденного – и тогда, начиная с определенного возраста, малыш мог спокойно жонглировать горящими углями. Или, например, если ребенка коснулся дух Грозы, такой человек был способен эту самую грозу призвать. Если частица духа в нем была большой, то и призываемая гроза становилась страшной бурей. Маленькая частица, соответственно, позволяла вызвать теплый дождик и ветер. Я даже один раз видела, как во время засухи пригласили старуху, сгорбленную и седую – годы согнули ее дугой, так что ее нос оказался где-то на уровне моей талии. Старуха эта обошла вокруг деревни, вышла в поле и очень долго там стояла, опираясь на клюку. А потом как-то быстро небо затянуло черными тучами, и полило так, что деревню едва не смыло. В амбаре было воды по щиколотку, и матушка верещала как резаная, требовала, чтоб я воду вычерпала. А как ее вычерпаешь, если она повсюду?

В общем, духов было много, но только два из них очень активно вмешивались в жизнь людей: это Энне-аш, дух Пробуждения, и Урм-аш, дух Сонной немочи.

Наверное, духи эти что-то не поделили между собой или еще как-то повздорили, нам неизвестно. Но определенно они друг друга ненавидели и были готовы истребить, почему-то втягивая в свои войны нас, обычных смертных. Урм-аш, судя по всему, был злым, жадным и хищным. Он обосновался в Долине Сна и любил заманивать к себе людские души. Делал он это, когда человек засыпал. Вот просто засыпал кто-нибудь – и уже не просыпался, буди – не буди. Некоторое время человек, которым овладела Сонная немочь, еще дышал… А потом превращался в куколку. Я никогда не видела, как это, – но слышала, что тело ссыхается, кожа делается словно бумага, если тронуть ее пальцем, то порвется… А внутри – ничего. Пустота. Все внутренности тоже ссохлись, превратились в труху.

Однако всех этих ужасов можно было избежать, если вовремя позвать сноходца, того самого, которого выпотрошили в замке Бреннен и набили соломой. Тогда, если заболевший Сонной немочью еще дышал, сноходец уходил в Долину Сна и как-то умудрялся привести заблудившуюся душу обратно и водворить ее в тело.

Вот на этом-то я и попалась.

Так уж получилось, что однажды я пришла убираться в спальне Милы. Утро было позднее, а Милка все еще бессовестно дрыхла. Я специально стала греметь дужкой ведра и с грохотом отодвигать стулья, но Мила и не думала просыпаться. Когда я дошла до мытья полов под кроватью, у меня руки так и чесались подергать ее за косы, я остановилась над спящей, размышляя, насколько мне за это попадет от матушки… И вдруг увидела.

Я увидела, что Мила стоит рядом с кроватью – и одновременно лежит на ней. А еще, что Мила – та, которая стоит, – опутана тонкой багровой паутиной, блестящей, кое-где, как мне тогда показалось, в мелких кровавых сгустках. Паутина эта тянула Милу к пятну, которое походило на марево над пашней в жаркий день. Пятно колыхалось, расплывалось, и с каждым мгновением Мила пододвигалась к нему все ближе и ближе.

– Мила, – выдохнула я, немея от ужаса.

Как же так?

Вот же она, дрыхнет себе на кровати.

И вместе с тем…

А Милка смотрела на меня так умоляюще-пронзительно и при этом молчала, что у меня дыхание застряло в горле. Я разглядела, почему она не может говорить, ее рот был зашит все теми же кровавыми стежками.

Все решилось в считаные мгновения.

Уже совершенно не соображая, что происходит, я протянула вперед руки, рванула к себе Милку, ту, которая стояла над собственным же телом. Я ее схватила за предплечья, поверх рукавов сорочки, изо всех сил дернула. Паутина лопалась с треском, и в тот миг, когда лопнула последняя липкая нить, Милка наконец подалась ко мне – а у меня под пальцами ее тело вдруг стало мягким, словно пух, и распалось золотой пылью.

– Милка, – прошептала я, и потом крикнула: – Мила-а-а-а!

– Ильса, – хрипло позвала та Милка, которая лежала на кровати и теперь проснулась, – что… было? Я помню, как меня куда-то затягивало… И спальня вся сделалась прозрачной, а ты…

Благословенный дух Пробуждения, Энне-аш, оставил во мне кусочек себя самого.

Именно поэтому я и увидела, как Милка уходит в Долину Сна, и именно поэтому успела ее схватить.

Ну а дальше… Говорят, Сонная немочь не забирает дважды. Мила была в безопасности.

А за регистрацию сноходца отваливали целое состояние.

Даже матушка живо сообразила, что же произошло в спальне. И теперь я еду в темной карете без окон, одна среди аристократов, прячу свои ужасные ноги и руки. Но страх потихоньку отступает. Они ведь не боятся того, что с ними сделают в замке Бреннен? Возможно, не все так плохо?

Карета остановилась.

Альберт приоткрыл глаза, встряхнулся.

– Ну, приехали.

* * *

Замок Бреннен встретил нас торжественной, почти потусторонней тишиной и пустотой. Когда я выбиралась из кареты – последняя, прячась за спины несостоявшегося герцога и Альберта, – почему-то ожидала марширующие шеренги защитников замка в черных балахонах, толпу отмеченных духами. Но нет. Ничего такого не случилось. Внутренний двор оказался совершенно пустым, безжизненным. Приоткрыв рот, я рассматривала внешнее кольцо замковой стены, по внутренней стороне которой паучьими лапами разбегались многочисленные деревянные лестницы и закрытые коридоры, огромное центральное строение, закрывшее полнеба, с беспорядочно разбросанными стрельчатыми окнами, в стеклах которых отражалось солнце. Деревянная черепица тускло блестела старым серебром, точно так же, как серебряные ложки матушки, когда их начистишь мелом. И все это… оказалось настолько красиво и величественно, что я не сразу сообразила: меня окликнули.

Оказывается, глазея на замок, я пропустила самое важное: к нам подошел высокий мужчина, немолодой уже, седоватый. Он был облачен в богатое одеяние из черного бархата – что-то вроде многослойной туники, длинной, ниже колен, – а на груди золотились вышитые звезды и еще какие-то символы. И теперь он строго уставился на меня. Альберт посторонился, давая этому господину меня рассмотреть. Я осторожно взглянула в лицо незнакомцу и поразилась тому, какой у него молодой и цепкий взгляд. А глаза цветом как ягоды ежевики…

– Барышня, вы оглохли? – сухо повторил он, сверля меня тяжелым и не сулящим ничего хорошего взглядом.

– Я… простите…

Он был таким… манерным, таким роскошным, и вышивка на груди так и искрилась, так и переливалась. Вконец смутившись, я обреченно уставилась на него, ожидая… Чего? Я и сама не знала. Матушка обычно награждала оплеухой, ее муж разражался непристойной бранью. Этот господин… казалось, мог ударить, сильно ударить. И я невольно втянула голову в плечи, надеясь, что мой никчемный вид вызовет жалость.

– Я поинтересовался, как вас зовут, – вкрадчиво поинтересовался мужчина, даже не шевельнувшись, не сделав ни единого движения в мою сторону. – Вам ведь несложно ответить?

Кажется, его герцогство презрительно фыркнул.

А я набрала воздуха побольше и сказала:

– Ильсара, господин. Меня зовут Ильсара.

– А фамилия?

Тяжелый взгляд скользнул по мне снизу вверх и обратно, мне показалось, что мужчина скривился. Все-таки… Какой он… Явно не крестьянских кровей. Красивый, хоть и не молод уже. Мне вообще не доводилось встречать мужчин, которые бы старились красиво. В деревне, на тяжелой работе, мужики быстро превращались в сморщенных, сгорбленных и искореженных жизнью.

– У меня нет фамилии, простите.

Кажется, он пробормотал: «ожидаемо», но тут же спохватился и даже улыбнулся. Скупо так, но от этой улыбки его лицо вдруг стало очень приятным и располагающим. Он еще раз оглядел всех нас и сказал, уже громко:

– Итак, будущие коллеги. Отныне вы – адепты замка Бреннен. Это означает, что вы будете единственной защитой людей от Сонной немочи и отныне ваш путь будет пролегать очень близко к Долине Сна. Меня зовут Орнус Брист, я буду вашим личным наставником. А теперь прошу следовать за мной, я покажу вам ваши комнаты.

И мы потянулись следом, я – в хвосте. Не поперек же господ лезть. Передо мной семенила Габриэль де Сарзи, и более всего на свете я боялась засмотреться и наступить на край ее прекрасного муслинового платья.

А посмотреть было на что. Внутри замок Бреннен оказался столь красиво и дорого отделан, что захватывало дух. Стены украшала изысканная резьба по камню, какие-то непонятные символы, сплетающиеся в длинные орнаменты, и красочные гобелены, такие большие, что у меня в голове не умещалось, как вообще можно сделать такое. На гобеленах пировали прекрасные дамы и рыцари, охотились на диких зверей неведомые мне короли, пастухи обнимали пастушек на фоне прелестных кудрявых овечек – и все это среди невиданных цветов, то ли придуманных мастерицами, то ли попросту растущих в других королевствах.

Орнус Брист показал нам трапезную, не слишком большую, уставленную тяжелыми дубовыми столами, показал вход в купальни, не забыв добавить, мол, сюда приложили руку отмеченные духом Воды, сами потом увидите. Потом он оставил Альберта и Тибриуса на разветвлении широкой лестницы и повел нас с Габриэль наверх, поясняя, что сейчас мы придем на женскую половину, где живут и другие адептки, и там он нас и оставит, а сам покажет комнаты мужчинам.

– А это ваша, барышни, комната, – наконец сказал Орнус Брист, останавливаясь перед высокой дверью, точно так же покрытой резьбой. – Замков у нас на дверях нет, но вы сможете, если захотите, запираться на ночь на щеколду. Ваши вещи принесет слуга. Те, которые вы привезли с собой. Позже, если что-то понадобится, сможете купить.

Он распахнул дверь, пропуская внутрь Габриэль, но когда я хотела на цыпочках идти следом, крепко взял меня за локоть.

– А вы, Ильсара, задержитесь.

И плотно дверь закрыл. Мы остались одни в сумрачном коридоре, я невольно попятилась, попыталась вырвать руку из крепких пальцев, но тут же поняла, что меня никто не держит.

Орнус Брист хмуро смотрел на меня и молчал. А я не понимала, что ему нужно, и от этого сердце зашлось в рваном беге, а спина мгновенно вспотела.

– Я так понимаю, у вас больше ничего нет? – Красноречивый взгляд в сторону моего сарафана и на босые ноги.

– Нет, – прошептала я, краснея.

– То есть ни одежды, ни белья, ни обуви, – задумчиво уточнил Брист, хмуря брови.

– Нет.

Он почесал подбородок, все так же рассматривая меня, а затем спросил:

– Откуда вы взялись, Ильсара?

– Я сирота, – буркнула, опуская взгляд, – меня воспитывала матушка Тирия по доброте сердечной.

– Ну да, конечно, и вы ей заменили всех сезонных работников, – небрежный кивок на мои руки. – Хорошо, я все понял. Вам сейчас принесут свежее белье и платье адептки, уж не обессудьте, какое найдем. И башмаки. Оденетесь после того, как побываете в купальне. Надеюсь, вшей у вас нет?

У меня появилось желание немедленно провалиться сквозь пол.

– Нет, – почти беззвучно проронила я, понимая, что еще немного, и расплачусь.

– Не обижайтесь, – сдержанно сказал Брист. – Я должен был спросить. Наверняка вы и читать не умеете?

– Я умею за скотиной ходить, – горячая капля медленно поползла по щеке, – и готовить. И прясть. И огород полоть…

– Прекрасные умения, но здесь они вам не пригодятся.

Внезапно я почувствовала его теплые и жесткие пальцы на своем лице, он приподнял мой подбородок.

– Не плачьте, – ежевичные глаза улыбались, – замок Бреннен, конечно, не самое безопасное место, но, если соблюдать все правила, с вами все будет хорошо. Мы побеседуем чуть позже.

Я как завороженная смотрела на него и не могла шевельнуться. Никто. Еще никто себя так не вел со мной. Так странно. Так чудесно и непривычно. Орнус Брист – первый человек, который вел себя так, словно я ему ровня. Ну или почти…

– Идите, – снова скупая улыбка, – отдохните. Потом вымоетесь. Ровно в шесть часов у вас назначено собеседование, и мне бы хотелось вас видеть одетой, причесанной и хотя бы не рыдающей.

Он опустил руку, кивнул, а потом повернулся и пошел прочь. А я… не удержалась.

– Мастер Брист!

Остановился, обернулся.

– Да, Ильсара?

– Вы… сноходец?

Он пожал плечами.

– Разумеется.

– А вас… не выпотрошили и не набили соломой?

– Что за чушь вы несете? – трагическим тоном поинтересовался он. – И вот это про нас рассказывают в вашей деревне или откуда вы там взялись?

Я сглотнула и кивнула. Ох, только бы не разозлить.

– Не переживайте, милая моя, вас никто потрошить не будет. – Он усмехнулся, блеснул глазами в полумраке и пошел прочь.

А я, от всего пережитого трясясь как лист, потянула на себя дверь нашей общей с Габриэль комнаты и шагнула вперед.

С ума сойти. Мне придется жить в одной комнате с аристократкой, Габриэль де Сарзи. Нет, все это просто невозможно.

* * *

Комната оказалась просторной, с камином. Окно было одно, и кровать рядом с ним ожидаемо заняла Габриэль. Она сосредоточенно копошилась в своем красивом кожаном чемоданчике и что-то бурчала под нос. Я молча подошла к свободной кровати и присела на краешек. Пачкать плотное тканое покрывало не хотелось. Габриэль молчала, не замечая меня и продолжая свое занятие. Я тоже не знала, что делать и как себя вести, надо было дождаться обещанной одежды, потом пойти искупаться и приготовиться к собеседованию. В голову лезли разные глупости. Должна ли я называть Габриэль госпожой? Должна ли я заговорить первой, нам ведь жить вместе? И этот мастер Брист, о чем он будет меня расспрашивать? Немного страшно… и любопытно одновременно. В животе как будто поселилась сотня бабочек-капустниц, и все они трепещут крылышками, щекочут… забавно так щекочут.

Я наблюдала, как юная де Сарзи разложила на покрывале содержимое деревянной шкатулки. Там было столько блестящих коробочек и склянок! А еще костяные гребни, резные, такие необычные, маленькие, заколки для волос и еще много интересных вещиц, о назначении которых догадаться невозможно.

Я рассматривала и саму Габриэль: хрупкая шатенка с глазами олененка, каждое ее движение было изящным и скупым одновременно. Я бы сказала – отточенным и выверенным годами строгого воспитания. И платье такого красивого коричневого оттенка. Даже Мила никогда не носила таких, откуда у дочки зажиточной крестьянки столько денег.

Неожиданно Габриэль отложила в сторону свои вещицы и посмотрела в упор на меня – тоскливо и испуганно. А у меня как будто гора с плеч свалилась: я думала, что останусь один на один с заносчивой аристократкой, а оказалась рядом с просто перепуганной и опечаленной девушкой, которая по душевному состоянию не так далеко ушла от меня.

– Что скажешь? – тихо спросила Габриэль де Сарзи.

Я пожала плечами. Не знаю, о чем говорить, что говорить.

– Как ты здесь оказалась? – снова вопрос.

И посмотрела на мои руки. Почему-то все на них глазели, как будто это было самым главным во мне.

– Я спасла сестру, – растерянно промямлила я, – и матушка узнала, что во мне частица духа Пробуждения. Поэтому меня заперли в амбаре и позвали сноходцев.

– Понятно, – Габриэль вздохнула, – ничего хорошего. У меня тоже… ничего хорошего. Но я думаю, что пусть лучше здесь, чем замуж. Хотя, что уж там, я мечтала о семье.

И снова посмотрела на меня так пронзительно-грустно, что захотелось как-то ее утешить. Ну или хотя бы развлечь разговором.

– Если вы…

– Ты. Мы здесь все одинаковые, помнишь?

– Если… ты хотела семью, то почему же здесь лучше, чем замуж?

Габриэль потерла кончик аристократичного носика и покачала головой.

– Потому что мой жених меня старше на сорок лет. Представляешь, каково это, – каждый вечер ложиться в постель со старым, обрюзгшим и вонючим маркизом?

– На сорок лет!

Я не знала, что и сказать. Конечно, в нашей деревне бывали неравные браки. Даже староста, овдовев, взял себе ладную шестнадцатилетнюю девку, но старосте чуть за тридцать, он рослый и крепкий мужик. А до шестидесяти у нас вообще редко кто доживал, и шестьдесят лет считалось очень почтенным возрастом.

– На сорок лет, – эхом откликнулась Габриэль, – так что, думаю, уж лучше стать сноходцем и приносить пользу людям, чем превратиться в игрушку престарелого самодура.

– Да, наверное, – согласилась я. И почему-то сообщила: – А у меня не было женихов. Не до них было.

– Оно и видно, – фыркнула Габриэль, – стоит только посмотреть на твои руки.

– У тех, кто в деревне много работает, всегда такие руки, – твердо сказала я, глядя в глаза олененку.

– Не обижайся, пожалуйста. Это не упрек. Только вот… Ты точно крестьянка? Понимаешь, я смотрю на твои руки – они очень маленькие, изящные. Но при этом в совершенно ужасном состоянии. Они не должны быть такими, понимаешь?

Я вздохнула. Ну что ей ответить?

– Меня подбросили на крыльцо матушке. Я не знаю, кто мои родители. Ну а руки… меня ведь никто не спрашивал, хочу ли я делать ту или иную работу.

– Понятно, – сказала Габриэль задумчиво. – Ну ничего. Мы приведем в порядок и твои руки, и ноги.

– Мы?

– Ну да, – она слабо улыбнулась, – мы же будем жить в одной комнате. И, наверное, должны стать подругами или что-то вроде того.

А потом добавила мрачно:

– У меня никогда не было подруги. Сама не знаю, что с этими подругами делать.

В этот миг в дверь аккуратно постучались, Габриэль, сорвавшись с места, побежала открывать. И сразу вернулась с пухлым свертком, положила его на мою кровать.

– Вот, принимай. Я думаю, все это тебе! И пойдем, наконец, купаться. Я жутко пропотела, пока добирались.

Я тоже хотела помыться и поэтому принялась торопливо раскладывать то, что мне принесли. А там… я мысленно поблагодарила мастера Бриста, потому что, думаю, это он распорядился обо всем. А может быть, даже сам что-то подбирал.

Там было белье, настоящее. Из недорогой бязи, но совершенно новое. Две нижних сорочки, платье со шнуровкой по бокам, смешные панталоны, две пары чулок (одни шерстяные) и туфли. В довершение ко всему халат и еще одна сорочка, длинная-длинная и такая широкая, что я в ней просто утону. И большое мягкое полотенце. А в маленьком деревянном ящичке обнаружилась странная щеточка на длинной ручке и круглая жестяная баночка, от которой пахло мятой.

– Отлично, – сказала Габриэль, которая тоже все это рассматривала. – Теперь бери, что нужно, и пойдем наконец купаться.

Я все рассматривала содержимое ящичка, с ужасом понимая, что понятия не имею, что со всем этим делать.

– Ты что, зубы никогда не чистила? – вкрадчиво спросила Габриэль.

– Чистила, конечно! Щепочками…

Она вздохнула.

– Это же зубная щетка и зубной порошок. Ну пойдем уже, а? Не уверена, что у них там есть мыло, возьму свое. Вот, и ты держи.

И положила мне на край кровати брусок мыла, который одуряюще пах розами, и совершенно новую мочалку.

* * *

Мы без приключений добрались до купален, по пути встретив лишь двух служанок, торопящихся куда-то со стопками наглаженного белья. Внутри все оказалось отделано белым камнем с темными прожилками, Габриэль назвала его «мрамор». Взяли по большому тазу, разделись и приступили к мытью. Надо сказать, не просто так мастер Брист обратил наше внимание на устройство купален. В центре располагался небольшой круглый бассейн, где весело пузырилась теплая вода. Вокруг бассейна были расставлены мраморные же скамьи, куда полагалось садиться или ставить свой таз. А вода, которой мы поливались, стекала в отверстия в полу. Просто и удобно.

Я, наверное, раза три намыливалась, оттирая с себя всю въевшуюся грязь. И волосы… Это ж не зола, это настоящее ароматное мыло, какое мне за всю жизнь ни разу в руки не давали. Вернее, давали, но только для того, чтобы донести из лавки до дома и отдать матушке. И мне почему-то казалось, что вместе с грязью с меня сходит и уносится с теплой водой все старое, а я, как будто заново родившись, ступаю на порог новой жизни. От осознания этого почему-то было больно и свербело в горле, и я боялась расплакаться перед Габриэль, потому как причин для слез вроде и нет, а рыдать просто так казалось стыдным.

Потом, вытершись, просушив волосы, я оделась в чистое, обулась и стала ждать Габриэль, которая не торопилась. Туфли оказались велики, но самую малость, и так было даже удобнее.

У выхода висело большое зеркало, и я – бочком-бочком – но все-таки решилась в него посмотреть. Жутко было любопытно, какой же я стала.

Из мутноватой глубины на меня растерянно уставилась нарядная кукла с гривой черных волос и синими глазами. Как странно. Я никогда не рассматривала себя, и вот сейчас вдруг почувствовала, что это не я – кто-то совсем другой. Платье из недорогой серой ткани с белым воротничком преобразило меня просто невероятно. И туфли. Очень мягкие, такие никогда не набьют мозолей…

И вот эти глазищи, на пол-лица, какие-то кошачьи. И лицо худое, треугольное. И узкий прямой нос.

– Ты красивая. – За плечом вдруг возникла Габриэль, замотанная в полотенце. – Ты точно крестьянка, м?

– Я не знаю, – покачала я головой, опустила взгляд.

А потом, спохватившись, принялась заплетать косы. Мысли в голове снова толкались самые глупые. Я почему-то вспомнила, как Дэвлин все норовил меня зажать в углу, и задумалась о том, что, возможно, он тоже считал меня красивой. Но при этом отчего-то называл свиным отродьем и уродкой…

– Идем в комнату, – за плечом снова возникла Габриэль, – я с собой привезла все, что нам может понадобиться. А потом напишу родителям, еще попрошу. Или сами купим.

– Откуда у меня деньги… – Настроение вмиг испортилось.

– Думаю, тебе выделят какое-то довольствие, – серьезно сказала она. – Видишь ли, сноходцы – это самые богатые люди в пяти ближайших королевствах. Возможно, богаче самих королей.

– Почему же тогда короли не отберут у них богатства? – В моем представлении не было никого жаднее правителей.

– Ну как почему.

Мы уже выходили из купален, и Габриэль взяла меня под руку.

Аристократка. Меня. Под руку.

– Потому что каждый король хочет пожить подольше и не превратиться в куколку, когда за ним придет Сонная немочь, – поучительным тоном сказала Габриэль и весело рассмеялась.

– Можно сноходца заставить, – возразила я, – заковать в цепи.

– А вот и нет! Потому что сноходец просто уйдет в Долину Сна, и никакие цепи его не удержат. Так-то.

Ее смех зазвенел колокольчиком под сводами старого замка Бреннен, а мне почему-то стало легко и весело. Так, словно вот сию минуту я могла распахнуть крылья и взлететь.

Глава 2

Тайная комната

За мной пришли чуть раньше, в пять, словно наставники решили прежде всего убедиться в моем… Даре? Или, наоборот, полной бесполезности? Раздумывая над этим, я шагала за высоким охранником в черных латах, и мне очень хотелось спросить, каким образом будет проходить та самая беседа. Но, понятное дело, я ничего не спросила и послушно дошла до нужной двери в нужном крыле замка. Надо сказать, здесь все немного отличалось от того, что я видела в крыле, куда селили адептов. Как-то мрачно, не обжито. Кое-где штукатурка даже дала трещины, и невероятно красивые и сложные фрески местами начали осыпаться. А еще мы шли такими извилистыми коридорами, сворачивали такое количество раз, что я усомнилась в том, что смогу самостоятельно найти дорогу обратно. Впрочем, это не сильно пугало: замок не пустует, и даже если заплутаю, меня кто-нибудь да найдет.

Потом охранник постучался, распахнул передо мной дверь – и в глаза брызнул яркий свет. В этой небольшой комнате было жарко от множества горящих свечей. Я вплыла внутрь сквозь теплый, душный и пахнущий горячим воском воздух и остановилась перед длинным столом, за которым и сидели наставники.

Обежав взглядом собравшихся, я отметила, что место в середине занимает очень светлый блондин, такой светлый, каких я еще никогда и не видела. Я невольно сглотнула, поняв, что у него красноватые радужки, но кое-как взяла себя в руки. Мастер Брист сидел по правую руку от красноглазого чудовища, рядом с ним расположилась моложавая брюнетка, худенькая и маленькая. Еще двое сидели по другую сторону стола, мужчины, похожие друг на друга как две капли воды, оба медно-рыжие и темноглазые. И все присутствующие здесь не были старыми, мастер Брист – старше прочих, но не дряхлый, видно, что еще есть в теле и сила, и ловкость.

– Присаживайтесь, Ильсара, – мягко проговорил блондин в центре, перед этим отметив что-то в бумаге, лежащей перед ним.

Вконец растерявшись, я пошарила взглядом по комнате, сообразила, что рядом со столом – как раз напротив красноглазого – стоит стул. Уже садясь, поймала взгляд Бриста, и мне показалось, что он ободряюще кивнул и чуть заметно улыбнулся.

А потом я попала в плен кровавых глаз.

– Итак, – произнесло чудовище очень приятным, бархатистым голосом, – вас зовут Ильсара, фамилия неизвестна. Хотите взять фамилию семьи, которая вас приютила?

– Нет, – сорвалось с губ прежде, чем я подумала.

Кажется, чудовище хмыкнуло. Я… невольно посмотрела на его руки, он сплел пальцы шалашиком. Ухоженные, чистые. Не то что мои.

– Хорошо, мы не будем настаивать. Но здесь принято иметь какую-то фамилию, так что подумайте на досуге и придумайте себе… что-нибудь. – Он несколько мгновений меня пристально рассматривал, затем продолжил: – Меня зовут Кодеус Клайс, и я – глава замка Бреннен и этого приората сноходцев. Я не буду ничего вам преподавать, поскольку мои задачи состоят в ином. Далее. Рядом вы видите вашего наставника, мастера Орнуса Бриста. Он будет заниматься вашим становлением как носительницы частицы Энне-аша. Со всеми вопросами обращаться к нему. Мастер Гвейла Шиниас, – брюнетка сдержанно кивнула, – будет учить вас искусству привязки. О том, что это такое, уже завтра расскажет сама она. По левую сторону от меня вы видите Ригерта и Рокрета Шезми, да, они братья и мастера поиска и перемещений в печально известной Долине Сна.

Он умолк, все еще сверля меня страшным взглядом. А я… что я должна была сделать? Поклониться им?

Окончательно смешавшись, я кое-как поднялась и молча поклонилась, как меня приучили кланяться старосте.

– И что это вы вытворяете? – ядовито спросил Клайс. – Где это вас научили такому?

Кажется, мастер Брист предупреждающе кашлянул, Клайс обменялся с ним быстрыми взглядами.

– Садитесь, Ильсара, – махнул он холеной рукой. – Вас никто здесь не хочет обидеть. Но, судя по всему, некоторые проблемы у нас будут. Скажите, вы обучены грамоте?

Я мотнула головой, с преувеличенным вниманием рассматривая подол своего новенького платья.

– Орнус, все это придется делать, – последовал незамедлительный приказ. – И делать придется тебе.

– Это не страшно, – мягко ответил мастер Брист. – Мы справимся, правда, Ильсара?

Я осторожно посмотрела на него: Брист чуть заметно улыбался.

– Да… я готова.

– Расскажите нам, как впервые в вас проявился дух Пробуждения, – скомандовал глава замка Бреннен.

– Я…

И снова воспоминания нахлынули душной волной.

И я рассказывала. О том, что чувствовала, о том, как это страшно, отвратительно… но Милу нужно было спасти, я не могла дать ей погибнуть. А они меня потом продали, так подло, даже не предупредив.

Когда я умолкла, в комнате воцарилась тишина, ватная, давящая и неприятная.

– Любопытно, – первой подала голос мастер Шиниас, – про нитки нам еще никто не рассказывал.

– Похоже на то, что изрядно повышена чувствительность, – высказался кто-то из братьев Шезми, я так и не запомнила, кто из них кто.

– Коллеги, я бы предложил не гадать, а проверить, насколько все серьезно. Возможно, барышне примерещилось, – снова Клайс.

Я удивленно моргнула, когда он откуда-то из ящика достал плоскую коробку и поставил ее передо мной. Сдвинул крышку. Внутри оказалась россыпь мелких предметов: пуговицы, оторванные от одежды, мелкие монетки, обломок гребня, ленточка, очень старая, местами засаленная чужими прикосновениями…

– Возьмите что-нибудь, рассмотрите, – приказал Клайс. – Попытайтесь почувствовать каждый из этих предметов… И скажите мне, что вы думаете об их хозяевах.

«Да что я могу сказать об их хозяевах?» – мысленно ужаснулась я, но все же протянула руку и взяла первое, что попалось.

Это оказалась тяжелая серебряная пуговица с неизвестным мне гербом: василиск извивался вокруг солнца.

– Не торопитесь, – вдруг вмешался мастер Брист. – Закройте глаза. Попробуйте почувствовать эту вещь. Попробуйте представить себе ее хозяина. В любом случае не торопитесь.

Я послушалась. Закрыла глаза, стараясь забыть о том, где нахожусь. Сжала в кулаке пуговицу, она была приятно-холодной и почему-то совершенно не желала нагреваться от тепла моей ладони. Затаив дыхание, я вслушивалась в собственные ощущения, и с каждым мгновением мне делалось все страшнее – потому что я не чувствовала ничего. Вообще ничего, пустоту. Только пустоту и холод.

Меня выгонят отсюда? Я вернусь к матушке Тирии?

Но почему-то возвращаться уже не хотелось. В стенах замка Бреннен я внезапно почувствовала себя человеком, а не рабочими руками, которые было так удобно использовать.

– Ну, что? – тихо спросил мастер Брист. – Не бойтесь, говорите, что почувствовали?

– Пустоту, – пересохшими губами прошептала я. Потом виновато посмотрела на Бриста. Он разочарован?

Но нет, наставник снова улыбнулся.

– Все правильно, вы и должны были почувствовать пустоту, – сказал Кодеус Клайс, – владелец этой пуговицы давным-давно мертв. Берите следующий предмет.

Пальцы дрожали, когда я отложила в сторону пуговицу и потянулась за следующей вещицей. Зачем-то взяла обрывок ленточки, сжала в кулаке, снова закрыла глаза.

Ленточка молчала, не торопясь раскрывать мне судьбу своей владелицы. Она не была ни холодной, ни горячей – просто старой и грязной шелковой ленточкой, которая когда-то имела цвет, а теперь превратилась в поблекшую тряпочку.

Я невольно облизнула губы.

Что я должна сделать с собой, чтобы почувствовать?

И что именно нужно чувствовать?

Внезапно кожу ладони словно ожгло. Я открыла глаза, но… все поплыло. Яркие огоньки свечей, добротная мебель, наставники – все вдруг подернулось густым туманом, сквозь который…

Снова паутина. Та самая, которая тянула тогда Милку. Такими же нитками был зашит ее рот, и поэтому Милка не могла кричать.

Только теперь паутина была везде. И сноходцы… Они как будто остались по ту сторону, а я… я совершенно одна, кожу жгут толстые плети в отвратительных кровавых сгустках. И огнем горят стежки на губах, и я тоже не могу кричать – только мычу, заходясь в беззвучных рыданиях, теряя рассудок от ужаса.

Показалось, что меня кто-то зовет. Я изо всех сил дернулась, пытаясь разорвать стянувшие кожу путы, меня словно кипятком окатили…

И внезапно все закончилось.

Я снова могла дышать. Лицо ласкал прохладный воздух. Я как будто плыла, плыла сквозь сумрак, и кто-то бережно прижимал меня к себе, и нес, нес…

– Тише, Ильса, тише, – услышала я голос Бриста, – вы нас всех изрядно напугали. Сейчас передохнете в лекарской и пойдете к себе.

– Что случилось? – просипела я, не зная, что и думать. – Отпустите, я сама пойду.

– Думаю, это не самое лучшее решение. Вы на ногах не удержитесь. С вами такое раньше случалось? Что вы видели, когда взяли ленту?

– Мне… было плохо… – прошептала я, снова закрывая глаза. – Снова эта паутина… она тянула меня… Кому принадлежала та ленточка?

– Она принадлежала молодой девушке, сноходцу, которая заблудилась в Долине Сна и не нашла дороги домой, – тихо сказал Брист. – У вас очень низкий порог чувствительности, Ильса. Это и хорошо и плохо одновременно.

– Так меня… не вернут к матушке?

– Вернут? Нет, что вы. Вас будут учить. Вы спасете очень много людей от духа Сонной немочи, Ильса. Все будет хорошо.

Я закрыла глаза. И так было уютно и спокойно на руках у наставника, что даже стало немного стыдно. Ну надо же, меня несет совершенно чужой мужчина, а я и размякла. Матушка бы уже сказала: шлюха, как есть шлюха. А я наслаждалась. И почему-то мечтала о том, что, будь у меня отец… настоящий отец… он тоже бы… иногда жалел. И помогал бы. И берег. И не заставлял бы таскать тяжеленные ведра с помоями.

– Простите меня, – пробормотала я, – простите, что так вышло.

– Через пару часов придете в себя и отправитесь в свою комнату, – спокойно ответил Брист. – Кстати, вам назначили содержание. Небольшое, как и положено адепту, но деньги у вас будут. Сможете по праздникам выезжать в Торнхоп или Филтон, купите все, что понадобится.

– Это вы… попросили за меня? Ну, про деньги?

Хотя я могла бы и не спрашивать. Брист промолчал, и я видела, что он улыбается.

* * *

В лекарской я действительно провела совсем немного времени, в обществе немолодой уже, но очень деятельной дамы. Она была круглой со всех сторон, как шарик: округлое лицо, пухлые пальцы, полные руки, ну и все остальное. Одета в серую лекарскую хламиду, а волосы убраны под скромный чепец. Даму звали Фелиция. Она отчаянно скучала, сидя на своем посту, и потому, заполучив меня, с удовольствием рассказывала о замке Бреннен и о том, как это важно: уметь легко ходить в Долину Сна.

Фелиция, непрестанно улыбаясь, напоила меня несколькими горькими отварами. Настолько отвратительными на вкус, что, думаю, ватное бессилие отступило не столько от их целебных свойств, сколько от бодрящей горечи. Фелиция все болтала, и я пожалела, что Брист ушел, как только сгрузил меня на кушетку. Слушать лекаршу почему-то казалось утомительным, а еще… уж не знаю почему, но не понравились ее взгляды, которыми она время от времени меня окидывала. Странные такие взгляды. Примерно так деревенский мясник смотрел на тушу свиньи, приступая к разделке. При этом с лица Фелиции не сходила очень дружелюбная, располагающая улыбка, и казалось, она искренне мне сопереживает.

Мне все же сделалось неуютно, я осторожно села, спустила ноги на пол. Голова немного кружилась, но в целом стало лучше.

– Я пойду, спасибо, – сказала я улыбчивой даме.

– Тебе полегчало? – прощебетала она.

Я кивнула. И поднялась на ноги. Лекарская на миг накренилась, но затем все вернулось на свои места: чисто застланные кушетки, стеллажи, набитые мешочками, коробками, какими-то бутылками. В окна – здесь их было два – заглядывал багровый закат, и каким-то чудом этот свет отразился в голубых глазах Фелиции, на миг будто наполнив их кровью. Я вздрогнула, моргнула… В следующее мгновение она шагнула в сторону, и видение исчезло. Передо мной снова стояла улыбчивая дама.

– Подожди, – засуетилась она. – Брист сказал, у тебя повышена чувствительность, значит, на ночь нужно обязательно принимать специальное снадобье.

И протянула мне стеклянный пузырек, наполненный коричневой жидкостью. Он был закрыт стеклянной притертой крышкой, но даже так я ощутила запах спи-корня.

– Это чтобы сны не снились, – пояснила Фелиция. – Вам еще не рассказывали, верно? Нет лучшей пищи для духа Сонной немочи, чем сноходец, несущий в себе частицу духа Пробуждения. А где проще всего разжиться таким лакомством? Присниться ему. Так что такие вот одаренные с повышенной чувствительностью на ночь обязательно принимают наше зелье. Чтоб себя оградить от посягательств с той стороны.

– Спасибо! – Я кивнула и взяла пузырек. – Ну я пойду?

– Иди, – ответила Фелиция и отвернулась.

Она подошла к столу и принялась что-то деловито перебирать на нем, перекладывая с места на место банки, закрытые шелестящей бумагой, высокие колбы с неизвестным мне разноцветным содержимым. В общем, на меня она больше не смотрела, и я потихоньку вышла прочь.

Оказавшись в коридоре, я с тоской подумала, что теперь мне самостоятельно нужно добраться до нашей с Габриэль комнаты. Лекарская находилась все в том же, старом и давно не ремонтированном крыле замка, передо мной в темноту уходил длинный коридор, который, несомненно, еще несколько раз вильнет в сторону или разветвится. Я вздохнула и пошла вперед, придерживаясь рукой за стену: все-таки голова кружилась, от слабости и голода подташнивало.

Снова я начала думать. На сей раз о том, как много мне придется трудиться, чтобы выполнять все требования наставников. Внезапно сделалось так жутко, что, показалось, пол уходит из-под ног. Мне придется научиться читать и писать! Это ведь совершенно невыполнимо! У нас в деревне грамоте был обучен только жрец Всех и те, кто посещал деревенскую школу. Так что ж, и я стану настолько ученой?

Потом я вспомнила, что Кодеус Клайс сказал о необходимости сочинить себе фамилию. Это тоже казалось сложной задачей. А вдруг фамилии что-нибудь означают? И я придумаю что-нибудь не то? Наверное, в этом вопросе лучше посоветоваться с Габриэль… Кажется, она неспособна на гадость.

Коридор вильнул пару раз, и впереди послышались разговоры и смех. Это обнадеживало: сейчас спрошу, как мне быстрее добраться до крыла, куда селили адептов. Я ускорила шаг, одной рукой все так же опираясь на стену, а в другой сжимая склянку со снадобьем, и неожиданно для себя выбралась в довольно широкую галерею. Окон там не было, свет давали факелы в подставках. И вот там-то четверо моих ровесников что-то горячо обсуждали, весело гогоча.

Я остановилась. Почему-то не хотелось спрашивать у них. Тем более что они вели себя так, словно были навеселе. Я попятилась, но внезапно один из них обернулся в мою сторону и… С замирающим сердцем я узнала Тибриуса ар Мориша ар Дьюса. Отвратительно. Это был последний в королевстве человек, с которым я бы хотела столкнуться в темном коридоре.

Теплилась, конечно, робкая надежда: может, отвернется и сделает вид, что не заметил, но она истаяла, когда Тибриус разразился пьяным смехом и указал на меня пальцем.

– А-а-а, вот и прекрасная дама пришла нас развлечь!

Его приятели разом повернули головы, словно их кто-то дернул за ниточки.

Я потупилась и все же развернулась, чтоб уйти обратно. Пережду где-нибудь в уголке, а потом уже буду искать дорогу.

– Эй, стой! – крикнул кто-то сзади.

Нестройный топот за спиной, и меня догнали. Чьи-то жесткие пальцы схватили за плечо, разворачивая, и я лицом к лицу оказалась с Тибриусом и его подпевалами.

Разило вином от него знатно. В неверном свете факелов он прищурился, рассматривал меня несколько мгновений, а затем во взгляде появилось недоумение… узнавание… и очень знакомое выражение, которое я постоянно видела в глазах Дэвлина, когда он распускал руки в сенях.

– Ба, да это же наша свинарка! – хохотнул он натужно. – Вот это встреча! Господа, наконец-то в этих мрачных стенах мы нашли даму, которая в самом деле всех нас развлечет. Так ведь, как там тебя?

– Отпусти, – я дернула плечом.

Ладонь, в которой я сжимала пузырек, мгновенно вспотела.

– Отпустите, господин, – поправил Тибриус, ухмыляясь. – Или забыла, как надо обращаться к таким, как мы?

Забыла ли я? Нет, конечно же, нет. Но точно так же понимала, что, как бы я сейчас ни обратилась, все будет неправильным. Все будет только поводом…

– Мне нужно идти, – повторила я громко. Так решительно, как получилось.

– Вот прямо торопишься? – Гад усмехнулся, затем оглянулся на собутыльников, ища поддержки.

И он ее получил. Во всяком случае, никто из них не вмешался и не попытался за меня заступиться. Тибриус за один вечер стал заводилой и предводителем.

– Хорошо, – его голос прозвучал обманчиво мягко, – сейчас обслужишь нас по-быстрому – и иди.

Я моргнула. Происходило нечто запредельное. И никто, ни один из них не сказал и слова поперек. Теперь уже стало по-настоящему страшно. Я изо всех сил дернулась назад, но Тибриус, хоть и был пьян, успел перехватить меня за плечи и притянуть к себе. Пузырек упал, покатился по полу и тут же был кем-то с хрустом раздавлен.

– Нет, пусти! – крикнула я, изо всех сил упираясь в грудь Тибриусу, который веселился от души.

– Ну-ка, дай на тебя посмотреть! – Он заржал. – А руки-то, руки! Друзья, перед нами экземпляр, который всю жизнь провел в свинарнике.

Страх… парализовал, лишая воли. Как бороться? Кого звать? А если… если они в самом деле выполнят то, о чем говорят?

Я зажмурилась, слезы брызнули из глаз.

– Отпусти…те, пожалуйста, отпустите меня, господин!

Я почувствовала, как руки Тибриуса шарят по моему телу, как он притянул меня к себе, словно паук муху. Надо было что-то делать, а я… не знала что. В какой-то миг губы несостоявшегося герцога, отвратительно липкие, пропахшие вином, впились в мои. И тут меня накрыло таким необоримым ужасом, что я… сама не знаю, как это получилось. Резко согнула ногу в колене и ударила. Не знаю, куда именно попала, но, судя по сдавленному шипению Тибриуса, куда надо. Он меня выпустил и стал медленно сгибаться пополам. А я… словно меня кто-то толкал. Я изо всех сил боднула его лбом. Кажется, в переносицу. И, почувствовав себя свободной, рванула прочь.

– Ах ты… – неслось из-за спины. – Держите ее!.. Хватайте!

И я побежала.

Изо всех сил, как только могла, учитывая собственное плачевное состояние. Страх никуда не делся, и чувство было такое, словно я в собственном кошмаре, пытаюсь убегать, а ноги вязнут в липкой патоке, и каждый шаг все тяжелее и тяжелее, а шум погони нарастает… И они так близко, пьяные, хохочущие, и на людей-то мало похожие.

Задыхаясь, я все-таки немного оторвалась, нырнула в темный закуток, пропахший плесенью и мышами, привалилась спиной к холодной стене. Накатывало отчаяние. Прячься не прячься, все равно найдут. Что делать?

Голоса, звуки шагов… совсем близко.

Я облизнула пересохшие губы.

Что делать?

Ноги тряслись и подгибались, убежать не смогу. Перед глазами прыгали серые мошки, я закусила кулак, чтобы мерзавцы не услышали мое хриплое дыхание.

«Мамочка…»

Вжалась в стену, как будто она могла меня спасти. И не сдержала крика, когда поняла, что моя спина куда-то проваливается, вместе с каменной кладкой.

Скрежет старого механизма.

Меня прокрутило вместе со стеной, что-то щелкнуло, заскрипело…

И стихло. Я осталась стоять в совершенной темноте, хватая ртом застоявшийся воздух.

* * *

Несколько мгновений я просто стояла и таращилась в темноту. Вязкий, липкий страх опутал все тело, лишая способности двигаться и соображать. Он и похож был на ту кровавую паутину, стянул путами руки и ноги, казалось, еще чуть-чуть, и я просто упаду и умру. Сердце колотилось где-то у самого горла, было душно и… так темно, до тошноты, когда взгляд ищет хоть крошечный проблеск света – но не находит.

Едва соображая, что делаю, я всем телом надавила на стену, потом развернулась, заколотила в каменную кладку руками. Уж лучше быть изнасилованной, чем замурованной заживо.

– Помоги-и-ите!

Даже кричать громко не получалось, так, жалкое мяуканье. Горло сжалось в спазме.

– Помогите! Кто-нибудь…

На мгновение померещились голоса за стеной, я воспрянула, попыталась толкнуть стену в том месте, где она провернулась… Все бесполезно. Я была совершенно одна в тихой липкой тьме. Сползла по стене вниз, уселась на пол, все еще надеясь… на что? Хотя бы на легкий сквозняк, тогда стало бы ясно, что где-то здесь есть выход… и я бы…

Пульс грохотал в висках. Что делать? Куда идти? Или не идти, оставаться на месте и кричать что есть мочи? Но кто меня будет искать? Может быть, спустя десять лет найдут мой скелет, наряженный в серое платье…

От мыслей о скорой смерти я почему-то начала успокаиваться. Интересно, а что меня ждет там, на другом берегу? Может быть, кто-то из моих предков? Настоящих… Посмотреть на них было бы любопытно. Хотя думать о том, что моя настоящая мать умерла, тоже не хотелось. Пусть прекрасная и несчастная принцесса с золотистыми локонами будет все еще жива и коротает свой век в каком-нибудь богатом замке, вспоминая ребенка, потерянного давным-давно… Я всхлипнула, вытерла слезы. Прислушалась. Нет, ничего не менялось. Ни сквознячка, ни проблеска света. Похоже, я заперта в каменном мешке, откуда действительно нет выхода.

Я все же поднялась на ноги и, не отрывая ладоней от стены, начала боком двигаться вправо. Уж не знаю зачем. Возможно, потому, что просто сидеть и ждать смерти было невыносимо. Или потому, что хотелось понять, насколько велика камера, куда меня угораздило провалиться.

Шаг. Второй. Под пальцами все тот же холодный и гладкий камень. Третий шаг. Четвертый. Маленькие шажки вдоль стены… Пальцы наткнулись на препятствие, похожее на короткую металлическую палку, торчащую из камня. Сердце замерло на миг, потом пустилось в пляс. Не знаю, как догадалась, – но пошевелила эту палку, и она поддалась, с громким щелчком опустилась вниз.

Снова в толще стен что-то заскрежетало, заскрипело. Если это древний механизм, удивительно, как он работает до сих пор. Я вертела головой, пытаясь найти перемены. Кажется, что-то медленно проворачивалось высоко надо мной, что-то большое, громоздкое. Меня потом прошибло. А вдруг это какой-нибудь механический пресс, один из тех, какими давят масло, а здесь он исключительно для того, чтобы давить таких вот, как я?

Но нет. Наверху продолжало скрежетать, а потом…

Я увидела свет. Тот самый свет заката, который видела и в лекарской. Свет как будто опускался сверху, постепенно выхватывая из темноты мрачные серые стены, давая возможность осмотреться…

Я охнула и облизнула пересохшие губы.

А закатное зарево, пойманное где-то вверху хитрой системой зеркал, уже заполонило комнату – явно жилую, – и я озиралась по сторонам, не понимая, почему и для кого ее спрятали в толще каменных стен.

Конечно, здесь все заросло пылью и лохмотьями паутины, но когда-то это была богато убранная комната. Не спальня, скорее кабинет. В центре стоял массивный стол, уставленный склянками, бутылками, какими-то коробками – прямо как в лекарской. А дальше, у стен, стеллажи с книгами, я никогда не видела столько книг разом. И еще кое-что интересное: высокая подставка, на которой покоился деревянный сундучок.

Я вдохнула поглубже, пытаясь успокоиться.

Все это, конечно, хорошо: раз раньше здесь жили, то сюда можно войти и выйти. Значит, я не умру от голода и жажды.

Зеркала вверху давали пока что достаточно света, но нужно поторопиться, чтобы найти выход до того, как наступит ночь.

Я отлепилась от стены, шагнула ближе к столу, еще раз осмотрелась и вздохнула с облегчением: из стены напротив торчал еще один рычаг, и рядом с ним камни были выложены таким образом, что обрисовывали дверной проем. Наверное, выход?

Заторопившись, я бросилась к нему, но все-таки не удержалась и остановилась рядом с сундучком. Не то чтобы я большая любительница рыться в чужих вещах, но почему-то сундучок так и манил – искусной резьбой, завитки которой угадывались под слоем пыли, округлыми боками… А если там деньги? Я закусила губу. Нет, ничего брать не буду. Не нужно мне чужое богатство, тем более из такого странного места. Но заглянуть все же хотелось, очень. И я аккуратно подняла крышку, сундучок оказался не заперт.

В багряном свете заката я увидела небольшой, с ладонь, эмалевый портрет девушки в бронзовой рамке тонкой работы, с завитками и цветочками. У нее были роскошные пепельно-русые волосы, заплетенные в косы и красиво уложенные на голове наподобие короны. Личико – прекрасное и правильное, почти как у дорогой фарфоровой куколки. И серые большие глаза в темных ресницах.

Я моргнула. Возникло нехорошее чувство, что эта нежная куколка внимательно смотрит на меня с портрета. Слишком внимательно для нарисованной особы. По позвоночнику потянуло неприятным холодком, я быстро обернулась, чувствуя на себе незлой, но очень внимательный взгляд… Никого. Возможно, какой-нибудь дух сейчас обратил на меня свое внимание?

Положив портрет обратно, я аккуратно закрыла сундучок, отряхнула пальцы и двинулась к рычагу, который должен открыть выход. Уже обходя стол, наступила на что-то маленькое и округлое. Шарик на длинной цепочке, размером с ноготь большого пальца. Я стерла с него пыль, посмотрела на свет. Да, прозрачный шарик, как будто выточенный из куска горного хрусталя. Но внутри… Такого я тоже еще никогда не видела. Неведомым образом внутрь оказался заключен крошечный домик. Совсем малюсенький, но при этом с яркой черепичной крышей, с оконцами, с дверью и даже с клумбами, на которых алыми звездочками цвели пышные розы. Я растерялась. Потерла найденное сокровище рукавом. Во имя Всех, кому это могло принадлежать? Чья это комната?

Невольно вспомнилась сказка о спящей принцессе, проклятой и уснувшей.

Но здесь не было принцессы. Да и вряд ли она стала бы хранить свой портрет в сундучке.

А если принц, то где он сам?

И зачем принцу вот такая безделушка, этот крошечный дом, заточенный в хрустале?

Я еще раз посмотрела на шарик, и почему-то так сладко потянуло в груди… Внезапно захотелось, чтобы и у меня когда-нибудь появился вот такой уютный, свой собственный домик. Я бы ухаживала за розами, а по утрам бы готовила завтрак… Себе, а не матушке и моим названым брату и сестре. Тоска по несбыточному простому счастью больно цеплялась где-то под ребрами, распускала во все стороны колючие усики вьюнка, а я… все еще рассматривала хрустальный шарик.

По-хорошему, мне следовало торопиться. Оставить все здесь, уходить, вернуться к себе в комнату. Поди, Габриэль волнуется.

Но этот маленький домик… Он казался таким одиноким, потерянным и никому не нужным. Жалость кольнула сердце, и было непонятно, кого мне жаль больше – игрушку в хрустальном шарике или себя, с такой же потерянной, выброшенной кем-то и когда-то судьбой.

Поколебавшись несколько мгновений, я все же сунула шарик в карман передника и теперь уже почти бегом кинулась к рычагу.

Он легко поддался, в стене что-то заскрежетало, и часть кладки начала проваливаться вперед. Дверь проворачивалась вокруг своей оси, и я нырнула в открывшийся лаз, чтобы успеть.

Но в самый последний миг я услышала грохот и треск в тайной комнате. Обернувшись, успела увидеть, что сундучок с портретом внезапно разлетелся в щепки – как будто страшная и неведомая сила раздавила его, вкладывая в удар всю ярость, всю тоску и боль.

…И все закончилось. Меня вынесло в сумрачный и тихий коридор. Я выдохнула, вытерла пот со лба. И едва не подскочила на месте, услышав:

– Ильса? Что ты здесь делаешь?

* * *

Я не сразу сообразила, кому мог принадлежать этот голос. Наверное, меня перекосило от ужаса, когда я поворачивалась, потому что Альберт – а это был он – лишь криво усмехнулся и покачал головой.

– Испугалась? Брось, я тебе ничего дурного не сделаю.

Он подходил все ближе, вылился из сумрака, хотя, надо признать, был одет так, чтобы в потемках его и вовсе не заметили: в черную шелковую рубашку и черные узкие штаны. Светлые волосы спрятаны под темный платок, повязанный на морской манер, и такой же платок свободно болтался на шее – готова поклясться, что под ним он прятал лицо, оставляя лишь глаза, непроницаемо-черные и опасные.

– Как ты здесь оказалась? – мягко спросил он, останавливаясь в шаге от меня.

Меня немного трясло, мысли путались. Что ему сказать? Следует ли рассказывать про тайную комнату? Про сундучок, портрет девушки и крошечный домик, который я зачем-то положила себе в карман? Или о том, что мне стало дурно на собеседовании и я некоторое время провела на койке в лекарской?

– Ильса, – мягкий… обманчиво-мягкий голос обволакивал и подчинял, – что случилось? Ты как будто сама не своя.

– Я… заблудилась, – промямлила я, стараясь не отводить взгляд.

Альберт пока что не сделал мне ничего плохого, но, но… А что сам он делает в этом месте и в таком виде?

– Ты как будто из стены вывалилась. – Он согнул руку в локте. – Идем, я провожу тебя до женского крыла, а ты мне пока расскажешь, что произошло. Я уже слышал, что тебе стало плохо на собеседовании, говорят, у тебя невероятная чувствительность к тропам.

– К тропам?

– Ну да. Которые ведут к тем, кого Сонная немочь заманила в Долину Сна. Так что произошло? И как это ты оказалась в совершенно пустом коридоре, м-м?

Я несмело положила ладонь на его предплечье. Рука под тонким шелком оказалась горячей и жесткой, перевитой мышцами. Интересно, чем они там занимались, в этой Школе Парящих?

И мы неторопливо пошли вперед. Куда – сама не знаю. Оставалось только надеяться, что Альберт меня не обманул, когда пообещал довести до нужного крыла.

– Я возвращалась из лекарской, – тихо призналась я, – наткнулась на ар Мориша с компанией, ну и… они были навеселе, изрядно. Погнались за мной, я убегала. А потом попала в тупик, и стена как будто провернулась. Так я оказалась здесь.

Хорошо, что не нужно было смотреть в глаза Альберту. Я совершенно не умела лгать, краснела, начинала часто моргать и тереть кончик носа. К счастью, мы просто шли под ручку, и он не заметил моего волнения.

– Дурак, – беззлобно прокомментировал Альберт. – Не ходи одна, Ильса. Этот ар Мориш – надутый индюк и злопамятная сволочь. Он никак не может простить мирозданию, что не быть ему герцогом, вот и бесится. Ну а на ком ему отыграться? Понятное дело, что на беззащитной девушке.

– Я ему нос расквасила, – не удержавшись, похвасталась я, а на языке так и вертелось: что ты здесь делаешь, Альберт? Что ищешь в коридорах замка Бреннен?

Но, понятное дело, я ничего не спросила. Поворачиваясь к Альберту, я видела только застывшую часть его лица, и она меня пугала. Было что-то дикое и одновременно властное в такой странной неподвижности, и от осознания этого в животе становилось щекотно: так, как будто я собираюсь сделать какую-нибудь гадость матушке, за что буду непременно наказана.

– Знаешь, – вдруг сказал он, – когда ты отмылась и переоделась, ты премило выглядишь.

И умолк, искоса на меня поглядывая. А я не знала, что ответить. Мне такого раньше не говорили.

– Если тебе захочется прогуляться вечером, зови меня, – посоветовал он. – Если я буду с тобой, ар Мориш и его припевалы не посмеют и слова дурного сказать.

– Спасибо.

Я вконец смутилась. Что это было? Приглашение на свидание? Или Альберт решил сам потискать хорошенькую крестьянку?

– Почему тебе стало плохо? – Ему явно хотелось поговорить.

Я пожала плечами.

– Ленточка. Я взяла в руки обрывок ленточки, которая, как мне потом сказал наставник Брист, принадлежала одной девушке. Она… заблудилась в Долине Сна.

– Так тебе дали ленточку Флавии, наверное, – предположил Альберт.

– А кто это?

– Ну конечно же, ты не знаешь. Хотя это известная история.

Я скривилась.

– Мне мои свинки ее не рассказывали.

– Понятное дело.

Судя по интонации, он улыбнулся, но с моей стороны по-прежнему была видна неподвижная половина лица.

– Не сердись, я тебе расскажу. Лет двести… Или даже триста тому назад замок Бреннен принадлежал брату и сестре, близнецам. Они оба родились очень одаренными, дух Пробуждения оставил в них изрядную частицу себя, как это принято говорить, и оба они были сноходцами. Вообще, замок Бреннен и здешняя школа сноходцев – это их идея. Они даже пытались придумать, как закрыть наш мир от Сонной немочи, но… Случилось так, что Флавия, похоже, переоценила свои силы и застряла в Долине. А потом исчез и ее брат. Всякое рассказывают. Я слышал, что он сошел с ума оттого, что чувствовал себя виноватым перед сестрой. А еще слышал, что он ушел следом за ней, да так там и остался… Многие, правда, считают, что его прибрала Сонная немочь, и его куколка так и лежит где-то в Бреннене, в одной из тайных комнат.

– Жуть какая, – невольно пробормотала я.

А сама подумала о том эмалевом портрете невероятно красивой девушки. А вдруг то была Флавия? Вдруг… она до сих пор жива?

Мотнула невольно головой. Нет, нет. Триста лет. Такого просто не бывает.

– Жуть, да, – согласился Альберт. – Скажи мне, а кто здесь в лекарской всем заправляет?

– Фелиция, – ответила я.

И невольно передернулась, вспомнив звонкий моложавый голос лекарши, так странно сочетавшийся со взглядом мясника.

– Что, мерзкая бабенка?

Альберт удивительным образом почувствовал мой испуг.

– Не знаю…

Наверное, мне все это примерещилось, и Фелиция на самом деле была милой дамой, о которой я почему-то дурно подумала.

– Ну и ладно, – проговорил он. – Вот мы и пришли.

Оказывается, мы на удивление быстро добрались до той самой лестницы, поворот которой вел на женскую половину.

Альберт выпустил мою руку и галантно поклонился. Так непривычно…

– Доброй ночи, Ильса. И, пожалуйста, не броди по замку одна. Если не хочешь прогуливаться со мной, бери Габриэль. Она – аристократка, у ар Мориша кишка тонка сделать какую-нибудь гадость равной себе по происхождению.

– Спасибо, – я невольно склонила голову.

Привычным было бы поклониться, но… вроде бы не положено здесь?

Потом откуда-то снизу донеслись голоса, Альберт торопливо сдернул с головы платок, махнул мне рукой.

– Иди, иди! Не надо, чтоб нас видели! – это уже торопливым шепотом.

Он резко повернулся и ушел в полумрак «мужской половины». Его силуэт еще пару раз мелькнул в неверном свете факелов и исчез. А я бегом рванула в «дамское» крыло.

…Успела. Ни меня, ни Альберта, похоже, никто не заметил. Я выдохнула, расправила подол и открыла дверь в нашу с Габриэль комнату.

– Ильса! – Оказывается, она еще не спала, но уже лежала в кровати. Рядом, на тумбочке, горели три свечи в подсвечнике, Габриэль читала. Пока мы с Альбертом шли, солнце село, и за окном было темно.

Едва меня завидев, она всполошилась, отбросила пухленький томик и села.

– Что случилось?

Пришлось и Габриэль рассказать. Не все, конечно. Отчего-то про тайную комнату я умолчала, хотя Габриэль пока что была моей единственной подругой. И про домик в хрустале тоже ничего не сказала. В основном говорила о том, как проходило собеседование (и тут уж ничего не скрыла), и о том, как потом бежала от ар Мориша и его прихлебателей.

– Ну и козел, – хмуро сказала Габриэль. – Я вот не пойму, он действительно собирался?..

Я устало села на свою кровать и принялась расшнуровывать бока платья.

– Не знаю. Может быть. Я ведь никто, понимаешь? Если бы не успела убежать… Кому бы я пошла жаловаться?

– Наставнику, конечно.

Габриэль принялась расхаживать по комнате, шлепая по камню подошвами домашних туфелек.

– Думаю, что ему и надо об этом рассказать. А что, если в следующий раз они тебя догонят?

– Я потом Альберта встретила, – все же сказала я. – Он советовал нигде одной не бродить.

– И то правда. – Габриэль задумчиво теребила оборку на сорочке. – Да, вот. Совсем забыла. Пока тебя не было, нам принесли еды.

И кивнула в сторону единственного в комнате стола.

Потом, опьянев от непривычной сытости, обсудив с Габриэль, как отвратительно было бы ей выйти замуж за того старикашку, посетив уборную и умывшись, я забралась в кровать, в совершенно чистую постель. Льняные простыни даже немного царапались, такими новыми они были. И одеяло – толстое, шерстяное, добротное. Я забралась под него по самый нос, свернулась калачиком. Усталость брала свое. Уже совсем сонная, я протянула руку к платью, которое развесила на спинке стула, сквозь ткань нащупала в кармане передника хрустальный шарик. Он приятно холодил пальцы, почему-то внушая чувство покоя и безмятежности.

Но слишком много всего случилось за день. Вероятно, именно поэтому всю ночь мне снились какие-то мутные и неприятные сны, полные кровавой паутины, багрового тумана и тьмы. А напоследок я увидела себя бредущей по аккуратной дорожке к уютному домику с яркой черепичной крышей. Да, я не могла ошибиться. Тот самый домишко из хрустального шарика. И даже цвет роз такой же, глубокий бордовый. Я остановилась на пороге, сердце пойманной птицей билось в груди. Подняла руку и толкнула шершавую на ощупь дверь. Там, в домике, кто-то был.

Глава 3

Первые уроки замка Бреннен

Я привыкла просыпаться рано, поэтому, едва только за окном забрезжил рассвет, подскочила на кровати. В мыслях царил сумбур. Мне казалось, что нужно бежать доить корову, задавать корм свинкам, собирать из-под несушек теплые, с налипшими перьями яйца… Несколько мгновений я вертела головой, пытаясь сообразить, куда попала и что происходит, и наконец вспомнила.

Я все еще находилась в замке Бреннен, в том самом страшном замке, где меня должны были выпотрошить и набить соломой, однако пока не сделали ни того, ни другого.

Габриэль еще спала, зарывшись в теплое одеяло по самую макушку, и я, подумав, что до занятий еще времени довольно, тихонько оделась, взяла зубную щетку, порошок и полотенце и на цыпочках выскользнула в коридор. Там царил сонный сумрак. Факелы догорели, и единственным источником света служило стрельчатое окно в самом конце коридора, где он упирался во внешнюю стену. У окна располагалась и уборная, в которой мы с Габриэль вчера умывались перед сном. Надо сказать, обустройство этого помещения меня удивило: в деревне-то все было по-иному. Никаких вам кабинок, никакого мрамора, старого, местами в трещинах. И умывальники здесь тоже невероятные: широкие, в размах рук, и из латунных труб, если покрутить специальный рычажок, течет теплая вода. А на стенах висят старинные мутноватые зеркала.

Перекинув через плечо полотенце, я принялась старательно чистить зубы, уже привыкла к тому, что порошок мятный на вкус и немножко щиплет язык. Поглядывая в зеркало, я видела прилично одетую девушку, синеглазую и черноволосую. Никогда не скажешь, что еще два дня назад я таскала ведра с помоями, стирала на всю семью, штопала, мыла, полола, рыхлила… Только руки пока что красноречиво напоминали о прошлом, покрасневшие, в трещинах и ссадинах. Я невольно сравнила их с руками той же Габриэль и вздохнула. Нет, я тут никому не ровня. Даже грамоте не обучена. Хотя вон Альберт ко мне вроде бы неплохо относится…

Я оставила на умывальнике полотенце и коробку с зубной щеткой, а сама двинулась в ту часть уборной, где кабинки. Здесь царил сумрак, свет падал исключительно из высокого витражного окна над умывальниками. И вот в этом-то свете, сером и скучном, я увидела блестящую лужу, что расползлась темной кляксой в одной из кабинок.

Перед глазами на миг помутилось, и резко затошнило, так, что я не выдержала, перегнулась пополам…

Я… я ведь частенько наблюдала, как режут свиней. Как кровь сливают в ведро, чтобы потом наделать вкуснейшей колбасы. И если случайно, упаси духи, споткнуться и расплескать это ведро, получается такая же лужа.

В замке Бреннен, в женской уборной, не должно быть свиней, это я точно знала.

И, словно кто-то меня толкал в спину, задыхаясь, я все ближе и ближе подходила к кабинке. Приоткрытая дверь чуть заметно шевелилась и поскрипывала на легком сквозняке. И эта жуткая, словно кем-то специально нарисованная лужа. И тяжелый, железистый запах крови, от которого буквально выворачивает.

Подвывая от ужаса, я заставила себя это сделать: толкнула дверь и заглянула внутрь.

Там, сбоку от мраморного сиденья, где полагалось справлять нужду, прислонившись спиной к стене, застыла незнакомая мне девушка. У нее было совершенно белое лицо, искаженное ужасом, и остекленевший взгляд. Под подбородком все промокло, все в крови… И кровь пропитала ее нарядное платье, стекла вниз и собралась в лужу на белом мраморном полу.

Отшатнувшись, я попятилась. Сперва медленно, на подгибающихся ногах, потом быстрее и быстрее. Я едва могла дышать, грудь словно распирало изнутри стремительно распухающим пузырем. Как же так? Почему?

Едва соображая, что делаю, я жахнула дверью уборной о косяк и понеслась по коридору, прочь от этого кошмара, от неведомо кем убитой девушки. Надо было… кого-то позвать, но я не знала, кого. А в голове тоненько зудела одна-единственная мысль: Альберт бродит по коридорам замка, Альберт не хочет, чтоб его заметили… Возможно, это он?.. Ведь кто-то перерезал той девушке горло, как будто она была свиньей, подвешенной над ведром?

Вылетев на общую лестницу, я заозиралась по сторонам. Куда бежать? Кого и где искать?

Потом – быстрее и быстрее, вниз, по ступенькам. Ведь там, внизу, охрана. Кто-то же должен быть? Ну хоть кто-нибудь?

И едва не свалилась с лестницы, завидев в нижней галерее мастера Бриста.

– Эй! – завопила во всю силу легких.

Мужчина, услышав мой вопль, оглянулся. Даже брови приподнял в изумлении.

– Мас… тер Брист! – Я подхватила юбки, дыхание сбивалось, но добежала до него.

– Что такое, Ильсара? – холодно поинтересовался он. – Что вам не спится в такую рань?

– Там… там…

– Что?!

Он словно почувствовал, что я уже не в состоянии говорить. Вцепился мне в плечи, несколько раз тряхнул.

– Да чтоб вас… говорите! Не молчите!

– Там… – И внезапно слезы хлынули из глаз, и я разрыдалась в полный голос. – Там… девушка… убитая-а-а-а… В… уборной.

Он несколько мгновений смотрел на меня совершенно безумным взглядом, а затем… Я почему-то думала, что он меня бросит здесь, в этом сумрачном коридоре, но наставник попросту перебросил ревущую меня через плечо и широким шагом двинулся вперед.

– Тише, тихо-тихо!

Я едва понимала, что он говорит. А он все тащил меня вверх по лестнице, и я видела широкие каменные ступени, отполированные сотнями подошв.

– Ильса! – Все вокруг меня снова крутанулось, и Брист резко поставил меня на ноги. Оказалось, что я уже около нашей с Габриэль комнаты.

– Посмотри на меня, ну?

Уставилась в темные глаза наставника, хотя все плыло и кружилось.

Он стиснул мое лицо в ладонях.

– Успокойся. Успокойся, тебе уже ничего не угрожает, слышишь меня? Сейчас ты вернешься в постель и будешь там лежать, пока вас с Габриэль не позовут на завтрак. Поняла?

Задыхаясь и всхлипывая, я кивнула.

Ноги не держали. Я вцепилась в руки наставника и попросту повисла на нем, словно из меня разом вынули все кости.

– Ильса-а-а, – выдохнул он, – пожалуйста. Дойди сама до кровати. Пожалуйста.

– Девушка… – Я заглянула ему в глаза. – Кто ее?..

Он дернул щекой.

– Не знаю. Но в любом случае сейчас твое место – в комнате. Понятно?

Я торопливо закивала. А мастер Брист, придерживая под локоть, распахнул дверь и буквально затолкал меня внутрь.

– И Габриэль пусть не выходит, – бросил напоследок. – Будем разбираться.

Он ушел. А я съехала по стенке на пол и разрыдалась. Перед глазами все еще стояло жуткое лицо той девушки, испуганное и одновременно застывшее в вечности. За что ее… так?

– Ильса? Что с тобой? – Мягкие руки Габриэль обняли за плечи.

Она опустилась рядом на колени, испуганно заглядывая в глаза.

– Это ар Мориш? Или кто? Кто тебя обидел?

– Нет, – я размазывала слезы по щекам, – нет… Габ… там девушку убили.

* * *

На завтрак нас все же позвали. К тому времени я немного успокоилась и хотя бы не ревела навзрыд, но веки все равно были опухшими и красными, а глаза пекло. У меня такое и раньше случалось, когда много и долго плакала.

В трапезной было людно. Оказалось, что будущих сноходцев набралось столько, что все скамьи вдоль широких столов были заняты. Охрана прохаживалась у окон и дверей, меж столов суетились подавальщицы с подносами. А в самом конце зала стоял, заложив руки за спину, блондин с кровавыми глазами, Кодеус Клайс. Высокий и широкоплечий, он был облачен в черный бархат, ни проблеска, и я невольно залюбовалась, как совершенно белые, почти серебристые волосы волной легли на плечи. Пошарив глазами по залу, я заметила и наставника Бриста, который что-то горячо обсуждал с мастером привязки, Гвейлой Шиниас, и братья Шезми тоже беседовали, стоя в противоположном углу, их я нашла легко – кроме них, рыжих не было.

И все казалось совершенно обыденным. Ни паники на лицах, ни перешептываний. Я невольно покачала головой, подумав, что наставники могли пока и не сообщать об убийстве, сделать это после завтрака. Что ж, наверное, так правильно. К чему пугать учеников?

Девушки завтракали отдельно от парней, Габриэль решительно потащила меня на женскую половину, но я все-таки ухитрилась выхватить взглядом и Альберта, и ар Мориша. Они сидели порознь: ар Мориш – в окружении тех же припевал, которые гнались за мной вчера, а Альберт – с краю, на отшибе. Было видно, что он один и даже не пытается ни с кем завязать знакомство. А может быть, его неподвижная половина лица отпугивала желающих подружиться. Он ведь и в самом деле улыбался так, что мурашки по всему телу и неприятный холодок в животе, словно маленькая ледышка. Еще один взгляд в сторону ар Мориша, и я поняла, что его герцогство меня тоже заметил, скривился, словно гадость разжевал. Нос у него был изрядно распухшим и походил на молодую розовую картофелинку, а под глазами растекся черный фингал.

«Так тебе и надо», – позлорадствовала я. Вспомнила, как он меня хватал своими мерзкими руками, и невольно передернулась.

Ар Мориш быстро огляделся и показал мне неприличный жест.

– Да идем же, – шикнула Габриэль, тем самым прерывая нашу молчаливую перебранку.

Но я не удержалась и вернула тот же жест его герцогству, да еще и язык показала. А потом, гордо выпрямив спину, словно королева, прошествовала за Габриэль к свободным местам.

Завтрак оказался превосходным. Давали овсяную кашу, сваренную на молоке, с солнечно-желтым кусочком масла, белую булку, присыпанную маком, и большую кружку сладкого компота из ревеня. Вспоминая, как давилась по утрам вчерашними объедками, я быстро подобрала все до крошки. И – да. Утренние волнения мне не помешали. Я ведь привыкла, что есть надо в любой ситуации, потому что неведомо, когда нормально покормят следующий раз. Расправившись со своей порцией, я посмотрела на Габриэль, которая уныло ковырялась ложкой в тарелке. Она наморщила носик, посмотрела на меня печальными глазами обиженной лани.

– Я к такому не привыкла, – прошептала подруга. – Дома на завтрак всегда подавали яйца всмятку, ветчину, выпечку… Наша повариха такие пирожки всегда делала, просто прекрасные. С вареньем и с засахаренными лимонами… А не вот это все.

– Если ты не будешь, то я доем, – тут же вмешалась девушка, которая сидела рядом с ней.

Она наклонилась к столу, заглядывая в лицо Габриэль, и я увидела довольную округлую физиономию, хитрые глубоко посаженные глаза, брови домиком и маслянисто блестящие полные губы. Волосы у этой девушки были темно-каштановыми, гладко зачесанными и заплетенными в тонкие косички – мышиные хвостики.

– Меня зовут Аделаида, – с достоинством представилась она. – Так что, можно я твою порцию съем? Ну, если ты не хочешь?

Габриэль вздохнула и подвинула свою тарелку новой знакомой, а я решила, что в следующий раз сама съем порцию соседки. У матушки жила впроголодь, мне постоянно хотелось есть. А вдруг здесь на обед что-нибудь вкусненькое приготовят?

– Если что, – значительно сказала Аделаида, – я была соседкой бедняжки Мелли. Ну, той, которую убили. Об этом, правда, еще не все знают, но, думаю, скоро новость разнесется по замку.

И бодро застучала ложкой по тарелке.

Габриэль поглядела на нее осуждающе, затем обхватила тонкими аристократическими пальцами кружку и принялась пить компот. А я… смутилась почему-то. Неужели здесь убийство – настолько обыденное дело, что Аделаида так спокойно об этом говорит?

– Тебе ее не жаль, твою соседку? – спросила я.

Аделаида глянула на меня совершенно нечитаемым взглядом и пожала плечами.

– Жаль, конечно, но не сильно. Да и вряд ли кто ее вообще пожалеет. Стерва та еще была. Возомнила, что у нее любовь с Клайсом… Да-да, не смотри на меня так, и такие дуры бывают. Ну и, понимаешь ли, после этого мы все были все равно что пыль у нее под ногами. А еще Энне-аш отметил ее не абы как. Дар был ну о-очень сильный. Ну и… в общем, корона ей не жала, этой Мелли.

– Так ведь… – Я запнулась и исподтишка покосилась в сторону главы замка Бреннен.

Кодеус Клайс спокойно прохаживался вдоль столов, наблюдая за воспитанниками. Если не брать в расчет красноватые отблески в глазах, весьма интересный мужчина, высокий, статный. И волосы эти точно лунная дорожка на водной глади…

Но сказанное Аделаидой звучало более чем странно. Я попыталась представить мастера Клайса и ту девушку вместе – и не получилось. Она – так себе, пигалица, ученица в сером платьице. А он? Он – тут самый главный. Несуразно как-то это выглядело.

– У них что, и правда любовь была? – все же не удержалась я.

– Возможно, – согласилась Аделаида, – но, понимаешь ли, даже если ты спишь с главой замка, это не повод плевать на всех остальных. А Клайс – он вообще, говорят, женщин любит. Всяких. Разных. Может себе позволить. И вряд ли он что серьезное думал закрутить с нашей Мелли. Так, развлечься немного – и все.

Я примолкла и поняла, что краснею.

Как-то… о таких вещах никогда не говорили вот так, в открытую, в деревне.

Перешептывались на лавках, да. Но чтобы так?

Тем временем Аделаида покончила с кашей Габриэль и весело подмигнула.

– Спасибо. Вот теперь я не голодная. Заходите в гости, как время будет. У меня комната как раз напротив той самой уборной. И я теперь одна там живу, пока никого новенького не привезли.

Завтрак заканчивался. На мужской половине многие поднимались и уходили прочь, куда-то ушли и рыжие братья, наверняка на занятия. Потом к выходу потянулась и Гвейла Шиниас, такая изысканная, в модном и дорогом платье, немного неуместная среди суровых стен Бреннена. Габриэль допила компот и выжидающе посмотрела на меня. Я же снова поискала взглядом его герцогство. Не хотелось бы с ним столкнуться.

Ар Мориша не было видно, и я решительно поднялась из-за стола.

– Ильсара?

Глаза Габриэль смешно округлились, когда она посмотрела за мою спину. Я тоже обернулась. Взгляд уперся в роскошный бархатный сюртук, скользнул выше, к бледному лицу и красноватым глазам. Подскочив, я неловко поклонилась, и Клайс нахмурился.

А я… я ведь не могла не поклониться главе замка.

Так было правильно, выразить свое почтение.

– Если вы позавтракали, – негромко сказал он, – то мне бы хотелось с вами побеседовать.

– Да, конечно. – Каждое слово давалось тяжело, царапало горло, и я откашлялась. – Конечно…

– Хорошо. Будьте любезны, следуйте за мной, – сказал мастер Клайс и, повернувшись, пошел прочь из зала.

– Ну вот, – фыркнула Аделаида, – новая жертва.

– Язык придержи, а? – оборвала ее Габриэль, вкладывая в слова все высокомерие, которому была обучена.

Я пожала плечами, развела руками – и посеменила следом за главой, стараясь не отставать и ловя спиной заинтересованные взгляды. В какой-то миг я все же обернулась и поняла, что за мной хмуро наблюдает мастер Брист, механически поглаживая коротко стриженные и почти седые волосы.

* * *

Кабинет Кодеуса Клайса располагался в одной из замковых башен, так что идти пришлось долго. Но за все время, пока я послушно брела за главой, рассматривая идеальные строчки на его бархатном сюртуке и серебряные с чернью пуговицы на хлястике и отворотах рукавов, он не сказал ни слова. Даже не оглянулся ни разу, словно не сомневался в том, что я иду следом.

Потом, когда мы поднялись по винтовой лестнице к темной от времени дубовой двери, он таки сподобился оглядеть меня сверху вниз и кивнул каким-то своим мыслям.

– Прошу, проходите.

И я вдруг услышала в его голосе усталость – ту, которую мы никогда никому не показываем, но которая копится годами, наваливается тяжестью могильной земли и тем самым навсегда отдаляет нас от духов.

Я молча шагнула через порог, с интересом осматриваясь.

Кабинет оказался довольно просторным и, занимая весь внешний угол башни, имел два арочных окна, забранных квадратными стеклами. Как раз между ними, так, чтоб всегда падал свет, расположился массивный письменный стол, заваленный бумагами и книгами. Там же стояли тяжелые подсвечники с оплывшими свечами. У стены расположилась узкая кушетка, где наверняка отдыхал иногда мастер Клайс, а перед столом стояло кресло, вероятно, для посетителей.

– Присаживайтесь, – он кивнул в сторону кресла, а сам, обойдя стол, уселся на стул.

Я осторожно опустилась на мягкое сиденье и принялась усердно рассматривать корешки книг. По ним вились золотистые письмена, но читать я не умела – а потому все, что оставалось, – это рассматривать плавные извивы букв. Смотреть в прозрачно-красноватые глаза Клайса я не решалась.

– Мастер Брист сказал мне, что вы нашли убитую, – спокойно начал он. Так спокойно, что я заподозрила Аделаиду в бессовестном вранье: ну разве может так спокойно говорить мужчина о гибели своей возлюбленной? Впрочем, Аделаида намекнула, что он мог и не любить ее.

Я кивнула.

– Да… мастер, все так.

– Будете кофе?

Этот совершенно будничный вопрос застал меня врасплох. Во-первых, я понятия не имела, что это такое, во‑вторых, мне казалось более чем странным, что это предложил мне глава замка.

Поэтому я честно ответила:

– Я не знаю, что это, мастер Клайс.

– Понятно. – Кажется, он усмехнулся.

Подергал витой шнурок, уходящий в отверстие в потолке, и через некоторое время в дверях появилась служанка. Я рассеянно слушала, как мастер Клайс отдает ей распоряжения – что-то насчет сливок, сахара и печенья, – и все никак не могла понять, зачем он меня позвал.

Когда служанка удалилась, я с опаской взглянула на него. Все не могла привыкнуть к красноватым глазам.

– Я вас позвал для того, чтобы расспросить о найденной вами девушке, – предупреждая мой вопрос, сказал он, – а заодно для себя определиться с программой вашего обучения. Видите ли, учеба в замке Бреннен серьезная, а вы даже читать не умеете. Но начнем с сегодняшнего утра. Расскажите мне обо всем, что вы видели, когда пошли в уборную. Кстати, зачем вас туда понесло, в такую-то рань?

«А чего мастер Брист не спал, тоже в такую-то рань?» – подумалось мне, и по позвоночнику скользнул холодок страха.

Альберт шатается по ночам. Мастер Брист. Да любой из них мог убить Мелли. И точно так же любой может убить и меня, выходит?

– Я привыкла рано вставать, – ответила я. – Понимаете, в деревне все так рано поднимаются, работы много.

– Вот как. – Он сложил пальцы домиком. – Продолжайте.

– Ну… я пошла в уборную. И увидела лужу крови.

– И, конечно же, никаких следов?

Я только покачала головой.

– Никаких, мастер Клайс.

– Возможно, вы видели кого-нибудь в коридоре до этого?

«Альберта видела», – подумала я и тут же одернула себя. Нет, все же Альберт не из тех, кто будет резать глотки беззащитным девушкам. Он ко мне так хорошо отнесся. Ну и потом, с Альбертом мы встретились поздним вечером, а Мелли убили, похоже, ближе к утру.

– В нашем крыле – никого, мастер Клайс, – наконец ответила я.

– Понятно, – в его голосе слышалось разочарование. – Все как всегда. Никто ничего не видел.

Тут принесли то самое, что он назвал «кофе». Служанка поставила на стол поднос с двумя белоснежными чашечками и тарелочкой с румяно-золотистым печеньем, и по кабинету тут же поплыл незнакомый мне аромат. Клайс взял с подноса чашку, улыбнулся мне.

– Пробуйте, Ильсара… так ведь вас зовут, я правильно запомнил?

Окончательно смутившись, я взяла свою чашку и сделала маленький глоток. Вкус… был необычным, очень. Но напиток оказался сладким, с заметной горчинкой, довольно приятным на вкус.

И я осмелела.

– Мастер Клайс, вы думаете, что убийца – кто-то из вновь прибывших?

Он, глядя на меня поверх своей чашки, неопределенно пожал плечами.

– Не буду делать из этого большого секрета, Ильсара, убийство не первое. Примерно год назад было что-то подобное, вот так же – много крови, только… в мужской уборной. Видите ли, Мелинда Сарс была весьма одаренной девицей, дух Энне-аш оставил в ней изрядную часть себя самого. И точно так же год назад мы нашли убитым одного очень одаренного юношу. С перерезанным горлом и вырезанными на груди ритуальными орнаментами.

«Значит, точно не Альберт», – мелькнула мысль, и от этого на душе потеплело.

Но тогда… Я ведь встретила мастера Бриста слишком рано, когда еще замок спал. Что делать с этим?

– Вы… – Я сглотнула, и чашка задрожала в руках. – Вы подозреваете кого-то из наставников?

Клайс прищурился.

– Никого пока не могу заподозрить. Произошло только два убийства, которые, на первый взгляд, не связаны между собой. К тому же на теле Мелинды нет никаких узоров, возможно, кто-то спугнул убийцу. И если бы это был кто-то из наших… Возможно, убийства участились бы. А так… Я, конечно, запланировал беседу с учениками. В этот раз начал с вас.

Некоторое время мы молчали. Мне, несмотря на ситуацию, было любопытно попробовать печенье с тарелочки, но я не могла себя заставить взять хотя бы одно под тяжелым, изучающим взглядом главы. Поэтому я маленькими глотками пила кофе и ждала, когда он продолжит беседу.

– Я на вас смотрю и задаюсь вопросом: вы точно крестьянка? – вдруг мягко спросил Клайс.

– Не знаю, мастер. Меня подбросили.

– Понятно. – Он быстро взял перо, макнул в чернильницу и что-то черкнул на бумаге. – Ну и как вам кофе?

Продолжая записывать, он чуть заметно улыбался.

– Необычно, – честно ответила я.

– Вы понимаете, какая пропасть между вами и прочими учениками? – напрямую спросил Клайс.

Я посмотрела на его холеные руки с аккуратными ногтями и вздохнула.

Все я понимала. Тут, конечно, разные люди собрались, но вряд ли кого вот так вытаскивали из амбара, как меня.

– Дело не в происхождении, а в знаниях и общей картине мира, – спокойно произнес Клайс. – Вам придется много над собой работать, и было бы недурственно начать с грамоты. Дополнительные занятия будет давать мастер Брист, я его этим уже порадовал.

– Я буду стараться, – глухо ответила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

– Сегодня же, после занятий с мастером Шиниас, у вас будет два часа с наставником. Заниматься будете в библиотеке, – продолжил Клайс. – Ваша соседка по комнате получит полное расписание… Ну а вы, пока читать не научитесь, будете везде за ней ходить хвостиком. И – да, Ильсара. Ходите везде парой. Все происходящее прозрачно намекает на то, что убийца – один из обитателей замка, понимаете?

Я кивнула. Уж что-что, а это понятно. Шутка ли? Второе убийство.

Поставила на поднос опустевшую чашку и выжидающе глянула на Клайса.

– Если что, не стесняйтесь обратиться ко мне. Знаете, я вам добра желаю. Искренне, – добавил он тише.

Интересно, убитая и вправду была его любовницей?

Конечно, у главы очень необычная внешность, я никогда раньше не видела таких людей, настолько светлых, с совершенно белой кожей, прозрачными бровями и ресницами, да еще с красноватыми глазами. Но в целом… Хм, лицо у него… располагающее, что ли. Умное. В кабинете было светло, и я вдруг отчетливо увидела в вороте черной рубашки белесый шрам, пересекающий горло Клайса. Так, словно ему самому пытались отрезать голову.

Он же, перехватив мой взгляд, быстро поправил ворот, пряча шрам. Натянуто улыбнулся.

– Последствия встречи с хоршами. Не очень приятный вид, правда?

Затем, помолчав минутку, добавил:

– Кажется, я знаю, какую вам программу составить. Да и, собственно, было любопытно еще раз на вас посмотреть поближе. Похоже, мы в вашем лице заполучили себе потенциально очень сильного сноходца… Прочие и рядом с вами не стояли. Настойку от снов попросите у Фелиции, если она вам еще ее не дала… Фамилию себе придумали, кстати?

Я мотнула головой. Нет, не успела еще…

– Не забудьте. – Он со стуком поставил перо в чернильницу и откинулся на спинку стула. – Ну, все. Вы свободны, можете идти. Было приятно… побеседовать.

Не зная, что и думать, я поднялась под пристальным взглядом главы и двинулась к выходу. Вот это его «приятно побеседовать» – он всем это говорит? Или только меня решил своим вниманием удостоить? Так не нужно мне такое внимание, совсем не нужно…

– Печенье заберите, – сказал он вдруг. – Я вижу, что вам его хотелось съесть, но не решились. Иногда надо решаться, Ильса. Даже если принятое решение кажется не совсем правильным.

Чувствуя, что краснею, я быстро вернулась, собрала с тарелочки золотистые кружки песочного теста и сложила их в карман передника.

– Спасибо, мастер Клайс.

Мне… было неуютно под его тяжелым взглядом. Хотелось крикнуть: «Что ты хочешь во мне разглядеть?!» Но я, неуклюже поклонившись, повернулась и пошла прочь. Меж лопаток покалывало, Клайс так и прилип ко мне взглядом. Да что он во мне увидел, интересного-то?

Уже на пороге застыла, когда он бросил вдогонку:

– Настойку не забывайте принимать каждый вечер, Ильсара.

Настойку, которую растоптали пьяные придурки.

Я торопливо закивала и выскользнула прочь. Да, нужно снова идти в лекарскую и просить еще один пузырек. Но почему-то не хотелось. Я не понимала почему и не могла объяснить. Сама мысль встретить Фелицию казалась совершенно отвратительной, настолько, что перевешивала страх перед возможными последствиями отказа от настойки. И я не могла разобраться, то ли со мной что не так, то ли с лекаршей.

* * *

Занятия с мастером Шиниас начинались ровно в полдень, и это было замечательно, потому что мы с Габриэль успели переделать кучу важных дел: перебрать содержимое ее чемодана (при этом мне была подарена круглая стеклянная банка с мазью от трещин и мозолей), обсудить убийства, а заодно и Аделаиду, и возможный роман убитой Мелли с главой замка.

– Может, он ее и убил? – высказала предположение Габриэль, жуя одно из подаренных мне печений.

Я только руками развела. Если они были по-настоящему любовниками, то как такое возможно?

Но Габриэль искренне считала, что возможно. Пока я беседовала с Клайсом, она успела перекинуться парой слов с другими девушками, и выяснилось, что Мелли была из бедной семьи, а вот Кодеус Клайс – наоборот, очень богатым мужчиной, да ведь еще и главой замка Бреннен.

– Возможно, она просто зарвалась, – шептала Габриэль. – Ты, наверное, с таким прежде не сталкивалась, Иль. Но Мелли могла начать его шантажировать…

– Это как? – новые слова, все новое и непонятное.

– Это когда что-нибудь требуют в обмен на что-нибудь важное, – сварливо пояснила Габи, – например, м-м… Она могла сказать, что беременна, и требовать на ней жениться, и угрожать, что все узнают об их связи. А ему это было не нужно.

– А как же тогда убийство парня?

Габриэль запнулась. В самом деле, тогда получалось, что и парня убил мастер Клайс, и, возможно, парень занимался шантажом?

Все это выглядело невероятно. Но в одном мы сошлись: поодиночке по замку бродить не следовало, совсем.

Поэтому на занятие с мастером Гвейлой Шиниас мы отправились вдвоем, под ручку, как лучшие подруги. Габриэль внимательно сверялась с планом замка, который ей выдали вместе с расписанием, и так мы не спеша перешли в то крыло, которое казалось старым и заброшенным, то самое, где я, спасаясь от его герцогства, провалилась в тайную комнату. К слову, хрустальный шарик так и лежал на дне кармана. Мне жуть как хотелось его рассмотреть еще раз, но почему-то не возникало желания никому показывать, даже Габриэль. Начались бы расспросы, а все происшедшее в той странной комнате хотелось хранить в тайне от всех – как будто я сделала что-то очень некрасивое, сунула нос туда, куда не следовало…

Кабинет, где нам предстояло заниматься, нашелся легко. А там нас уже поджидали старые знакомые: Альберт и ар Мориш.

– Я этого не переживу, – капризно заявило герцогство, – снова свинарка. Я не хочу заниматься с ней в одной комнате.

«Однако руки распускал с превеликим удовольствием», – подумала я, но промолчала.

– Тибриус, – заметил Альберт, – нам бы следовало куда больше думать о нашем предназначении, чем о компании, которая тебе так не нравится. Да и, по мне, Ильсара – милая девушка, не стоит ее оскорблять.

Я посмотрела на него с благодарностью. После того как я перестала подозревать Альберта в убийстве, видеть его было приятно. К тому же он пришел мне на помощь, осадив аристократа.

Ар Мориш только фыркнул и отвернулся. Его идеальный аристократический нос все еще был распухшим, и кровоподтек под глазом никуда не делся.

– Ильса, – Альберт подошел к нам, – я слышал, с тобой утром беседовал мастер Клайс.

– Как же, беседовал, – встрял ар Мориш, – знаем мы эти беседы.

Альберт лишь отмахнулся и внимательно заглянул мне в глаза.

– Что он тебе говорил? Не поделишься?

– В основном о том, как много мне придется выучить, чтобы догнать всех вас, – ответила я, отпустив локоть Габриэль.

– А про убийство? Я уже слышал, что это ты нашла ту девушку…

Я насторожилась. Возможно, из-за лица Альберта, дружелюбного с одной стороны и совершенно застывшего с другой, но… Почему ему так интересно, что сказал Клайс об убийстве? Впрочем, особо скрывать было нечего, и я сказала:

– Это не первое убийство здесь. С год назад парня убили, точно так же. В уборной.

– Я так и думал, что тут бардак во всем, – процедило герцогство, гневно сверкая синими глазами.

Альберт обернулся, молча посмотрел на него. Потом, словно у него зародилась некая забавная мысль, уставился с кривой улыбкой на меня.

– Что? – Мне совершенно не понравилось это смешливо-задумчивое выражение в темных глазах.

– Ты…

Он продолжал криво улыбаться, но не успел договорить: по полу звонко застучали кожаные каблуки.

Мы разом обернулись: по коридору к нам плыла Гвейла Шиниас. Бледная, но с великолепно уложенными черными кудрями и в прекрасном бархатном платье цвета мха, я таких никогда не видела. Да и где мне их было видеть? Книг я в руках не держала, а в деревню нашу такие благородные дамы не заглядывали.

– Так, – весело сказала она. – Ну что, детки, идем учиться. Мы же хотим приносить пользу этому миру и получать за это приличное вознаграждение?

Как странно… Детки. Хотя здесь нам всем восемнадцать точно есть, а Альберт, возможно, даже постарше будет.

И мы пошли.

Я ожидала увидеть что-нибудь вроде класса в деревенской школе, куда мне очень хотелось ходить, но, естественно, никто не пустил, однако в просторной комнате нашелся лишь один большой круглый стол, вокруг которого был расставлен с десяток тяжелых стульев. Я постаралась занять место между Альбертом и Габриэль, так что получилось, что распухший нос ар Мориша оказался строго напротив, через стол. Вот оттуда гад и обжигал меня взглядом, грозя всеми возможными карами и неприятностями. Я вздохнула. Понятное дело, что вчерашняя встреча сделала нас врагами и исправить это невозможно.

Мастер Шиниас неторопливо обошла стол, оглядывая нас, почему-то остановилась за моей спиной.

– Ты устроила настоящее представление на собеседовании, – сказала она. – Мастер Клайс был впечатлен.

И как-то сразу неприятно стало. Она укоряла меня в том, в чем я вины не чувствовала. А еще… внезапно я услышала в ее голосе ревность. Как странно…

– Я тоже очень испугался за свою девушку, – вдруг подал голос Альберт.

От неожиданности я едва не подпрыгнула. Свою девушку? Это как? Зачем?

Понимая, что стремительно краснею, глянула на Альберта. А он мне подмигнул и чуть заметно кивнул, мол, успокойся, все хорошо.

– Ильсара – твоя девушка? – Мастер Шиниас хмыкнула. – В замке Бреннен не приветствуются близкие отношения.

И отошла от меня. А мне как будто и дышать стало легче. Но Альберт…

– У нас это уже давно, – заверил он, – хотя приходилось ездить к ней издалека. Но, наставница Шиниас, я не слышал, чтобы в замке Бреннен на подобные отношения был наложен запрет.

– Запрета нет, все верно, – женщина, казалось, расслабилась, и ее голос потеплел, – но младенцы здесь точно не нужны. Вы, милая моя, посетите лекарскую и попросите снадобье, которое будете принимать каждый день поутру.

Понимая, что уши мои уже почти превратились в раскаленные угли, я покорно кивнула и опустила глаза. Мне показалось, что Габриэль тоже хмыкнула – едва слышно.

– Так, все, – Шиниас хлопнула в ладоши, – давайте приступать к занятию.

Рассказывала она много и очень интересно.

О том, что Долина Сна – это кусок материи, которую отхватил себе жадный дух Сонной немочи и обустроил ее по своему усмотрению, устанавливая правила на все – и даже на то, как там течет время. Сам дух Сонной немочи никому не показывается, но, скорее всего, он может обретать вид старика, морщинистого, противного и с бельмами вместо глаз. Дух жадный, да. Для него сожрать душу сноходца – самое лучшее лакомство. Именно поэтому самые сильные сноходцы должны принимать специальное снадобье, которое не позволяет им видеть сны.

– Потому что Сонная немочь приходит в снах, заманивая душу в Долину.

Говорила она и о том, что души, украденные Сонной немочью, имеют в Долине вполне материальные тела, их можно пощупать. Но вернуть их в наш мир можно только в том случае, если прошло совсем немного времени с того момента, как душа человека заплутала в Долине. Когда тело превратилось в куколку, уже ничего не сделаешь, само собой.

Она, Гвейла Шиниас, будет нас учить тому, как, имея на руках заснувшее тело – или даже вещь, принадлежащую этому телу, – нащупать душу в безбрежной Долине, чтобы потом пойти за ней и забрать обратно. И для этого мастер проведет много практических занятий, где мы будем тренироваться на предметах, чьи хозяева все-таки сгинули в Долине.

Тут она снова остановилась около моего стула и особо отметила, что лично мне все это будет даваться очень легко.

– Судя по всему, если ты, конечно, не разыграла перед нами представление, благословенный Энне-аш оставил в тебе изрядную часть себя. Ты сможешь чувствовать даже тех, кто ушел далеко, но еще может вернуться. Я буду вас учить, как это делать правильно, чтобы не возникло опасности для вас самих…

Это был интересный урок. Я слушала затаив дыхание, потому что никто и никогда не рассказывал мне столь важные и интересные вещи. Я даже почти забыла о том, что сказал Альберт, в голове засела мысль, что я смогу действительно помогать людям, которых схватила Сонная немочь, что смогу ходить в Долину Сна и приводить их обратно, возвращая к жизни.

А потом Гвейла Шиниас устало произнесла:

– На сегодня – все. Идите. Следующее занятие будет по расписанию.

Но я не удержалась и спросила:

– Мастер Шиниас, а что мы должны чувствовать, когда душа хозяина предмета еще может вернуться?

Женщина усмехнулась.

– А что ты чувствовала, когда держала в руках ту ленточку?

Я помотала головой.

– Я… я видела паутину. Багровую паутину, повсюду.

Мой ответ, казалось, удивил мастера.

– Такого мне еще не рассказывали. Впрочем… – Она окинула меня цепким взором. – Поживем – увидим. Когда человека еще можно вернуть, мы, сноходцы, чувствуем свет.

Вот и пойми, что она хотела этим сказать.

* * *

Стоило только выйти из кабинета, как Альберт решительно подошел ко мне. Внутри все сжалось, я в панике уцепилась за Габриэль. Наверное… Он что-то захочет мне сказать. Но я… готова ли я слушать?

Я обреченно посмотрела в красивое – и такое неправильное частичной неподвижностью лицо молодого мужчины. Надо сказать, неделю назад я бы и не осмелилась вот так, почти на равных смотреть на господина, которому и в подметки не гожусь, но сейчас… он ведь сам объявил… а я и не знаю, что делать, как себя вести.

– Ильсара, – чуть хрипло сказал он, – можно с тобой поговорить?

Можно ли? Наверное… почему спрашивает? Так непривычно, когда твое мнение кого-то интересует…

Но за меня ответила Габриэль.

– Можно. Только если ты потом доведешь ее до двери в нашу комнату. Сейчас, знаешь ли, не лучшее время бродить по замку в одиночестве.

– Конечно, доведу. – Альберт все еще заглядывал мне в лицо, как будто опасался отказа.

Но я… разве я могу отказывать? Тем более просто поговорить.

Не готова я к этому разговору, но что поделаешь.

Кивнув, я разжала пальцы, выпуская локоть Габриэль, потом, опомнившись, обернулась:

– А ты? Как же ты?

– Меня проводит Тибриус, – с ледяным спокойствием объявила Габи. – Так ведь, Тибриус ар Мориш?

Брюнет пожал плечами.

– Отчего нет? Идемте, Габриэль.

Они ушли, и мы с Альбертом остались одни в широком коридоре, в вязкой и неприятной тишине, которую нарушало лишь потрескивание факелов в подставках у стен.

– Ильсара, – он чуть наклонился ко мне, – пойдем на замковую стену? Там спокойно, можно поболтать без свидетелей.

– Хорошо, – сказала я, – пойдем.

Альберт на удивление, хорошо ориентировался во всех хитросплетениях коридоров и лестниц, и вскоре мы оказались там, куда и хотели попасть. День был ясный, жаркое солнце лохматым клубком белого огня палило в небе, но здесь, на широкой стене, с моря дул свежий ветер. И пахло, на удивление, вовсе не солью или рыбой, а легкой, едва ощутимой сладостью, от которой приятно защекотало в груди и захотелось по небу добраться до самого горизонта, туда, где синие воды смыкаются с легкой сиреневой дымкой.

Живя в полудне езды от моря, смешно сказать, я никогда его не видела. Меня никогда никуда не брали с собой. Только слышала о том, что море – есть. А тут вдруг, стоя на замковой стене, с размаху окунулась в эту безбрежную синь, вблизи украшенную гребешками белой пены. Мне в самом деле захотелось раскинуть руки, и чтобы свежие порывы ветра подхватили меня, понесли над волнами, а я бы ловила соленые брызги и смеялась от радости и одуряющего ощущения свободы…

– Нравится? – Голос Альберта над ухом вернул меня на землю.

Я резко повернулась к нему, одновременно пятясь, восстанавливая дистанцию. В моих глазах он по-прежнему оставался высокородным господином, аристократом, и я недоумевала, почему он поступил так, как поступил.

– Ильса…

Я сглотнула. Нет, невозможно вот так, молчать.

– Зачем ты сказал, что мы… ну…

– Что ты – моя девушка? – На ярком свету его глаза были темно-карими, как тот кофе, которым меня угощал Клайс. – Да, наверное, мне стоит объясниться. Пойдем.

Мы пошли по стене. Альберт не делал попыток ни обнять, ни взять за руку, что меня радовало. Мне… было так неловко смотреть на него, и потому я смотрела на море.

– Ты хорошая девушка, Ильса, – проговорил Альберт. – Я подумал, что тебе ни к чему лишние враги. И без того Тибриус на тебя зуб точит.

– Кому я помешала? – Мне сделалось горько.

– Я тут поспрашивал старших учеников, – голос Альберта стал звучать совсем тихо. – Видишь ли, да, у мастера Клайса, похоже, и впрямь была интрижка с убитой. А до этой девушки он… тоже имел некоторые отношения… угадай, с кем?

– Не знаю, – простодушно ответила я, все еще любуясь раскинувшимся внизу морем.

– С мастером Шиниас, – весело ответил Альберт.

– Что?!!

Тут я не выдержала и все же уставилась огорошенно на Альберта, а он весело рассмеялся.

– Какая ты неиспорченная, Ильса. Это надо срочно исправлять. Удивляешься таким простым вещам… Ну, казалось бы, что такого, что Гвейла Шиниас была любовницей Клайса? Но нет же, для тебя это просто небывалое событие! Да у вас там, в деревне, что, никто ни к кому не ходил на ночь?

Я только губу прикусила. Нет, ничего такого не припомню. А может быть, просто не замечала за всеми этими свиньями, коровой и грядками.

И тут меня осенило.

– Альберт, – тихо спросила я, – так ты это специально сказал, чтобы мастер Шиниас не подумала, будто бы я… и Клайс… Ну, что я, возможно, специально обратила на себя внимание главы замка?

– Ты просто гений, Ильса. – Он криво улыбался.

А я вновь подумала: отчего у него такое странное и перекошенное лицо? Хотелось спросить, но сдержалась. Наверное, Альберту неприятно говорить об этом.

– Так, может, это она и убила девушку? – пробормотала я и сама испугалась того, что произнесла.

Улыбка медленно сползла с лица Альберта, он пятерней смахнул упавшие на глаза соломенные волосы.

– Я не знаю. Именно поэтому, Ильса, я и сказал то, что сказал. Ты мне ничем не обязана, понимаешь?

– Я уже обязана – хотя бы оттого, что ты защищаешь безродную крестьянку.

– Нет, не надо так ни думать, ни говорить, – теперь Альберт был очень серьезен, – если хорошим людям не помогать, их совсем не останется.

– Но я вряд ли смогу помочь тебе в ответ, – вздохнула я.

– Я не очень хороший человек, Ильса. Мне помогать необязательно, поверь.

Потом мы еще некоторое время погуляли по стене, любуясь белыми баранчиками на волнах, нежно-голубым, разморенным на солнце небом. Далеко виднелись паруса, ближе – черные щепки рыбацких лодок, а мы все бродили и бродили, болтая о всяких пустяках, и это было так странно, что я, не обученная грамоте, вот так запросто разговариваю с благородным господином… Но Альберт умел спрашивать о том, о чем я могла рассказать. О чем? О том, как прорастает пшеница, и о том, какими красивыми бывают цветки мальвы, и о том, какие лечебные травы можно собрать, когда болит горло, и даже о том, как правильно готовить говядину в горшочке, чтобы она была мягкой и ароматной. Под конец я даже почти забыла, какая между нами пропасть, и смеялась его шуткам – а они в самом деле были забавными. Но потом Альберт вспомнил, что скоро обед, а перед этим ему нужно сделать кое-какие дела… В общем, он, как самый настоящий галантный кавалер, предложил мне руку и повел вниз, в женское крыло.

А я так и не спросила, что же он делал вечером в том крыле замка, где мы встретились, и почему был одет так, чтоб его не было видно в темноте…

* * *

На обед давали прекрасный гороховый суп с копчеными ребрышками и ароматный ситный хлеб. К слову, Габриэль изголодалась за первую половину дня, так что Аделаиде, которая намеренно подсела к нам поближе, ничего не досталось. Но она все равно развлекала нас сплетнями, а из них я почерпнула нечто новое и полезное, о чем нам пока не торопились рассказывать. Оказывается, куколка того сноходца, бывшего владельца замка, находится на нижних уровнях замковых подвалов. Аделаида, страшно округлив глаза и не забывая работать ложкой, расписывала каменный гроб, где и находится то, что осталось от мужчины. Правда, выяснилось, что это не сама она видела, а девочки рассказывали. Что, мол, даже превратившись в пустую куколку, этот несчастный очень красив и что если подойти ближе, то можно увидеть, как по щекам его текут слезы.

– Стоп, – сказала тут Габриэль, – я никогда не слышала, чтоб куколки плакали. Они же высыхают, и внутри пустые.

– Его душу держит в плену Урм-аш, проклятый дух Сонной немочи, – без тени сомнения уверила Аделаида. – Его еще можно спасти.

– Прямо спящий принц какой-то. – Габриэль усмехнулась, но было заметно, что она задумалась.

А мне показалось, что все, рассказанное Аделаидой, – сущие выдумки, и эти байки о том, что глубоко в подвалах спрятан каменный гроб с куколкой, – из числа страшных историй, которые иногда рассказывают в ночь Всех. Если бы здесь и нашли куколку того несчастного, вряд ли бы ее оставили где-то под фундаментом. Наверное, просто предали бы огню, ведь куколка – это не более чем пустые останки, покинутые душой уже навсегда.

После обеда нам было выделено время на стирку и уборку. Габриэль, конечно, повздыхала над нижними сорочками, но мужественно прополоскала их в тазу. А я… я сперва думала, не предложить ли ей свою помощь, но потом решила, что все-таки не хочу быть вечной прачкой. Впрочем, мы все это делали, весело болтая, и стало понятно, что Габриэль от меня ничего такого и не ждала.

Потом я отправилась в библиотеку, на занятия с мастером Бристом, и мы просидели за книгами до самой ночи. Чтение… давалось мне тяжело. Не потому, что я была глупа, как мне об этом частенько говорила матушка, а потому, что время было упущено, и теперь, как сказал мастер Брист, мне все будет тяжело – даже то, что легко осваивают дети. Но я честно старалась. И под конец расплакалась оттого, что буквы сплетались корешками-закорючками, и я терялась средь них, как путник, забредший в лесную чащу. Тогда мастер Брист смилостивился, заявил, что я и так делаю прекрасные успехи, и предложил проводить до комнаты, потому что за окнами давно стемнело, а по известным нам причинам по замку лучше ходить парами.

Пока мы шли по темным коридорам, Орнус Брист молчал, только уже на подходе к женскому крылу осторожно тронул меня за локоть.

– Ильсара…

– Да?

Мы остановились напротив двери в мою комнату, и некоторое время наставник молча меня рассматривал, явно что-то обдумывая. Затем, наконец, сказал:

– Будьте осторожны и осмотрительны. Порой люди, которые нас окружают, могут оказаться совсем не тем, чем кажутся.

Я моргнула. Что – или кого – он имел в виду? Кодеуса Клайса? Гвейлу Шиниас? Кого?

– И не забывайте принимать на ночь настойку, – добавил он уже с улыбкой, – с вашим низким порогом чувствительности это просто необходимо.

Настойка, да… Которой у меня больше нет.

– Спасибо, мастер Брист. – Я торопливо склонила голову, чтоб он не прочитал чего лишнего в моих глазах.

– Доброй ночи, Ильсара.

Он тоже кивнул, обозначив учтивый поклон, и пошел прочь. А я нырнула к себе в комнату, чувствуя, как холодеют пальцы. Все же с настойкой нужно что-то делать, раз уж все говорят о ее необходимости. Но ведь… со мной ничего не случится за всего-то одну ночь? Завтра… Да, завтра с утра я все-таки схожу в лекарскую, к Фелиции, попрошу еще. Сошлюсь на свою косорукость и признаюсь, что разбила флакон.

Еще немного поболтав с Габриэль, я разделась и забралась под одеяло.

Как странно… всего лишь вторая ночь в замке, а я чувствую себя здесь как дома. Даже гораздо лучше, чем дома. Несмотря на убийство, на затаившиеся в тенях старого Бреннена опасности и интриги. Мне начинало здесь нравиться, и постель казалась такой уютной, такой… моей.

Сквозь ресницы я смотрела, как в свете горящих свечей Габриэль читает книгу, подперев точеный подбородок кулачком, и так тепло и хорошо сделалось на душе, что я была готова подскочить и броситься к ней в объятия. А еще… Альберт. Думать о нем тоже было приятно, потому что сегодня… да, впервые в жизни за меня кто-то заступился, ничего не требуя взамен. Все это было ново и непривычно. А Тибриус ар Мориш… что ж, с ним я как-нибудь справлюсь.

А потом я вспомнила о том, что хотела сделать сразу после урока Гвейлы Шиниас, но не нашлось времени.

Стараясь не привлекать внимания Габриэль, я потянулась рукой к висящему на спинке стула платью, нырнула в карман передника и достала свой домик. Вернее, домик, ставший моим. Я отвернулась к стене и, сделав вид, что сплю, принялась тихонько рассматривать крошечную черепичную крышу, оконца и розовые кусты. В какой-то миг мне померещилось, что дверь, которая еще вчера была закрыта, теперь чуть приоткрылась, но я тут же себя одернула. Это невозможно. Игрушечный домик застыл в хрустале, и уже никакая сила не сможет открывать и закрывать маленькую дверцу. Мне нравился этот домик, уж не знаю почему. Вернее, не существовало ни одной причины, почему ему не следовало мне нравиться: такой крошечный, аккуратный, выполненный с завидным мастерством. Правда, я понятия не имела, кому он раньше принадлежал, для кого сделали тайную комнату и кто та девушка с портрета, но… Даже если хозяин кулона давно умер, наверное, его душа не будет на меня в обиде за то, что я взяла себе эту безделушку. В конце концов, лежать в кармане куда лучше, чем быть погребенным под слоем пыли.

Я сжала хрустальный шар в кулаке и вспомнила слова мастера Шиниас о том, что сноходец чувствует свет, если хозяин вещи потерялся в Долине Сна, но еще может вернуться в собственное тело. Закрыла глаза. Вряд ли, конечно, владелец кулона потерялся. Скорее, он просто умер.

«А если он жив? Ты вернешь ему свою находку?»

И я решила, что да, верну обязательно, хоть и жаль было.

Лежа тихо, как мышка, я все пыталась вспомнить, в каком состоянии пребывала на собеседовании, когда мне давали разные предметы, но ничего не получалось. Хрустальный шарик нагрелся в ладони, и мне казалось, что уже он стал источником слабого тепла. Значило ли это, что владелец кулона жив? А если жив, то где сейчас?

Мысли текли медленно, увязая в дреме, и я, видимо, все же уснула, потому что, когда в очередной раз открыла глаза, вновь увидела себя на дорожке между пышными кустами с яркими бордовыми розами.

В предыдущий раз я не смотрела на небо, но сейчас подняла взгляд. Была ночь, но луна казалась просто огромной, светила ярко, и невесомые серебристые блики лежали и на глянцевых листьях роз, и на отсыпанной камешками дорожке, и на кирпичных стенах дома.

И, что важно, я увидела только небо, луну, эти розы и дом. И ничего более, как будто дом висел в пустоте, обвитый лунным светом.

Снова, как и в прошлый раз, я медленно подошла к двери, провела пальцами по шершавому дереву. И снова так и тянуло заглянуть внутрь – в самом деле, а что там, в моем домике-в-хрустале?

Это всего лишь сон. Я…

Внезапно сделалось так страшно, что во рту пересохло.

Я одновременно боялась открыть дверь – и понимала, что сегодня ее открою.

Нажала на деревянное полотно, дверь легко поддалась. И снова… там кто-то был. И тяжелый запах вина, дорогого, сладкого.

Я поднялась на низкое крыльцо, осторожно заглянула в образовавшуюся щель. Там определенно кто-то был, но… вот его, того, кто сейчас меня ждал, я не боялась. В груди медленно рождалось чувство правильности происходящего, как будто все, что происходило до этого момента, являлось предысторией, вело меня к этому дому, замершему в лунном свете.

Внутри царила кромешная темень. И именно поэтому я сразу увидела силуэт на светлом фоне окна. Мужской силуэт.

Я застыла на пороге, не зная, что делать дальше. В животе появилось странное щекочущее чувство: я боялась, до жути боялась сделать шаг, но при этом… меня тянуло внутрь, тело сделалось безвольным, словно меня опять опутывала кровавая паутина.

– Заходи, раз пришла, – раздалось насмешливое.

Голос был низкий и почему-то вызвал целую волну мурашек, разбежавшихся по всему телу.

Глава 4

Мои запретные сны

Я прищурилась, пытаясь хоть что-то высмотреть в потемках, кроме силуэта на фоне окна. В груди все бралось хрусткой ледяной корочкой, я забыла, как дышать, вцепилась пальцами в теплые и шершавые доски дверной лутки. Это ведь… только сон? Просто сон?

И сама не поняла, как произнесла это вслух.

– Конечно, это только сон, – незамедлительно ответили мне. – Ты же не принимаешь на ночь снадобье, которое полагается принимать сноходцам с низким порогом чувствительности.

Обитатель дома стоял аккурат напротив окна, и я увидела, как он взял с подоконника высокий кубок и поднес его ко рту. Сделал несколько глотков – аромат дорогого вина обволакивал, притупляя страх и как будто успокаивая, – и поставил кубок обратно.

– Заходи, что стоишь?

И тут меня тряхнуло. Сонная немочь уводила души во сне. Я не принимала снадобье. Так, может, сей момент я как раз и разговариваю с воплощением коварного Урм-аша? А мое тело так и осталось в замке, и через несколько дней, если меня не вытянут из Долины Сна, от него останется только иссохшая оболочка?

– Боишься, – холодно заключил силуэт у окна, – а, между прочим, бояться нужно не меня.

Сдавленно всхлипнув от страха, на подгибающихся ногах, я повернулась и рванула прочь от дома и его жутковатого хозяина, но… даже с места не двинулась.

Чувствуя, как замирает дыхание, опустила глаза – мои ноги вместе с подолом платья были крепко опутаны глянцево блестящей комковатой паутиной, плети ее тянулись от двери, из жирной тьмы. И еще одна юрко выползла из мрака, перехлестнула меня за талию и попросту потянула в дверь.

Это – все.

Завопив, я вцепилась ногтями в тонкую живую веревку, попыталась сбросить ее – бесполезно. И только успела ойкнуть, когда меня затянуло в густую темень, как показалось, с оглушающим треском.

– Не надо так орать, – сказал силуэт у окна. – Иди сюда, поговорим.

Все было сном. Или, что скорее, моя душа оказалась в Долине Сна. Но я чувствовала свое тело, ощущала стянутые путами ноги – и точно так же почувствовала, как паутина куда-то исчезла, а я… я просто упала и больно ударилась локтями о пол.

Мужчина, воплощение духа Сонной немочи, развел руками. А потом шагнул ко мне, наклонился. Снова этот навязчивый винный запах, чуть сладковатый, напоминающий о разморенных на солнце виноградниках, о крупных, полупрозрачных зеленых ягодах. Я сдавленно ойкнула, когда жесткие ладони стиснули меня под мышками и потянули вверх. И, заглядывая в лицо моему мучителю, прошептала:

– Ты… и есть Урм-аш?

В потемках блеснули белые ровные зубы, он улыбался.

– Нет, это не я. А что, похож? Ну вставай, право же. Если бы я хотел тебя убить, то уже убил бы.

И, совершенно неприлично обнимая за талию и прижимая к себе, он увлек меня к окну, легко приподнял и посадил на широкий подоконник.

– Но вы… – Я сглотнула, вспомнив паутину.

– Но мне скучно, – сказал он, – а ты пришла сама.

– Я не понимаю…

– Наши сны пролегают очень близко к Долине Сна. Именно поэтому тебе наверняка дали зелье, и именно поэтому мы сейчас с тобой разговариваем. А еще потому, что ты нашла мой кулон, и теперь я могу находить тебя в тех бурлящих реках чужих снов, что обволакивают Долину.

Он умолк и как будто задумался, глядя куда-то сквозь меня.

А я, пытаясь осмыслить услышанное, рассматривала этого странного мужчину. Луна давала достаточно света, чтобы понять: передо мной уже не юноша, но все же мужчина довольно молодой, только-только входящий в пору зрелости. У него было открытое лицо, обрамленное пепельно-русыми волосами, прямые темные брови, аристократический нос с легкой горбинкой и высокие, четко обрисованные скулы. В серебряном свете луны глаза казались почти черными, и он, глядя на меня, задумчиво покусывал губу, как будто все еще не мог определиться, что со мной делать.

Но я все-таки вдохнула поглубже и задала вопрос, который меня очень и очень беспокоил:

– Вы… вы живете в Долине Сна?.. Вернее, ой… ваша душа в Долине Сна? А вы…

Он дернул уголком рта и посмотрел на меня так пронзительно-остро, что я поежилась.

– Нет, я не мертв, – сказал мужчина. Его лицо оказалось напротив моего, потому что я сидела на подоконнике и боялась лишний раз шевельнуться. – Я вполне себе живой. А ты спишь, и твой сон совсем рядом с Долиной.

Потом он отстранился, взял с подоконника кубок, подержал в руке, словно раздумывая, не дать ли мне глоток, но затем быстро поставил его в угол и нахмурился. Было видно, что мысли у него не самые приятные.

– Меня зовут Винсент. – Он снова посмотрел на меня, и стало понятно, что глаза у него светлые, серые, с темными ободками. – А ты? Как тебя зовут?

– Я… Ильса. Ильсара.

– Приятно познакомиться. И честное слово, я рад, что ты нашла мой кулон. Я давно не говорил с живыми людьми. А как ты нашла мой кабинет?

Я заколебалась. Рассказывать, каким образом я попала в тайную комнату, не хотелось – это ведь все равно что жаловаться на тех придурков, возглавляемых ар Моришем. И, минуточку… «Мой кабинет»? Но ведь…

– Вы…

Чувствуя себя, как будто под ногами был стремительно осыпающийся край обрыва, все-таки договорила:

– Вы – хозяин замка Бреннен?

Винсент неопределенно пожал плечами.

– Когда-то я им был, не буду скрывать. Да и все документы, полагаю, в полном порядке, вряд ли их кто нашел.

– Так вы живы? Но как так?

– В Долине Сна время может течь по-другому, – совершенно обезоруживающая улыбка и жуткая боль во взгляде.

– А почему вы не возвращаетесь? И ваше тело? Где оно? Если вы тот самый… Я слышала, что где-то в подвалах Бреннена…

Он вмиг помрачнел. Только что улыбался, и вдруг лицо окаменело – ну прямо как у Альберта.

– Мое тело при мне, – ответил тихо. – Нет никакого каменного гроба, нет никакой куколки. Просто я… в Долине. И в твоем сне. Это довольно сложно понять, но постарайся просто поверить.

Я затрясла головой. Все, что он рассказывал, казалось совершенно невероятным. Я даже забыла о том, где сама нахожусь и что все это… скорее всего, смертельно опасно для меня. Подумать только! Живой человек в Долине. Наверное, потому, что был сноходцем, как об этом говорили. До сих пор живой, хотя прошло столько лет…

Я сглотнула горькую слюну и снова глянула на Винсента – но уже сквозь слезы.

– Вам же… вам надо возвращаться. Почему вы здесь? Вас надо спасать!

Он отпрянул от меня, как будто я сказала совершенную несуразицу, и несколько мгновений молча меня рассматривал, как будто раскрытую книгу, дико интересную.

– Большое и чистое сердце, – пробормотал едва слышно, – да еще сноходец. Какое лакомство!

Провел пальцами по волосам, откидывая их назад, затем снова окинул меня задумчивым взглядом. А я… я все так же сидела на подоконнике, и если бы попыталась слезть, то очутилась бы к нему вплотную.

Этого… не хотелось.

Было по-прежнему не по себе – этот сон, этот странный дом и еще более странный хозяин замка, с которым я разговариваю, как с живым, да и сам он уверен, что жив.

И вдруг я подумала, что у него наверняка были более чем веские причины не возвращаться из Долины Сна. А его сестра? Она, значит, погибла?

Но спросить про сестру я не решилась. Только спросила:

– Как вам помочь? Как вас… вытащить отсюда? Что я могу сделать? Надо рассказать наставнику…

– Не надо никому ничего рассказывать, – он махнул рукой, рассекая воздух ребром ладони, – я сам решу, как мне быть. Сам…

– Хорошо, хорошо, – я торопливо закивала, – но ведь… неужели вам совсем не хочется вернуться?

Он пожал плечами.

– Меня там никто не ждет.

– Но это неправильно! Так – неправильно! Живой человек не должен сидеть в Долине Сна! И потом, ваш замок… его, конечно, ремонтируют, но одно крыло совсем обветшало. Да и вообще, наверняка вы богатый человек, а богатые могут много себе чего позволить… интересного. Так зачем же сидеть в Долине, где даже времени нет? Это же… почти смерть…

Последнее я прошептала. Вероятно, я говорила вещи, которые Винсенту было неприятно слушать. Он снова нахмурился и как-то передернулся при слове «смерть».

– Иногда я думаю, что просто смерть – это лучше.

И отвернулся, отошел от меня куда-то в темный угол.

– Винсент? – испуганно пискнула я.

А вдруг он меня решил сожрать? Ну мало ли. Я не верила в то, что он просто живой человек, который застрял в Долине. И потом, эта паутина, которой он меня затащил в дом…

В темноте посыпались искры, защелкало огниво, а еще через некоторое время стало видно, как маленький огонек пляшет на хворосте в зеве камина. Винсент сидел перед ним на корточках и подбрасывал пищу для огня.

– Расскажи лучше о себе, – попросил он глухо, – это лучшее, что ты можешь для меня сделать.

Глядя на его поникшие плечи, я немного осмелела. Ведь он и вправду не торопится меня съесть или убить иным способом. Ну и, наконец, кто я такая, чтобы уговаривать его вернуться?

– Моя история не будет интересной.

Огонь разгорался все ярче, Винсент подбросил еще пару небольших поленцев и выпрямился. Теперь было видно, что он одет в очень дорогую одежду и что у него есть перевязь со шпагой. Одеяние его… показалось несколько старомодным, сейчас мужчины уже так не одевались. Но если он и вправду хозяин замка Бреннен и все эти годы провел в Долине Сна, откуда у него возьмется что-то новое?

– Почему ты так думаешь? Любая история интересна по-своему.

– Ну я… я в деревне жила. За скотиной смотрела. Что здесь хорошего?

В свете камина я наконец смогла осмотреться: комната была небольшой, но богато обставленной. Массивный книжный шкаф, набитый книгами, два кресла с резными ножками и подлокотниками, изящный столик, тускло блестящий в бликах огня.

– Хорошее в этом то, что ты жила, и ты по-прежнему жива, и смотришь интересный сон.

Винсент поманил меня к себе, и я, соскользнув с подоконника, сделала первый шаг вперед. Оказывается, под ногами был мягкий тканый ковер. Я облизнула пересохшие губы, вспомнила о кубке с вином. Может, попросить глоточек? Раз уж это все равно сон?

Потянулась к кубку, но не успела и ойкнуть, как Винсент подскочил и легонько шлепнул меня по запястью.

– Не смей! Это не для тебя.

Потом сам схватил кубок и молниеносным движением выплеснул содержимое в огонь. По комнате снова поплыл сладкий, приторный аромат спелого винограда. Он поставил кубок на столик и виновато посмотрел на меня.

– Прости, я не хотел тебя напугать. Просто это вино… его тебе нельзя.

Я пожала плечами. Нельзя так нельзя. Пить, конечно, хотелось, но я потерплю, это ведь такая мелочь.

– Садись, – Винсент указал на кресло, – расскажи еще… что-нибудь.

Прозвучало почти умоляюще. Что его держит в Долине Сна? Так и подмывало спросить, но я промолчала. Осторожно опустилась в мягкое кресло, посмотрела в озаренную багровыми сполохами глубину камина.

– Женщина, которая меня вырастила, она же и продала меня в замок Бреннен, – сказала я. – Вначале мне было очень страшно, но теперь уже нет. Только вот… Я не умею ни читать, ни писать. Не знаю, как ее… арифметики. И не знаю многих слов. Меня ведь никогда ничему не учили.

Мужчина, что сидел в кресле напротив, приподнял бровь.

– Да, путь предстоит долгий. Но все в наших руках, не так ли?

Я вздохнула и согласно кивнула.

– Сегодня я уже занималась с наставником. Он меня пытается учить читать, но пока что получается… не очень, если честно.

Винсент откинулся на спинку кресла, посмотрел на меня с прищуром.

– Почему ты думаешь, что мне нужно вернуться из Долины?

Я даже руками всплеснула.

– Ну как же… это ведь неправильно. Неправильно живому человеку быть… там. И даже если вы думаете, что вас никто не ждет… Это ведь может быть совсем не так!

В серых глазах Винсента отражались красноватые блики пламени, и мне померещилось в треске поленьев, что он проговорил: «Такая чистая, такая вкусная».

Наверное, и правда померещилось. Он ведь не мог так говорить обо мне?

– Во всяком случае я бы вас ждала, – брякнула, уж совсем не думая, – а там еще кто-нибудь нашелся бы.

– Почему ты мне это говоришь? – быстро спросил он. – Не слишком ли поспешное решение?

Тут я задумалась. Да, наверное, я только что сказала глупость совершенно незнакомому мужчине из моего сна. Но чувствовалось в нем что-то… не знаю, как выразить словами. Такое неправильное, несвоевременное ощущение, как будто я уже знала, что он не причинит мне вреда. Никогда.

Винсент усмехнулся.

– Молчишь… Что ж, не будем об этом более. Хочешь, я буду тебе помогать? Ну, учиться?

Тут я растерялась. Предложение казалось заманчивым, но как он это собирается делать?

– Да, именно так, в твоих снах, – он кивком подтвердил мое невысказанное предположение, – я буду помогать тебе в то время, когда твое тело спит в замке Бреннен. Я дам тебе все знания, которыми сам обладаю. Из тебя получится могущественный сноходец, Ильсара.

– Мне следует избавиться от вашего кулона, – прошептала я. – Кем бы вы ни были, вы это тоже понимаете.

Винсент медленным, текучим движением поднялся с кресла, шагнул ко мне и опустился на колени. Я замерла, когда чужие жесткие пальцы медленно очертили контуры моего лица, а Винсент… ох, как он на меня смотрел. Жадно и жалко одновременно. Как будто хотел меня сожрать – и при этом вознес на недосягаемую вершину. В серых глазах плясали кровавые блики, и я ненароком вспомнила Фелицию. Почему? Сама не знаю.

– Ты такая… живая, – хриплый шепот лился в уши, – клянусь, я не сделаю тебе ничего дурного, только… приходи. Я всегда тебя буду ждать в этом доме. И я дам тебе все, что смогу.

От этих легких, едва ощутимых прикосновений мне почему-то стало трудно дышать. Сердце колотилось как сумасшедшее. Вспомнились злые щипки и шлепки Дэвлина, а потом потные руки ар Мориша.

– У тебя даже губы посинели, – вдруг сказал Винсент. – Не нужно бояться. Вернее, нужно, но не меня.

– А кого? – выдохнула я, чувствуя, как все внутри немеет.

Он пожал плечами, все еще стоя на коленях, жадно рассматривая мое лицо.

– Духа Сонной немочи, разумеется. Впрочем, мы примем некоторые меры, чтобы ни с тобой, ни со мной ничего не случилось. – Он говорил так тихо, что голос почти терялся в треске поленьев. – Если мы будем видеться, никогда и никому не говори об этом.

– Почему? – выдохнула я, завороженно глядя… почему-то на его губы.

– Это просто, Ильсара. Когда о нас знаешь только ты и каждый сон приходишь ко мне, Урм-аш ничего не услышит. Когда о нас будет знать кто-нибудь еще, хотя бы один человек, уже есть шанс, что дух Сонной немочи, слушая сны смертных, узнает то, что ему не следует. Когда о нас будет знать десять человек, вероятность того, что дух услышит… Весьма велика.

– А ему не все равно? – Я моргнула, пытаясь отогнать наваждение. Оно наваливалось сладкой незнакомой истомой, лишая сил и воли. – Что будет, если он узнает?

Винсент усмехнулся и покачал головой.

– Я могу тебя заверить, что тогда не поздоровится никому. Ни мне, ни тебе, ни тем, у кого Урм-аш получит интересные сведения…

И в этот миг меня резко тряхнуло и разом окунуло в непроглядную темень. С криком я открыла глаза и уставилась на Габриэль, не понимая, что произошло.

– Ну, ты и спишь, – сказала подруга. – Я тебя трясу-трясу, а ты хоть бы что. Я уж думала, что все, надо мастера Бриста звать.

* * *

Остервенело орудуя во рту зубной щеткой, я слепо уставилась в зеркало. Все происшедшее ночью казалось болезненным бредом, так и подмывало рассказать обо всем Габриэль, которая стояла рядом и тоже умывалась. Но что-то подсказывало мне, что слова Винсента следовало бы принимать всерьез, и ежели он сказал – молчать, так, верно, лучше и молчать.

Точно так же я понимала, что все происходящее – не к добру.

И этот домик, застывший в хрустале… Я ведь, когда проснулась, тайком поглядела на него, и как-то сразу нехорошо сделалось: в одном оконце, прежде темном, горел свет. Конечно, нарисованный желтой краской, но ведь… раньше этого не было, точно не было!

Происходящее было не то что не к добру – оно внушало неподвластный разуму страх, и здравая часть меня прекрасно понимала, что с кулоном надо бы расстаться, растоптать его, разбить, да, великие духи, просто выбросить из окна… Но другая часть, которая разглядела глухую тоску и отчаяние в серых глазах, почему-то нашептывала, что Винсента надо спасать. Эта моя половина ухитрилась разглядеть в странном чудовище из Долины Сна глубоко несчастного человека и теперь потирала в предвкушении ладошки, направляя мысли совсем не в ту сторону, куда бы следовало.

Совершенно измучавшись, по дороге в трапезную я все-таки решила кулон оставить, для очистки совести ссылаясь на то, что Винсент обещал помочь с учебой, а мне это совсем не лишнее. Оставался, правда, совершенно дурацкий вопрос: отчего бы не обратиться за помощью к той же Габриэль или к Альберту, но вот незадача – просить помощи у них я почему-то стеснялась. Почему-то… А предложение Винсента хоть и вызвало некое смущение, но пришлось по душе. Возможно, потому, что он сам мне предложил, наверное, в обмен на то, чтоб я его навещала в его добровольном заточении.

За завтраком мы почти не разговаривали. Наставники все так же прогуливались меж столов. Охраны стало чуть больше. Его герцогство по-прежнему сидел в окружении прихлебателей, они ему преданно в рот заглядывали, и смотреть на это было противно. Альберт, видимо, по привычке снова устроился на отшибе, не пытаясь ни с кем заводить знакомство и всем своим видом показывая, что оно ему совершенно не нужно.

Рядом c Габриэль уселась Аделаида, и именно ее реплика выдернула меня из полусонного состояния.

– Слышали? Сегодня утром наставники собирались на совет. В Долине начались какие-то шевеления.

Габриэль только ресницами похлопала и спросила:

– А это плохо?

– Конечно, плохо, – авторитетно заявила девушка. – Там, говорят, время от времени происходят какие-то возмущения, отчего резко возрастает количество случаев Сонной немочи. Как бы нам практику не организовали раньше времени.

– А что ты еще слышала? – Я навострила уши.

Сегодняшняя ночь была особенной и для меня.

– На боковой лестнице Шиниас шушукалась с Фелицией. Что-то говорили, мол, князь Долины проснулся.

Я задумчиво жевала булку с маслом. Был ли Винсент тем самым князем Долины? Возможно. Особенно если учесть, каким интересным образом он затащил меня в дом. Был ли он опасен? Более чем, здесь к гадалке не ходи.

Был ли он опасен для меня?

Тысячу раз да!

Но мое глупое доброе сердце сладко замирало в груди, стоило только вспомнить, как он опустился рядом с моим креслом на колени и смотрел на меня так, словно я чудо. И дело тут даже не в том, что я вдруг почувствовала себя нужной кому-то. В эту ночь словно тоненькая ниточка протянулась меж нами, заставляя меня ощущать всю ту боль, что терзала Винсента.

– Приходите сегодня ко мне, – сказала Аделаида, – мне одной скучно вечерами. Можете парней приводить, поболтаем.

– А можно? – Габриэль вскинула тонкую бровь. – Разве можно их в женское крыло?

– А кто узнает?

– Что говорят, убийцу ищут? – Я закинула еще одну удочку.

– Да кто его найдет? – Аделаида пожала плечами. – Не будет же Клайс сдавать свою бывшую?

Похоже, о романе Кодеуса Клайса и Гвейлы Шиниас знали все.

– Так что, придете? – не отставала Аделаида. – Мне из дома прислали копченый окорок и целый каравай.

– А запивать чем будем? – шепотом поинтересовалась Габриэль.

– И сидр тоже прислали, – торжествующе закончила Аделаида.

Похоже, план на вечер был составлен.

Когда мы уже выходили из-за стола, Габриэль взяла меня под руку и зашептала:

– Давай позовем Альберта? Ну, у тебя же с ним роман?

– Нет у меня с ним романа, – тихонько призналась я, – это он специально так сказал, чтобы Гвейла Шиниас не ревновала.

Мне показалось, что Габриэль вздохнула с облегчением.

– Слушай, – она оттащила меня в уголок, – так если у вас… ничего нет, ты не будешь против, если я попытаюсь ему понравиться?

– А он тебе нравится? – я перешла на шепот.

– Он такой… – Она вздохнула. – Такой загадочный! Понимаешь, Ильса, пока я жила дома, мне ведь ни разу не позволили познакомиться с парнем. Ну, с тем, с которым бы мне хотелось познакомиться.

– Здесь не приветствуют близких отношений, – совсем некстати вспомнила я слова Гвейлы.

– Зато здесь никто не будет мне тыкать, с кем водить знакомства, а с кем – нет, – как-то очень озлобленно возразила Габриэль, глядя на меня этаким рассерженным олененком. – Ну так что, позовем Альберта?

– Давай позовем. Надеюсь, Аделаида будет не против.

– Она только что всячески намекала, что очень даже «за». О, вот и он.

И Габриэль внезапно покраснела, совсем немножко, но все равно это было хорошо заметно на ее аристократически бледной коже.

К нам действительно приближался Альберт. Он сегодня облачился в темные штаны, которые красиво облегали его ноги, и в рубашку из невообразимо прекрасного белого струящегося шелка. Поверх был наброшен темно-серый сюртук, пшеничные волосы собраны в низкий хвост. Одна половина лица доброжелательно улыбалась, вторая застыла в привычной уже каменной неподвижности.

– Доброе утро, – приветливо сказал он с легким поклоном, – надеюсь, вы идете на занятие Ригерта Шезми?

– Идем, – ответила Габриэль и торопливо опустила глаза.

Я незаметно толкнула ее в бок – мол, хотела пригласить, так приглашай. Но Габи в этот ответственный момент словно воды в рот набрала. Я вздохнула и взяла все на себя.

– Альберт, – огляделась, чтобы убедиться в отсутствии лишних ушей, – мы тут вечером собрались в гости к Аделаиде и хотели тебя позвать. Пойдешь?

– А кто еще будет? – Он прищурил глаз на здоровой половине лица.

– Пока только мы и Аделаида.

Парень снова улыбнулся, но мне показалось, что теперь он улыбался исключительно Габриэль. Впрочем, это правильно: они люди одного круга, не то что я.

– Приду, конечно, – заверил он, – тогда я зайду сперва за вами, а то я не знаю, в какой комнате эта Аделаида…

…Без неприятностей, правда, не обошлось.

Мы со своими разговорами задержались, наставники покинули трапезную. Габриэль направилась к выходу первая, я – за ней. Альберт отошел в сторону, позволяя пройти другим девушкам. И в этот миг что-то больно ударило меня в спину, с противным «шмяк», и платье моментально промокло. А сзади раздался хохот, и кто-то крикнул:

– Это для твоих свиней!

Я обернулась. Ну да, кто бы сомневался, ар Мориш и его приятели смотрели на меня, мерзко ухмыляясь.

Чем они там в меня бросили? Гнилым помидором?

На глазах вскипели слезы. Мое новое платье… Жалко-то как.

– Ильса, пойдем, – тихонечко сказала Габриэль. – Пойдем, я тебе помогу почистить… не обращай внимания, они того не стоят.

Взгляд выхватил Альберта, который, еще не поняв, что произошло, пристально на меня смотрел.

– Нет уж, подождите, – внезапно пропыхтела рядом Аделаида.

Шумно дыша, она легко развернула меня спиной к себе, соскребла вонючую жижу ногтями. Потом быстро наклонилась, подняла с пола расквашенный помидор и решительно, подобно мощному круглобокому боевому кораблю, протопала к хихикающей компании ар Мориша. Никто из нас ничего не успел ни сказать, ни сделать, когда Аделаида, размахнувшись, впечатала содержимое жмени в лоб одному из прихлебателей со словами:

– Еще раз бросишь, в рот затолкаю.

И, поведя рукой вниз, растерла вонючую жижу по лицу остолбеневшего парня.

К слову, Аделаида превосходила его и ростом, и шириной плеч, так что угроза была совсем не пустой.

Трапезная грохнула смехом. Теперь уже хохотали, хихикали, ржали все присутствующие. А Аделаида, торжествующе отряхнув руки, прошествовала к нам и сказала:

– Вот теперь можно идти, девочки.

Я все же обернулась еще раз, но лучше б не оборачивалась – потому что поймала взгляд ар Мориша, исполненный такой ненависти, что захотелось сделаться маленьким муравьишкой и скользнуть куда-нибудь в щель. Синие глаза Тибриуса просто полыхали яростью, от которой кровь стыла в жилах, и в них явственно читалась угроза: «Только попадись мне в темном коридоре, маленькая дрянь!»

Альберт, все так же стоя на отшибе, с видимым интересом наблюдал за происходящим, не вмешиваясь. Только взгляд его был прикован к ар Моришу и его компании.

Невольно передернувшись, я заторопилась прочь. Платье нужно все-таки застирать. Может быть, до ближайшего занятия оно и подсохнуть успеет.

И, непроизвольно опустив руку в карман, стиснула хрустальный шарик на цепочке.

* * *

Ригерт Шезми оказался на диво спокойным мужчиной. Как шепнула на ухо Габриэль – «флегматичным», и я постаралась это новое словечко запомнить. Что до возраста, Ригерт давно перешагнул рубеж юношества, на лбу и в уголках глаз пролегли глубокие морщины, но в медной шевелюре еще не было ни одного седого волоска, поэтому я даже навскидку не могла сказать, сколько ему лет. Двадцать пять? Тридцать? Сорок?

На занятии снова оказались мы вчетвером. Я, с мокрым на спине платьем (застирала, но не успела высушить), Габриэль, стреляющая взглядами в сторону Альберта, ну и его герцогство, старательно делающий вид, что я ему неинтересна, а случившееся в трапезной вовсе не его дурацкая идея.

Мы расселись за парты – а в этой комнате (которую Габриэль назвала «аудиторией») стояли небольшие одиночные парты, почти как в деревенской школе, – и мастер Шезми, неслышно прохаживаясь между нами, приступил к нашему обучению.

– Что нам известно о Долине Сна? – сказал он. – По большому счету, Долина Сна – это один из самых неисследованных объектов в пределах нашего мира. В основном потому, что Долина Сна является материей, замкнутой на Урм-аша, духа Сонной немочи, и напрямую связана со смертью, а мы до сих пор так и не знаем, что есть смерть и что с нами после нее случается. Впрочем, относительно Долины Сна одно известно точно: пространственно-временной континуум там искажен совершенно, понятия времени, к которому мы здесь привыкли, тоже нет, а души, которые увел, но не сожрал Урм-аш, там вполне телесны, и порой приходится приложить изрядное усилие, чтобы такую душу уговорить вернуться. Да, я слушаю.

Оказывается, Альберт поднял руку.

– Мастер, поясните, почему вы сказали о пространственно-временном континууме, в то время как в Долине понятия времени нет. Если нет времени, остается только пространство?

Ригерт снова улыбнулся, тепло и располагающе, а я подумала: какой, должно быть, добрый человек этот Шезми.

– Я сказал так, потому что время ассоциируется у нас с чем-то линейным. В Долине Сна это не так. В одних ее частях время обрывочно, то есть несколько часов могут пройти как несколько часов, а потом, попадая в обрыв, вы снова открываете глаза лет через сто, но не знаете об этом. А иногда время замыкается в кольцо, и тогда, проходя через одну и ту же точку траектории, душа проживает одни и те же ощущения, но даже не понимает, что это уже было много раз. Так что, разгуливая по Долине, вам нужно будет проявлять осторожность, чтобы не угодить в такую временную аномалию, потому что либо не вернетесь вообще, как случалось и раньше, либо вернетесь лет через двести-триста, когда, возможно, от этого замка останутся руины.

– Это, простите, как случилось с Флавией? – снова спросил Альберт.

Улыбка медленно сползла с лица Шезми, словно старая краска.

– Да, говорят, с ней случилось именно это. Но, поскольку никто никогда ее больше не видел в Долине, мы не можем знать наверняка. Когда мы будем выходить в Долину, вам придется проявить всю осмотрительность, чтобы вернуться. Ходить будем парами. В дальнейшем каждому из вас подберут пару, наиболее подходящую по характеру вашего дара. Эту совместимость хорошо видит мастер Шиниас.

– А как можно увидеть, что близка аномалия? – неуверенно пискнула Габриэль.

– Это просто, – Ригерт пожал плечами, – души, попавшие в аномалии, ведут себя соответственно. Если увидите человека, застывшего, как статуя, значит, его закольцевало или вообще его время превратилось в точку. И, к сожалению, вернуть его уже невозможно.

– А остальные? Выходит, они знают, сколько времени прошло? И понимают, что впереди бесконечность? – несмело спросила я.

Тибриус ар Мориш демонстративно фыркнул, словно услышал несусветную глупость.

– Если такие и есть, то для них время очень сильно замедляется, – ответил Шезми. – Даже если нет провалов, то… По сути, как мы определяем, что прошло время? Изменяется что-то вокруг нас, и изменяемся мы сами. В Долине Сна не меняется ничто и никто. Поэтому даже те, кому посчастливилось – или, наоборот, не посчастливилось остаться в области прямолинейного времени, совершенно не могут сказать, сколько этого самого времени они там провели.

И он умолк, задумавшись. Потом улыбнулся мне и продолжил:

– Давайте поговорим теперь о пространстве.

Как выяснилось, с пространством в Долине Сна дела обстояли еще веселее. Пространство, как объяснил Ригерт, было полносвязным. А это значило, что, умеючи, из любой точки Долины можно переместиться в любую другую точку, не тратя при этом время, даже то, долинное. Это очень на руку, когда привязка к чьей-то затерявшейся душе уводит непонятно куда и кажется, что искать эту душу придется годами. Нет. Настоящий сноходец может потянуться за привязкой и во мгновение ока перенестись хоть через всю Долину, и точно так же вернуться обратно к точке входа.

– Все это мы опробуем уже через несколько занятий, – пообещал Ригерт, – но напоследок я бы хотел напомнить вам еще и о хоршах.

Я невольно усмехнулась. О, в деревне любили говорить об этих тварях, говорили много и со вкусом: проклиная соседа, который украл с огорода тыкву, пугая непослушную дочь, напутствуя муженька, отправляющегося в пивнушку. Конечно, хоршей никто и никогда не видел в глаза, но, по описаниям, твари эти были жутчайшими: с когтями, раздвоенными копытами, рогами и свиным пятаком, обязательно в мохнатой волчьей шкуре и с глазами, подобными горящим углям.

– Хорши, – медленно сказал Ригерт Шезми, – наипрекраснейшие создания. Они похожи на юных дев невиданной красоты. И о них известно лишь то, что дух Сонной немочи окружил себя ими. Возможно, ему скучно, и даже князь Долины не может развеять эту скуку.

Я навострила уши. Лекция становилась все интереснее, уже второй раз за день упоминался этот загадочный князь, и вот ведь совпадение – упоминали его как раз после того, как я во сне встретила Винсента.

– Мы не знаем достоверно, какую роль исполняет князь Долины при духе, – торопливо добавил Шезми, предвосхищая наши вопросы. – Известно лишь то, что его не было там сначала. Возможно, дух Сонной немочи держит его при себе как игрушку. Возможно, как раз Урм-аш и ощущает все время, которое он существует, и ему действительно скучно.

– Разве духам свойственны чувства? – вдруг подал голос Тибриус.

– В том-то и дело, что свойственны, – как-то очень печально ответил мастер Шезми. – Так вот, хорши…

Иногда дух Сонной немочи делал хоршу из сожранной души, и можно было заподозрить, что чуть ли не большая часть хоршей – это бывшие сноходцы, потому что пожирал Урм-аш исключительно их, поглощая те частицы духа Пробуждения, что оставались в их душах. Конечно же, хорши не помнили, кем были раньше, и преданно служили своему хозяину.

Они по Долине бродили стайками, и – упаси нас Энне-аш встретить такую стайку!

Хорши имели прекрасную внешность, но ровно до тех пор, пока не хотели открыть рот. А ротики у них были такие, что, однажды увидев, можно тронуться умом: верхняя половинка черепа откидывалась, обнажая жуткие, до самого затылка челюсти с тремя рядами игольчатых зубов.

– Как коробка, крышку которой вы откидываете, – уточнил мастер Шезми. – Впрочем, есть и хорошие новости. Хоршу можно убить самым обычным оружием, если отрубить голову. Именно поэтому все сноходцы учатся обращаться с оружием.

– А кто нас будет учить? – спросил Альберт.

– Мастер Брист. Он – лучший мечник в этих краях. У вас с завтрашнего дня начинаются практические занятия.

– А можно на них не ходить? – Тибриус вальяжно развалился на стуле. – Вы же знаете, что люди моего происхождения и без того умеют справляться с клинком!

Ригерт посмотрел на него так, как смотрят на шаловливых и неразумных детей.

– Смею вас уверить, – сказал он холодно, – что ваши навыки фехтования, которым вас, как вы искренне считаете, обучили, не имеют никакой ценности в Долине Сна.

* * *

К вечеру я чувствовала себя совершенно выжатой. Это после того, как мастер Шиниас провела еще одно занятие, заставляя нас входить в особое состояние для создания привязки, а еще после того, как я просидела два часа в библиотеке, жалобно блея буквы и пытаясь читать под руководством мастера Бриста. Надо сказать, он держался молодцом, только иногда глаз дергался. И тогда я понимала, что безнадежно краснею, и путалась в буквах еще больше. Они скакали перед глазами, сплетаясь тонкими усиками и ножками совсем не в том порядке, в каком следовало, а у Орнуса Бриста снова дергался левый глаз, он сжимал губы и откидывался на спинку кресла, глядя куда-то в потолок библиотеки. И, видят духи, я старалась изо всех сил. Просто, как сказал мастер Брист, всему есть свое время, и наилучшее время для обучения грамоте – это семь лет, а не девятнадцать.

…Сидя на кровати, я болтала босыми ногами. Габриэль разбирала пышные волосы, вынимала из прически шпильки, складывая их на тумбочку. Мы обе устали за день, и даже говорить особо не хотелось. Впрочем, спать мы тоже не собирались, потому что приглашение Аделаиды оставалось в силе.

– Как он отвратителен, – задумчиво проговорила Габриэль. – Надутый индюк.

Прекрасно понимая, о ком идет речь, я лишь пожала плечами.

– Многие бы сказали, что он очень красив. Посмотри, у него густые черные кудри, яркие синие глаза…

– У тебя не хуже.

Покончив с расчесыванием, Габриэль принялась заплетать косы. Она всегда так делала на ночь, чтобы волосы к утру не спутались.

Я покачала головой.

– Он аристократ.

– Я тоже, – она вздернула носик, – но это не значит, что следует вести себя как свинья. Жаль, что это не он сегодня получил в лоб помидором.

Я невольно поежилась, вспоминая полный ненависти взгляд ар Мориша.

– Он не успокоится, пока не сделает мне гадость, – сказала тихо, – а я не знаю, как защититься. И Альберт мне не поможет, потому что он не обязан рисковать ради меня.

Габриэль вздохнула. Пожалуй, она прекрасно понимала все мои опасения и соглашалась с тем, что Альберт в самом деле не обязан. Вот совсем.

Я сунула руку в карман, нащупала там хрустальный кулон. Интересно, как там Винсент? Все ли у него хорошо? Почему-то думалось о нем с теплом, и это тоже было новым и необычным. Раньше думать было не о ком.

В этот миг в дверь тихонько постучали. Габриэль сорвалась с кровати и, стремительно бледнея, понеслась открывать.

– Альберт!

Я кивнула и слезла с кровати, ныряя ступнями в туфельки. Габриэль лишь приоткрыла дверь, но сквозь щель виднелись светлые волосы, стянутые в хвост, и ворот темной рубашки.

– Вечер добрый, – раздался низкий голос, – мы идем?

– Конечно, идем! – Габриэль только что не подпрыгивала на месте.

Я покачала головой. Интересно, Альберт замечает, что с ней что-то не так, когда он рядом?

Он, завидев меня, чуть заметно поклонился и улыбнулся так по-доброму, что душа запела.

– Ильса, и тебе доброго вечера.

Затем, галантно поддерживая нас под локоток, вывел в коридор и тихо притворил дверь.

– Куда идти?

Аделаида показывала сегодня куда. Ее комната в самом деле была как раз напротив той самой уборной, где убили Мелли, и мы двинулись туда на цыпочках, стараясь не шуметь. Остановившись у нужной двери, Габриэль постучалась. Через некоторое время тихо скрипнули петли, в коридор упал сноп красноватого света.

– Пришли, – удовлетворенно пробасила Аделаида. – Ну проходите.

Наверное, все комнаты учениц были одинаковые. Две кровати, две тумбочки, платяной шкаф, стол со стульями. Аделаида расставила подсвечники, и теперь золотые огоньки острыми коготками царапали сумрак. В камине полыхали угли. А на столе расстелена скатерть из беленого льна, и там нас уже поджидал тонко нарезанный окорок, куски творожного сыра, ломти белого хлеба и большая закупоренная бутыль из темно-коричневого стекла.

– Нам не хватает кружек, – заметил Альберт.

Аделаида развела руками.

– Извиняюсь, только две. Моя и бедняги Мелли. Но, боюсь, никто не захочет пить из кружки убитой.

– Я сейчас принесу, у меня все есть, – сказал Альберт и выскользнул за дверь.

А мы расселись вокруг стола, кто на стул, кто на край пустующей кровати.

В комнате было светло, я сидела и рассматривала девушек. Габриэль была воплощением элегантности и изящества, в то время как Аделаида, с волосами, накрученными на бумажные полоски, очень сильно напоминала пышный и румяный пирог. Она вовсе не была жирной, просто… очень внушительная дама в теле. При этом лицо широкое и круглое, как тарелка, на которой нас ждало угощение, а взгляд – умный и хитрый.

Альберт вернулся очень быстро, он принес три невысоких глиняных стакана, а еще сверток из коричневой бумаги.

– Девушки, это вам. Не мог удержаться, чтоб не угостить.

Я невольно потянулась к свертку, отдернула руку, понимая, что на меня сейчас зашикают, но все молчали и спокойно ждали, давая мне возможность снять обертку.

Внутри оказалась картонная коробка, а когда я сняла крышку, Аделаида не сдержала восхищенного вздоха.

– Зефир! Откуда?

– Сегодня мой багаж наконец приехал, – объявил Альберт. – Угощайтесь. Ильса, ты когда-нибудь такое пробовала?

Я мотнула головой. Странный вопрос. Никогда.

– Так, я за сидр. – Аделаида потянулась к бутыли. – Знаете, так хорошо, что вы зашли. А то и поговорить не с кем.

Потом я ела прекрасный копченый окорок с белым хлебом и запивала все это буйство вкуса отличным сидром. Зефир дожидался своего часа в коробке.

– Расскажите, откуда вас привезли, – попросила Аделаида. – Я здесь уже второй год, но дыхания Энне-аша во мне кот наплакал, и поэтому меня даже в Долину еще не брали. Даже не знаю, зачем я здесь.

– А ты сама откуда? – спросила Габриэль. – Я еще не встречала девушек, которые могут вот так… Да я на самом деле вообще мало кого встречала.

Аделаида быстро положила себе на хлеб толстый ломоть окорока и добродушно ответила:

– Отец у меня торгует солью и специями в Триффльсторе.

– Далековато, – присвистнул Альберт.

– Да, далековато. – Девушка вздохнула, откусила от окорока и принялась задумчиво жевать. Потом оглядела нас с легкой грустью. – Но меня никто не спрашивал, хочу ли я. Городской голова, как только узнал, что я видела душу, уходящую в Долину, сразу письмо в Бреннен написал. Ну и через месяц за мной явились. Впрочем, я и не слишком жалею. Так-то я бы уже была замужем за каким-нибудь мелким лавочником, а потом и с парой-тройкой детишек. Стряпала бы, сопли всем подтирала, и мужу в том числе. А здесь все-таки интересно.

– Страшно же, – сказала Габриэль. – Вот убийство…

– Я слышала, убивают одаренных, – с толикой беззаботности в голосе ответила Аделаида, – мне это не грозит. Вчера мастер Клайс мне выговаривал, мол, не бродите одна по замку. А я что? У меня теперь даже соседки нет. Хоть бы кого привезли еще, чтоб не скучно было. Ну а вы?

Она посмотрела в упор на меня.

– За что тебя тот надутый индюк так ненавидит?

– Я из деревни, – почему-то теперь об этом говорить было легко, – ар Мориш полагает, что я недостойна…

– Быть из деревни – маловато для ненависти, – назидательно сказала Аделаида. – Это ты ему нос разбила?

Оставалось кивнуть.

– Он это так не оставит, – буркнула девушка, теребя бумажку, на которую был намотан жиденький локон.

– Не оставит, – эхом отозвалась Габриэль.

– Он не посмеет что-то сделать, – твердо сказал Альберт. – Он, конечно, не подарок, но трусоват… Мелкие пакости – это все, на что способен ар Мориш. А ты, Ильса, не обращай внимания. Мало ли дураков на свете?

Он отпил большой глоток из стакана и спросил:

– Хотите, расскажу, как я сюда угодил?

Разумеется, все выразили горячее желание.

– Вы что-нибудь слышали о Школе Парящих? – Альберт улыбнулся, но улыбка вышла жалкой, наверное, оттого, что полноценно он улыбаться и не мог.

– Я слышала, – вдруг сказала Габриэль, – но мне непонятно, как ты мог оказаться и там, и тут. Ведь только один дух может отметить смертного своим дыханием.

Альберт пожал плечами, грустно посмотрел на опустевший стаканчик, затем поводил над ним указательным пальцем, будто помешивая осевший на дне сахар. Я едва не взвизгнула, когда тяжелый керамический стакан легко приподнялся над столом и повис, чуть покачиваясь.

– В том-то вся и беда, что мне не повезло. Похоже, меня отметили два духа. Как вы знаете, дух Пробуждения. А еще дух Ветра.

– Подожди… – Аделаида осторожно протянула руку и коснулась повисшего в воздухе стакана. Попробовала его прижать к столу, и это ей удалось. – Он сопротивлялся, – заметила она. – Это дух Ветра, да? Как его имя?

– Илус-аш. И да, я могу поднимать предметы, заставляя воздух под ними превращаться в крошечные вихри.

– Только предметы? – восторженно уточнила Аделаида.

– Все, что угодно. Насколько сил хватит. – Альберт глянул на Габриэль. – Хочешь, тебя подниму?

На миг Габриэль смутилась, но затем, решившись, кивнула.

– Только не высоко.

– Как скажешь.

Альберт, продолжая криво улыбаться, потянулся к ней рукой, растопыривая пальцы. Габриэль ойкнула, когда широкий подол платья запузырился, надулся, как будто она упала в воду. Спустя несколько мгновений она замахала руками, пытаясь удерживать равновесие. Ее приподняло со стула, да так высоко, что замшевые туфельки оказались на уровне столешницы.

Аделаида охнула, а я… потянулась, чтобы пошарить рукой под Габриэль, уж очень хотелось ощутить этот вихрь, который смог ее поднять.

– Не вздумай! – тут же крикнул Альберт.

И сразу опустил Габриэль обратно. Сказал назидательно:

– Без пальцев бы осталась. Чем тяжелее предмет, тем сильнее напряжение воздуха.

Я потупилась, проклиная свое любопытство. Вот очень мне надо было… все волшебство испортила.

Альберт вздохнул.

– Ильса. Хочешь, я и тебя подниму?

Мне хотелось, но я не решилась попросить. То, что Альберт ко мне добр, еще не значило, что следует желать многого.

– Я продолжу, – сказал Альберт. – О том, что во мне есть частица духа Ветра, было известно с самого раннего детства. Я еще не соображал толком, когда стаскивал с буфета сахарницу. И поэтому вместо того, чтобы стать наследником отцова поместья, отправился в Школу Парящих, на север королевства, туда, где горы окольцевали нашу землю.

– А ты не пробовал сам летать? – спросила я.

– Конечно, пробовал, – он покачал головой, – я сдуру решил, что смогу перелететь горы и попасть в новые земли. Летать у меня получалось, но…

И тут он указательным пальцем потыкал в неподвижную половину лица.

– Недалеко улетел. Силы не рассчитал, изрядно разбился на камнях. Ну и вот это… я долго выздоравливал, но получилось, что как-то неудачно ударился, и лицо теперь вот такое.

– Зато ты летал, – проворчала Аделаида. – Многие бы отдали куда большее за возможность нырять в небо.

– Небо – это не море. В него не ныряешь, – поправил Альберт. – Оно бездонное и совершенно не сопротивляется, когда ты все выше и выше. Но потом… чем выше, тем сложнее управлять потоками. И вот я не справился. Впрочем… Все равно меня выгнали из Школы, отдали сюда.

– А откуда они узнали про духа Пробуждения? – Кажется, в голосе Габриэль нежным колокольчиком звякнули слезы.

– Моего наставника стало утягивать в Долину Сна, и я это случайно заметил. Надо сказать, испугался сильно, но… как-то его вытащил. Это получилось само.

– У меня тоже само получилось, – хрипло вставила я, – Милка… она сама туда хотела шагнуть, а я увидела, схватила ее…

– Это твоя сестра? – спросила Аделаида.

– Нет… Это родная дочка той женщины, у которой я жила.

– А что с твоими родителями, Ильса?

– Меня подбросили, – уж не знаю, сколько раз это повторять на разные лады, – выбросили, понимаете? Возможно, я оказалась не нужна родной матери. Хотя хочется думать, что меня выкрали. Но если выкрали – да кому оно могло понадобиться? В общем, глупости.

Альберт задумчиво покачал головой и ничего не сказал. Но смотрел пристально и даже неприятно, как будто я забавная букашка, а он меня разглядывает сквозь увеличительное стекло. Я же… внезапно чуть ли не впервые разозлилась на ту женщину, которая была моей настоящей матерью. Если только она жива… И если правда сама от меня отказалась… Ведь, может, я не от мужа, а от любовника (да-да, этого я уже нахваталась в замке), и она могла осознанно от меня избавиться. Выходит, просто выбросила…

И если раньше, сидя в амбаре, я воображала ее прекрасной и грустной принцессой, то теперь вдруг в мыслях мать предстала этакой ветреной и пустой бабенкой, которой было наплевать, выживу ли я, которая думала только о себе.

– Не расстраивайся, – тихо произнес Альберт. – Что-нибудь да будет.

– Конечно, будет, – проворчала я, – но я иногда завидую, совсем капельку, тем, у кого есть родители. Тем, кого растили, кому покупали кукол и платья, пусть даже не слишком нарядные. А я, из-за того, что меня подбросили, спала на полу в чулане, на тряпках. А иногда, зимой, забиралась в амбар и спала там, в соломе, рядом с коровой, потому что в чулане было слишком холодно и пол промерзал. Его герцогство прав, во многом прав…

Покачав головой, я снова уставилась на свои обветренные и потрескавшиеся руки.

– Не то чтобы я жаловалась… Но мне правда очень обидно бывает. Вот есть же родители, которые растят своих детей… Пусть и небогатые… Неважно. Мне бы очень хотелось иметь таких.

– А что, если бы ты сейчас встретила свою настоящую мать? – прищурился Альберт. – Что бы ты сделала? Как думаешь, обрадовалась бы?

Я поморщилась. То есть можно думать, что она жива. Но тогда получается, что-то заставило ее меня выбросить. Вопрос в том, что именно… И если это «что-то» – только ее себялюбие, то как я могу к ней относиться? Беда в том, что раньше, занимаясь прополкой бесконечных грядок, я не знала другой жизни. А теперь вот попробовала, самую малость – но и этого хватило, чтобы понять, чего меня лишили, подкинув на порог чужого дома. Да лучше бы она меня просто оставила в приюте – а я о таком слышала, – чем вот так обречь на рабство у жадной крестьянки.

– Ну, во‑первых, как я узнаю, что это именно она? – Я потерла задумчиво лоб, затем глянула прямо в блестящие глаза Альберта. – И во‑вторых, нет, я бы не обрадовалась. Скорее всего, я бы плюнула ей в лицо.

* * *

Я с наслаждением вдохнула запах цветущих роз. Как странно, днем он почти неощутим, а вот ночью… Чарующей, завораживающей ночью плывет, щекочет обоняние, и тело полнится силой и легкостью, кажется, могу подпрыгнуть и дотронуться до застывшего неба.

Понятное дело, не настоящего неба, а неба в моем сне, куда я отправилась совершенно осознанно.

В темной бездне с легкими бороздками сиреневых облаков висела круглая луна – тяжелая, полная бледно-золотого сока, того и гляди треснет и разольется сверкающими каплями. Она и без того сочилась светом, который оседал легкой паутиной на розовых кустах, на траве, на кирпичных стенах, на черепице…

Неразумно было не пойти за порцией снадобья, но я не пошла.

Еще более неразумно – засыпать, обмотав вокруг запястья цепочку с хрустальным шаром и зажав в кулаке миниатюрный домик, но я именно так и поступила.

Подумала напоследок о том, что мой новый знакомый из сна запросто может оказаться тем самым князем Долины, вечной игрушкой духа Сонной немочи. Подумала, пожала плечами и, зевнув, почти мгновенно провалилась из нашей с Габриэль спальни в эту теплую, напитанную ароматом роз и лунным светом ночь.

Я снова стояла на ровной дорожке из мелких белых камешков, а передо мной, сразу за пышными кустами, усыпанными раскрывающимися розами, темнела дверь – к слову, она была приоткрыта.

Чувствуя, как внутри все замирает, я на цыпочках подошла и заглянула внутрь. Там больше не было мрака: я увидела комнату, в которой уже побывала раньше, но теперь маленький столик исчез, а на его месте появился большой письменный стол, заваленный книгами. Винсент… он сидел на стуле, перелистывал какую-то книгу, и я с удивлением отметила, что у него на лице поблескивают стеклышки странного предмета, какого я не видела раньше.

Он почувствовал мое присутствие, глянул на меня поверх стеклышек, затем поманил к себе.

– Проходи, проходи. Как прошел день?

Все еще удивляясь и одновременно понимая, что, по большому счету, делать мне здесь совершенно нечего, я переступила порог и плотно прикрыла за собой дверь. От любопытства… аж в носу засвербело.

– Добрый вечер, – сказала я, как и полагается воспитанной девушке.

– Присаживайся, – он кивнул мне на кресло по другую сторону стола.

– А что мы будем делать?

– А зачем ты пришла? – и посмотрел на меня чуть насмешливо, снова поверх этих стеклышек.

– Я… не знаю.

Поняла, что краснею. Духи! Даже во сне рядом с красивым и явно необычным мужчиной я умудрялась краснеть.

– Позволь, я напомню, – прошелестел коварным змеем Винсент. – Мы договорились, что ты будешь ко мне приходить, а я тебя буду учить. Вот, начнем с чтения.

Я обреченно вздохнула. Мало того что у мастера Бриста глаз дергается, так теперь эта же участь постигнет и Винсента.

– Мне бы не хотелось вас утруждать, – прошептала я.

– Ты садись, садись, – кажется, он откровенно забавлялся, – я знаю, что тебя пробуют учить… И точно так же знаю, что получается не очень-то.

– Откуда вы…

– Оттуда. – Смех внезапно исчез из его голоса, из его глаз, и Винсент очень строго спросил: – Кто тебя сегодня обидел?

– Но откуда…

– Я тебя чувствую, – он тяжело вздохнул, – ты носишь мой кулон, Ильса. Что тебя так огорчило прошедшим днем?

Я поежилась. Жаловаться на ар Мориша не хотелось… Это выглядело так, словно я была слабачкой и не могла за себя постоять. Взгляд Винсента сделался острым, словно стальной клинок.

– Говори, Ильса. Дальше меня все равно ничего не пойдет.

Хотите грустных историй? Пожалуйста.

И я рассказала про брошенный мне в спину помидор. А потом – про Аделаиду.

Винсент внимательно выслушал, хмурясь и сжимая губы, а когда я закончила, смерил меня тяжелым взглядом.

– В замке Бреннен, среди сноходцев, все равны. Ты имеешь полное право засветить обидчику в глаз, никто тебе и слова не скажет.

Он вздохнул, протянул руку, и прямо из воздуха на его ладонь опустился серебряный кубок. Запахло дорогим вином. Винсент сделал небольшой глоток, погонял вино во рту, и потом кубок растаял точно так же, как и появился.

– Не спрашивай об этом, – он махнул рукой, – просто прими, что мне это необходимо… В общем, Ильса, этого придурка не бойся. Если он что-нибудь выкинет в следующий раз, ему может не поздоровиться, и сильно. Я что-нибудь придумаю… И найду способ, как проложить дорожку в мир живых.

– Вы вернетесь? – пискнула я растерянно.

– Нет, я не могу. – Винсент оперся подбородком о сложенные домиком пальцы. – Но я что-нибудь придумаю. У меня богатое воображение.

– Кто такой князь Долины? – напрямую спросила я. – Мы слышали, что наши наставники обеспокоены тем, что он проснулся.

– Им нечего опасаться, – он усмехнулся, – князь Долины – милейший… человек, если можно так сказать. Он любил… яблоки, шоколад и вяленую рыбу. А еще князь думал, что сможет изменить этот мир…

– Ему удалось?

– Нет. Именно потому, насколько мне известно, князь и спит все время, когда ему позволяет его хозяин. Почти все… Впрочем… Давай приступим к занятиям, – твердо сказал он.

Уж не знаю, как так получалось, но в компании Винсента чтение давалось куда лучше, чем днем. Буквы уже не выплясывали перед глазами, и я довольно сносно прочла половину страницы какой-то книги, как объяснил Винсент, по этикету. То есть целую книгу написали о том, как себя следует вести девушке из хорошей семьи.

Он терпеливо объяснял мне значение тех слов, которые я не понимала, а я задавала ему десятки вопросов. Как странно и хорошо было сидеть за столом рядом с совершенно незнакомым мне мужчиной… И, понимая, что все это – совершенно неправильно, я все равно радовалась и, страшно признаться, наслаждалась каждым мгновением. Возникло странное чувство, как будто мы знакомы давным-давно и сидим друг напротив друга, словно старые приятели.

Ох, если бы… приятели, да.

Я постоянно ловила себя на том, что в те редкие моменты, когда Винсент осторожно прикасался к моей руке, в груди все трепетало и сжималось. И смотреть ему в глаза становилось неловко, как будто он легко читал все мои чувства, всю эту дурацкую слабость и дрожь в теле.

Впрочем, Винсент, если что и замечал, благородно делал вид, что ничего не происходит. Никакой неловкости, никакого смущения. Просто приятный во всех отношениях урок.

Потом он заставил меня пересказывать прочитанное, и мне пришлось это делать раз пять – ровно до тех пор, пока я не стала использовать все новые слова.

– Ты будешь говорить так, как полагается говорить образованной девушке, – сказал Винсент, усмехаясь, – и не только говорить, но и думать. То есть не вот это твое «ну», «э-э-э», а нормальные, красивые слова. Поверь, человек, умеющий облечь мысли в красивую речь, дорого стоит во всех отношениях.

И я согласилась. Мне в самом деле хотелось стать лучше той девки, которая ночевала в амбаре, чтоб не замерзнуть. И почему-то я представила себе, как я буду сноходцем, и буду спасать людей от Сонной немочи, и однажды повстречаю свою мать. Она удивится, а я… а я сделаю вид, будто ее не замечаю. Так, как она не замечала само мое существование все эти годы.

Кстати, стеклышки, которые носил Винсент, назывались «очки». Он честно сказал, что подпортил глаза, когда читал много книг в потемках. Поэтому теперь, чтобы читать, он пользуется этим милым изобретением.

Глава 5

Розы, хорши и прочие приключения

Я не пошла к Фелиции за настойкой ни на следующий день, ни через день, ни через неделю. Иногда мне казалось, что тот, из моих снов, обладает безграничной властью над моей волей. Почему я до сих пор засыпаю, сжимая в кулаке хрустальный шар, а не раздавила его, допустим, тяжелой дверью? Почему ни словечка не сказала ни Габриэль, ни Альберту, ни Аделаиде, поверив человеку, которого встретила во сне? Наши занятия в маленьком доме, в этой медленно плывущей теплой ночи, стали моей личной тайной, сладкой, но с легким налетом горечи – оттого, что Винсент был там, а я – здесь, в замке Бреннен. Мне начинало не хватать его днем.

Наши занятия…

Все было новым и особенным для меня. Вот так, сидя за столом, я словно открывала для себя незнакомый и необъятный мир. С каждым разом читая все лучше и быстрее, слушая тихий голос Винсента, я узнавала о существовании других королевств, и даже больше – других земель, что там, за морем. Перед глазами величественной чередой проплывали парусники, и, казалось, путь их лежал прямиком в облака. Я наблюдала битвы давно минувших дней и узнавала, как власть различных духов может сделать человека страшным оружием. А еще я видела торжественные балы в королевском дворце, стены которого нежно-розового цвета оттого, что инкрустированы кусочками гигантских тридакн. Видела, как захлебываются в крови бунты против короны, или, наоборот, золотой венец катится, подпрыгивая, по мраморным ступеням, марая их кровью.

Слова Винсента обретали форму, цвет и запах. Мне казалось, что я – там, среди белоснежных парусов, слушаю крики болтливых чаек, или я – на возвышенности, наблюдаю за ходом битвы, а слух режет надрывное ржание лошадей и скрежет стали. А еще я танцевала вместе со всеми в белом зале с высокими арочными окнами, а в воздухе витали запахи пудры, одеколона и игристого вина.

Мне казалось, что я начала по-иному говорить. Возможно, я даже думать стала по-другому, мир полнился ранее неведомыми красками и вещами, облеченными в слова. И я запоминала эти слова и пыталась улавливать те мысли, что доносил до меня Винсент. Наверное, у меня неплохо получалось, потому что он частенько улыбался. Молча, правда, хвалил редко – просто смотрел с легкой задумчивой улыбкой и совершенно нечитаемым выражением в глазах.

Один раз он на меня прикрикнул. Мы как раз начали заниматься арифметикой, складывали большие числа в столбик, и я не понимала, как так, переносить единицу в следующий столбец. Об этом и сказала.

– Не понимаю.

– Что именно ты не понимаешь? – мягко спросил Винсент, поправляя очки в тонкой золотой оправе.

– Ничего не понимаю, – удрученно ответила я, – вот этого всего…

И тут его словно передернуло, как будто он вспомнил что-то очень плохое. Я и пискнуть не успела, когда он внезапно схватил меня за руку, ту, в которой я держала перо, и с силой вдавил в лист.

– Никогда! Слышишь? Никогда не смей так…

И вдруг осекся, торопливо отвел взгляд. А я замерла, не смея шевельнуться. Оказывается, Винсент не всегда добродушен и сдержан, я чувствовала, как бьется в нем бешенство, не находя выхода… И его рука больно сжимает мои пальцы, и перо сломано… И я не понимала, что такого я сказала и чем виновата, но осознала, что, похоже, с занятиями пора заканчивать.

– Простите меня, – голос дрожал, – я, пожалуй, пойду.

– Никуда ты не пойдешь! – рявкнул он, вновь впившись в меня взглядом. – Никуда, покуда не разберешься… во всем этом!

– Пустите… пожалуйста. Мне больно.

Видимо, он не сразу сообразил, что вцепился в мои пальцы словно клещами, а когда понял, резко отдернул руку и отвернулся.

– Я… – теперь его было едва слышно. – Прости меня. Пожалуйста. Я не хотел тебя испугать.

Торопливо поднявшись, я аккуратно задвинула стул.

– Я пойду…

– Останься.

Он стоял, повернувшись ко мне спиной, и я видела, как тяжело вздымаются плечи.

– Я вас расстроила, – сказала я тихо, – вы столько времени на меня тратите, а я… бестолочь.

Винсент медленно повернулся, и я поразилась тому, какой он бледный.

– Ты не бестолочь, Ильса. Но вот это твое «ничего не понимаю» напомнило мне сестру, которую я любил слишком сильно для того, чтобы возненавидеть. Она всегда так говорила. Не понимаю – и все. Вместо того чтобы сидеть и разбираться, до тех пор, пока не станет понятно.

– Простите, не хотела вас огорчать. – Я опустила голову.

– Сядь, – резко приказал он. – Ты уйдешь только после того, как мы разберем это сложение.

Но это же сон, верно?

Вздыхая, я отодвинула стул, снова уселась за стол, выжидающе смотрела на Винсента. Интересно, имею ли я право спрашивать?..

– Почему вы должны были возненавидеть свою сестру? – спросила кротко.

Он обошел стол, остановился за моей спиной, помолчал, а затем вдруг взял в свои руки мою, пострадавшую, с оставшимися красными пятнами на кисти. Я окаменела. Никогда… он никогда так не делал. И сердце замерло в груди, когда Винсент чуть наклонился и оставил на тыльной стороне моей ладони легкий поцелуй, словно пытаясь загладить свою вину.

– Потому что, – едва слышно сказал он, – она изменилась.

Потом он взял себе стул, сел рядом со мной, чуть сзади, достал новое перо из ящика.

– Давай писать, Ильсара. Хочешь ты того или не хочешь, но складывать числа ты будешь.

Чувствуя, как от волнения немеют пальцы, я подтянула к себе лист бумаги, обмакнула перо в чернильницу – и вздрогнула, когда Винсент, положив руку поверх моей, стал сам выводить цифры, медленно диктуя и поясняя, что именно он делает. Его теплое дыхание щекотало затылок, а у меня, казалось, последние мозги расплавились и поплыли вдаль. Все ощущения собрались в тугой узел там, где были его твердые пальцы, направляющие скольжение пера. И сонм невесомых крылышек, трепещущих где-то под ребрами.

…Но сложение, как ни странно, я осилила.

И уже потом, отпустив мою руку, Винсент как бы невзначай задел пальцами мое лицо. Даже не задел, легонько погладил по щеке, по виску, затем по шее.

– В замке Бреннен ученикам всегда выдавали ландышевое мыло. А от тебя пахнет розами.

– Это… соседка мне подарила, – пролепетала я, совершенно утратив понимание, что же происходит.

– Она тебя не обижает? – Еще одно, практически невесомое прикосновение к шее, словно бы поглаживание.

– Нет… нет, что вы…

– Ты.

Я вздрогнула.

– Я был не так уж тебя старше, когда попал сюда, – пояснил он, – и здесь поток времени меня не касается.

Так непривычно…

– Она хорошая девушка, Габриэль, – сказала я, – да и остальные… Альберт, Аделаида. Они хорошо ко мне относятся. Только вот Тибриус ар Мориш…

– Что опять натворил ар Мориш?

Я поерзала на стуле. Дело в том, что легкие поглаживания по волосам и по шее не прекратились. Винсент сидел за мной, и я не могла видеть его лица, а повернуться почему-то стеснялась. И эти прикосновения… внезапно будили во мне что-то новое. Тело постепенно утрачивало вес, я начинала себе казаться вылитой из воска фигуркой, которая плавает на теплой воде.

– Вчера в меня дохлую мышь бросили, – прошептала я, краснея, – но это ничего… я не боюсь мышей. В амбаре их много было, и я не боялась.

– Носи с собой мой кулон, – промурлыкал Винсент, – если этот ар Мориш что-нибудь задумает, ему не поздоровится.

И повторил:

– Прости меня, я… я никогда тебя не обижу. Но иногда, знаешь, накатывает.

– Почему ты здесь? Почему не вернешься в мир людей?

Молчание. Я обернулась и невольно отшатнулась. Глаза в этот миг у Винсента были совершенно сумасшедшие.

– Я не могу сейчас, – вот что он ответил, – не спрашивай больше.

* * *

Шагая на индивидуальное занятие с Ригертом Шезми, я откровенно трусила. Это оказалось сюрпризом для всех, то, что мне доведется первой отработать привязку и поиск человека, ушедшего в Долину Сна. То есть, как мне объяснили, второй брат Шезми, Рокрет, уйдет в Долину и где-нибудь спрячется, подальше от временных аномалий и хоршей, а мы с Ригертом отправимся его искать, но до этого мне придется реализовать привязку к Рокрету по оставленному им предмету, за чем внимательно будет следить Гвейла Шиниас.

Меня смущало то, что из группы новичков выбрали меня. Наставник Брист объяснил, что именно я, с моим порогом чувствительности, совершенно готова для подобных занятий. Следующим должен был идти Альберт, и только потом – Тибриус ар Мориш и Габриэль. Когда этот порядок объявили, ар Мориш на меня так посмотрел, что стало ясно: это последняя капля в чашу его ненависти. Мало того что деревенщина учится рядом с ним, так еще и во всеуслышанье объявлена более способной! Что ж, сторониться мне его до окончания учебы, это точно.

Трясясь и стискивая пальцы, я торопилась во внутренний двор замка, на тот участок, что между внешним и вторым кольцом стен. Там было организовано нечто вроде тренировочных площадок, каждую из которых – на всякий случай – еще и огородили высоким плетеным забором из толстой проволоки с колючками и даже накрыли сверху плетеной решеткой. Из-за этого площадки смахивали на огромные плетеные кубы, и до сих пор мы смотрели на них издалека. Да и подходить не особенно хотелось, эти клетки мне напоминали мрачные вороньи гнезда, что чернели на высоких акациях вокруг деревенского кладбища. В груди царапалось дурное предчувствие, что ничего хорошего внутри такого гнезда просто не может случиться, и, если бы я могла, то обязательно бы отказалась, но…

Было еще кое-что, отчего я немного волновалась. Мелочь, конечно, но душевного равновесия она меня лишила: рано утром служанка принесла мне мужской костюм, самые настоящие штаны, рубашку и жилетку, все серое, только штаны и жилет из плотного сукна, а рубашка тонкая, батистовая. И все бы ничего, но я ни разу в жизни не одевалась как мужчина. Если бы я выкинула что-то подобное в нашей деревне, меня бы точно камнями побили или выгнали на мороз, да так и оставили замерзать. А теперь, когда я шагала через внутренний двор замка, мне постоянно казалось, что все, кого бы я ни встретила, беззастенчиво пялятся на мои не прикрытые подолом бедра. Стыд, да и только.

Впрочем, стоило подойти к «клеткам», стало ясно, что переживала я совершенно зря: у входа в крайнюю тренировочную площадку, тихо беседуя, меня поджидали Шезми и Шиниас. Гвейла Шиниас была тоже наряжена в мужской костюм, и это, казалось, никоим образом ее не смущает. Да и мастер Шезми, надо сказать, совершенно не обращал внимания на привлекательные формы коллеги, затянутые в штаны. Он заметил меня первым, махнул рукой, подзывая.

– А! Вот и вы, Ильсара. Ну что, готовы? Рокрет уже спрятался. Мы с вами пойдем искать.

Я по привычке слегка поклонилась, самую чуточку, все еще нервно разглаживая полы жилетки и неосознанно пытаясь натянуть ее пониже. Гвейла, заметив мой жест, усмехнулась.

– Подходите сюда, Ильсара, – она поманила меня точеным пальчиком, – для вас уже все заготовлено. Будем повторять, какие шаги необходимо сделать, чтобы создать привязку, или так вспомните?

Я вздохнула. И решила, что не буду пытаться выглядеть самой умной и уверенной в себе.

– Давайте лучше повторим, – попросила нерешительно.

– Ну хорошо, давайте. – В голосе мастера Шиниас я не услышала ни толики насмешки, наоборот, кажется, он стал звучать теплее.

Я зажмурилась на минуту, чтобы не видеть эти уродливые «плетенки».

– Сперва мы должны удостовериться в том, что искомый объект не мертв, – начала я, – то есть предмет, ранее ему принадлежащий, не производит холодных волн.

– Это в случае, если в Долину ушел человек, – напомнила терпеливо Шиниас, – а что, если только душа, которую еще можно вернуть?

– Возможно чередование, и чем дальше ушла душа, тем больше будет холода, и…

– И-и?

– Мы обязаны пытаться его вернуть, если на протяжении часа придет хотя бы одна теплая волна, – сказала я. – Но сейчас… Мы будем пытаться привязаться к мастеру Шезми, он точно жив, и поэтому я ожидаю только тепло, короткие пульсирующие волны, как бьется сердце.

– А привязка? – Гвейла прищурилась, склонила голову к плечу.

– Чтобы создать привязку, я должна обратиться к частице Энне-аша и почувствовать всю ее необъятную ширину. Она тоже подобна волне и катится вперед, позволяя ощутить искомый объект, владельца вещи. Привязка происходит тогда, когда волна возвращается обратно. Мое сердце связывается с сердцем того, кого мы ищем.

– Идите, – видимо, мой ответ вполне удовлетворил мастера Шиниас, – ты вполне готова. Я, честно говоря, удивлена тем, как быстро ты все усваиваешь, но… видимо, есть в тебе что-то…

И умолкла задумчиво. А я подумала, как хорошо, что никто не знает о том, что Винсент мне помогает, иначе неприятностей не миновать.

Ригерт учтиво распахнул передо мной дверь в проволочную клетку, и я храбро шагнула вперед, навстречу опасностям.

Сразу же стало сумрачно, проволочное плетение было настолько густым, что сквозь «крышу» проглядывали только мелкие осколки летнего неба. Я невольно обхватила себя руками, когда Ригерт прикрыл проволочную дверь.

– Зачем это, мастер Шезми?

– Что – это?

– Почему это все в колючей проволоке?

Он понимающе улыбнулся и развел руками.

– Видите ли, случалось, что вслед за сноходцами и хорши увязывались. Да там и помимо хоршей интересные твари бывают, такие, что залюбуешься. А сталь их сдерживает, до тех пор, пока помощь не подойдет.

Наверное, в этот момент выражение моего лица было весьма красноречивым и полностью отражало все то, что я могла подумать о Долине, хоршах и необходимости в эту Долину лезть, потому что Ригерт рассмеялся.

– Не бойтесь, я же с вами пойду. А я кое-что умею, – и похлопал себя по перевязи, на которой висела тяжелая шпага. – Ну, идите сюда, ближе.

Он, решительно тряхнув рыжей челкой, достал из кармана плоскую коробочку и, держа ее на ладони, раскрыл. Я потянулась ближе, заглядывая: на дне коробки лежал перстень-печатка из серебра с чернением. Все было по-честному: именно его я часто видела на пальце Рокрета Шезми.

– Приступайте, Ильсара, – твердо сказал Ригерт.

Я потерла стремительно леденеющие пальцы. Великие Все! Мой первый выход в Долину Сна. Страшно, так страшно, что под ребрами хрустко и колко, а ноги и руки немеют. Перед глазами серые мурашки. А вдруг не получится? Что мне скажут?

– Приступайте, – повторил Шезми, протягивая мне коробку с перстнем.

Я сглотнула и взяла его в руки, зажала меж ладоней.

Трудно, почти невозможно объяснить, что ощущает сноходец, держа в руках вещь того, кто ушел в Долину. Ощущая твердые грани печатки, я чувствовала, как по ладоням медленно разливается пульсирующее тепло, словно «тук-тук-тук» маленького сердечка. Как странно. А от моего домика в хрустальном шаре шло просто тепло, непрерывное, словно сердце Винсента не билось, а замерло, при этом оставаясь живым. Как так? Я невольно нахмурилась, отвлеклась, и тут же пульсация стала утихать.

– Теряешь его, Ильса! – прикрикнул Шезми. – О чем думаешь?

О чем, о ком… О том, к кому бегаю каждую ночь. С кем не могу наговориться. Просто жуть, в самом деле.

Собравшись и сосредоточившись, я снова вернула ощущение мягкой горячей пульсации в ладонях. Теперь… надо обратиться к частице духа Пробуждения, что живет во мне. Нас и этому учили. Задержать дыхание, заглянуть внутрь себя. Что-то вроде короткой медитации, когда в груди, подобно вспышке падающей звезды, откликается нечто, что никогда не принадлежало лично тебе, часть чего-то другого, очень большого, почти необъятного.

И, ощутив краткий всплеск ответа, я послала первую волну, которая должна была создать мне привязку к Рокрету Шезми.

Мгновение. Другое. Как же далеко он забрался?

Волна ушла и не торопилась возвращаться, а время шло.

– Мастер, – растерянно позвала я.

И в тот же миг меня тяжело толкнуло в грудь, сминая, выбивая дыхание. И стало больно – так, словно под грудину засадили тонкую иглу. Или рыболовецкий крючок.

– Вижу, что получилось, – проворчал над ухом Шезми. – Теперь давай, открывай вход.

Открытию входа учил уже лично он.

Снова, обращаясь к духу Пробуждения, нужно провернуть вокруг себя этот мир, и там, в завершении поворота, будет щель, куда и нужно шагнуть.

Я выдохнула. Глаза щипало от слез, потому что привязка оказалась на диво болезненной. Быстро отдала перстень, сунула в руки Шезми, даже не глядя, затем, вытянув вперед ладони, попыталась раскачать реальность вокруг себя.

Легко сказать – раскачать.

Реальность – это не детская колыбелька. Она тяжела, словно каменный дом, даже тяжелее. Но тут внезапно на помощь пришел дух Пробуждения, и мои руки обрели силу тысяч рук. Мир вокруг меня качнулся, и я почти без усилия повернула его вокруг себя, подталкивая.

Поплыли куда-то в сторону проволочные стены, все закружилось, и в самый последний миг я действительно увидела узкую щель, где словно бы клубился пар.

– Шагай! – рявкнул прямо в ухо Ригерт. – Да не смотри, а шагай! Быстро!

Я захлебнулась воздухом, который вдруг стал вязким. Паника нарастала, щель все еще плавала перед глазами. Но… сделать шаг?

Все решил Шезми. Сильный толчок в спину – и я проваливаюсь, проваливаюсь куда-то…

Наверное, я кричала. И, наверное, именно поэтому Ригерт зажал мне рот ладонью, шипя что-то гневное на ухо, крепко прижимая к себе…

* * *

Колени болели острой, дергающей болью. В ладони впились мелкие острые камни.

И в груди, там, где зацепился крючок привязки, пекло.

Стоя на четвереньках, я осторожно приподняла голову и осмотрелась. Выдохнула с некоторым облегчением, когда по правую руку от себя увидела Ригерта. Он, кряхтя и потирая ушибленный бок, поднимался с земли.

Мне тоже следовало бы подняться, но голова кружилась, и каждое неловкое движение вызывало приступ тошноты. Поэтому я, глубоко дыша, замерла, как коровка в стойле, и медленно, очень медленно обвела взглядом местность, куда нас забросило.

Это и была та самая Долина Сна.

И, надо сказать, была она прекрасна.

Мы находились на небольшом возвышении, что-то вроде холмика, заросшего мягкой травой. Над нами нависало небо нежно-сиреневого оттенка, как бывает в сумерки. Я невольно поискала полоску заката – но не нашла, словно здесь никогда и не бывало солнца. Высоко, словно вплавленные в сизое стекло, застыли редкие перистые облака, и это все, что можно было увидеть в небе, – ни звезд, ни птиц. Ничего.

Под этим неподвижным куполом простиралась огромная, и взглядом не охватишь, холмистая равнина. Холмы расходились мелкими волнами, и, словно в тон небу, все казалось нежно-лиловым от множества мелких цветочков.

А еще здесь было безмолвно и пусто.

– Поднимайся, – прозвучал над ухом голос Ригерта, – надо идти.

Он протянул мне руку, и я, вцепившись в нее, кое-как стала на ноги. В груди запекло просто невыносимо, и сиреневая долина угрожающе качнулась.

– Сильно болит? – сочувственно спросил Ригерт, и было понятно, что спрашивает он отнюдь не про мои ладони или колени.

Я шмыгнула носом и кивнула.

– Это всегда так?

– Ты привыкнешь, – таким был ответ. – Давай, думай, что дальше делать. Нам не стоит здесь долго торчать.

– Так ведь… никого нет. – Я растерянно огляделась.

В самом деле, мы были совершенно одни среди сиреневых волн, и это вызывало странный, неуместный восторг. Внезапно я поймала себя на желании побыть здесь подольше. Но вдруг почувствовала шевеление у лодыжки и, разглядев, что там такое, с визгом отскочила в сторону.

Алый глянцевый вьюнок. Шевелился, словно усики насекомого, выискивая…

Его существование прервал тяжелый башмак Ригерта. Что-то хлюпнуло противно, и как будто само застывшее небо тяжело вздохнуло.

– Что это… – Язык немел, я ткнула пальцем в маленькую кровавую лужицу, которая стремительно впитывалась в землю.

– Вот это вот… дрянь та еще. – Ригерт вдруг решительно взял меня за локоть и потащил вниз с холмика, продолжая рассказывать: – Если прокусит кожу, если залезет под кожу, то обратно ты уже не вернешься. Останешься здесь. А потом еще и в закольцованное время попадешь… И все. Тогда точно – все.

– Простите, – я покачала головой, – какая я невнимательная.

– Мы вас учим быть осторожными и осмотрительными, – пробормотал мастер. – Мы учим вас не только выживать в Долине Сна, но и помогать другим. Так что не извиняйся. Просто смотри в оба. И здесь… долго стоять на одном месте не нужно. Дух Сонной немочи не дремлет…

– Надо искать мастера Шезми. – Я едва поспевала за размашисто шагающим Ригертом. – Вы куда?

– Ты не поняла? – Кривая усмешка. – Я просто иду, куда-нибудь иду, чтобы не стоять на одном месте, чтобы не привлекать к себе внимания… И здесь все равно, куда ты идешь. Я же вам говорил, что пространство в Долине – полносвязное. Из любой точки ты можешь попасть в любую. Если сейчас потянешься к объекту привязки, тебя перенесет прямо к нему, чтоб ты могла его взять за руку и отвести в мир живых.

– Я… я попробую, – пропыхтела я. – Можно остановиться?

– Ну давай. – Он отпустил мою руку, сам стал напротив. – Давай, если ты потянешься к моему брату, то Долина тебя сама туда потянет.

– Хорошо… хорошо. – Я зажмурилась.

Вид сиреневой долины отвлекал, навевая мысли о спокойном послеобеденном сне. Мной, помимо воли, постепенно овладевала легкая и светлая грусть, и уже не хотелось никуда идти. Хотелось просто сесть на заманчиво мягкую траву и думать, думать…

А между тем надо было торопиться.

Прикусив губу, я попыталась ощутить, куда ведет привязка. Меня словно приподняло над землей, мягко, упруго… И я поплыла, меня понесло невидимым течением. Я даже не сразу сообразила, что мне в руку вцепился Ригерт, что его тянет следом. Куда-то вверх – и вбок, ближе к замершему небу, в безветренную вышину…

– У тебя получается! – крикнул Ригерт, болтаясь снизу на моем запястье.

Как странно, мне не было ни тяжело, ни больно оттого, что тяжелый мужчина висит на руке. Невидимая сила тащила и его.

А внизу, все дальше и дальше, разворачивались сменяющие друг друга виды Долины Сна, чудовищно прекрасные, застывшие – как мой домик в хрустале.

Я увидела темно-синие, словно чернильные, леса с густыми кронами. Деревья казались совершенно незнакомыми, с широкими разлапистыми листьями и тонкими стволами, увитыми толстыми плетьми лиан, которые мне в книге показывал Винсент. Я увидела замки с сотнями тонких искривленных башенок, построенных вопреки всем известным законами природы. Их стены были черны, а из бойниц и окошек лился рубиновый свет. А еще в этом замершем сумеречье я видела заблудшие души, которые выглядели, как обычные люди. Они бродили, кто поодиночке, кто сбивался в стайки. Бесцельное шатание по вечно спящей Долине…

– Сколько ж их тут, – невольно пробормотала я, несясь сквозь неподвижный воздух.

– Это те, кого дух не сожрал. – Ригерт меня услышал.

– Зачем они ему?

Этот вопрос остался без ответа, мастер и сам не знал.

Мы пронеслись сквозь туман, нас мягко бросило в низину, залитую чернильными тенями, и тут…

– Ильса, в сторону!

Меня швырнуло на землю, я едва успела вытянуть руки, чтобы упереться ладонями. Ригерт, перекатившись через плечо, выхватывая шпагу, ринулся в самую гущу схватки.

Потому что где-то там, практически под шевелящимся ковром человеческих тел, был его брат, Рокрет, о чем можно было догадаться по мелькающей шпаге и кровавым всплескам.

Я непроизвольно закусила костяшки. Только не орать, только не привлекать к себе внимания.

Это в самом деле было похоже на… ковер. Ковер из живых тел, сплетенный из рук, ног и знакомой мне багрово-красной паутины. И где-то там… Рокрет. Что же делать? Что?!!

Ригерт, рубя шпагой направо и налево, начал расшвыривать то, что сперва мне показалось людьми. О, это были совсем не люди! Когда рядом со мной шмякнулось тело с разрубленной грудью, я только и смогла, что таращиться на открытую пасть твари.

Похоже, это и были те самые хорши. Рот у нее… полный мелких игольчатых зубов в три ряда, со свисающей клейкой слюной… Он ведь правда открывался, как коробочка. Этакая коробочка, способная откусить голову человеку. И Рокрет… среди всего этого…

– Ильса! – взревел Ригерт. – Возвращайся! Зови на помощь!

Как? Как я их потом найду, если перстень у Ригерта в кармане?

Ригерт наконец добрался до брата. Отшвырнул еще одну убитую хоршу, и я увидела Рокрета – покрытого кровью, страшного, израненного – но живого. И рот у него… зашит крупными алыми стежками.

Я вдруг почувствовала, что Рокрет уже наглухо спеленут смертной тоской, бороться у него не осталось сил. И если мы здесь задержимся, то останемся уже навсегда.

Уж не знаю зачем – но я еще раз окинула взглядом Долину. И вдруг на ближайшем холме увидела одинокий замерший силуэт. Кто-то просто стоял и наблюдал за тем, как Ригерт и Рокрет крошат тварей.

– Ты еще здесь? – Гневный окрик Ригерта зазвенел в ушах. – Я тебе что сказал?

– Как я вас потом найду? – крикнула я в ответ, едва увернувшись от хорши, разрубленной пополам.

Глянула в глубь раны – и согнулась в рвотном позыве. У нее не было внутренностей, у хорши. Мелкие белые червячки, сродни опарышам. И все это шевелится в густой крови, и будет сниться еще долго…

Еще один взгляд на вершину холма – таинственный «кто-то» все еще там.

И надо… надо что-то делать.

Я всхлипнула от ужаса, зачем-то прижала руку к карману, где лежал кулон с домиком. Что бы сейчас сделал Винсент на моем месте? Как помочь наставникам?

Одинокий силуэт на макушке холма как будто дрогнул и взялся рябью. А в следующее мгновение – я даже не поняла, что произошло, – нас всех швырнуло прочь. И от битвы, и вообще из Долины Сна.

Я с криком приземлилась на что-то мягкое и липкое, скатилась на землю.

Вокруг… тихо, очень. И темно. Но сквозь колючую проволоку виднеются осколки синего неба. А под боком, хрипя и ругаясь, возится Рокрет. Я слепо потянулась к нему, к его белеющему в потемках лицу, нащупала пальцами губы. Тех жутких стежков больше не было.

– Вот же ж… – пробормотал Ригерт. – Ты жив? Все живы?

– Как мы здесь оказались? – просипела я.

Вот этот вопрос волновал более всего. Это ведь не я всех вытащила, и не Ригерт, и уж не Рокрет…

– Кто-то нам помог, – отозвался Ригерт. – Но я не могу верить в то, что это сделал кто-то из Долины.

– Я видела… мужчину на холме, – брякнула я бездумно. – Пока вы сражались, он все стоял и смотрел… а потом… нас выкинуло.

– Проклятый князь, чтоб его хорши драли, – задыхаясь, с трудом проговорил Рокрет, – только он и мог там быть. Смотрел, сукин сын, как меня будут полосовать.

– А кто нас тогда выбросил сюда? – почти прошептала я.

Выходила какая-то бессмыслица, и я совершенно не могла понять, почему все произошло именно так, как произошло.

– Не знаю кто, – выдохнул Ригерт Шезми. – Ну что… все на ногах? Рокрет, я тебя отведу к Фелиции. А ты, Ильса, иди к себе. Что-то в этот раз плохо все получилось, надеюсь, в следующий будет лучше.

* * *

Все происшедшее хотелось тщательно осмыслить, посидеть в каком-нибудь тихом местечке, и чтобы вокруг ни души. Мне не давал покоя мужской силуэт на холме. Как жаль, что он был слишком далеко, и в сумерках, что окутывали Долину, у меня не получилось рассмотреть его лицо! Рокрет и Ригерт Шезми решили, что это тот самый князь Долины, а я… не знала, что и думать. Почему-то в том силуэте мне упорно чудился Винсент, хотя… Его ведь не могло там быть? И не мог же человек, с которым я провела столько интересных и увлекательных ночей, натравить хоршей на моих наставников? Но, наконец, даже если это и так, кто и почему нас выбросил из Долины?

Медленно шагая вдоль замковой стены, я пыталась размышлять. Прошло почти три недели с того момента, как меня привезли в Бреннен. И, начиная с той ночи, как я нашла кулон с заключенным внутрь домиком, каждый раз в своих снах я уходила в тот странный уголок, где меня ждал Винсент.

Получалось, что видела я его довольно часто. Мне… было так интересно с ним. Рядом с ним я чувствовала себя человеком, в котором нуждаются, хотя что такого он мог во мне найти? Неграмотная девчонка, которая двух слов связать не умеет.

И вместе с этим каждый раз, когда я его видела, у меня за спиной как будто отрастали крылья, прекрасные и сильные. И каждый раз я взлетала, все выше и выше, над прежней собой, и я точно знала, что становлюсь лучше. Непонятно, правда, было, зачем это все Винсенту? Но, скорее всего, ему просто скучно в своем замкнутом мирке. А я его развлекаю.

Предполагать нечто большее в наших отношениях я не осмеливалась.

Но тот раз, когда он осторожно гладил меня по щеке, по шее, по волосам… Даже хорошо, что ничего подобного больше не повторялось, иначе я просто не знаю, что бы я делала. Наверное, струсила бы и больше к нему не ходила.

И все же… Силуэт на холме. Князь Долины? А если князь и Винсент – одно и то же лицо, зачем я ему?

От таких мыслей по коже побежали мурашки, я передернулась. И невольно вскрикнула, когда кто-то сильно и резко дернул меня за руку, увлекая в тень, в угол, образованный башней и лестницей, ведущей на стену среднего кольца.

Чтобы сообразить, что именно происходит, понадобилось время – и оно же было теперь упущено, меня крепко держали. Их было двое. Напротив – Тибриус ар Мориш, холеный, лощеный, в дорогом костюме. Недобрый блеск в таких ярких синих глазах, которые были бы чрезвычайно красивыми, если бы не это выражение презрения, застывшее в них мутной ледышкой. Меня за локти схватил сзади кто-то из его прихвостней, держал и шумно сопел в затылок. Крепко, не вырвешься.

На размышления времени не осталось. Ведь не просто так они меня сюда затащили, в тень. Стена башни так хорошо скрывает все то, что здесь может произойти, и я… меня прошиб холодный пот. Я резко откинулась назад, надеясь боднуть затылком сопящего парня, но он явно ожидал чего-то подобного, уклонился от удара. А герцогство… так нехорошо ухмыльнулся, а потом, внезапно сделав шаг вперед, ударил меня. Кулаком. В живот.

Я задохнулась и согнулась пополам. От боли перед глазами замельтешили темные пятна. Ах ты ж козлина герцогская!

– Это тебе за мой разбитый нос, – прозвучало над ухом.

– Мелочный придурок, – выплюнула я, с трудом втягивая воздух.

Внутри теперь изрядно болело, но постепенно отпускало. Надо было думать, и думать быстро. Что им там еще в голову придет?

Меня дернули за руки, заставляя выпрямиться, и я уставилась в лицо ар Моришу. Раньше… я, наверное, его побаивалась. Презирала. Старалась не попадаться на глаза. Но теперь – о-о-о, теперь я поняла, что ненавижу, что никого и никогда в жизни я не ненавидела так ярко и так жарко.

– Трус, – выплюнула я. – Что, сам справиться не можешь?

Мелькнула мысль, что, если меня сейчас отпустят, то им обоим придется несладко. Я уступала им в силе, да, но зубы и ногти у меня никто не отбирал. Так что…

Но ар Мориш, гаденько ухмыляясь, лишь покачал головой.

– А зачем мне справляться самому? У меня есть друзья, которые мне всегда помогут, правда ведь, Геб?

За моей спиной пробасили «угу».

– Так ты еще и слабак, – не унималась я. – Друзья тебе для того, чтобы таскать каштаны из огня, да? Что ты ко мне прицепился? Что я тебе сделала?

Тибриус вальяжно пригладил волосы, посмотрел на меня с прищуром.

– Мне не нравится, что рядом со мной учится свинарка, – сказал он.

– Так ты узнай, может, есть и другие, а ты не знаешь, – посоветовала я и тут же потребовала: – Отпустите меня немедленно. Я пожалуюсь наставнику.

– Ты гляди, как она заговорила, – ар Мориш и бровью не повел, – разговаривать наконец научилась. Это Брист с тобой занимается? А может, и не только учебой, э? Слыхал я, в деревнях очень свободные нравы.

Внезапно он замер, как будто ему в голову пришла замечательная мысль. Я насторожилась, подозревая, что ничем хорошим все это для меня не закончится.

– Геб, держи-ка ее покрепче! – вкрадчиво произнес ар Мориш. – Я вдруг подумал, что неплохо бы посмотреть, а что у нашей свинарки в штанах.

– Только попробуй, я тебе коленом нос сверну, – прошипела я.

Но страх уже пробирался юркой змейкой по позвоночнику, сковывал волю, лишал сил… Все это просто невыносимо. Сдалась я ему, этому недогерцогу, этому благородному аристократичному придурку и скотине!

– О, я буду осторожен, – усмехнулся он.

Протянул руку вниз, и я увидела, как блеснуло лезвие ножа, добытого из-за голенища.

– Это чтоб ты не брыкалась, моя горячая свинарка.

Холодок стали прижался к горлу. Нет, нет! Он не посмеет. У него масла не хватит, чтобы вот так, в замке Бреннен… А что, если это он – убийца? Нет… Клайс говорил, что убивали и раньше… В голове все перепуталось, и я уже не могла точно быть уверенной в том, что именно говорил мне Кодеус Клайс. Остались только ощущение острого лезвия на шее, горячая капля, покатившаяся под воротник, и ледяные глаза ар Мориша, в которых я – вполне ожидаемо – увидела самую обыкновенную похоть.

– Ну, так что? – Он наклонился к моему лицу, втягивая воздух. – Сделаешь все, что я скажу, и мы тебя отпустим. Живой.

– А если нет? Что тогда? Зарежешь? – прохрипела я, невольно отстраняясь, но уперлась в стоящего сзади Геба.

– Зачем же? Но личико могу попортить. – Ледяные глаза оказались пугающе близко, я чувствовала на лице его омерзительное дыхание. Ар Мориш хмыкнул. – Кстати, пахнуть от тебя стало куда лучше. Уже не свинарником. Ну что ж, тем приятнее будет…

Великие духи, да когда же это закончится? Ну хоть бы кто-нибудь шел мимо… Хоть бы один человечек…

Но никого не было. Были только два потерявших берега аристократа, я и нож у моего горла.

– Что тебе надо? – Я изо всех сил тянула время. – Что ты хочешь?

– Ага! – Ар Мориш улыбнулся. – Так-то лучше, наша гордая свинарка начинает демонстрировать смирение. Дай-ка подумаю… – Он свободной рукой почесал подбородок. – Слушай, ну ты же в прошлый раз так нас и не обслужила, сама понимаешь, должок за тобой.

– А не пошел бы ты в жопу, ваше герцогство?

И он меня снова ударил, хлестко, по лицу. В рот хлынула кровь из разбитой губы.

– Ай-ай, плохая девочка. Я тут подумал, что, конечно же, мы с тобой покувыркаемся, но… сперва ты помоешь мне сапоги. Языком.

Я лишь мотнула головой. Вот как, оказывается… Ему даже не я нужна, а всего лишь мое унижение. Мои слезы, наконец. Он хотел, чтоб я валялась в ногах и умоляла, а он об меня эти самые ноги вытирал.

– Да что ж тебе неймется? – устало спросила я. – Тебя в детстве девочки обижали?

– А вот и нет, – откровенно ответил гаденыш. – Меня обижала моя матушка, которая не так любила меня, как мою умершую сестру. Но ты не рассуждай, давай, на колени. Геб… помоги ей.

И выставил вперед ногу, обутую в красивый, шитый из новой кожи сапог. Меня затошнило, и перед глазами запрыгали юркие черные пятнышки.

– Я жду. Геб, помоги же ей!

Помощник заломил мне локти повыше, я оказалась на коленях. И сапог все ближе к моему лицу. А ведь он потом будет рассказывать друзьям о том, как проделывал со мной все это, сперва одно, потом другое…

И тут я поняла, что больше не могу – не могу бороться. Из глаз покатились слезы.

– Не надо, – прошептала я, – не надо…

– Ты забыла сказать «господин»…

Они… не отступят, не сейчас. И доведут начатое до конца. Как глупо…

Сзади шумное сопение, ему ведь тоже нравится смотреть, и он тоже не прочь, сразу после ар Мориша…

Вдруг Геб странно икнул, и мне прямо в ворот со спины плеснуло чем-то горячим. Одновременно мои руки оказались совершенно свободными, я неуклюже ткнулась лицом в землю, сапог куда-то делся, и тут же прямо перед глазами в пыль и камешки плюхнулась кровавая клякса. И потом, вместе со следующим ударом сердца – гулкий звук падающего тела.

Я зажмурилась. Не знаю, что там произошло, но…

Великие духи, пусть я умру быстро.

Пусть тот, кто сейчас незримо стоит за моей спиной, сделает это мгновенно…

Сердце заколотилось о ребра, мгновения потекли все быстрее – но ничего не происходило. И тогда я приподнялась на локтях.

Первое, что бросилось в глаза, – улепетывающий ар Мориш. Он бежал по двору и визжал так, что уши заложило. За ним же, не касаясь земли, летело нечто… Что-то вроде худенькой девушки, в беленькой рубашонке до пят, с длинными белоснежными волосами. Эти волосы… точно нити жемчуга на солнце, так красиво переливались, такие длинные, как фата невесты… И девушка постепенно нагоняла ар Мориша, а я вдруг поняла, что – все, отбегалось его герцогство. Смотреть на это не хотелось, но я почему-то не могла оторваться. Страшно, дико… и невозможно отвести взгляд, все словно застыло вокруг: воздух сделался стеклянным, трава замерла.

И только чернявый парень, а следом за ним – невесомое создание с жемчужными волосами.

Я забыла, как дышать.

Вот девушка вытягивает вперед костлявые руки, на которых совершенно нет плоти, и в ярком свете дня видно, что там – старые белые кости… Ар Мориш оборачивается, спотыкается и падает на спину, навзничь, и кричит… так жалко, высоко, как девчонка.

Что-то черное мелькает сбоку, быстрое, словно молния. Блеск, противный, режущий глаза. И душераздирающий вой, от которого перед глазами стремительно темнеет. Голова девушки отлетает в сторону, и мгновенно тело ее осыпается легкими хлопьями пепла. Ветер подхватывает их, вздымает вверх, к солнцу.

А я, наконец, нахожу в себе силы оглянуться.

Геб… он лежит за мной, разбросав руки, и у него нет половины головы. Вместо нее – кровавая дыра.

* * *

Несколькими часами позже я сидела в кабинете Кодеуса Клайса, в том самом пухлом кресле, где в первый раз он угощал меня кофе. Сегодня кофе никто не предлагал, глава был зол, желваки так и ходили под кожей. Он тяжело вышагивал по кабинету, временами бросал на меня гневные взгляды и качал головой.

– Извольте объясниться, – вот что он мне сказал с самого начала.

Я совсем поникла в кресле.

Сил не было даже на то, чтобы сидеть ровно. Паника, ужас от происшедшего схлынули, оставляя вместо себя пустоту, присыпанную пеплом – наподобие того, что кружил ветер, после того, как мастер Брист срубил голову девушке с длинными жемчужными волосами. И как он только успел до того, как хорша разделалась с ненаследным герцогом?

– Видите ли, Ильсара, – задумчиво выговаривал Клайс, – если до вас случались убийства адептов, то появлений хоршей в замке еще не бывало. Из этого я прихожу к выводу, что все это связано с вами.

Я пожала плечами и несмело посмотрела на него. За дни, проведенные в замке Бреннен, внешность Клайса уже не казалась ни странной, ни отталкивающей. И теперь я как будто видела его лучше и понимала. Кодеус Клайс неимоверно устал. Его все раздражало. Нервно дернув ворот рубашки, он потер шею, в глаза снова бросился старый белый шрам через горло.

Он поймал мой взгляд, затем – я невольно сжалась в комок – стремительно шагнул ко мне, вцепился пальцами в подбородок и, задирая вверх мое лицо, принялся придирчиво рассматривать. Хмыкнул, придя к каким-то выводам.

– Хотите кофе?

– Хочу, – сказала я честно. Мне казалось, что после него я почувствую себя немного лучше, сил добавится и я придумаю, что можно сказать Кодеусу Клайсу.

Он усмехнулся, отпуская меня, затем обошел свой стол, открыл один из ящиков, достал бутылочку из коричневого стекла, ловко оторвал кусочек марли. Я молча наблюдала, как он зубами выдернул пробку, намочил марлю – по кабинету поплыл незнакомый приторно-сладкий запах – и протянул мне.

– Прикладывайте, Ильсара. Да не смотрите на меня так, как будто я вам яд сую. К губе своей приложите, быстрее пройдет.

Кровь ударила в голову, щеки мгновенно защипало от стыда. Я ведь и забыла, что его недогерцогство меня ударил. А это, значит, видно – ведь Клайс сообразил, что можно дать примочку.

Я молча взяла марлю и приложила к распухшей губе. Клайс убрал снадобье, потом позвал служанку, потребовал два кофе в кабинет. Некоторое время мы молча сидели, почти не глядя друг на друга. Когда подали кофе, Клайс поставил поднос прямо передо мной, повернул его так, чтобы вазочка со сладостями была ко мне поближе, свою же чашечку забрал и устроился у себя за столом.

– Ну что, теперь будете рассказывать? – снова усталость и раздражение в голосе.

И я вдруг подумала, что, будь на моем месте кто другой, Клайс вряд ли бы сейчас вот так с ним возился. Может быть, он меня просто жалеет. Воровато глянув на Клайса, я утянула из вазочки конфету. Альберт угощал зефиром, и это был ни с чем не сравнимый вкус. А тут – хрустящий шарик в обертке из серебристой бумаги. Вкусно, наверное…

Оказалось, просто сладко. Что-то похожее на карамель, но с мятным холодком. Я торопливо захрустела конфетой, сделала большой глоток обжигающе горячего кофе. Он покатился вниз по пищеводу, согревая.

– Спасибо, мастер Клайс, – я с благодарностью посмотрела на главу, – теперь мне немного лучше. По крайней мере, сил добавилось.

– Рассказывайте уж, что я из вас выжимаю.

Я наслаждалась теплом, исходящим от фарфоровой чашечки, грела пальцы.

– Но я не знаю, откуда в замке хорша, – тихо сказала я. – Вы же не думаете, что это я…

Клайс прищурился, сцепил пальцы шалашиком и положил на них подбородок.

– В том-то и дело, что вы – очень сильный сноходец, и я понятия не имею, чего от вас ждать. Да, ничего подобного раньше не случалось, но это вовсе не значит, что не случится никогда. Хватит ходить вокруг да около, Ильсара. Что у вас с ар Моришем?

Наверное, я стала совершенно пунцовой, потому что Клайс усмехнулся и кивнул, мол, знаем мы эти ваши делишки.

А я… я вдруг решила – отчего должна все скрывать? В конце концов, у меня нет никого, кому я могла бы пожаловаться. Значит, этим человеком будет наставник. Уж что-что, а щадить репутацию ар Мориша я не буду.

– Знаете, мастер Клайс, у нас с его герцогством не заладились отношения, – выпалила я на выдохе и вдруг почувствовала, что, произнеся это вслух, даже дышать стала свободнее.

– Продолжайте. – Клайс очень кровожадно сверкнул красноватыми глазищами.

– Это все потому, что он – аристократ, а я…

– А вы понятия не имеете, кто и откуда, – уточнил Клайс, хотя я хотела сказать «свинарка».

– Наверное, поэтому… – Я вздохнула, собираясь с силами. Снова ощутила чужие руки, стиснувшие локти, заломившие руки. Да что теперь… мертв он, хорша ему кусок головы оттяпала. – Поэтому ар Мориш не упускает случая, чтобы ткнуть меня носом в мое происхождение. И в этот раз то же самое случилось, мастер Клайс.

Правильно говорят, аппетит приходит во время еды.

Слова как-то свободно лились и лились, складываясь в предложения, Клайс внимательно слушал, качая головой. Я рассказала и про помидор, и о том, как Тибриус с приятелями меня поймали тогда, после лекарской. Да и вообще. Вот как мне с этим жить?

– Так это не вам нужно об этом думать, – улыбка на лице Кодеуса Клайса стала совершенно людоедской, – это пусть теперь ар Мориш поразмыслит.

И я вдруг испугалась.

Не сделала ли я хуже, что нажаловалась? В деревне ябед не любили, это точно. А здесь?..

– Что… с ним будет теперь? – Голос охрип, теперь каждое слово застревало ершиком в горле.

Клайс дернул светлой бровью.

– Жив точно останется, если вы об этом. Но поговорить с ним придется.

Он сидел и пристально смотрел на меня, словно хотел забраться в мысли. Я опустила взгляд. Ну, вроде бы все рассказала… почему он молчит? Ждет еще чего-то?

– Все это, конечно, отвратительно, – наконец проговорил Клайс, – но ваш рассказ не объясняет, каким образом в мире живых объявилась хорша и сожрала одного из ваших обидчиков. Больше ничего мне не хотите поведать, а?

Я стиснула зубы. Рассказать про Винсента? Или о том, что не принимаю перед сном зелье?

Но Винсент… Он ведь… Кажется, я должна ему верить, особенно тому, что про наши встречи не должен знать никто, иначе не поздоровится всем. И потом, потом… А вдруг Клайс захочет Винсента уничтожить?

Великие Все! От одной только мысли об этом сердце как будто прошили стальной нитью, а в душе поднялось внезапное желание защитить моего друга из Долины Сна. Смешно даже. Я – и защитить его.

Посмотрела честно в красноватые глаза Клайса.

– Мне… нечего добавить, мастер. Правда нечего.

– Хорошо, нечего так нечего, – легко согласился он. – Что ж, вы свободны. Идите, отдыхайте. День у вас выдался тот еще… Равно как и у меня.

Кивнув, я отставила пустую чашечку, выбралась из кресла. Уже на пороге – сама не знаю зачем – обернулась.

– А что у вас случилось, мастер Клайс?

Сидя за столом, он развел руками.

– Так ведь, дорогая моя, мне отчитываться перед Советом за убитого сноходца. Меня, знаете, за это тоже не похвалят.

– Мне жаль. – Я снова кивнула и осторожно выбралась за дверь.

В душе стремительно зрело чувство, что только что я сделала ошибку, нажаловавшись на ар Мориша.

* * *

Тем вечером мы сидели в обнимку с Габриэль. Я ревела в три ручья, потому что, оказавшись в тишине и сумраке, внезапно осознала, что произошло днем. Сперва меня хотели унизить, поиграться, а потом изнасиловать, затем – одного из подонков не стало. Вот так просто, был человек, пусть плохой, бестолковый, мерзкий прихлебатель, – и нет его, и такое удивление в единственном уцелевшем глазу. Я буду помнить это… всегда, наверное. До тех пор, пока сама не шагну в вечность. Тот Геб, он, конечно, был бесхребетной мразью, но заслуживал ли он смерти? А ар Мориш? Хотела ли я, чтобы хорша его догнала?

Я рыдала, уткнувшись в плечо Габриэль, она тихо гладила меня по волосам и шептала что-то успокаивающе. Что-то вроде «ты не виновата, но такое иногда случается». Да, я не виновна в смерти Геба, но вместе с тем… как-то очень внезапно все произошло. И раньше хорши в замок не хаживали. Кто-то… прислал ее, почувствовав, что мне плохо и страшно?

Впрочем, отчего же «кто-то». Существовал только один человек, который мог это сделать и который чувствовал меня, находясь при этом в Долине Сна. И вот эта легкость, с которой он сперва выкинул меня и наставников из Долины, а затем прислал хоршу, пугала – до хрусткого холода в душе, до мурашек по коже, до леденеющих пальцев. Винсент… Я понятия не имею, каковы пределы его могущества, да и есть ли они. И если он и в самом деле князь Долины… что мне делать со всем этим? Разбить кулон? Принимать на ночь зелье? Никогда больше его не видеть, спрятаться, сидеть тише воды и ниже травы?

…Но мне с ним хорошо, как ни с кем другим, в этом-то и беда. И, вспоминая о Винсенте, я ловила себя на том, что думаю о нем с теплом и радостью и снова с нетерпением жду, когда он раскроет передо мной книгу, старинную, с шершавыми пожелтевшими страницами, и его пальцы осторожно накроют мои. Такое трепетное, несмелое прикосновение, от которого мгновенно мерзнут ступни, а в груди собирается щекочущее чувство предвкушения чего-то нового и запретного.

– Не плачь, Ильса, – утешала Габриэль, – я думаю, не должно больше ничего такого повториться. Ну должны же они что-то придумать. Возможно, кто-нибудь приедет из другого замка. Организуют охрану. Не плачь, а то завтра глаза будут красные весь день.

И невозможно было объяснить, что я рыдаю уже не столько оттого, что на моих глазах хорша мгновенно убила Геба, а оттого, что сама я как будто над обрывом и ветер треплет меня, словно куколку из лоскутков, легкую и неловкую, грозя швырнуть вниз, на острые камни.

Мне было страшно. И больно.

Но самое ужасное, что вместе с этим на сердце разливалось приторно-сладкое чувство удовлетворения – оттого, что нашелся кто-то… для кого я имею ценность. И вот это, последнее, было особенно противным и стыдным. Я не должна радоваться тому, что из-за меня кого-то убили.

…Я даже не услышала, как в дверь тихонько постучали, очнулась только тогда, когда Габриэль мягко отстранилась и пошла открывать.

Оказалось, это Альберт. Тихо поздоровавшись с Габриэль, он прошел внутрь, выложил на стол два маленьких свертка.

– Привет, Ильса.

Я всхлипнула и попыталась вытереть глаза и нос уголком простыни. Надо бы умыться, нехорошо, когда мужчина тебя видит в таком растрепанном состоянии.

– Уже наслышан обо всем, что за сегодня приключилось. – Он неторопливо подошел ко мне, держа в руках один из принесенных свертков. – Как ты себя чувствуешь? Возьми, это тебе.

И тут же, повернувшись к Габриэль, добавил:

– Я и тебе принес, возьми, пожалуйста.

В руки легла коробка, завернутая в хрустящую коричневую бумагу и перетянутая шелковой белой ленточкой.

– Что это?

Ответом мне была привычная уже кривая улыбка, только глаза остались серьезными. Уже не впервые у меня возникало чувство, что Альберт смотрит на меня не так, как на прочих. На Габриэль он поглядывал заинтересованно и добродушно. На Аделаиду – просто добродушно. На ар Мориша – с легким презрением. А на меня… Время от времени Альберт бросал такие взгляды, словно хотел рассмотреть во мне нечто большее, чем я есть или могу казаться, и тогда я невольно вспоминала нашу встречу в темных коридорах замка, и снова неприятный холодок по позвоночнику…

– Это конфеты, Ильса. Мы сегодня с одним парнем были в городе, вот, подумал, что вам будет приятно.

– Люблю конфеты, – подала голос Габриэль, – спасибо!

Альберт посмотрел на нее – и опять его взгляд сделался просто заинтересованным, как может молодой мужчина смотреть на юную женщину.

– Спасибо, – пробормотала я, нерешительно потянув за конец ленточки.

– То, что наставник напоролся на хоршей в Долине, такое бывает, и нередко, – неожиданно сказал мне Альберт. – Хорошо, что вам удалось уйти. Но вот хорша в нашем мире… Это что-то новенькое. О подобном я никогда не слышал.

Габриэль вздохнула и начала накрывать на стол. Расстелила полотняную скатерть, поставила чашки. Оставалось сходить за кипятком.

– А что наставники говорят? – спросила она уже с чайником в руках.

– Меня целый день не было в замке, – Альберт пожал плечами, – но! – Тут он поднял вверх указательный палец. – Тебе, Ильса, это будет полезно услышать.

Я невольно поежилась. Хорошие новости так не сообщают.

– Примерно час назад я проходил мимо конюшни, – загадочным тоном сказал Альберт, – и угадайте, что я там наблюдал?

– Мы не знаем, – шепнула я, в замешательстве вцепившись в коробку с конфетами.

– Там пороли ар Мориша, – с глубочайшим удовлетворением в голосе сказал Альберт.

– Как это – пороли? – не удержалась я.

В самом деле, вот как? Разве такое возможно… с герцогом, пусть и ненаследным?

– Ну как, вот так, – Альберт весело хохотнул, – привязали к лавке, взяли розги – и к делу. Разве ты не знаешь, как порют розгами?

– Ох, – только и сказала я.

А Альберт, подарив мне свою кривую лучезарную улыбку, повернулся на каблуках к Габриэль.

– Пойдем сходим за кипятком. Уже поздно, одной не нужно ходить.

Габриэль мгновенно сделалась пунцовой, выдавила совершенно несчастную улыбку.

– И в самом деле, – звякнул колокольчиком ее голос, – у нас же тут убивают… Направо и налево.

Потом они довольно долго ходили за кипятком на кухню, а я сидела на кровати, забравшись туда с ногами, и задумчиво жевала конфеты, почти не ощущая их вкуса.

В голове не укладывалось все происшедшее – начиная от наших злоключений в Долине Сна и заканчивая показательной поркой ар Мориша. Возможно, теперь он в самом деле больше не будет ко мне цепляться? Но мысли текли в совершенно ином направлении. Теперь мне начало казаться, что ар Мориш окончательно окрысится на меня и обязательно учудит какую-нибудь особенно мерзкую гадость.

Наверное, мне не стоит ходить одной по замку…

Но ходить с Габриэль не всегда получается, вот как в этот раз, когда шла с индивидуального занятия.

Что же делать?

Альберт и Габриэль вернулись веселые и довольные. Еще с час мы пили чай с конфетами, и на сердце немного отлегло. Спать я укладывалась, думая о том, что надо обязательно спросить у Винсента, его ли рук дело – хорша? От этой мысли почему-то делалось не по себе. Слишком тяжелое наказание за… простое баловство? Или не такое уж баловство? Я не знала, совсем запуталась…

Но внезапно проснулась уже утром, так и не попав в домик.

Что случилось? Винсент не хотел меня видеть? Или с ним самим что-то произошло?

Спохватившись, я сжала в кулаке кулон. Нет, он был теплый, очень теплый, и это значило, что мой друг жив. Но почему же тогда?.. Обиделся?

Но что я могла ему сделать дурного? Или, быть может, он подумал, что я сама спровоцировала ар Мориша?

– Ильса, – позвала меня Габриэль.

Я повернула голову, все еще сжимая хрустальный шарик. Габриэль сидела на краю кровати, в ночной сорочке, босая, растрепанная со сна.

Подозрительно бледная.

– Что? – Я поспешно улыбнулась. Вспомнила, как подруга утешала меня вечером.

– Как вы вчера сходили за кипятком? – спросила я.

– Я не об этом, Ильса. – Она указала пальцем куда-то мне под кровать: – Откуда это у тебя?

– Что?..

Дыхание мгновенно взялось колючей ледяной коркой и как будто застряло в груди. Свесившись вниз, я заглянула под кровать и едва не свалилась на пол. Стало как-то очень холодно в комнате, и рот наполнился кислой слюной.

Под кроватью, там, где ни пылинки, ни соринки, лежала крупная роза на длинном стебле. Сочного бордового цвета, с глянцевыми темно-зелеными листьями.

Я знала, где растут такие розы. Видела их много раз…

– Откуда это? – чуть ли не заикаясь, повторила Габриэль.

– Но… – Если бы я знала, откуда! Впрочем, некоторые подозрения все же были. – Может быть, кто-то ночью зашел и принес?

Мое беспомощное предположение, казалось, повеселило Габриэль.

Девушка поднялась с кровати, босиком прошлепала к двери.

– Кто зашел, Ильса? Посмотри, дверь-то мы заперли перед сном.

Я пожала плечами и развела руками.

– Тогда… я тоже не понимаю, – пробормотала, опуская глаза.

И в самом деле я не понимала.

Если Винсент в самом деле был здесь ночью, почему не разбудил меня? И что в таком случае вообще мешает ему вернуться, если он может вот так запросто уходить из Долины?

Глава 6

Все ближе к практике

Тем же утром, до завтрака, мне устроили допрос. Габриэль не побоялась позвать Аделаиду, а потом они вдвоем сходили в мужское крыло и привели Альберта, сонного, весь вид которого говорил: ах, зачем вы меня стащили с кровати в такую рань?

Пока они ходили, я достала розу из-под кровати, уселась с ней за стол и долго бездумно разглядывала темные, словно бархатные лепестки. С досадой ловила себя на том, что мне очень хочется, чтобы роза была от Винсента. И в то же время – если от него, то почему никак не дал о себе знать? Наоборот, даже не пустил в наш с ним домик?

– Вот, – Габриэль ткнула пальцем в розу, умудряясь при этом умоляюще заглядывать в глаза Альберту.

– Красивая, – мечтательно заявил тот. – Послушайте, у нас ведь завтрак скоро. Может, обсудим позже?

– Позже – занятия у Шиниас. – Габриэль расстроенно всплеснула руками. – Ну как вы можете так спокойно ко всему этому относиться? Наверное, надо звать мастера Бриста? Или самого Клайса?

А я все сидела с этой розой и как-то глупо им улыбалась. Возможно, потому, что не чувствовала в цветке опасности. А возможно, просто обманывала себя, немного мечтая о том, чтобы мне ее подарил Винсент.

– Так, – Альберт потер виски и подошел ко мне, – давайте еще раз и все по порядку. Честно говоря, я мало что понял, Габриэль была слишком взволнована. Может, Ильса, ты объяснишь, что за переполох?

Я положила цветок на стол. Пожала плечами.

– Право, я даже не знаю, с чего начать. Мы с Габриэль улеглись спать, а потом, утром, она увидела у меня под кроватью вот это.

Альберт расплылся в улыбке, протянул руку.

– Можно?

– Конечно.

Я подала ему розу, он ее взял осторожно, словно стеклянную, понюхал. Снова улыбнулся.

– Ильса, у тебя появился поклонник? И кто он?

– Не знаю, – хмуро буркнула я, – вот правда не знаю.

Где-то там, на самом донышке души, мне и правда захотелось, чтобы поклонник появился и чтобы был это… впрочем, неважно. Кто я такая, чтобы мечтать о чем-то подобном?

– Какой еще поклонник? – возмутилась Аделаида, которая до этого момента стояла тихо-тихо, почти не дыша. – Рядом с замком ни одной розы, побери вас духи!

– И дверь была заперта изнутри! – добавила Габриэль. Она принялась бродить из угла в угол, в отчаянии заламывая тонкие руки. – Альберт, я теперь не знаю, как спать здесь буду! А если… если это убийца, который уже убил? А роза – это предупреждение? И Ильса намечена следующей жертвой?

Альберт подвинул себе стул, уселся, все еще вертя в руках злосчастный цветок. Понюхал его рассеянно, нахмурился. Посмотрел на меня, снова именно так, что мне казалось – он хочет увидеть гораздо больше, чем мне того бы хотелось.

– Ильса, – его голос сделался мягким и вкрадчивым, – ничего не хочешь рассказать?

– Но я правда не знаю, откуда взялась роза, – пробурчала я, поеживаясь, – клянусь Всеми.

– Хорошо, – сказал Альберт. – И все же мне кажется, что опасности нет. Лично я бы такую розу подбрасывал только той девушке, которая мне очень-очень нравится. – И снова пронзительный взгляд в мою сторону, от которого пробрало неприятным холодком. – Так что, Ильса, подумай, кто к тебе неровно дышит.

Аделаида сложила руки на груди.

– Мастер Клайс… Наш любитель юных и не очень дев. Он что тебе говорил, Ильса? Ничего… такого?

Я только головой мотнула. Да что ж они мне, теперь будут главу сватать?

– Ар Мориш? – предположила Габриэль. – Он настолько неравнодушен к Ильсе, что…

– Ар Мориш, – назидательно поправил ее Альберт, – всю ночь спал на животе. И утром вставать не собирается, правда, думаю, с кровати его сгонят. Так что вряд ли это он.

– Да и как он мог попасть в нашу комнату, когда дверь была заперта? – звонко воскликнула Габи.

Казалось, что именно это ее злит и выводит из состояния душевного покоя. То, что дверь мы запирали.

Альберт рассмеялся.

– Для тех, кто ходит в Долину Сна, нет запертых дверей. При желании можно перемещаться по Долине и выходить в разных точках нашего мира, забыли? Ну, при наличии определенных навыков, конечно! Новичку это точно не под силу.

– Точно Клайс, – сварливо добавила Аделаида и сердито глянула на меня. – Он действительно тебе нужен, м-м?

– Не слишком ли рискованно только для того, чтобы положить розу под кровать? – не выдержала я. – В Долине – хорши, кого хочешь сожрут. И эти… такие странные красные вьюнки. Я видела.

– Все зависит от желания удивить и порадовать даму сердца, – заверил меня Альберт и тут же добавил: – Девушки, можно я пойду умываться? Завтрак скоро.

– Иди, – холодно сказала Габриэль, – только если с Ильсой хоть что-нибудь приключится, ты будешь виноват!

Аделаида прыснула в кулак.

– Это, позвольте, почему же я? – наигранно возмутился Альберт.

– Потому что ты не отнесся к происшедшему с должной серьезностью, – отрезала Габи и, сложив руки на груди, отвернулась к окну.

– Думаю, что волноваться стоит, если что-то подобное повторится, – совершенно спокойно сказал Альберт. – Но осторожность все-таки соблюдать надо. Вы ведь по-прежнему ходите только вместе?

Мы с Габриэль кивнули. Аделаида пожала плечами.

– Что? Меня это вряд ли коснется. Я говорила вам, что совершенно дубовая по части духа Пробуждения.

…На завтрак мы опоздали. Я покрутила головой в поисках ар Мориша, но его нигде не было, а его прихлебатели, сидевшие вместе, как-то скучали и молчали. Под сердцем кольнуло, я вспомнила про Геба. Неприятно было думать о нем, вел себя как дурак, танцуя под дудку ар Мориша, и умер как дурак, отплясывая под ту же дудку, издеваясь над беззащитной девчонкой. Немудрено, что их приятели поутихли, некоторые бросали в мою сторону недружелюбные взгляды, но – молча.

А так – ничего не изменилось.

Все так же стояли у стен охранники в черном. Мастер Брист, облаченный в темную мантию, увидел меня и кивнул, ободряюще улыбнулся. Мастер Гвейла Шиниас, в прекрасном платье из изумрудной переливчатой тафты, попивала кофе. Главы замка и вовсе не было, наверняка он занимался написанием отчета об убитом сноходце.

Утро выдалось солнечное, стекла витражей сверкали – и синим ультрамарином, и сочным гранатом, и ярким яичным желтком. В воздухе витал запах сдобных булок, еще горячих, только-только из печи.

Мы с Габриэль устроились с краю стола, Аделаида отправилась «поболтать вон с той девочкой».

– Ладно, – наконец сказала подруга, – раз ты не переживаешь по поводу цветка, то и я не буду. Хочется верить, что Альберт прав и розы подбрасывает не убийца.

Она взяла из плетеной корзинки булочку, присыпанную тмином, и хищно впилась в нее зубами. Надо сказать, дни, проведенные в замке, благотворно сказались на аппетите Габриэль: теперь она съедала всю порцию, да еще и вечерами канючила на кухне чего-нибудь вкусненького.

– Я все же волнуюсь, – призналась я, – ведь по-прежнему неясно, кто ее подбросил.

– Но, конечно же, у тебя есть по этому поводу соображения? Но ты пока молчишь?

Потянувшись к кружке с киселем из ревеня, я лишь улыбнулась.

– У меня нет соображений, Габи. Ну кому я здесь могу понадобиться?

– Про розу надо бы сказать мастеру Бристу, – шепнула она.

– Не надо. – Я поняла, что краснею.

– Ага, все-таки знаешь, кто это мог быть?

– Не знаю… – «Но надеюсь».

– Девушки, извольте завтракать, а не шептаться. – Гвейла Шиниас таинственным образом оказалась за нашими спинами. – Все уже расходятся на занятия, а вы только-только пришли.

Она прошелестела мимо своим роскошным платьем, прямая, строгая. Ни единой прядки не выбилось из гладкой прически. Габриэль проводила ее неприязненным взглядом.

– Вот уж не знаю, почему она мне не нравится, – прошептала на ухо.

– А мне кажется, она хорошая, – возразила я, а сама подумала, что больше прочих мне пока что не понравилась лекарша, Фелиция.

Наверное, именно поэтому я так и не зашла, чтобы взять сонное снадобье.

А может быть, и по другой причине…

Я вздохнула. Почему он не позвал меня этой ночью? А вдруг… с ним что-нибудь стряслось? Эх, и как узнать, чтоб наверняка?

Кто-то, проходя мимо, неловко толкнул меня в спину, да так, что я едва не свалилась со скамьи – сидела на самом краю.

– Осторожнее! – возмущенно прикрикнула Габриэль. – Не на базаре!

Какие-то парни, я даже не разобрала кто. Да и что поймешь по спинам в одинаковых серых форменных рубашках?

Однако, когда я вновь посмотрела на стол перед собой, что-то изменилось. Прямо на тарелке лежал обрывок бумаги, скатанный в плотный шарик. Я растерянно взяла его, развернула – и все внутри рухнуло в ледяную тьму. Руки затряслись, перед глазами тряхнуло серым полотнищем.

– Ильса? – голос Габриэль как будто издалека.

«Ты сдохнешь, сука», – вот что было там написано.

* * *

Как только закончилась практика у Гвейлы Шиниас и сама она величественно выплыла из аудитории, я все же решилась, подошла к Альберту. Хвала духам, ар Мориш действительно не пришел на занятие, видать, хорошо по нему прошлись розгами – иначе не представляю, как бы я смогла сидеть и спокойно записывать в тетрадь правила привязок, соотнесенных с интенсивностью теплых волн.

– Ты не мог бы проводить меня к мастеру Бристу? – спросила тихо, комкая пальцами жесткий подол платья. – Сперва мы отведем Габриэль в нашу комнату, а потом… ну, если тебе не трудно…

И запнулась, глядя в блестящие глаза парня, по выражению которых было совершенно невозможно что-либо понять.

– Ильса, – он бросил молниеносный взгляд в сторону мрачной, словно грозовая туча, Габриэль, – тебе вовсе не нужно краснеть и заикаться, если ты хочешь меня о чем-то попросить. Поверь, я тебе – не враг. И если тебе нужно, чтобы кто-то проводил тебя к Бристу, а затем обратно, – я это сделаю. Мне несложно.

Я рассеянно кивнула и невольно нащупала в кармане кулон. Теперь, правда, там лежал и тот злополучный клочок бумаги. Интересно, это ар Мориш настолько меня ненавидит? Или кто-нибудь еще?

– Идемте, – решительно сказал Альберт и взял под мышку тетрадь.

Через полчаса я уже стучалась в рабочий кабинет Орнуса Бриста и, заслышав басовитое «входите», толкнула тяжелую дверь.

…И меня тут же, бережно заворачивая в кокон, обволокло запахами древесины и лака. Неожиданно для кабинета мастера клинков.

Я быстро огляделась и поймала себя на том, что улыбаюсь – улыбаюсь вопреки всему, что со мной случилось за последние дни.

Я никогда не бывала здесь раньше – и очень жаль. В светлом, с тремя окнами кабинете все казалось воздушным, словно летящим, сплетенным из тонкой золотистой паутины. Хитрость в том, что завитки, сложные плетения, почти невообразимые изгибы – все это было из дерева. Изысканные спинки стульев, такие ажурные, что к ним страшно прикоснуться, – деревянные. И кресло-качалка в углу – тоже. И даже панели на стенах с резными орнаментами из листьев выполнены из светлого, почти белого дерева. Единственное, пожалуй, что здесь не выглядело воздушным и как будто выплетенным, так это два больших тяжелых стола. К дальнему крепились тиски, самые настоящие, какие я видела не раз в деревне, и там же были разложены светлые доски и стояли бутылочки с темной жидкостью, вероятно, с лаком. На столе, который стоял ближе к двери, были беспорядочно свалены в кучу книги и свитки.

Сам же хозяин этого великолепия, с закатанными по локоть рукавами рубашки, стоял у дальнего стола и перебирал какие-то дощечки, рассматривая их на свет. Выглядел он совсем как богатый ремесленник, краснодеревщик – так мирно, так спокойно. И лицо расслаблено, морщины разгладились, на губах мимолетная улыбка. Разом помолодел лет на пять.

– А, Ильса, проходи, – беззаботно сказал он, – бери стул. Я тут немножко занят.

– Как у вас… необычно, – только и сказала я.

Мне уже и не хотелось говорить с наставником о подброшенной записке. Казалось, стоит только завести речь об таком – и светлое очарование этой комнаты мгновенно окажется испорченным, перепачканным чьей-то гнилостной ненавистью.

– Я развлекаю себя как могу, – с улыбкой ответил мастер. – Если бы я не отвлекался на все это, – обвел рукой пространство, – то уже бы повредился рассудком… Сноходцам вообще полезно как-то отвлекаться, благо что позволить себе мы это можем. Да и ты сможешь, не смотри так.

Он наконец отложил свои деревяшки, подошел ко мне, окинул изучающим взглядом, склонил голову к плечу – ну ни дать ни взять умудренный жизнью ворон. Только вороны черные, с красивым отливом, а этот… почти весь седой. Лишь глаза молодые, темные, как спелая ежевика.

– Что тебя привело ко мне? Занятие с тобой у нас вечером. Или отпроситься решила?

Я сглотнула. Еще раз огляделась. Красота. Такая, что дух захватывает, и хочется вознестись под самый потолок среди деревянного великолепия… Кто бы мог подумать, что мастер Брист делает подобные вещи?

И снова я поежилась при мысли о том, что вот сейчас испорчу, запятнаю весь этот древесный свет.

Но говорить было нужно. О таких вещах уже не молчат.

Я сунула руку в карман, цапнула бумажку и, протягивая ее Орнусу Бристу, промямлила:

– Вот. Я не хотела вас беспокоить, но сегодня мне в столовой это подбросили.

Мужчина нахмурился, взял у меня из рук обрывок – двумя пальцами, словно и правда боялся испачкаться. Внимательно прочитал содержимое. Снова посмотрел на меня. Затем коротко кивнул в сторону стула.

– И все же тебе придется присесть, Ильсара.

Он принялся ходить по кабинету взад-вперед, а я замерла на стуле. У него тоже была невероятной красоты резная спинка, и на самом деле больше всего мне сейчас хотелось просто повернуться и пощупать ее, обвести пальцами причудливые извивы, попытаться понять, как вообще возможно сделать такую хрупкую паутину из обычных досок…

– Ты уверена, что это предназначалось именно тебе? – спросил мастер Брист.

– Думаю, мне, наставник. Меня толкнули в трапезной, а потом я нашла у себя в тарелке бумажный шарик. Если бы записка предназначалась не мне, возможно, она бы оказалась в другой тарелке.

– И кому ты дорогу перешла?

– Убийце? – Я пожала плечами. – Понятия не имею, наставник. Я ни с кем не ссорилась.

– У Геба здесь учится младший брат. – Брист продолжал мерить шагами комнату. – Учитывая, что вчера Геб… к сожалению, погиб… и учитывая обстоятельства… Понимаешь, к чему я?

– Но я…

– Молчи, Ильсара! – раздраженно рявкнул он. – Я знаю, что хорша – это не твоя вина. Но брат Геба может думать иначе. Возможно, правда, что записку написал наш несостоявшийся герцог… но в любом случае все это очень и очень нехорошо.

Я сгорбилась на стуле. Ну вот, оказывается, у меня уже два врага. В самом деле, очень и очень…

– Что мне теперь делать? – тихо спросила я, стараясь не смотреть на мастера.

– Одной нигде не ходить, дверь в комнату на ночь запирать, – перечислил Брист. – А я проведу беседы и с ар Моришем, и с братом Геба. У нас, конечно, произошли убийства, но таких угроз еще не было.

Я вздохнула и неохотно поднялась со стула. Уходить не хотелось, светлая комната в деревянных кружевах успокаивала и давала надежду на то, что все как-нибудь образуется.

– Спасибо, – сказала я, – не буду больше отнимать ваше время.

– Тебя проводить до комнаты? – Брист остановился, задумчиво разминая пальцы и глядя куда-то сквозь меня.

– Нет… нет, меня Альберт проводит.

Мне показалось, что наставник хмыкнул. А потом вдруг сказал:

– Ильса, ты будь поаккуратнее… со знакомыми. Это я про Альберта.

Внутри все мгновенно сжалось и ухнуло куда-то вниз.

– А что… с ним не так? – и голос прозвучал хрипло и жалко.

Альберт… Он ведь помогал мне. И, кажется, был другом.

– Он мне не нравится, – твердо сказал Брист, – я смотрел его тетради. Не предупреждал, конечно, об этом. Сам зашел и полистал, когда все были на завтраке. И мне кажется, что Альберт что-то сильно недоговаривает относительно своего истинного происхождения и относительно причины, по которой он здесь.

И снова и снова я вспоминала о том, как встретила его разгуливающим поздно по замку в полном одиночестве. А еще о том, как он порой на меня смотрел. Стало неприятно. И светлая комната, застывшая в деревянном кружеве, уже не казалась такой совершенной, как раньше.

Невольно понурившись, я пробурчала:

– Почему бы вам самому не спросить об этом у Альберта?

Брист хмыкнул.

– Какая ты все-таки наивная девочка, Ильса. Если Альберту есть что скрывать, он никому и никогда это не расскажет.

– А почему вы думаете, будто он что-то скрывает?

– А как он отвечает на практических занятиях? – вопросом на вопрос ответил наставник.

Я развела руками.

– Очень хорошо он отвечает. Он все учит назубок.

Брист усмехнулся, сложил руки на груди и присел на край стола, буквально сверля меня взглядом.

– Учит назубок, говоришь?

– Да, – твердо ответила я.

Стало обидно за Альберта. Даже если он и ходит по замку поздними вечерами, это еще не повод считать его лгуном.

– Милая Ильса, – тихо сказал Брист, – будь осторожна с Альбертом еще больше, чем с ар Моришем. Вся беда в том, что из его тетрадей следует, что он почти не пишет конспектов. Он ведет их крайне небрежно, понимаешь?

– Но он всегда отвечает прекрасно! Лучше всех! Как будто… ему ничего не стоит выучить все за ночь, – возразила я.

– В том-то и дело, – Брист добродушно улыбнулся, – в том-то и дело, девочка. Он не может отвечать так хорошо, если так плохо ведет тетради. Идем, я провожу тебя до твоей комнаты.

Я открыла было рот, чтобы возразить, напомнить, что меня за дверями кабинета ждет Альберт, но вовремя прикусила губу. Надеюсь, Альберт не обидится… А мне – мне и в самом деле не стоит ходить одной по замку Бреннен.

– И вот еще, – уже подходя к дверям, тихо сказал Брист. – Не связывайся с Клайсом. Все знают, что он большой поклонник женской красоты, и я, в общем, только добра тебе желаю, но… не нужно, поверь.

– Это из-за мастера Шиниас? – не удержалась я.

– И из-за нее тоже. – Брист криво усмехнулся. – Идем, Ильса. От тебя сплошные сложности.

– Я не виновата.

– Конечно же, нет.

Я поняла, что краснею. Сейчас… придется пройти мимо Альберта, который меня ждет. И что я ему потом скажу? Мол, наставник сказал, что ты странный и что стоит тебя избегать?

Но, к моему удивлению, Альберта за дверью не оказалось. Лишь пустой серый коридор, гулкие звуки наших шагов. Я повернулась к мастеру Бристу – он был задумчив и мрачен.

– У вас очень красивый кабинет, – сказала я, – можно мы будем заниматься там? Мне… очень понравилось.

Брист пожал плечами.

– Конечно, Ильса. Как скажешь.

* * *

…Я рассмеялась вслух, когда снова оказалась на дорожке, ведущей к дому с розовыми кустами. Ночь пахла разнотравьем, в темноте что-то непрестанно шуршало и шелестело, но мне совершенно не было страшно: всего несколько широких, решительных шагов – и я распахиваю знакомую дверь, и перед глазами привычная комната. Огонь трещит в камине, облизывая коленца, старинные книги с позолотой на корешках раскиданы по столу, а дальше, у окна – Винсент. Молчит и улыбается, глядя на меня поверх стеклышек очков. И в руке кубок, который растворяется в воздухе сразу же, стоит только переступить порог.

– Винсент! – выкрикнула я.

Его лицо на миг сделалось взволнованным, даже испуганным, он торопливо шагнул навстречу, огибая стол, а я… я попросту свалилась в его объятия, обхватила руками за туловище, прижимаясь головой к груди.

– Винсент…

– Что, маленькая? – Его пальцы зарылись в волосы, с силой вжимая меня в себя и уже не давая отстраниться.

– Я… я испугалась. Думала, с тобой что-нибудь стряслось. Прошлую ночь… почему ты не позвал?

– Прости, – легкая, едва ощутимая горечь, – я был занят.

Опомнившись, я дернулась, стараясь отстраниться, поняла, что краснею. Ну надо же? Что это я вытворяю? Нет-нет, нельзя. Винсент мне не друг, не брат… и, уж конечно, не жених. Просто… человек, который мне помогает. Которому было скучно до того, как я ворвалась в его прибежище.

Мне показалось, что на миг он еще крепче прижал меня к себе, а потом так же быстро отпустил, разжал руки.

– Ну-ка, дай на тебя посмотреть, – и, все еще удерживая за плечи, заглянул в глаза.

А я – в его, светлые, серые. Сколько в них тепла. И я чувствовала, как это тепло обволакивает меня, усыпляет бдительность и внушает странное чувство защищенности.

– Ты выглядишь взволнованно. – Его взгляд скользил по моему лицу, а мне мерещилось, что в эти же самые мгновения он меня гладит пальцами – по векам, по лбу, по щекам, по губам и подбородку. – Ты выглядишь так, как будто у тебя много новостей.

Я тряхнула головой, пытаясь прогнать это сладкое наваждение, и все же сделала шаг назад, окончательно восстанавливая дистанцию.

– Новостей и в самом деле много. Но я испугалась. Думала о тебе.

Винсент, деликатно коснувшись моего локтя, подвел меня к креслу и усадил.

– Мне приятно. Я… тоже думал о тебе, Ильса. Я не мог не думать.

Переводя дыхание, я рассматривала его. Все же Винсент был красив этакой неброской и строгой красотой. Черты лица правильные. Пепельные волосы собраны в короткую косичку, лоб открыт. Единственное, что выдавало возраст, – это глубокая вертикальная морщина меж темных бровей, но даже так он не выглядел старым. Такое впечатление, что он несколькими годами старше меня, не более. И руки его… такие красивые, холеные, запястья неширокие, сквозь кожу видны синие веревочки вен.

А он тем временем уселся на свое привычное место, сложил пальцы шалашиком и уставился на меня, не переставая чуть заметно улыбаться.

– Рассказывай. Мне очень хочется послушать.

И тут, вспомнив все предшествующие события, я приуныла.

Нам ведь… серьезный разговор предстоит. И – клянусь Всеми! – будет жаль, если этот серьезный разговор поломает тот узенький мостик доверия, что мы выстроили друг к другу.

Но задать вопросы все же стоило.

– Мне кто-то подбросил под кровать розу, – сказала я, не спуская глаз с Винсента.

Он лишь невозмутимо поправил белоснежную манжету.

– Что ж, наверняка это очень приятно, когда тебе подбрасывают розы. Мне никто розы не дарил.

– Это… ты сделал? – Невольно хмурясь, я пыталась хоть что-то прочитать в его глазах. Но – бесполезно.

– А чего бы тебе хотелось? – прищурился Винсент.

Я сцепила руки на груди.

– Не шути! Пожалуйста, не шути. Мне не до шуток. У нас недавно убили девушку, и я боюсь… а вдруг убийца так метит следующую жертву?

Он пожал плечами.

– Нет, Ильса. Не убийца. Не надо бояться. Это моя роза.

Вместе с этими словами внутри меня как будто взметнулся горячий вихрь. Как там Альберт сказал? Он бы подарил такую розу той девушке, которая бы ему очень нравилась. Но я… но Винсент… Разве между нами что-то может быть? К тому же он – здесь, а я – там.

– Ты покраснела, – с удовольствием произнес он, откидываясь на спинку стула.

– Но я… не понимаю. Да, не понимаю! – И, расхрабрившись, спросила в лоб: – Почему тогда ты меня не разбудил? Получается, ты можешь бывать в мире живых?

– Это был не я. Прости, будь это я, то непременно разбудил бы. В ту ночь у меня были иные дела.

– А кто тогда?

И, внезапно догадавшись, я передернулась.

– Это была хорша, да? – Я не отпускала его взгляд. Пусть лучше скажет все сейчас. Правду. Так будет легче и лучше для нас двоих.

– Нет, не хорша. – Винсент задумчиво почесал щеку. – Это был, хм, своего рода эксперимент. Я пытаюсь научиться незаметно выбираться поближе к тебе. Ну и вот, решил пока передать по тропе розу.

– А Геб? Хорша, которая оказалась в замке и убила Геба? А потом гонялась за ар Моришем? Это ведь тоже твоих рук дело?

Я и сама не понимала, отчего так разволновалась, отчего в груди печет, а перед глазами все размазывается. Память хорошо хранила однажды увиденное: Геб без половины лица, а там, где она была, крошево костей и такая яркая кровь…

– Ильса…

– Ответь, пожалуйста! – взмолилась я. – Ты знал, что со мной творится что-то неладное, и послал хоршу разобраться? И, значит, это ты выкинул меня вместе с наставниками, когда они бились с чудовищами Долины? Это ты был на холме? Теперь я уже точно знаю… ты и есть князь Долины, да?

Винсент резко поднялся, упираясь ладонями в столешницу, и посмотрел на меня как-то зло. В глубине серых глаз стремительно разгорался пожар, алые отблески, какие я однажды увидела в глазах лекарши Фелиции.

– А если и так, то что? – Его голос неожиданно стал очень тихим. – Что я должен был делать? Позволить хоршам сожрать и тебя, и тех идиотов, которые считают, что могут разгуливать по Долине Сна? Или позволить тем подонкам надругаться над тобой?

– Все-таки князь… – Мой шепот смешался с треском дров в камине.

Как-то вмиг я почувствовала себя совершенно обессиленной, выжатой досуха. Встала и оперлась руками на спинку кресла. Нет, что-то такое я подозревала с самого начала, но не ожидала, что правда окажется такой… горькой, удушающе жаркой.

– Ильсара, – он стремительно выбрался из-за стола, приобнял меня за талию, – тебе нехорошо?

Так заботливо, так взволнованно заглядывая в глаза…

И я не знала, что и ответить.

Обвинить в том, что он меня обманывал? Так ведь не обманул, ни разу. Обвинить в том, что защищал – так, как счел нужным? Тоже глупо.

Мне просто нужно было посидеть спокойно и осознать… что друг, к которому я так привязалась, в самом деле оказался князем Долины Сна. Тем самым, о котором шепчутся по углам, который то спит, то просыпается, и так будет всегда…

Интересно, а кто тогда та девушка с портрета? И почему он так не любит вспоминать сестру?

Винсент снова усадил меня, сам же остался стоять, нервно постукивая пальцами по спинке кресла.

– Почему ты молчишь? – зло и требовательно спросил он, глядя куда-то в сторону. – Разве то, что ты узнала, что-то меняет? Или для тебя меняет все? Ну вот ты узнала, с кем видишься каждую ночь. Да, меня называют князем Долины. И что теперь? Что, Ильса?

Я невольно поежилась. В голосе Винсента натянутой струной бился гнев. Я вздохнула. И все-таки… все-таки этот разговор ни к чему не привел. Не нужно было задавать все эти вопросы… Пусть бы я по-прежнему находилась в счастливом и глупом неведении. Так легче. Корова не знает о том, что умрет под ножом мясника, и оттого совершенно счастлива.

– Я не знаю, – прошептала я, – честно, не знаю. Для меня…

И все же набралась храбрости и заглянула в собственное сердце. Ответ был там, и он был вполне очевиден.

– Для меня ничего не изменилось, но… это так странно… и ты… вернее, хорша, убила Геба…

– Если бы я мог прийти туда, то я бы убил его сам. И того, второго, который успел удрать до того, как хорше отрубили голову.

Винсент по-прежнему стоял рядом. Я посмотрела на него, пытаясь поймать взгляд, – уж не знаю, зачем. И он… выглядел так одиноко. И совершенно беззащитно. Князь Долины – беззащитен передо мной. Какие глупости.

Сама не зная зачем, я нашла его руку и пожала. Он в ответ мягко сжал мои пальцы, покачал головой и сказал хрипло:

– Честно говоря, мне не очень хотелось, чтобы ты об этом узнала так. Да и вообще не хотелось, чтобы ты узнала.

– Что тебя держит в Долине? Ты в плену у духа Сонной немочи?

– Не думаю, что это плен, – он все еще не отпускал меня, мягко массируя кисть подушечками пальцев, – скорее, одолжение… Договор, сделка.

И глянул так пронзительно-остро, что мое несчастное сердце подпрыгнуло в груди.

– Что ты теперь будешь делать? – Он взял мою ладонь уже двумя руками. – Что решишь?

– А что я могу решить? – пожала плечами. От прикосновений Винсента по мне разбегались волны тепла и подозрительно теснило дыхание, – я…

– Не будешь больше приходить? – уже едва слышно спросил он. – Тогда разбей мой кулон, потому что просто так я с тобой не расстанусь. Я не хочу… чтобы ты исчезала. Среди живых у меня больше никого нет. Я уже и забыл, как это, когда кто-то есть.

– Я не буду разбивать кулон. – Слова почему-то застревали в горле, и в груди было больно. Так больно, словно кто-то обмотал сердце нитками и теперь за них дергал. – Я не исчезну. Но ты… объясни, зачем я тебе. Тебе просто стало скучно, да?

– Ильсара…

Он склонился надо мной, не выпуская моих рук, потянул к себе. Пришлось подняться на ноги, и я замерла, глядя в серые глаза князя Долины.

– Я скажу тебе, но не здесь.

– А где? – Губы не слушались, от напряжения начало потряхивать.

– Пойдем, покажу.

И совершенно неожиданно он привлек меня к себе, притиснул щекой к своему плечу. Я ничего не успела сделать, когда пол под ногами куда-то провалился, и нас понесло, потянуло вверх, прямо сквозь крышу, которая оказалась не более чем густым облаком. Вверх, в чернильное небо с бороздками серебристых облаков.

– Я сплю?

– Спишь.

– Но это…

– Знаю, похоже на то, как вы перемещаетесь по Долине. Но сейчас ты спишь, ты – сноходец, и тебе просто снится, как ты летишь сквозь мир духа Сонной немочи.

Это было невероятно – мягкие объятия убаюкивали, и я могла заснуть. Странно, но заснуть внутри собственного же сна. И еще меня бережно прижимал к себе мужчина, который оказался князем Долины. Или же мне просто снилось, что он – князь Долины, а на самом деле он кто-нибудь еще. Я начала путаться, но голос Винсента вытянул меня из паутины мыслей.

– Посмотри. Тебе нравится?

Мягкая почва ткнулась в подошвы, я не удержалась и уже сама ухватилась за него. Огляделась.

Великие духи! Мы стояли на крошечном островке, не больше двух шагов в поперечнике. Ноги вязли в мелком песке. А вокруг – только бесконечные волны, аспидно-черные, глянцевые. Лижут с тихим шелестом островок, и в них бликами отражается небо, где нет луны, но которое все равно чуть светлее, чем вода.

– Я люблю это место, – тихо проговорил Винсент. – Я его создал для себя, потому что оно напоминает мне о настоящем море.

И посмотрел вдаль, улыбаясь. В его улыбке была смертная тоска и стынущий вопль – по всему живому, тому, что осталось в другой жизни. Я осторожно погладила его по щеке. Как ему помочь? Как поддержать? В те мгновения я ощущала его боль, острую, режущую, безжалостную. Правда была в том, что Винсент и хотел бы вернуться, но… не мог.

– Красиво, очень, – шепнула я, страшась разрушить волшебство момента, эту пугливо замершую ночь.

Подумала и добавила:

– Но не сравнится с настоящим морем. Настоящее море пахнет по-другому. И волны бегут веселее.

Взгляд Винсента медленно переполз на мое лицо. Руки… он продолжал обнимать меня за талию. И это было странно и непривычно, но… совсем не страшно.

– Я знаю, – сказал он, – настоящее море куда лучше. Но я почти забыл, какое оно, это море. Скажи, Ильса, если… если я захочу вернуться, ты в самом деле меня будешь ждать? Раньше ты уже говорила об этом, но раньше… я спрашивал не о том. Теперь все по-другому.

Он что-то сделал со мной. Да, точно. Очаровал, овладел моей волей. Потому что я стояла и не могла ни заговорить, ни отвести взгляд. Губы пересохли, и я невольно облизнула их.

– Как это – по-другому? – выдохнула едва слышно. – Чего ты хочешь? Зачем я тебе?

– Ты не понимаешь? – Кажется, мои вопросы его позабавили. – Разве у тебя… никогда ничего подобного не было?

– Чего – не было?

У меня появилось чувство, что я бреду куда-то по трясине и с каждым шагом все дальше и дальше ухожу от твердой почвы. Этот разговор… Куда он мог завести меня? Или… нас?

– Попробую объяснить, – прошептал Винсент.

Он наклонился ко мне, его ладонь осторожно скользнула к моему затылку. Я невольно уперлась локтями ему в грудь, но… Он просто наклонился, и я почувствовала его горячее дыхание на моих губах. Сперва – дыхание. Потом – осторожное, мягкое прикосновение. А Винсент… начал словно перебирать мои губы своими. Так тягуче-медленно, неторопливо, словно пробовал меня на вкус. Потом чуть надавил, принуждая разомкнуть губы, и поцелуй как будто стал глубже и… вкуснее. Винсент… Сладкая слива. Так странно. Так приятно.

И – меня как будто ледяной водой окатили.

Я оттолкнула его, едва не свалилась в воду.

– Зачем ты так со мной? Я же… я никто, девка из деревни. Но это не значит, что я… такая!

Последнее я выкрикнула Винсенту в лицо, а он, ошарашенно выслушав мою гневную тираду, вдруг расхохотался.

– Что? Что смешного?!

Я в отчаянии огляделась.

Ну надо же! Я в собственном сне, посреди моря где-то в Долине Сна, и мне не выбраться, пока князь меня не изволит отпустить. А он и не собирается отпускать, ржет как конь. Даже слезы вытер рукой, а другой рукой меня за рукав придерживает. Наверное, чтобы не утонула ненароком.

– Ильса-а-а-а, – протянул он, чуть успокоившись. – Такая – это какая?

– Ну… – Я задумалась на миг. – Такая – это доступная! Так вот, я не такая! Хоть и из деревни.

– Успокойся. – Он снова сгреб меня в охапку. – Конечно же, ты не такая. Ты – моя радость. И утешение. Если бы ты знала, как долго я мечтал о том, что когда-нибудь… Что у меня появится кто-то, кто будет меня ждать… там. Это важно, когда кто-то ждет, понимаешь?

Я поежилась в кольце его рук. На самом деле мне было очень уютно и спокойно. Щекой я чувствовала полотняную рубашку и край бархатной жилетки. Одежда Винсента немножко пахла лавандой, и от этого тонкого аромата чуть-чуть кружилась голова. И на губах остался его вкус, неожиданно пряный и сладкий одновременно. Разве могут быть такими вкусными губы у мужчины? Я не знала этого раньше.

И теперь… понятия не имела, что со всем этим делать и куда приду в итоге.

– Винсент, – все же прошептала я, – ты же… правда ничего такого?

– Совсем ничего, – весело ответил он, – клянусь, вот ничего такого. Доброго утра тебе, моя радость.

И в глаза брызнул солнечный свет. Я снова была у себя в кровати.

* * *

Мастер Брист, хоть и вырезал из дерева замечательные штуки, оказался знатным мучителем. А я уже и начала забывать, как это – трусцой за водой по холодку, когда солнце только-только взошло и пахнет не пылью, взбитой на дороге, а травой, росой и туманом, спрятавшимся в овраге.

Итак, мы бежим. Мастер Брист заставил нас одеться легко, только штаны, рубашка и легкие башмаки. Мне их выдали накануне, и я долго и с изумлением рассматривала легкий пористый и гибкий материал, из которого была вырезана подошва. Дав нам задание обежать среднее кольцо замковой стены, сам Брист уселся на большой камень-валун, неведомо кем завезенный во двор, и невозмутимо раскрыл небольшую книжечку, где графитовой палочкой делал пометки.

Вот мы и бежим, как сказал Орнус Брист, чтобы укрепить тело и закалить дух. Альберт – впереди всех, ноги едва касаются земли, а я думаю, что он жульничает, прибегая к своему второму дару и позволяя воздуху просто себя нести. Я – следом. Мне нетрудно бежать, я привычная. А Габриэль и ар Мориш плетутся позади, потому что ни он, ни она совершенно не приучены к таким вот пробежкам.

После того случая, с выпоротой задницей, его герцогство старательно делает вид, что меня больше нет. Даже не смотрит в мою сторону, вернее, изо всех сил притворяется, что не смотрит. А я временами ловлю его тяжелый, неприязненный взгляд, но стоит только обернуться – и снова он напускает на себя ледяное равнодушие. Как ни странно, мне почему-то его жалко. Несмотря на все эти дурацкие и обидные выходки, несмотря на то, что он не изменился ни на чуточку. Я нутром чувствую в нем какой-то надлом. То ли порка на него так подействовала, то ли он всегда таким был, а я не замечала этого под напускной бравадой. Опущенные уголки губ, ранняя морщина меж бровей, вечно напряженные плечи, поднятые, словно ожидает удара от неведомого противника. Впрочем, что удивительного? Хорша его знатно гоняла. А перед этим она убила Геба. Эх, поговорить бы с ним, вдруг помиримся? Но решимости не хватает. Кажется, что он посмеется надо мной или в очередной раз назовет как-нибудь обидно. А совсем не хочется, чтобы меня обижали. Устала я от этого. Хочется тепла. А в ар Морише – только лед, колкий, жалящий, он живет в его синих глазах, и я не вижу там ничего, кроме зимней стужи.

Я бегу, перебирая ногами, смотрю на редкие кустики зеленой травы, что пробиваются сквозь гравийную насыпь, а сама…

Сама – там, в моих запретных снах.

Глупо все это, правда? Влюбиться в человека из снов. Целоваться с ним во сне. В том, что у меня к нему любовь, я уже не сомневаюсь. Это плохо. Ужасно. Так не должно быть. Но я точно знаю, что вот оно – уже есть, явилось, особо не спрашивая моего мнения. И самое жуткое – то, что я понятия не имею, чем все это может закончиться. Он – князь Долины, а я – сноходец.

После того поцелуя на островке Винсент возобновил наши занятия, и, казалось бы, ничто больше не напоминало… Только вот больше не сидел он по ту сторону стола. Теперь он приволок кресло ближе к моему, садился рядом, брал книгу и клал ее себе на колени. В результате этой коварной тактики мне приходилось наклоняться к страницам, и, хоть я и сидела в отдельном кресле, Винсент с невозмутимым видом приобнимал меня за плечи и начинал выписывать подушечками пальцев огненные вензеля. Сквозь ткань. Но снилось мне это так, что все внутри сжималось в тугой, пульсирующий, раскаленный узел. Где-то там, под ребрами. Так, что даже дыхание сбивалось, губы пересыхали, буквы перед глазами прыгали и сплетались совсем не в том порядке, в котором положено.

– Внимательнее, пожалуйста, – мягко журил Винсент, а сам руку и не думал убирать, а я, пунцовая, блеяла что-то невразумительное, но в мыслях была не с очередным славным правителем и его добродетельной супругой, а с этим искусителем – да пусть он хоть трижды князь Долины.

Мне хотелось закрыть глаза и просто ощущать мягкие, порхающие прикосновения. Это было так приятно, так необычно. Вспоминая, как хватал меня Дэвлин, а потом – ар Мориш, я не могла уяснить: как же так? Почему прикосновения одних вызывают лишь отвращение, а легкие, прямо-таки манящие касания Винсента делают тело мягким и совершенно безвольным? Вывод напрашивался только один, и он совершенно не утешал.

Это какая-то ненормальная любовь и неправильные встречи – только во сне и без обещания что-то изменить… А спрашивать я не решалась. Наверное, у Винсента были очень веские причины оставаться в Долине Сна.

* * *

– Ну прямо затишье перед бурей, – сказала Габриэль.

Она в одной сорочке сидела на краю кровати и, расчесывая на ночь волосы, болтала босыми ногами. Горящая свеча – единственная, у нее на тумбочке – выхватывала из темноты лицо подруги и отражалась золотыми бликами в глазах. Я, свернувшись калачиком под одеялом, подперев ладонью щеку, наблюдала за ней. Глаза слипались. Мастер Брист еще утром выжал нас досуха, остаток дня я бродила по замку как хворый индюшонок, они вечно всем болеют в деревне. Но в одном Габриэль была права: как-то подозрительно спокойно и тихо стало в Бреннене. То неведомое зло, что убило ученицу, словно затаилось. И те, кто подбросил мне записку, не давали о себе знать. Ар Мориш, хвала Всем, тоже словно забыл о моем существовании.

– Я вот думаю, надолго ли все это, – задумчиво продолжила Габриэль, – вот такое спокойствие… Оно мне не нравится.

Помолчав, она жалобно посмотрела на меня и сказала:

– Это все предчувствие, Ильса. Дурное, сидит под сердцем. Мне все кажется, что скоро произойдет что-то неприятное… Тебе так не кажется?

Я мотнула головой. Не знаю, что думать. Я ведь здесь с самого первого дня как на иголках, столько всего. А после того, как нашла кулон – тут я механически нащупала его под сорочкой, – так и вообще, даже предположить не могу, что будет завтра. Габриэль отложила на тумбочку расческу и принялась заплетать косу – толстую, почти в руку толщиной.

– Я никогда тебе не рассказывала раньше, – ее голос звучал приглушенно, огонек свечи подрагивал от легкого сквозняка, и тени прыгали по стене, бесшумные черные тени. – У меня был брат, Ильса, старший братик. Я его очень любила. Он был единственным, с кем можно было подурачиться. Или когда он меня водил в парк, то позволял играть с другими детьми, понимаешь? С самыми обычными детьми… В общем, мой любимый братик.

Она судорожно выдохнула и, резко дунув, погасила свечу. Комната погрузилась во мрак.

– Я его очень любила, – повторила Габи, и по дрожанию голоса я поняла, что она вот-вот расплачется. – Однако… Он крайне любил выпить. Когда выпивал, никого не обижал, просто засыпал – и все. Но пару раз ему становилось плохо, и лекари запретили ему пить. У него была какая-то болезнь, я сейчас даже не объясню, какая именно. Что-то с сердцем. В общем, Ильса, пить он и не думал бросать, но, знаешь, как-то настало такое время, когда Мишель всегда был трезвым. Это было так… необычно и так приятно. Мне казалось, что весь он светится, до того хорошо и здорово с ним было. А потом… – Тут она всхлипнула, уже не таясь, и выдохнула: – А потом он умер. Вот так, прямо за завтраком. Упал со стула на пол. И уже не дышал. И все тело синими пятнами пошло.

Я затаилась. Вот ведь беда, я совершенно не умела высказывать сочувствие. Мне казалось, что любые сказанные слова будут лишними и глупыми.

– Мне жаль, – прошептала я, зная, что Габриэль меня услышит.

Это все, что пришло в голову. У меня никогда не было людей, которых я бы любила.

– Это я к чему, – шмыгая носом, добавила Габриэль, – такое затишье… не к добру, попомни мои слова.

Потом она повозилась в кровати, все еще всхлипывая.

– Давай спать, Ильса.

– Давай, – тихо согласилась я.

…Не знаю, сколько прошло времени. Я лежала, зарывшись в одеяло, но сон не шел. В первый раз в Бреннене у меня не получалось уснуть, раньше все было просто: как только голову к подушке – и проваливаюсь прямиком к дому с розами. Я ворочалась с боку на бок, и из головы не шли слова Габи о том, что впереди нечто плохое. И я как будто заразилась от нее этим ожиданием. Ступни зябли под одеялом, подушка казалась жесткой и неудобной. Бред! Я раньше вообще обходилась без подушки, и мне это не мешало. И так я лежала, таращась в темноту, слушая тихое сопение Габриэль – до тех пор, пока в углу не раздался едва различимый шорох, а взгляд не уловил смутное движение.

Во рту мгновенно пересохло. Я хотела закричать – и не могла, вопль застыл в горле. Получился слабый хрип, который и Габи не разбудил. Кто это? Убийца?

В комнате было темно, но сквозь окно все-таки сочился слабый свет убывающей луны. На мгновение крупный силуэт заслонил окно, а я… словно очнулась. И, набрав побольше воздуха, все же закричала.

Закричала бы.

Но неизвестный молниеносно метнулся вперед и закрыл мне рот ладонью, так, что я просто подавилась собственным воплем. Его лицо склонилось в темноте к моему, парой серебряных монет блеснули глаза, похоже, не совсем человеческие.

– Тише, Ильса, тшш…

И я попросту обмякла в кровати, перед глазами все завертелось.

– Прости, я тебя испугал, – мрачно заключил Винсент.

Он торопливо убрал руку, но тут же заменил ее своими губами. Я тяжело дышала, с трудом приходя в себя. Выходит, дышала вместе с ним, чувствуя его тепло, невольно вцепилась в воротник его сюртука, пальцами запуталась в густых волосах…

– Ильса, – он быстро отстранился, заглядывая в глаза, – не сердись. У меня совсем нет времени, чтобы тебя предупреждать. Да и сейчас его в обрез.

– Ты… можешь приходить сюда, – с трудом выдохнула я.

– Могу. Мой маленький эксперимент удался, тропа проложена.

Он стоял на коленях рядом с моей кроватью, а я… ну не буду же я лежать, когда Винсент рядом. Потянула на себя одеяло, прикрывая грудь, уселась, стараясь не шуметь.

– Мне очень хотелось с тобой повидаться, – шепотом сказал Винсент, – с настоящей тобой.

Внезапно он поднялся, пересел рядом на кровать и, обхватив меня за плечи, притянул к себе. Так властно, что и не возразишь.

– М-м-м, – его пальцы огладили мои волосы, спину, плечи, беззастенчиво приспустив ворот сорочки, – так ты гораздо лучше… Гораздо. Моя сладкая, моя самая лучшая девушка на свете.

Он снова целовал меня, целовал макушку, жадно и почти одержимо зарываясь пальцами в распущенные волосы.

– А разве там, в снах, я другая?

– Конечно. Это же сны, – едва слышимый шепот, – там ты как будто призрак. Нет, конечно, ты твердая, но иногда у меня пальцы проваливаются сквозь… неприятно. Мне давно хотелось тебя обнимать… вот так, как сейчас.

Я молчала. Прислушивалась к собственным ощущениям. Подумать только. Меня обнимает мужчина. А я – почти голая. Правда, здесь очень темно, но он же чувствует, что под пальцами только тоненькая сорочка?

– Винсент, – прошептала я нерешительно, – а что… что дальше? Что мы будем делать дальше?

Сделала слабую попытку выскользнуть из его объятий, но попытка с треском провалилась. Винсент держал меня крепко.

– Т-с-с-с, разбудишь соседку. – Кажется, он усмехнулся. – Хочешь, пойдем гулять по замку? Хочешь, отправимся к морю?

Я тряхнула головой.

– Далеко… мы ведь не успеем. Да и как мы покинем замок?

Его глаза снова блестели в потемках, подобно серебряным монеткам, и я, хоть и не видела, но чувствовала, что он улыбается.

– Ильса, – он выдохнул мое имя мне в губы, – я же хозяин замка Бреннен, ты забыла? Дорога к морю займет так мало времени, что твоя подружка не успеет и на другой бок повернуться. Ты ведь… никогда там не была?

Я невольно закрыла глаза. Его пальцы скользили по моему лицу, мягко обрисовывая контуры скул, щеки, подбородок. Такие странные ощущения… до тянущей пустоты где-то под ребрами, до сбившегося дыхания. А что, если бы он меня поцеловал сейчас еще разок?

– Пойдем, – тихо позвал он, – у меня не так много времени.

– Ты служишь духу Сонной немочи?

– Вроде того. Но мне не хочется сейчас говорить об этом. Мне хочется к морю. С тобой.

И я решилась. Невозможно устоять перед мольбой в его голосе, перед блеском глаз, перед прикосновениями, от которых последние мысли куда-то улетучиваются.

– Мне надо одеться, – шепнула я.

– Просто накинь что-нибудь. Плащ есть? Ночи теплые. И обуйся. Нас все равно никто не увидит, обещаю.

Он неслышно поднялся с кровати, скользнул в тень. А я на цыпочках добралась до выданного мне плаща, закуталась в него, сунула ноги в башмаки, те самые, с мягкой подошвой.

– Идем. – Он взял меня за руку и потянул следом за собой, прямо к стене.

Уж не знаю, что он там сделал, на какую скрытую пружину нажал, но внезапно часть кладки бесшумно ушла внутрь, как будто кусок стены проворачивался вокруг своей оси. Винсент, не отпуская моей руки, двинулся вперед, и через несколько мгновений мы очутились в абсолютной темноте.

– Винсент… – Я невольно прижалась к нему, чем вызвала довольный смешок.

– Ну вот, теперь я знаю, куда тебя надо вести, чтобы пообниматься вдоволь, – прошептал он мне на ухо, обнимая за талию и привлекая к себе.

У него было крепкое тело – тело мужчины, привыкшего к физическим упражнениям. И пахло от него приятно, лавандой и лимонником. Я затаила дыхание, когда его рука скользнула по моей шее, приподнимая подбородок. Так и знала, что он воспользуется случаем. Винсент подался вперед, и снова его губы накрыли мои.

– Не сопротивляйся, Ильса, – выдохнул он. – Ты такая сладкая, что просто невозможно устоять. Что ты со мной делаешь, м?

И уж не знаю, что на меня нашло – то ли Винсент умел уговаривать, то ли я и в самом деле совершенно безнравственная девица, – но я расслабленно повисла в его руках, оперлась спиной о каменную кладку и просто позволила делать ему все, что хочется. Как выяснилось, хотелось ему много. Поцелуй явно стал глубже, и это было так удивительно, ощущать Винсента не то что близко, а даже… частично во мне. И эта запретная ласка оказалась такой удивительно приятной, что я обхватила его руками за шею и прижалась к нему всем телом. Что-то странное и удивительное происходило со мной: вдруг захотелось, чтобы Винсент не прекращал, чтобы гладил и трогал меня везде, даже там, где, как считалось, можно трогать только законному супругу. Внизу живота появилось непонятное напряжение, и я непроизвольно раздвинула бедра. Великие Все! Это оказалось… так сладко, что попросту не хотелось думать ни о чем. Просто хотелось… Его. Его всего, чтобы был вот так, близко и чтобы не прекращал эту дикую игру из прикосновений и мучительно-дразнящих жадных ласк губами и языком.

– Ильса, – шепнул он, внезапно отстраняясь, – если так дела пойдут и дальше, то мы не дойдем до моря. И потом, я помню, что ты мне тогда сказала.

– Что?

Его дыхание пощекотало щеку.

– Что ты не из тех.

И я услышала смешок. Потом он мягко потянул меня за руку.

Я покачала головой и молча пошла следом за ним, в кромешной темноте. Я не боялась заблудиться, потому что мои пальцы были в теплой и жесткой руке князя Долины. Теперь… мне стало немного стыдно, что я только что вела себя так и позволила слишком многое. В деревне уже бы камнями побили как шлюху, точно.

– Что с нами будет дальше? – тихо спросила я, бредя сквозь кромешный мрак. – Зачем я тебе?

– Я без ума от тебя, – таков был ответ, – разве этого недостаточно? Или тебе хочется порассуждать на тему, что есть любовь и любовь ли все это или же мне просто захотелось развлечься? – Он помолчал немного и добавил: – Если бы мне хотелось просто развлечься, я бы развлекся еще тогда, когда ты в своем сне забрела в мой дом.

Признание оказалось настолько откровенным, что мне даже стало немного больно. Здорово, конечно, что он ко мне неравнодушен – так же, как и я к нему. Но что дальше со всем этим делать?

Мне казалось, что Винсент читает мои мысли.

– Я что-нибудь придумаю, – глухо сказал он, – способ есть. По крайней мере, был раньше… Но я пока не уверен, что пойду этим путем.

Мы все еще шли по совершенно темному тоннелю. Кое-где он разветвлялся, я чувствовала, но Винсент, не раздумывая, сворачивал в нужных местах. А я семенила следом и думала, что это совершенное безумство: куда-то идти в кромешной тьме, доверившись человеку, которого я так мало знаю. Но то говорил рассудок. А сердце, глупое сердце, радостно подпрыгивало в груди. Оно давно поверило князю Долины. Оно точно знало, что он желает мне только добра.

– Ильса, – вдруг сказал он, – сейчас будет неприятный переход, прямиком к морю. Держись крепче.

И я доверчиво прижалась к нему, положила голову на плечо, с удовольствием вдыхая запахи лаванды и лимонника. Потом пришло ощущение кратковременного полета, и тьма закончилась. Я быстро огляделась, сообразила, что теперь мы просто стоим посреди небольшого грота, и где-то там, за его пределами, мерно шумят волны.

Винсент молчал и смотрел на меня. Здесь оказалось чуть светлее, своды грота были сплошь в отверстиях, провалах – получалось почти кружево. Бархат его сюртука казался присыпанным серебряной пылью.

– Если у меня все получится… ты будешь со мной? – спросил он, и тут же, словно что-то вспомнив, добавил: – У меня самые серьезные намерения. Я хочу на тебе жениться.

Я смотрела в его глаза, серые, блестящие в полумраке, словно холодное серебро, и единственное, что пришло на ум, оказалось:

– Мы так мало знаем друг друга. Не слишком ли скоро?

Вместо ответа он осторожно обнял меня за талию и повлек к выходу из грота. Я оскальзывалась на мокрых камнях, наверняка вода заливала этот грот во время приливов, и Винсент каждый раз меня подхватывал, не давая упасть.

– Не скоро, – между делом заявил он, – если ты… чувствуешь ко мне хоть что-то. А мне кажется, что это так. В себе я уверен.

И тихо рассмеялся.

– Знаешь, моя сестра мне говорила, что я никогда никого себе не найду. И я почти поверил. Но когда тебя увидел впервые… У меня ведь совсем нехорошие мысли тогда были, я ведь князь Долины, верно служу Урм-ашу, а для него сноходец – лучше всяких конфет… Но я тебя увидел и понял, что ты будешь для меня счастьем. Не для нее, для меня. У тебя такой сильный дар, Ильса. И такой свет в глазах… Мне легче, когда я даже просто смотрю на тебя.

Мало что можно было разобрать в его словах, но одно, кажется, я все-таки поняла: Винсент не собирался причинять мне зла.

Он наконец вытащил меня из грота, я огляделась – и задохнулась от охвативших меня чувств. Впервые я оказалась так близко к морю.

Стояла совершенно безветренная ночь. Волны, медленно накатываясь на усыпанный галькой берег, издавали умиротворенный шелест. И высоко в небе, в окружении россыпи звезд, застыл пухлый рожок убывающей луны, бледно-золотой, словно свежее масло.

Пахло здесь… солью. Далекими ветрами. Свободой.

И мне стало жаль, что только в Долине Сна мы можем перемещаться по воздуху. А как было бы здорово лететь в бездонном темном небе, все выше и выше, к этой желтой луне, которая проложила по волнам зыбкую дорожку к самому берегу!

Я невольно вздрогнула, когда на мои плечи легли теплые ладони Винсента. Он прижал меня к себе спиной, уткнулся носом в макушку и глубоко вдохнул.

– Ну вот, мы увидели море. Маленький, но успех, – пробормотал тихо. – Тебе нравится?

– Еще бы! – Я подставляла лицо едва ощутимому бризу. – Но здесь и вправду море лучше, чем в Долине Сна.

Винсент молчал, прижимая меня к себе, текли минуты, а я… мне было так хорошо, что я напрочь позабыла и о том, что стою в ночной сорочке, довольно далеко от замка Бреннен, и о том, что может проснуться Габриэль и забить тревогу. Во всем мире осталась только луна в застывшем, словно стеклянном, небе, такое живое, ни на миг не останавливающееся море – и мы.

– Я попытаюсь вернуться в мир людей, – проговорил Винсент, – только если ты… скажи, я что-нибудь значу для тебя, Ильса?

Я закрыла глаза. Зачем он спрашивает? Кажется, и так ведь все ясно. Или по моим одуревшим от любви глазам не видно?

– Значишь, – шепнула я, повернулась и уткнулась носом ему в ворот рубашки. – Возвращайся.

– Тогда я буду думать, как это сделать правильно. Долина не отпустит меня так просто. – Он легонько коснулся губами моего лба.

Мы постояли еще немного, а потом Винсент сказал, что надо бы возвращаться, пока никто не заметил моего отсутствия. Я напоследок еще раз бросила взгляд на вздыхающее море и послушно пошла за ним обратно в грот. На душе было хорошо и спокойно. Так, наверное, и должна себя чувствовать девушка, которой сделал предложение желанный мужчина. Уже в темноте, в тоннелях, Винсент пару раз не удержался, целовал меня так, что я таяла. А еще, приспустив с моих плеч плащ, он целовал меня в шею, отчего было щекотно, но при этом все равно приятно. Уходить… не хотелось. И, уже стоя в своей комнате, я не удержалась, обняла его за шею, поцеловала сама, вдыхая аромат лаванды и лимонника.

– Завтра… ты придешь следующей ночью?

Он покачал головой. В темноте я не смогла разглядеть выражение лица, но снова под сердцем кольнуло нехорошее предчувствие.

– Нет, милая, нет. Я не так часто выбираюсь из Долины, как того бы хотелось. Но я… я вернусь сюда. Если будешь меня ждать.

И он, мягко высвободившись, шагнул обратно в тоннель, оставляя мне пустоту и ночную прохладу.

Глава 7

Парная практика

Лето неторопливо катилось к концу, и на рассвете, если распахнуть окно, я уже чувствовала легкое дыхание осени.

Пока Габриэль не проснулась, я частенько открывала окно, стараясь не греметь щеколдой. Из окна было видно, как вниз убегает склон утеса, и если высунуться подальше, то станет заметна кромка далекого леса. Я вдыхала утреннюю прохладу и в мыслях уносилась вперед, к тому моменту, когда опустеют лоскутные поля, а далекие шапки лесов нальются яркими красками – багрянцем и золотом. Мне всегда нравилось начало осени, потому что спадал зной, но раньше я никогда не думала, что это еще и красиво. Голова была занята скотиной, птицей, уборкой и прополкой – некогда по сторонам смотреть. Теперь же, с легкой руки Винсента, я внезапно начала замечать, как необыкновенно, величественно, неповторимо может быть вокруг нас. Вот, например, закат. Винсент как-то попросил: расскажи мне, сколько оттенков розового ты в нем видишь. Я сразу и не придумала, но пообещала, что расскажу в следующий раз. Потом, вечером, я стояла в обществе Габриэль на замковой стене и смотрела, как медленно садится в море солнце и как жиденькие облака окрашиваются сперва золотом, потом становятся нежно-розовыми и, наконец, почти растворяются в лиловых сумерках. А сумерки отражаются в море, и где-то там, далеко, уже и не видно разницы между водой и небом, словно наступающая ночь объединила такие разные стихии.

– Красота делает нас лучше, – заметил тогда Винсент, – возможно, тебе захочется рассказывать и о том, как красива ранняя осень в этих краях. А возможно, захочется ее нарисовать.

– Я не умею рисовать, – накуксилась я.

– Давай попробуем?

– Ты умеешь? Почему ты все умеешь?

Он грустно улыбнулся, приобнимая меня, коснулся губами чувствительной кожи за ухом. Учитывая, что мы сидели рядом, это было несложно, только постоянно заставляло меня краснеть. Я все не могла привыкнуть к тому, что… выходит, встречаюсь с мужчиной и, выходит, у нас с ним… чувства.

– Далеко не все, – сказал он шепотом, – но рисовать меня учили. Ты забываешь, я же из знатной семьи.

Чуть не брякнула – ну и зачем тебе я?

Все еще не верилось…

Но Винсент начал рисовать по памяти осень, и там, во сне, картина показалась мне такой прекрасной, что захотелось плакать. Внутри все натянулось звенящей струной, и я действительно разревелась, уткнувшись в плечо князю Долины. Сама не понимала, почему плачу, было такое чувство, что вся та грязь, в которой я жила и которая налипла ко мне, вдруг стала отваливаться жирными пластами, обнажая светлую сердцевину. Или, наоборот, от картины, от акварельных красок шел незримый свет, заставляя меня остро прочувствовать то, что я, выходит, жила с закрытыми глазами…

– Я хочу, чтобы ты вернулся, – прошептала я тогда. – Мне плохо без тебя, а жизнь – это не сплошной сон.

Он ничего не ответил, поцеловал меня в висок и продолжил накладывать на бумагу краски, слой за слоем, такие полупрозрачные, трепетные оттенки…

Увы, после того раза, когда мы сходили на море, он в мире людей не появлялся. Сказал, что пока что так будет лучше для меня самой. Безопаснее.

* * *

Когда мы с Габриэль подошли к знакомым уже колючим клеткам, там нас ждали братья Шезми.

– Здравствуйте, барышни, – Рокрет приветливо кивнул. – Вы на практику?

Мы закивали. А Габриэль даже сказала:

– Да, мы с Ильсой готовы.

Мы и в самом деле были готовы: одеты в штаны, рубашки и тренировочные башмаки, а на поясах по короткому мечу. Конечно, обращаться мы с ним еще толком не научились, но мастер Брист усиленно работал в этом направлении, отчего каждый вечер мы валились в кровати, как тряпичные куколки. Даже собираться у Аделаиды на время перестали. Впрочем, Альберт с видом знатока сообщил, что с наступлением зимы тренировок станет меньше, и вот сейчас, пока можно, наставник и гоняет нас.

Ригерт и Рокрет переглянулись, затем Рокрет строго сказал:

– Сейчас подойдут парни из вашей группы, тогда и объявим, у кого с кем будет пара. Уже все расчеты проведены.

– Но мы… – вылетело невольно.

– Парная практика, девушки, это не прогулка под ручку по Долине Сна, – Ригерт перебил меня, – если сноходцы идут парой – а такое нечасто, но случается, – они должны идеально дополнять друг друга в плане своих возможностей. А еще лучше, если их дар вступает в резонанс и приумножается. О, вот и остальная часть группы!

Я оглянулась. К нам подтягивался Альберт и, конечно же, его герцогство, который вырядился так, словно не в Долину Сна собирался, а по меньшей мере на бал в королевский дворец. Впрочем, они шли и о чем-то спокойно переговаривались, а Альберт, едва завидев нас, приветливо махнул рукой. Что бы там ни говорил мастер Брист, Альберт был хорошим. Я это точно чувствовала.

– Итак, – продолжил уже Рокрет Шезми, прохаживаясь мимо той же клетки, сквозь которую мы ходили в Долину в прошлый раз, – сегодня у нас парная практика. Иногда сноходцам приходится посещать Долину Сна вдвоем, и при этом следует соблюдать совершенно особый набор правил поведения.

– Не плевать друг другу за шиворот, – хихикнул ар Мориш.

Габриэль поморщилась и переглянулась с Альбертом. Тот лишь пожал плечами.

– По меньшей мере, Тибриус, – Рокрет ухмыльнулся, – а лично вам так и вообще придется ходить хвостиком за другими, Энне-аш поскупился на ваш дар.

– А я и не просился сюда, – злобно огрызнулся герцогство и зыркнул на меня, но тут же напустил на себя равнодушный вид.

– Возможно, и не просились, – задумчиво проговорил Ригерт, – но мы собираем всех сноходцев, которых можем найти. Таковы правила. Нам ценен любой, иначе лично вас бы уже здесь не было. Так что давайте-ка закончим эти пустые препирательства, иначе мне придется написать донесение мастеру Клайсу…

– Продолжим, деточки! – рыкнул Рокрет. – В наилучшем случае дар должен вступать в резонанс, тогда два сноходца могут удесятерить свои возможности как по части сбора потерянных душ, так и по части скорости и дальности перемещения. Но в наихудшем – что мы, собственно, и наблюдаем обычно – есть ведомый, а есть ведущий. Ведущий обладает более сильным даром, ведомый следует за ним просто как запас… хм, запас провизии, подпитывая ведущего.

Он помолчал немного, переводя дыхание, затем оглядел нас.

– Мы с братом уже довольно долго занимаемся с вами, чтобы понять, кто что собой представляет, и оценить уровень той благодати, которой вас одарил дух Пробуждения. Поэтому мы – при помощи мастера Шиниас – взяли на себя смелость разбить вас на пары по нашему усмотрению. Габриэль, ты идешь к Альберту, а ты, Ильса…

«Нет, только не это!»

Я прикусила губу и бросила быстрый взгляд в сторону ар Мориша. Только этого мне не хватало – идти в пару к этому козлине!

– Идешь в пару к ар Моришу.

Тибриус фыркнул, окинул меня совершенно ледяным взглядом.

– Мне подзаряжаться от свинарки? Помилуйте.

– Это не совсем так, Тибриус, – с улыбкой проронил Ригерт Шезми, – наоборот, Ильсара будет подзаряжаться от тебя, потому что она несет в себе куда как более сильный дар.

Я невольно поежилась. Ненависть ар Мориша накатывала волнами, я почти ощущала жжение, расходящееся по коже. Ну почему, почему-у?

– Вашу пару настоятельно рекомендовала мастер Шиниас. Еще никогда ранее не встречалось столь удачного дополнения, – сказал Рокрет.

Ар Мориш выругался под нос, выпятил грудь и, тыча в меня пальцем, спросил:

– И что? Что я должен делать… с этой?

– Значит, так. Слушайте внимательно. – Голос Рокрета Шезми сделался холодным и сухим, как лед в стужу, а глаза, темные, глубоко посаженные, стали внезапно злыми. – Не вздумайте дурить. Долина Сна – это не парк для прогулок. Мы разбили вас на пары не только по принципу «ведущий – ведомый», но и по совместимости дара. Кодеус Клайс, когда общался с каждым из вас, кое-что отмечал, он это прекрасно чувствует. Так что… Тибриус, упаси тебя Все выкинуть какую-нибудь дурость. Клянусь, ты поркой не отделаешься. А ты, Ильсара, должна осознавать всю ответственность…

– Он без меня не сможет вернуться? – тихо спросила я.

– Отчего же, сможет. Но вы не должны расставаться в Долине. Это парная практика, понимаете? Парная. Каждый сноходец должен уметь работать в команде, отдавать свою силу, если это понадобится.

Я посмотрела на Габриэль, которая стояла рядом с Альбертом. Честно говоря, было немного завидно – самую капельку. С Альбертом надежно. И не страшно. Не то что с этим…

– Вы, – Ригерт указал на меня и ар Мориша, – отправляетесь первыми. Ваша задача – войти в Долину, совершить несколько совместных перемещений, а затем вернуться в точке входа. Помните, как привязаться к точке входа, м? Ильсара?

– Путеводная нить, – ответила я давно заученное, – она начнется здесь и потянется за мной в Долине.

– Хорошо, – Ригерт кивнул, – берешь за руку Тибриуса. Во время перемещений объединяешь ваши частицы духа. Вы это должны были проходить у мастера Шиниас.

Проходили, конечно же. Только на тех практиках мы объединяли наши кусочки духа с Габриэль, это было несложно и даже приятно, как будто что-то легонько щекотало в животе. А как объединяться… с этим вот? Учитывая, как он меня «любит»?

Уныло кивнув, я шагнула в сторону «клетки».

– За руку возьми! – скомандовал Ригерт.

Да провались оно все к хоршам!

Не оборачиваясь, протянула руку назад, и через мгновение в нее словно ледяными клещами вцепился ар Мориш. О-о, даже больше ненависти, чем я думала. Он ведь считает меня виноватой в том, что его герцогскую задницу разрисовали розгами! Стиснул мне пальцы так, что аж глаза от слез защипало.

Впрочем, потерплю. Что там? Пара перемещений? И вернуться? Это быстро, уж не успеет мне руку покалечить.

Мы оказались в темноте клетки. Снова сквозь потолок просвечивали осколки синего неба. Пальцы начинали болеть, ар Мориш сжал их так, что хоть плачь.

– Ну что, сучка, боишься? – гаденький шепот в уши.

– Не боюсь, – я даже не обернулась, – я не боюсь труса.

– А зря, – он вдруг хихикнул, – зря, куколка.

Я стиснула челюсти. Вот уж повезло так повезло. Но мы же… быстро? Туда – и обратно?

Пошевелила онемевшими пальцами. Неприятно-то как… Хотела предупредить ар Мориша, что сейчас буду открывать проход в Долину, а потом подумала – много чести, и сам догадается, а не догадается – тут застрянет.

И начала привычно уже раскачивать реальность. Вправо-влево, сильнее и сильнее. Дух Пробуждения во мне оживал, тянул сотни лапок-лучиков вовне, приклеивался к реальности, словно к стеклу, помогая… С легким скрежетом, словно заевший механизм, мир прокрутился вокруг. Вот и заветный проход, затянутый легкой дымкой. Я быстро шагнула вперед, ожидала, что ар Мориш будет упираться, но он тоже увидел проход и ринулся туда, толкнув меня в спину. Я едва не упала, споткнулась, но теперь уже сама вцепилась в рукав его нарядного синего сюртука. Пусть теперь он меня держит!

– Корова неуклюжая! – прошипел герцогство.

– Ой, да заткнись ты. Аж противно, как будто бабка базарная, – не выдержала я. – Хоршей голосом приманишь.

И, не оглядываясь на ар Мориша, принялась осматриваться. Что он мне сделает? Да ничего. Мастера Шезми с него шкуру спустят, если что пойдет не так.

Я озиралась по сторонам. Вокруг, в мягких фиолетовых сумерках, таяли холмы. А дальше, буквально через пару вздыбленных гребней, поросших лавандой, чернел силуэт замка. Из его бойниц лился красноватый свет.

* * *

То, что Тибриус ар Мориш не собирается быть ведомым, стало понятно через пару минут – как раз в тот миг, когда он разжал пальцы и, весело насвистывая, двинулся вниз, по пологому склону, поросшему лавандой. Утратив дар речи, я только и могла, что смотреть ему в спину, на идеально отутюженный сюртук, на белоснежный воротничок, на короткую косичку, перевязанную светлой ленточкой. Да что он творит-то? Последние мозги растерял?

– Эй! – крикнула я. И, видя, что герцогство даже не соизволил обернуться, повторила еще громче: – Эй!

А он попросту уходил, этакой прогулочной походкой, ведя ладонью по сиреневым соцветиям. Я быстро огляделась по сторонам: хвала Всем, мы одни. Надолго ли?

И, понимая, что делаю большую глупость, побежала за ар Моришем. Это… было так противно, несправедливо. Зачем мне нужно за ним бегать? Чтобы отчитаться перед братьями Шезми? Но я могла бы попросту вернуться и пожаловаться наставникам… И вот это-то действительно стыдно. Мне не хотелось признаваться в полном провале нашего парного путешествия в Долину.

Спохватившись, я на несколько минут задержалась, приплетая к вершине холма путеводную нить. Она была едва заметна, этакие сияющие ворсинки, но, ежели что, позволит очень быстро вернуться к точке входа в Долину. Быстро покончив с нитью, я поспешила за ар Моришем, костеря его на чем свет стоит. Ну надо быть таким придурком? За что мне это?

Тем временем он почти спустился с холма и оглянулся на меня с победной ухмылкой.

– Что ты творишь? – Я остановилась, запыхавшись. – Зачем? Что ты пытаешься доказать?

Ар Мориш щелчком взбил кружевные манжеты.

– Я? Ничего я не доказываю. Кому и что я должен доказывать? Тебе?

И глянул сверху вниз, как будто помоями окатил.

Я вдохнула поглубже.

– Послушай. Мы на практике. Почему ты хочешь ее провалить? Ну хорошо. Меня ты терпеть не можешь, это твое право. Но Долина Сна – это не то место, где нужно выяснять отношения!

– Да неужели? – Теперь он смотрел на меня с глумливой ухмылкой, а у меня руки так и чесались расцарапать эту наглую физиономию.

– Тебе мастер Шезми сказал, что мы должны делать? – процедила я зло. – Ты должен меня поддерживать своим даром. Чтобы я могла объединить наши частицы Энне-аша.

Ар Мориш пожал плечами, презрительно прищурился.

– Придется тебе сказать, что не получилось. – Он развел руками. – Бывает. Ты не так уж и хороша, как об этом думают наставники. И да. Слушаться тебя я не собираюсь.

– А что ты тогда собираешься делать, можно узнать?! – сорвалась я на крик.

– Что я собираюсь делать? – Он приподнял холеные брови, глядя на меня, словно на таракана посреди обеденного стола. – Я собираюсь найти кристалл памяти и выяснить, что такого случилось, что моя мать всю мою жизнь думала только о моей умершей сестре и считала ее живой!

– Ч-что? – просипела я. – Какой… какой еще кристалл памяти? Что ты несешь?

– Ты – деревенская дурочка, которая никогда не читала книг и поэтому ничегошеньки не знаешь, – откровенно сказал ар Мориш. – И нам многого не говорят. Но если… если порыться в библиотеке, то узнаешь много нового и интересного, например о Долине. Но кому я это рассказываю?

Он дернул раздраженно щекой, отвернулся и зашагал дальше, в сторону замка. А я застыла посреди лавандового поля, совершенно не представляя, что делать дальше. Бросить ар Мориша и вернуться? Идти следом? А вдруг… а вдруг этот кристалл памяти позволит и мне заглянуть в прошлое и узнать, кто и почему бросил меня на крыльце деревенского дома?

Я до боли прикусила щеку. Нет. Что-то тут нечисто с этим кристаллом. И дело даже не в том, что нам о них не рассказывали в замке. Дело в том, что ни разу, никогда о нем не обмолвился князь Долины. А уж он мне рассказывал много чего такого, о чем помалкивали наставники. Хотя бы о том, что хорша может влюбиться в живого, и, если у нее сохранилась хоть чуточка памяти, она станет его хранителем…

Ар Мориш уходил все дальше, по направлению к замку, даже не оборачиваясь, а я стояла у подножия холма и никак не могла решить, что предпринять.

Внезапно щиколотку пощекотало, я переступила на месте, давя отросток. Тот хрустнул и разлился под подошвой остро пахнущей жижей.

– Тибриус! – крикнула я в последний раз.

Еще немного, и что-либо предпринимать станет поздно. Я зацепилась за пространство рядом с ним, перетащила себя – воздух приятно холодил тело.

– Подожди, – сказала я, шагая рядом и приноравливаясь к темпу ар Мориша. – Расскажи, что это за кристалл.

– Я ж объяснил, кристалл памяти. В него можно заглянуть и увидеть то прошлое, которое тебе интересно. Нам о кристаллах пока не говорили, но… это не значит, что их нет.

– И где ты его собираешься искать? – Я безуспешно пыталась что-то прочесть по его невозмутимому лицу, но ничего не получалось. Красивая маска.

Он пожал плечами.

– Тебе-то зачем?

Голос как будто смягчился. Неужели снизошел?

– Мне… тоже интересно, – соврала я.

Нет, конечно же, мне и было интересно. Но я все еще подозревала подвох в намерениях герцогства.

– Кристаллы растут у стен замков, – просто ответил ар Мориш, – а замок – вот он, рукой подать.

– У стен замков не только кристаллы, – заметила я, – там еще и хорши бывают. Ты об этом, конечно же, забыл?

– А я осторожненько. Если на хоршу не бросаться сразу, она может и не обратить внимания. К тому же дух Сонной немочи не всегда смотрит глазами хорш, так что… кристалл я найду.

Он разговаривал со мной почти дружелюбно – с чего бы? И снова накатывало дурное предчувствие. Винсент никогда не говорил о кристаллах памяти. Наверняка бы сказал. И показал бы. Он ведь знал, что меня подбросили, так отчего бы не узнать, кто и почему?

– Хорошо, – я покосилась на ар Мориша, – раз тебе так нужен этот кристалл… то я, так и быть, подожду тебя… неподалеку от замка, пока ты сделаешь все, что тебе нужно.

– Струсила? – снова эта едкая язвительность в голосе.

– Нет, – я покачала головой, – это не трусость, это осторожность. Я не собираюсь лезть непонятно куда только потому, что тебе так приспичило.

Он чуть замедлил шаг, даже повернулся ко мне. И выглядел весьма расстроенным.

– Как хочешь… Ильсара. А я-то думал, что тебе тоже будет интересно.

– Если бы ты так думал, то не уходил бы сам, а сразу бы меня позвал, – парировала я.

– Как знаешь.

Он поджал недовольно губы и больше ничего не говорил. Шагал вперед, обиженно сопя. Я – следом, чуть позади. Ну в самом деле, я не обязана ввязываться в непонятную авантюру только потому, что Тибриус поманил меня, как ослика морковкой.

– Это твои друзья мне подбросили ту записку? – тихо спросила я.

– Мои.

– Ну спасибо. – Я даже растерялась.

Другой бы постеснялся признаться, а этому хоть бы что.

– И что, правда хотите меня убить?

– Нет, наверное, – задумчиво ответил ар Мориш. – Напугать – да. Но убить? Слишком много чести.

– Ты все никак не можешь смириться с тем, что учишься вместе с крестьянкой? – все же спросила я.

Он передернул плечами и не ответил. А я… такое создалось впечатление, что сквозь праздничную обертку наконец проглянул совсем другой, но настоящий ар Мориш. И еще совершенно неясно, что хуже, обертка или ее наполнение.

Тем временем замок все приближался и приближался. Тени стелились под стенами, разливались чернильными пятнами, и это было странно: ведь здесь нет луны и, следовательно, предметы не должны отбрасывать тени. А они все равно отбрасывали. Мне показалось, что кто-то шевелится в этом чернильном мраке, и я едва не схватила ар Мориша за рукав сюртука, но вовремя опомнилась.

– Подожди, – шикнула. – Там что-то есть.

Он остановился, вглядываясь. До замка оставалось не больше сотни шагов, отсюда можно было любоваться рубиновым свечением в бойницах. В окнах центрального строения мелькали размытые тени.

– Ничего не вижу, – процедил ар Мориш. – Ты баба, что с тебя взять.

– Там могут быть временные аномалии. – Его последнюю реплику я пропустила мимо ушей. Не до обид сейчас. Влезет этот недоумок куда не следует, что я с ним делать буду?

«Бросишь, а сама вернешься», – вкрадчиво прошептал голос разума.

Я поежилась. Это было бы правильным решением, но… смогу ли?

– Нет там ничего, – уверенно повторил ар Мориш и снова двинулся к замку.

– А если нас оттуда увидят?

– Да кто увидит-то? Пока они выйдут, я обыщу все пространство у стен. Хорошо еще, что рва нет…

– Им здесь не от кого обороняться, – проворчала я.

– И когда ты такая умная стала, м?

Так, препираясь, мы все же подтянулись к мраку, что, словно живой, лип к стенам.

– Ты хоть знаешь, как эти кристаллы выглядят? – спросила я, вглядываясь в темное облако, что подобно вате окутывало башни и расстилалось по траве.

– Конечно, знаю, – заносчиво ответил ар Мориш. – А вот и хорша…

– Ты идиот, Тибриус, – прошептала я, чувствуя, как внутри натянулась ледяная струна.

Прямо к нам из тени шагнула худенькая девушка. Вернее, как шагнула – она привычно плыла над землей, чуть приминая траву узкими белыми ступнями. На девушке была длинная полотняная рубашка. Волосы стелились длинной темной волной, плыли за ней, как будто хорша находилась в воде. Глаза… совершенно черные, лишенные белков. Она медленно, очень медленно поворачивала голову из стороны в сторону, глядела то на меня, то на ар Мориша.

– Нашел свой кристалл? – прошипела я.

– Не шевелись! Замри!

Он, кажется, сообразил наконец, в какую гадость вляпался сам, а заодно и меня втянул. Ну почему, почему нельзя было просто совершить пару перемещений, а потом вернуться?

«Путеводная нить», – вспомнила я.

Сейчас… если очень осторожно, не делая лишних движений… Но этого дурака тоже надо вытащить, не бросать же его на съедение хоршам?

– Руку дай, – одними губами произнесла я, – мы сейчас вернемся.

Хорша тем временем как будто размышляла. А я… прилипла к ней взглядом. И личико у нее красивое, белокожее, нежное такое. И брови словно нарисованные угольком, тонкие, прихотливо изогнутые. И носик маленький и аккуратный. Руки тоненькие, словно прутики, но хотя бы не кости, как в прошлый раз. А когти длинные и острые, словно медвежьи, и такие же черные.

Она медленно, очень медленно развернулась ко мне, водя носом, словно собака. Начала раскрывать рот, верхняя часть черепа просто откидывалась назад, обнажая ряды игольчато-острых зубов.

– Руку! – гаркнула я застывшему ар Моришу.

А он… Он как будто бы сообразил наконец, что пора отбыть в свой мир. В один прыжок оказался рядом, почему-то выхватывая из ножен короткий меч. Я не успела ничего: только и смотрела, как одним ловким ударом он разрубил путеводную нить, схватился за нее, а меч швырнул в хоршу. Мгновение – и нет его! И только в ушах стынет: «Я ж говорил, сдохнешь!»

Хорша… заверещала. И тут же из мрака выкатилось десятка два таких же, тощих, зубастых.

– Мамочка, – выдохнула я, понимая, что – все, уже ничего не успею.

Но все-таки кое-что успела: дернулась прочь от замка, куда-то вдаль и ввысь. Все равно куда, лишь бы подальше от тварей… И ничего не вышло. Тяжестью сковало ноги, потянуло вниз. Они повисли на мне гроздью, вцепившись мертвой хваткой в лодыжки, раздирая их в кровь. Я закричала, когда мы все рухнули на землю, на грудь навалилась тяжесть, острая боль в плече, в затылке… И все просто перестало быть.

* * *

Пространство вокруг вспыхивало и гасло, пульсировало кровавыми отсветами и ввинчивалось резкой болью в затылок, в плечо, в грудь. Меня тащили куда-то, и в те мимолетные вспышки света, когда я приходила в себя, я видела в багровых отсветах склоненные надо мной белые лица, раззявленные рты, набитые зубами, словно ясли – соломой, большие черные глаза, как куски черного обсидиана, о котором мне рассказывал Винсент, тьма заливала склеру. Потом, в очередной раз вынырнув из небытия, я больше не увидела мешанины тел, обрывков одежды, лиц… И снова жуткая, дергающая боль. Она впилась в запястья, полосуя, вытягивая из рук сухожилия, прочно обосновалась в плече, стекала вниз по позвоночнику. Где я?

Взгляд упирался в пол. А еще я видела собственные босые ступни. И голые, покрытые царапинами и грязью коленки. Сознание снова заволокло серым туманом, свет перед глазами начал угасать. Боль в онемевших руках грызла непрестанно, заставляя сердце сбиваться с ритма. И я… вдруг поняла. Меня подвесили за руки, довольно высоко над полом. Кое-как приподняв голову, я осмотрелась: неподалеку маячил темный арочный проход. Голые каменные стены, ни единого источника света, но при этом не темно. От моей одежды остались лохмотья, и они на животе заскорузли от подсыхающей крови.

А потом – тихий стон, где-то сбоку от меня.

Воздуха не хватало. Снова накатывала удушающая волна беспамятства. Я кое-как повернула голову, скосила глаза: буквально в двух шагах от меня, точно так же подвешенный за скованные руки, висел мужчина. Тоже в лохмотьях. Его голова свесилась на грудь, лица мне не было видно. Только… ярко-рыжую макушку, и волосы с одной стороны слиплись от крови.

– Мастер, – прохрипела я, холодея от осознания того, что произошло.

Он дернулся. Кажется, тоже медленно приходил в себя. Я еще раз окинула его взглядом: хорши изрядно его потрепали. Он был искусан, остатки одежды прилипли к телу и все в темных сгустках.

– Ригерт, – прошептала я.

Он еще раз шевельнулся и глухо застонал. Наверное, ему было еще больнее, чем мне, потому что весил он куда больше. И вот так, на руках…

– Ильса? – Он приподнял голову. – Мы…

И умолк, озираясь. Затем вновь посмотрел на меня, и мне сделалось совсем тошно от его взгляда – взгляда зверя, загнанного в угол сворой гончих.

– Прости, – это я прочла по губам.

Половину лица Ригерта занимали кровавые ошметки, глаз заплыл – да и остался ли он, этот глаз…

– Ар Мориш вернулся, – тихо шептал Шезми, – сказал, что тебя утащили… и мы с братом… хотя бы попытались… прости.

В груди слабым огоньком пыхнула злость. Ах, ар Мориш прибежал и нажаловался, что меня утащили хорши? А он, такой правильный, не смог мне помочь и потому бросился к наставникам?

Я посмотрела на Ригерта. Хотела рассказать, как оно было на самом деле, но поняла, что просто не смогу. Слишком… больно. И страшно.

– Где мы? – спросила вместо этого. – Вы знаете?

Мастер судорожно мотнул головой.

Все ясно. Он не знал. Или не хотел говорить.

– Прости нас, девочка, – повторил тихо.

Я задумалась. Осторожно шевельнулась – руки, спину вмиг прошило болью, такой яркой, до искр перед глазами.

– Мы можем освободиться? Пространство… полносвязное. Вы же сами нас учили.

Ригерт помолчал, то ли осмысливая вопрос, то ли проверяя. Затем медленно ответил:

– Здесь оно замкнуто само на себя, Ильса. Отсюда вообще невозможно выбраться.

– Так что, мы будем здесь висеть, пока не умрем?

– Или нас будут жрать по частям. Не знаю.

Он снова поднял голову, осматриваясь. Я видела, что он шевелит губами, понимала, что пытается что-то рассчитать, но…

– Сюда идут, – вдруг сказал Ригерт. – Прости.

Откуда он знал, что кто-то движется в эту камеру? Я не сразу сообразила. Тот арочный проход, который я заметила раньше и который был наполнен мраком, сделался светлее. Как будто по нему шагал некто и нес горящий факел. Правда, свет был не рыжим, а сизым. Но в любом случае что-то двигалось к нам.

Я всматривалась в темноту, разбавленную серым маревом, до рези в глазах, но по-прежнему ничего не происходило. А потом – раз! – и как будто раздернули шторы. В комнату медленно вошла девушка в нарядном платье с пышной юбкой, с тонкой талией, утянутой корсажем. Белые обнаженные плечи укрывала ажурная шаль, белая, вязанная из козьего пуха. Весь вид этой юной особы так не вязался с обстановкой, что я на миг даже позабыла о дергающей боли в руках. Перед глазами все поплыло, я проморгалась и затем только смогла рассмотреть ее лицо.

Это было самое прекрасное и совершенное лицо из всех, что мне доводилось видеть. Ни единого изъяна, ни родинки, ни оспинки. Чистый фарфор с легким, едва заметным румянцем. Тонкие брови дугами, выпуклый лоб, выразительные глаза, темные, в густых ресницах. Узкий подбородок и розовый пухлый ротик сердечком. Вне всяких сомнений, девушка была прекрасна, но, но…

Внутри зародилось щемящее чувство, что где-то я ее уже видела.

И почему… она так странно движется?

Как будто это на самом деле не живой человек, а механическая кукла с идеально вылепленным лицом и в красивом платьице с оборками.

Между тем девушка подходила все ближе и ближе. Я не могла оторвать взгляда от ее лица… и с каждым ее шагом в груди ширился и рос ядовитый, выжигающий меня дотла ком страха. Тело как будто теряло чувствительность, мир сжался до размеров комнаты, Ригерт Шезми словно исчез – остались только мы вдвоем, я – и это дивное создание, от одного взгляда на которое стынет кровь в жилах.

Она остановилась, глядя на меня снизу вверх, затем что-то заскрипело наверху, проворачивался ржавый металл – и я все ниже, и ниже, и ниже… До тех пор, пока мое лицо не оказалось напротив ее. Я вдохнула запахи лаванды и лимонника, такие знакомые… Так пахла одежда Винсента, или он сам… уже не разберешь. А потом я вспомнила, где видела эту девушку. У нее даже прическа не изменилась, все те же косы, уложенные короной. Глаза серые. Ну прямо как на том портрете, который я нашла в сундучке в тайной комнате.

– Приве-ет, – протянула она, рассматривая меня с улыбкой.

Краем уха я услышала, как выругался Шезми. Но он был так далек сейчас: весь мир заключался в этой красавице, в ее гладкой, фарфоровой и неживой коже. И понимание того, кто стоит напротив, пришло как-то само по себе. Наверное, именно так, смиренно и мгновенно, принимает человек внезапную смерть.

– Отпусти нас, – прошептала я, глядя в бездонные омуты, наполненные серым светом.

В ее глазах метались тысячи сожранных душ.

– Зачем? – Она покачала головой, и правда как механическая кукла.

Похоже, тело ее было давно мертво и попросту занято…

– Я подарю тебе покой, – шепнула она мне в губы, снова обдавая запахами лаванды и лимонника, но теперь отчего-то они не казались приятными. Наоборот, к горлу подкатила тошнота.

И она медленно, очень медленно начала открывать рот. За пухлыми розовыми губами прятались сотни узких, похожих на иглы, зубов. Меня обдало кровавой горечью.

– Какая сладкая, – проговорила страшная кукла. – Хочу.

Глаза закрылись сами собой. Она собиралась меня поцеловать, но уже было все равно. Боль ушла.

– Флавия!

Оклик ожег меня, словно хлыстом. Я… знала этот голос. Но от того, что знала, почему-то сделалось еще больнее и еще горше. Все это… было так неправильно, и вообще, не так должно было быть.

А волшебство внезапно пропало. Лицо девичье… будто взялось трещинами, и там, сквозь тонкие их ломаные прожилки, проглянула гниющая плоть, черная, смрадная.

– Флавия! – Из арочного прохода вылился Винсент и быстрым шагом направился к нам.

На меня он глянул только раз и больше не смотрел. Все внимание – духу Сонной немочи, спрятавшемуся в мертвом теле красивой девушки, которая… всего лишь была сестрой Винсента и всего лишь заблудилась в Долине, как об этом рассказывали.

– Ты забываешь наш договор, – мягко сказал Винсент, останавливаясь рядом с чудовищем. – Каждая пятая жизнь принадлежит мне.

Миг, другой… Личико Флавии снова покрылось фарфоровой коркой, трещины затянулись, и снова передо мной было создание, совершенное и прекрасное.

– Отчего же? – проворковала она. – Я помню наш договор, братец. Но ты… Ты уже взял свои жизни. Помнишь? Тех, кого ты выбросил из Долины в прошлый раз?

Я, не отрываясь, смотрела на Винсента. Он… казался совершенно спокойным, сосредоточенным и собранным. Его ничуть не трогало то, что происходило. И – во имя Всех! – еще никогда он не был так красив, как в эти последние мгновения.

– После этого ты уже взяла еще троих, – сдержанно напомнил он. – Я прошу этих двоих… наперед. Я ведь… по-прежнему с тобой, дорогая моя.

И тут он впервые глянул мне прямо в глаза. Совершенно нечитаемый, отстраненный взгляд. А потом… резко шагнул вперед, положил пальцы на шею и, нащупав цепочку, дернул. Кожу обожгло, цепочка порвалась, и, пока Флавия не опомнилась, он бросил на камни хрустальный шарик и наступил на него каблуком. Хрустнуло.

Флавия улыбнулась, не размыкая губ. Теперь она тоже не обращала внимания на меня, смотрела только на брата – задумчиво так… Повисло напряженное молчание. По спине тек ледяной пот.

– Я не согласна, – потерянным колокольчиком звякнул ее голосок. – Я хочу… этих двоих. Ты знаешь, как я люблю сноходцев. Они особенно вкусные. Молчи, не перебивай… Но я готова поделиться с тобой, братец. Я знаю, как питает твою силу боль. И я готова позволить тебе их убить, а сама… ты знаешь, что мне нужно.

…Он согласится меня убить? Что ж… возможно, убьет быстро, так, что я не успею ничего почувствовать. Но… если он согласится… ведь будет очень больно. Это будет предательство. Получится, что все его слова ничего не значили. И все его поцелуи. И все-все-все, что он говорил и делал, – тлен и пустота.

«Пожалуйста, не делай этого, – мысленно попросила я, хоть и понимала, что у него нет выбора. – Ты разорвешь мою душу».

И так горько, что слезы текут по щекам. И чувство такое, что моя душа и в самом деле разлезается клочьями, распадается мыльной пеной по воде. Остаются… лишь эти проклятые соленые капли и понимание, что ты уже ничего не можешь сделать.

Он ведь… Князь Долины, игрушка духа Сонной немочи. Раб собственной сестры, вернее, того, чем она стала. Без надежды, без единого луча света.

– Боль, – повторила Флавия, глядя на брата. – Я знаю, ты это любишь. И уступаю тебе. Такое удовольствие восстановит тебя куда лучше, чем то вино, которое я готовлю для тебя из душ и предсмертных желаний.

Лицо Винсента дернулось, но тут же снова обрело неподвижность. Он снова посмотрел на меня, и я вдруг поняла, что все это равнодушие – напускное. В его глазах, почти черных от расширившихся зрачков, была агония.

«Почему ты слушаешься ее?» – едва не крикнула я.

И осеклась. Он – князь Долины, он – раб. Он попросту принадлежит и духу, и Долине Сна.

– Хорошо, – хрипло сказал он.

Я поникла, уронив голову на грудь.

– Меня убейте, – прохрипел мастер Шезми, – я виноват. Отпусти ее, слышишь, ничтожество?

– Не спорьте, – сказала Флавия, – мы убьем вас обоих, правда же, братик? Но он будет убивать вас медленно, чтобы сполна насладиться вашими мучениями. Так… с кого начнем?

И облизнулась. Язык был острый, черный и нечеловечески длинный. Духу хотелось получить свое.

Я так и не поняла, откуда в руке Винсента появился нож с кривым лезвием. Он покрутил его в пальцах – я привыкла считать их красивыми, я мечтала, чтобы они гладили и ласкали меня… Но все мечты обратились в осколки – точно так же, как хрустальный кулон под его каблуком.

И, уже не глядя на меня, он шагнул в сторону Шезми.

– Тряпка, – выплюнул мастер, – ты – пустота. Хоть бы девочку пожалел.

– Она умрет быстро, не беспокойся, – негромко сказал Винсент, так, чтоб я услышала.

Не знаю, зачем я смотрела на все это. Но почему-то, помимо воли, подняла голову, встретила взгляд Ригерта. Он кивнул мне… А в следующий миг Винсент попросту загнал нож ему под ребра, по самую рукоятку.

И я не выдержала.

– Нет! Нет!!! Винсент, почему-у-у?

Что-то происходило. Мгновения как будто застыли. Я лишь успела заметить, как из меня и из убитого Ригерта выплеснулось нечто темное, вверх, до самого потолка. Это было похоже на то, как чернила льют в воду, что-то бурлящее, необъяснимое… И оно вмиг втянулось в Винсента. Он улыбнулся, поворачиваясь ко мне, какой-то вымученной, похожей на оскал улыбкой. А в следующее мгновение я уже летела в пустоту, меня толкала непреодолимая сила, и где-то далеко за спиной – нечеловеческий вопль:

– Ты-ы-ы-ы! Ты как посмел?

Потом меня с головой накрыло темнотой. Снова, уже в который раз.

Глава 8

Любимая мамочка

Высоко над головой застыл беленый потолок лекарской. По нему разбегались трещины, и их рисунок напоминал мне раскинувшего лапки паука-сенокосца. Раздавленного. Как и я сама.

Я помнила, как пыталась подняться с пола – и не могла. А потом кто-то увидел меня, распластанную, сбежались наставники, и мастер Брист завернул меня в плащ и на руках куда-то долго нес, а я боялась лишний раз пошевелиться, потому что жутко болело плечо, и руки, и спина, а во рту было так сухо, что казалось, я перед этим жевала горячий песок. Потом воспоминания обрывались, и снова я помнила себя уже на койке в лекарских палатах. Фелиция подсовывала мне под голову пухлую руку, заливала в рот какую-то едкую дрянь, которую я не могла глотать, но Фелиция быстро сообразила, что к чему, и попросту зажимала мне нос, и тогда сглатывать получалось само собой.

– Ну, что ж ты, пей, – мягко увещевала она, – самое плохое позади… Теперь главное – не скатываться в сны.

А я смотрела на потолок, где беспомощно и жалко замер паучок. Лучше на потолок, чем на Фелицию. У нее на запястье была какая-то болячка, она лопалась и сочилась гноем и сукровицей, а сама Фелиция по-прежнему смотрела на меня, как мясник на коровью тушу.

Мне ничего не хотелось. Ни есть, ни пить. Внутри образовалась пустота, как будто из меня выдернули нечто очень важное, и я невольно шарила пальцами по простыне, пытаясь нащупать… Во имя Всех! Мне не хватало его руки, его сильных пальцев, которые для меня были такими нежными. Его голоса, его запаха.

Пустота внутри, вот о чем следовало бы подумать.

Как будто раньше там была любовь, а потом ее не стало.

А может быть, такое случается, когда человек, которого хорошо знаешь, поворачивается к тебе совершенно новой и неприглядной стороной, и ты не знаешь, что теперь с этим делать. Принять его – или забыть навсегда, вычеркнуть из своей жизни, раздавить сами воспоминания? Так, как он раздавил то, что позволило нам встретиться.

Я не понимала, что со всем этим делать, и оттого было очень больно, я часами таращилась на трещины в потолке. Невозможно принять то, что Винсент вот так, запросто, убил мастера Шезми. Невозможно… верить в то, что он может получать удовольствие, причиняя боль другим. И тем не менее это было так.

…Ко мне приходили постоянно, я очень редко была одна. Первым пришел мастер Брист, подвинул себе стул и приказал:

– Рассказывай.

Он сидел и кивал, пока я размеренно излагала все, произошедшее со мной… с нами в Долине Сна, начиная от этой злополучной парной практики. Потом погладил меня по голове большой и теплой рукой и ушел. Через полчаса пришел Кодеус Клайс и потребовал то же. Пришлось рассказывать и ему. Мастер Клайс сидел еще долго и молчал, задумавшись. А мне было все равно, что он решит. Куда больше, чем ар Мориш, меня волновало то, что я, похоже, потеряла то светлое, что грело меня все эти дни в замке Бреннен.

– Мы его недооценили, – наконец подытожил Клайс. Он сидел в косых лучах солнца, и оттого глаза казались совершенно красными. – Мы считали его просто слизняком. Ни у кого не возникало даже предположения, что он зайдет так далеко.

– Кто – он? – слабо прошептала я.

– Ну кто, кто, герцог несостоявшийся, – сквозь зубы процедил Клайс. А потом взорвался: – Идиот! Я теряю уже второго сноходца!

«Почему – второго?» – сонно думала я.

– Мастер Брист придет ко мне еще раз? – тихонько спросила я, чтобы разбавить повисшую тишину.

Клайс окинул меня хмурым взглядом.

– Брист уехал из замка, ему нужно кое-что выяснить. Но, думаю, когда он вернется, многое станет ясным. Заодно и то, почему у тебя такая совместимость дара с этим недоумком. Всему должно быть здравое объяснение.

Он помолчал еще и поднялся со стула.

– Выздоравливай. И знаешь что? Пожалуй, я распоряжусь, чтобы кто-то дежурил рядом с тобой по ночам…

– Это связано с князем Долины? – вяло удивилась я.

– Нет, – Клайс сжал губы, – это связано с тем, Ильсара, что убийца все еще не найден, и он все еще в замке. А ты совершенно одна в лекарской. А такой дар, как у тебя…

Умолк и, кивнув на прощание, быстро вышел.

Потом… приходили многие. Габриэль, которая сидела рядышком, держала меня за руку и тихо плакала вместе со мной. Аделаида, которая пыталась меня расшевелить большой сдобной булкой с маком. Альберт, который очень деликатно пытался расспросить, что же произошло, но ничего не добился – мне не хотелось больше говорить о случившемся. Приходили и другие ученики, приносили что-то вкусненькое – кто печенье, кто зефир. Но все эти прекрасные вещи на языке неизменно обретали вкус пепла, смешанного с землей, а я все пыталась понять, отчего так болит душа и должна ли я принять Винсента таким, каков он на самом деле: чудовищем, качающим силу из страданий других.

Я пыталась – и не могла. В сердце кто-то выкромсал дыру, истекающую кровью. Я бы все отдала, лишь бы увидеть его снова. И все бы отдала, чтобы больше не видеть никогда.

Дни катились чередой. Наверное, мне становилось чуть лучше, но как-то медленно и неохотно. Фелиция недовольно хмыкала, заставляя меня принимать на ночь снадобье, чтоб ничего не снилось. И мне не снилось – ни разу, за исключением одной ночи.

Как это случилось, сама не знаю.

Я снова провалилась в привычное для меня место. Там были розовые кусты, но дома за ними не оказалось: обугленные развалины. Я ходила и трогала обгорелые бревна в надежде услышать хоть что-нибудь. А потом меня словно швырнуло совсем в другой сон, и я… увидела…

Совершенно обнаженное тело, подвешенное к потолку. Струйки крови, стекающие по светлой коже, они частыми каплями падали на пол, собираясь в лужицу. А перед телом стояла девушка в нарядном платье.

– Дай мне сдохнуть, – сказал Винсент.

– Э нет, – Флавия хихикнула и потерла руки, – ты об этом просишь, но еще никогда не хотел жить так сильно. За все надо платить, Винс. И за то, что ослушался, – тоже.

– Если ты не остановишься, я умру. И ты останешься совсем одна, – его едва различимый шепот заставлял меня корчиться от боли в том странном сне.

– Не оставляй меня! – крикнула Флавия и всхлипнула, совсем как девочка. – Не оставляй! Прости, прости меня!

Картинка сменилась другой. Теперь Винсент лежал на кушетке, укрытый теплым одеялом, а она стояла на коленях в изголовье и вливала ему в рот вино из серебряного кубка.

– Пей. Пей же! Иначе действительно умрешь, а я боюсь быть одна, ты же знаешь.

Я не понимала, что значили эти кошмары.

Дух Сонной немочи мстит Винсенту за то, что он меня вытолкнул в мир живых?

Но если Урм-аш имеет такую власть над Винсентом, он уже никогда не выберется из Долины…

Я проснулась в слезах и с чувством, что видела то, что не предназначалось для моих глаз и ушей.

Ох, Винсент. Зачем, почему мы встретились?

И, самое главное, как тебе помочь?

Потом я снова задремала, а когда открыла глаза, рядом с кроватью сидел Ригерт Шезми. Живой. Весь в бинтах. С повязкой на одном глазу. Но – такой же живой, как и я.

– Ильсара, – сказал он. Голос по-прежнему слабый и хриплый. – Мне сказали, что ты как-то плохо поправляешься. Надо стараться, девочка. После того, что мы с тобой видели, мы просто обязаны вернуться в строй.

– Вы… – пробормотала я. – Но ведь… он вас зарезал. Ударил ножом! Я… я видела!

Ригерт усмехнулся грустно, глядя на меня здоровым глазом.

– Ударил, да. Надо очень хорошо разбираться в предмете, чтобы ударить так, как он это сделал: по ребрам, много крови, очень больно, но… не смертельно, Ильса, видишь? Ты так и не поняла, что произошло? Он причинил боль мне, причинил ее тебе. Ему хватило полученной силы для того, чтобы передавить волю своего хозяина и вышвырнуть нас из той аномалии, из которой мы бы сами не выбрались.

Я промолчала. Происходящее казалось совершенно нереальным, а радость от того, что Ригерт Шезми жив и, судя по всему, весел и доволен жизнью, – подозрительно блеклой и вялой.

Так вот, значит, что на самом деле сделал Винсент. Тогда понятно, почему чудовище-Флавия так на нем отыгрывалась.

Ригерт наклонился вперед, к моему лицу.

– Что у тебя с ним, Ильсара? Не хочешь рассказать?

– С кем? – мяукнула я, чувствуя, как стремительно краснею.

– Князь Долины дважды оставил мне жизнь. И оба раза ты была рядом. Я не дурак, Ильса, хотя ты можешь считать меня таковым… ну, потому что никто из нас не верил в то, что у ар Мориша хватит масла на такую гадость… Девочка, что у тебя общего с чудовищем?

В первое мгновение я онемела, а потом поняла, что стремительно краснею, даже щеки защипало. Так всегда бывало, когда к ним приливала лишняя кровь. Ригерт Шезми молчал и внимательно смотрел на меня, а я… прикусила губу. Я не знала, что ему ответить.

Сказать, что не принимала снадобье и провалилась в снах к князю Долины?

Что он со мной занимался, учил читать, писать и считать? Рассказывал истории королевств? Научил видеть и ценить красоту, что вокруг нас? Приходил в мою комнату, и мы убегали к морю, и он меня целовал?

Слишком сладкая тайна, чтобы ей делиться с кем-то еще, и воспоминания, словно прикосновения перышком к обнаженной коже, такие трепетные, легкие и будоражащие кровь. Мое тело… оно помнило. Обжигающие прикосновения, его объятия, когда между нами лишь одежда. Ту предательскую слабость, от которой подгибаются ноги, и ту уверенность, когда знаешь, что он не даст упасть, удержит, крепко прижимая к себе.

А еще Винсент запретил рассказывать о нас, потому что это было слишком опасно для всех. В том числе для тех, кто ненароком узнает.

Я мотнула головой и торопливо заморгала, прогоняя прочь непрошеные слезы.

– Ильса, – едва слышно проговорил Ригерт, – девочка… я просто боюсь за тебя. Я… ничего не навязываю, но ты пойми…

Похоже, все мои мысли были написаны у меня на лбу, и наставник с легкостью их читал. Что ему ответить?

Хрустального шара с домиком внутри больше нет.

И, похоже, больше никогда князь Долины не сможет прийти ко мне. Так что…

– Ничего нет, – всхлипнув, выдохнула я, – ничего…

Теперь и правда ничего не было. И осознание этого оказалось настолько болезненным, что я съежилась под одеялом, повернулась на бок, отворачиваясь от Ригерта.

– Ильса.

Легкое прикосновение к плечу.

– Послушай…

Наверное, он все понял, даже без моих объяснений. И потому счел нужным предупредить:

– Это очень опасно, понимаешь? Вам еще не говорили толком о нем, но князь Долины принадлежит духу Сонной немочи. Мы так до сих пор и не знаем, сколько столетий он там, человек ли, да и был ли человеком. Но то, что мы услышали там с тобой… помнишь? Дух сказал, что боль восстанавливает силы князя. Это так. Подумай о том, скольких он убил. Подумай и о том, что в один прекрасный миг он тобой наиграется и тоже убьет.

Я промолчала и закрыла глаза. Не хотелось ни видеть, ни слышать наставника. Наиграется? Убьет? Что за глупости. Он специально это говорит. Винсент… совершенно не похоже, что он со мной игрался. Или все так и было, а я не понимала? Я окончательно запуталась. Но вместе с тем не удержалась и пробормотала:

– Почему вы не знаете, сколько ему лет? Это же брат Флавии, бывший владелец этого замка…

– Я в этом не уверен, – тихо сказал Шезми. – Нигде не сохранилось портретов ни Флавии, ни ее брата. Он мог лгать тебе, Ильса, если только ты с ним прежде разговаривала.

Разговаривала… Не только разговаривала, но ни капельки в этом не раскаиваюсь. Я лежала на боку, все ждала, когда же Ригерт уйдет, но он почему-то не торопился. Молчал, словно ждал от меня чего-то.

– Если, как вы говорите, князь играет нами, почему тогда он нас спас? – прошептала я.

– Потому что чем больше доверия, тем больнее потом, – уверенно ответил Шезми. – Такова его природа.

И неведомо, до чего бы мы договорились, но я услышала торопливые шаги Фелиции, она всегда ступала тяжело и немного шаркала одной ногой.

– Так, что тут у нас? – весело поинтересовалась она. – Мастер, не утомляйте девочку. Ей и так досталось.

– А мне что, не досталось? – буркнул Ригерт и заскрипел стулом, поднимаясь на ноги.

Я не стала оборачиваться, сделала вид, что заснула.

– Шли бы вы к себе, – проворчала Фелиция. – Она и без того плохо восстанавливается. Укус хорши та еще гадость.

– Ильса? – Он склонился надо мной, и мне больших усилий стоило, чтобы не разреветься, уткнувшись носом в подушку. Все то, о чем говорил Ригерт, словно разбередило едва затянувшуюся рану. – Отдыхай, – услышала тихое, – но все же подумай… обо всем. Не беспокойся, я никому ничего не скажу.

– Нечего говорить, – хрипло выдохнула я, – совершенно нечего.

И это могло стать чистой правдой.

Ригерт ушел, а Фелиция снова занялась мной. Она решила поменять повязку на плече, бинты присохли к краям раны, пришлось отмачивать. Потом она перебинтовала мне запястья, ее пухлые пальцы ловко порхали, управляясь с полосками чистого полотна. Я, уже по привычке, прикрывала глаза, чтобы не видеть болячку у нее на руке. От одного вида постоянно трескающейся коричневой корки меня начинало подташнивать. И почему Фелиция не забинтует ее? Настолько привыкла? Но раньше… ничего такого я не замечала.

– Вечереет, – бодро сказала женщина. – Кто сегодня у тебя дежурит?

Я пожала плечами.

– Может быть, Альберт?

Полные губы Фелиции растянулись в улыбке.

– Хороший мальчик. Он тебе нравится?

– Нравится.

– Я, когда на него смотрю, молодость вспоминаю, – голос лекарши сделался сладким до приторного, – конфетка, а не мальчик. Если понадобится снадобье от беременности, ты знаешь, у кого его брать.

– Спасибо, – я покорно кивнула, не желая ее разубеждать ни в чем. Пусть себе.

Мы были совершенно одни в лекарской палате. Я сидела, опираясь спиной об изголовье. Сквозь окно на пол падали розоватые лучи заходящего солнца, рисуя светлую дорожку по серому камню. Фелиция, подхватив таз с водой и старыми бинтами, направилась к выходу и там едва не столкнулась с мастером Бристом. Шустро шмыгнула в сторону, потому что Брист вошел широким шагом, ворвался, подобно темному вихрю. За ним процокала каблуками миниатюрная женщина средних лет, одетая роскошно, даже немного вульгарно. Я никогда не понимала, как можно носить платья с таким глубоким вырезом, что, казалось, грудь сейчас из него вывалится.

Я непонимающе уставилась на Бриста: мужчина улыбался, темные глаза довольно блестели. В общем, он имел такой вид, как будто только что проделал весьма важную и нужную работу. Или вырезал из дерева очередную спинку для стула.

– Ильса, – сказал он, продолжая улыбаться, – угадай, кого я к тебе привел?

И небрежным жестом пригладил седоватые волосы.

Оба они – наставник и незнакомка – остановились у моей кровати. Я мазнула взглядом по женщине. Роскошная, конечно, дамочка: в темно-синем бархате и кружевах, на каждом пальце по драгоценному перстню. И черные волосы уложены в сложную прическу, только тщательно завитые локоны по бокам обрамляют красивое породистое лицо. Аристократка, тут не ошибешься. Но зачем она здесь? Новая целительница? Так вроде бы не помираю…

Я пожала плечами, глядя на Бриста. И высказала предположение:

– Это новая целительница, мастер Брист?

Неожиданно плечи женщины мелко затряслись, как будто моя догадка ее рассмешила. Но стоило глянуть на ее лицо, и стало ясно, что она попросту плачет. Веки покраснели, и по старательно напудренным белым щекам покатились первые слезинки.

– Это герцогиня ар Мориш ар Дьюс, – глухо произнес Брист, и в его голосе мне почудились брезгливые нотки.

– А, – я встретилась взглядом с герцогиней, – вы из-за Тибриуса приехали? Ну так я ему ничего дурного не делала. И сказать мне ровным счетом нечего.

Взгляд у нее был… совершенно больной. Безумный. Зрачки почти поглотили радужку, и там, в этой темноте, бесновались такие страсти, что мне сделалось не по себе. Герцогиня всхлипнула, затем, словно опомнившись, быстро вытерла щеки кружевным платком. По палате поплыл аромат дорогих духов.

– Ильсара, – строго сказал Брист, – герцогиня приехала не к Тибриусу, она понимает, что несколько опоздала с воспитанием сына. Она приехала к тебе, потому что…

– Моя девочка! – вдруг просипела женщина, падая на колени перед кроватью. – Моя кровиночка!

– В общем, Ильса, это твоя матушка, – подытожил мастер Брист.

Еще раз глянув на герцогиню, он подмигнул мне, круто развернулся на каблуках и пошел прочь, оставив меня с этой явно не совсем нормальной дамой, которая вдруг вообразила, что у нее есть дочь и что эта дочь – я.

* * *

На Бриста стоило обидеться за то, что оставил меня наедине с герцогиней, которая, похоже, была не в себе. Сперва она ощупывала меня, как будто впервые видела, умоляюще заглядывала в глаза. Я терпела и, только когда она меня схватила за прокушенное плечо, зашипела от боли.

– Моя девочка, – бормотала она, – нашлась!

Женщина тихо всхлипывала, сглатывала слезы, то и дело промокала их платком, и черная краска, которой она подкрашивала ресницы, тоже потекла, размазалась уродливыми пятнами вокруг пронзительно-синих глаз – таких же, как у Тибриуса.

– Послушайте, – выдавила я, – мне кажется, вы ошиблись.

Герцогиня попыталась улыбнуться, но получился вымученный оскал.

– Девочка, мое сокровище…

– Да ну с чего бы мне быть вашим сокровищем, – буркнула я.

Женщина вздохнула и погладила меня по щеке – мягко, нежно… но я бы предпочла, чтобы так меня гладил Винсент, а не эта совершенно незнакомая мне дама.

– Ваш наставник представил мне неоспоримые доказательства того, что именно тебя подбросили на порог деревенского дома, – сказала она, все еще заглядывая мне в глаза.

– И… какие же?

– Пеленки. Пеленки с нашим гербом. – Она всхлипнула и судорожно выдохнула. – Та женщина… она их, оказывается, хранила как приданое своей дочери. Дорогое белье не выбрасывают… Ильсара. И она же рассказала мастеру Бристу, что именно тебя она нашла в этих пеленках. Моя бедная девочка! Сколько ты натерпелась…

Я уставилась на нее. Ну не может же быть этого! Просто не может!

– Подождите… не знаю, как вас зовут, герцогиня…

– Мама, я твоя мама, – запинаясь, подсказала она и схватила меня за руку. Как назло, именно там, где кожа была сведена кандалами.

– М-м-м… – Я споткнулась об это, казалось бы, самое простое слово. Я не могла его сказать этой женщине.

– Так вы… Вы правда уверены в том, что я… и Тибриус… и вы…

– Ты – моя дочь, – твердо повторила она. – Теперь, когда я смотрю на тебя… Ты – вылитая я двадцать лет назад. Вот, посмотри.

Она засуетилась, достала откуда-то медальон на цепочке, раскрыла его и подала мне. Там оказалась миниатюра, где была изображена… Ну не я, конечно. Но девушка, очень на меня похожая. Те же глаза, тот же нос, те же скулы. Великие Все!

В груди стремительно разливалось пламя, грозящее перерасти в бушующий вихрь. Неожиданно, н-да. Герцогиня! Оказывается, я – герцогиня, вернее, была бы ей, если бы не частица духа Пробуждения, во мне застрявшая!

Взгляд, помимо воли, скользнул к ухоженным белым рукам этой женщины. Вот она, сидит передо мной, такая самодовольная, холеная… А на что мои руки были похожи, когда я сюда попала? На что я была сама похожа? На чучело огородное, которое ночевало в амбаре, чтобы не замерзнуть.

Внутри меня словно кислотой обожгло, и я вдруг вспомнила, о чем говорила Альберту, Габриэль и Аделаиде. О том, что если встречу свою мать, то плюну ей в лицо.

…Не получилось.

Я просто струсила – как это, плеваться в герцогиню, в такую красивую, словно с картинки? Крестьянки не плюют в аристократок, они им кланяются. Это мне вбивали в голову всю мою жизнь.

И поэтому я просто замерла, сидя на кровати, а госпожа герцогиня все стояла на коленях, вцепившись мне в руки, и смотрела… Так смотрела, как будто хотела сожрать одними глазами, впитать меня в себя, поглотить.

Это было так странно. Когда-то я мечтала, что моя мать будет печальной принцессой, запертой в башне, а оказалось, что это уверенная в себе женщина, герцогиня, которая не нуждалась ни в чьей жалости – равно как не нуждалась, видимо, и во мне. А если она просто от меня избавилась? Тогда… Тогда я должна была ее возненавидеть – за все, чего по ее милости лишилась. И не в богатстве тут было дело, совсем не в нем…

Но почему-то ненависти тоже не было.

– Я все понимаю, – шептала она, а у самой – глаза побитой собаки, – тебе нужно время… Чтобы свыкнуться. Но я больше не хочу тебя терять, и без того уже потеряла сына.

Вот эти ее слова и вернули меня к действительности. Потеряла сына? Тибриуса, что ли? Но ведь…

– А что с сыном?

Герцогиня мотнула головой.

– Он… наказан. Сильно наказан, доченька. Не знаю даже, что будет с ним дальше.

– И вы, мать, так спокойно об этом говорите, – подозрительно прищурилась я. – Это ж наследник. Или уже нет?

– У меня есть еще дети, – она прикусила губу, глядя уже куда-то сквозь меня, – еще двое. Не отмечены никем из духов. А вы, вы с Тибриусом – первенцы…

– Мы с Тибриусом – первенцы, – пробормотала я.

Все это никак не желало укладываться в голове. Так, мешанина цветных лоскутов. Я – сестра Тибриуса ар Мориша. А ведь он меня ненавидел так сильно, что отдал хоршам. Интересно, наша дорогая мамочка об этом знает? Покосилась на нее. Нет, ничего не понять. Но видно, что очень и очень взволнована.

– Вы – моя первая двойня, – подтвердила герцогиня и всхлипнула. – Потом я родила еще… Но сейчас не это важно, моя девочка.

– А что – важно?

И, не давая ей опомниться, все же произнесла, медленно, тяжело роняя каждое слово:

– Важно то, почему я оказалась в деревне, не так ли?

– Да, наверное… – Она смутилась, даже румянец на щеках проклюнулся – Можно я сяду рядом с тобой?

– Почему нет, – выдохнула я.

По-прежнему невозможно принять все это. Великие духи, я – родная сестра ар Мориша. А ведь он мне чуть ли не подол задирал, грозился по кругу пустить. Полный раздрай в мыслях, не понимаю, как быть дальше, как себя вести… И по-прежнему все это похоже на дурную шутку.

Тем временем герцогиня поднялась и осторожно примостилась на краешке кровати, не отпуская моих рук. Для нее почему-то было важным держаться за них.

– Это не самая приятная история, – начала она, но я ее перебила:

– Вся моя история не самая приятная, герцогиня. Я бы сказала, что только здесь она чуть-чуть выправилась, да и то, к сожалению, это не ваша заслуга.

Она покачала головой, глядя на меня так горестно, что мне стало чуточку стыдно за свою черствость. Наверное, я должна пожалеть эту женщину? Все-таки она была уверена в том, что потеряла дочь… Но кто пожалеет меня?

– Ты не хочешь называть меня матерью, – тихо проговорила она и всхлипнула.

– Так вы все для этого сделали, – ответила я и мысленно себя поздравила. Это вместо плевка. Она ведь заслужила, правда? Ну, если сама отказалась от меня?

– Хорошо, – мягко сказала она, – это твое право, я все понимаю. Но моей вины в том, что тебя подбросили в деревню, нет.

– Рассказывайте, пожалуйста. Вы же видите, я не в самом лучшем состоянии, и уже устала. – Я откинулась головой на деревянное изголовье кровати.

И она рассказала. Тихим, мягким голосом, постоянно заглядывая в глаза, так, что мне под конец сделалось совестно. Наверное, она и в самом деле не была так уж виновата. Возможно, зря я ей наговорила гадостей.

А дело обстояло так.

– Меня выдали замуж за герцога в шестнадцать лет. Он был как раз на сорок лет старше, я была уже третьей женой – предыдущие две умерли, одна в родах, а вторая слегла с горячкой. Надо сказать, не слишком приятно было ложиться в постель с человеком, которому под шестьдесят.

Она задумчиво качнула головой, взгляд затуманился. Герцогиня вспоминала. А я подумала о Габриэль, которая с радостью уехала в замок Бреннен, лишь бы не выходить замуж… вот так же.

– Муж все ждал детей, но не получалось. Ни через год, ни через два, ни через три. Кажется, он меня ненавидел за это… А мне было все равно. Для меня жизнь закончилась. Его роскошный замок стал склепом. И ведь неправду говорят, стерпится – слюбится. Если человек противен, то никогда не стерпится и не слюбится. Муж мой… частенько бывал в разъездах, и однажды, когда его не было дома, на ночлег в замок попросился наемник. О, не такой же молодой, как я, но сильно моложе моего мужа. И я подумала, что вряд ли когда еще узнаю, каково это – любить крепкого, сильного мужчину. Я сама пришла к тому, чьего имени так и не узнала, и впервые за все эти годы мне было хорошо… А утром он уехал. Не знаю, что с ним сталось потом, но… Кое-что он оставил мне на память.

Я смотрела на блестящие черные локоны, закрученные пружинками, и уже не знала, что и думать. Поразительное легкомыслие – и одновременно безумная храбрость, вот так, в отсутствие мужа, лечь с незнакомцем.

Герцогиня посмотрела на меня с легкой улыбкой.

– Мой муж не был дураком, сразу сообразил, что тут что-то не вяжется. Не буду говорить, сколько унижений я вытерпела… Но, кажется, он понимал, что сам не может зачать наследника, и поэтому, когда родилась двойня, распорядился оставить мальчика, а девочку… утопить.

– Какой добросердечный человек, – не удержалась я.

– Ему не нужна была девочка, как я ни умоляла, как ни ползала перед ним на коленях. Он мне сказал, что наследника, так и быть, оставит и даже назовет своим, но никак не дочь. Все, что я успела сделать, – подкупила повитуху, чтобы она тебя вынесла из замка и растила сама. Но, видно, повитуха решила иначе, подбросив тебя на чей-то порог.

– А почему вы даже не спросили у нее, кому она меня оставила?

– Я ее больше не видела живой, – глухо ответила герцогиня. – Думаю, мой муж… В общем, твой след затерялся навсегда.

– Подождите, – я подобралась в кровати, – а как же… другие ваши дети?

– Они от моего второго мужа, – ровно сказала женщина, – первый умер довольно быстро. Наверное, от сердца. Или еще от чего.

Мы помолчали. Было что-то в рассказе герцогини, что меня зацепило, пустило острые коготки в душу и теперь царапалось там. И по-прежнему я не могла разобраться в себе. Должна ли я ее жалеть? Посочувствовать? Наверное, это тяжело, невыносимо ужасно, когда умирает ребенок, и еще хуже – вот так, столько лет гадать, жив ли он.

А она сидела безмолвно, жалкая, заплаканная, до боли сжимала мои пальцы, и в эти мгновения вдруг обрела сходство с той самой придуманной мной мамой, печальной и светлой, которая любила меня и жалела. Но то… были мечты. А в жизни, по крайней мере, сейчас, я не чувствовала ни особой жалости, ни любви к этой женщине.

– Послушайте, – сказала я, – вы ведь… понимаете, что я не могу вот так, прожив всю жизнь без вас, внезапно почувствовать дочернюю любовь.

– Я понимаю, – она кивнула, – но мне хочется хотя бы не быть тебе врагом. Ты простишь меня?

– Не за что прощать, – буркнула я, чувствуя, как горло сжалось в спазме.

– Я буду в замке еще несколько дней, мне позволили… Ты… не будешь против, если я навещу тебя еще? Вот так уж получилось, что оба моих первенца в замке Бреннен и оба страдают.

– А Тибриус-то чем страдает? – фыркнула я.

Мне показалось, что женщина вздрогнула всем телом.

– Мне уже рассказали, что он натворил, – голос прозвучал едва слышно. – Он наказан. И я ничего не могу с этим сделать, потому что сноходцы более не принадлежат своим семьям.

* * *

Альберт пришел, когда за окном совсем стемнело. Он уже не первый раз дежурил вот так, всю ночь. Кодеус Клайс решил, что меня нужно охранять даже в лекарских палатах – там, где я вынужденно ночевала одна. Иногда на соседней кровати оставался мастер Брист, и тогда сна почти не получалось, он всю ночь рассказывал мне истории. Пару раз приходил и сам глава замка, он устраивался на кровати так, чтоб сидеть, вытянув ноги, и всю ночь молча читал книгу.

Альберт всегда приносил мне что-нибудь: румяный и пахнущий горячей сдобой пирожок, или воздушное печенье в красивой обертке, или коробочку с зефиром. Жаль, но я ела и почти не чувствовала вкуса. В такие моменты почему-то особенно остро хотелось видеть на месте Альберта совсем другого мужчину.

Вот и сегодня он пришел и торжественно вручил мне картонную коробку с печеньем. Окинул придирчивым взглядом, спросил коротко:

– Как ты?

Картон под пальцами был чуть шершавым, приятным на ощупь и еще хранил тепло рук Альберта. Хороший он, этот парень, что бы там про него ни говорил мастер Брист. Никто, пожалуй, кроме него, не смотрел на меня с таким искренним сочувствием и пониманием, словно прочел мои самые-самые сокровенные мысли, и мысли эти не казались ему неправильными или противными.

Я улыбнулась через силу. Встреча с «любимой мамочкой» отняла все силы, в голове до сих пор сумятица, на сердце – раздрай и хаос. Я одновременно и жалела герцогиню, потому что она и в самом деле не была виновата в происшедшем, и продолжала злиться, в груди словно битым стеклом насыпали. Так ломко, хрустко и больно. Я была зла даже не на нее, а на все мироздание, на духов, за то, что так со мной обошлись.

– Я уже все слышал, – объявил Альберт, усаживаясь на соседнюю кровать. – Ну и как прошло?

Пожала плечами.

– Если ты о герцогине, то я не знаю, что тебе сказать. Мне до сих пор не верится, и я не знаю, как со всем этим быть.

Я все же открыла коробку, внутри оказалось нежное песочное печенье, присыпанное орешками. Интересно, откуда Альберт все это берет? Он так часто покидает Бреннен?

Альберт улыбался, на меня глядя, и эта улыбка его, совершенно кривая и неправильная, казалась мне чуть ли не самой красивой в мире.

– Ну в любом случае иметь в мамочках герцогиню куда лучше, чем вообще не иметь мамочки, – добродушно сказал он. – У тебя теперь денег полно будет. Купишь себе платья красивые, туфельки, украшения… что вы там еще себе покупаете.

– Это ж надо в город идти, – пробурчала я, жуя печенье.

– Съездим, все вместе, – заверил Альберт. – Но, чтоб ты окончательно поверила в нашедшуюся мать, я тебе вот что расскажу.

Я насторожилась. Ох, этот интригующий тон!

– Помнишь, мы стояли у аудитории Шиниас? Ты, я, Габриэль и наш недогерцог? Я еще тогда посмотрел на вас с ним и подумал, что вы как-то подозрительно похожи. Да, еще тогда, Ильса. И я решил, что такого не бывает случайно. Приложил некоторые усилия, раскопал, что женщина, принимавшая роды у его матери, как-то внезапно умерла из-за перерезанного горла. Это тоже показалось мне любопытным. Ну и, наконец, когда все заговорили о том, что твой дар идеально совместим с даром ар Мориша и они дополняют друг друга… Вот знаешь, такое часто бывает у близких родственников. Когда ар Мориш вернулся без тебя, весь в слезах и соплях, и клялся, что сделал все что мог… Знаешь, я ведь понимал, что он действительно сделал все что мог, чтобы ты не вернулась… В общем, когда мне сказали, что тебя нашли уже в замке, искусанную и едва живую, я подумал, что имеет смысл приложить еще некоторые усилия, и пошел к Бристу. Вот так наставник и поехал выяснять, кто и когда тебя подбросил той злобной бабе.

Он умолк, выжидающе глядя на меня. А я… ну надо же! Обычный парень, единственный из всех, заметил наше с ар Моришем сходство. Просто поразительно.

Откашлявшись, я проговорила:

– Даже не знаю, как тебя благодарить. У меня, правда, нет опыта, как это – быть герцогиней. Но в любом случае меня теперь никто не назовет свинаркой.

Альберт помрачнел, нахмурился.

– Да уж, никто.

– Как… его наказали? – спросила я через силу. – Снова выпороли?

Парень дернул щекой.

– Нет, Ильса. Ар Мориш теперь – замковый раб. Все как положено: в ошейнике и на цепи. Знаешь, какое преступление считается самым тяжким для сноходцев?

Я промолчала. Услышанное ломало хрупкие грани моего мира, в котором герцоги были недосягаемы и могли вытворять что угодно.

– Предательство, – выплюнул Альберт, – вот самое тяжкое преступление для сноходца. Предать напарника, бросить его в Долине Сна. Намеренно бросить, Ильса.

В палате повисла тишина. Я совсем растерялась. Нет, конечно же, ар Мориша надо было как-то наказать, чтоб больше неповадно. Но так?

– И это… надолго? – одними губами спросила я.

– До самой смерти, – твердо ответил Альберт. – А надолго или нет – как повезет.

…Потом я легла спать. Краем глаза я видела, как Альберт тоже улегся, укрылся шерстяным одеялом. Он задул свечу, и в палате стало совсем темно, только прямоугольник окна чуть светлел. Ночь была безлунной.

Я, стараясь не шуметь, ворочалась в постели. Сон не шел – слишком много всего за один день. Живой Ригерт Шезми, внезапно нашедшаяся мать… Мысли против моей воли крутились вокруг герцогини. Почему я так злюсь на нее? Она мало в чем виновата. Ей хотелось кусочек счастья. Вот она и урвала его у проезжего наемника. В том, что все так получилось со мной, виноват был только один человек, да и то он давно уж мертв.

Я пыталась представить, как мы с матерью будем подругами, – и не получалось. Не чувствовала я к ней ни толики тепла. Вот к той, придуманной мной печальной принцессе – чувствовала. А к герцогине – увы. Наверное, и не нужно себя заставлять кого-то любить? Любовь приходит сама, не спрашивая. В нашем с герцогиней случае такое вряд ли произойдет… что ж. Наверное, любить необязательно. Можно ведь просто поддерживать какие-то отношения, пусть и самые поверхностные. Иногда обсуждать погоду. Или последнюю моду на кружева…

Так, незаметно, я сползла в сон, но он, вопреки принятому снадобью, оказался отвратительным. Мне мерещилось, что старый и страшный мужик орет: «Утопить!» и с размаху швыряет меня в холодную реку, и я все вижу из-под мутноватой воды. Вместо лица – расплывчатое пятно, оно берется рябью… А я задыхаюсь, легкие жжет, и не могу вдохнуть, потому что вдохнуть – значит умереть.

– Ильса!

Я с криком оттолкнула от себя кого-то.

– Ильса, не бойся, это я! Ну что ж ты? Кошмары снятся? А как же настойка?

Это был Альберт. Он обхватил меня за плечи, встряхнул, заглядывая в лицо. Я потерла глаза. Да, пропади все пропадом, кошмары. Немудрено, после ужаса, рассказанного герцогиней.

– Ты плачешь… – Он провел пальцами по моей щеке. – Не надо, Ильса. Сейчас что-нибудь придумаем.

Я не успела возразить, когда Альберт пересел ко мне на постель, а затем и вовсе вытянулся на ней.

– Давай, иди сюда, – усмехнулся он. – Да не бойся, так тебе лучше будет. Знаешь, вдвоем не так страшно.

Кровать была широкая, вдвоем мы отлично поместились. Я положила голову на руку Альберта, чувствуя под щекой упругие мышцы, и он укрыл нас одеялом.

– Все, спи, – прошептал, – закрывай глаза и спи. Вот увидишь, кошмаров не будет.

Я невольно всхлипнула и, вынырнув рукой из-под одеяла, погладила его по колючей щеке.

– Спасибо тебе. Ты – единственный, кто ко мне относится так и ничего не требует взамен.

– Единственный ли? – В голосе Альберта появилось колючее ехидство.

Я промолчала.

Но, надо отдать должное, рядом с Альбертом засыпалось куда лучше. У него было горячее и тренированное тело, я повернулась на бок, прижалась к теплому боку спиной.

Стало спокойно и уютно. И воспоминание о кошмаре попросту утонуло в этой приятной жаркой тьме.

Снилось… что-то очень странное. Очень горячее и совершенно неприличное. Я не видела в деталях, но знала, что рядом со мной Винсент. Его руки выписывали обжигающие узоры по телу, а я… я знала, что на мне нет ничего, но при этом не было страшно. Скорее, любопытно и о-очень приятно. Еще приятнее, чем когда мы целовались в тайном тоннеле замка.

Я закрывала глаза, во сне, и чувствовала каждый поцелуй – на шее, и ниже, и еще ниже…

Что он со мной делает, отчего я таю в его руках? Уверенные касания на внутренней стороне бедра, и его пальцы… там. И медовая тяжесть как будто стекает вниз живота, скручивается спиралью. Я задыхаюсь, мне хочется кричать от переполняющих новых ощущений. И в тот миг, когда мой сон взрывается сладким удовольствием, я чувствую на горле жесткие пальцы. Винсент… Он зол, хмурится, глаза поглотила тьма. Но все равно красивый… Мой. В следующий миг, я еще не успела отдышаться, он впивается в мои губы, целует жестко, грубо, как будто его цель – просто быть во мне, стать частью меня. Но даже это, как ни странно, приносит наслаждение, и там, во сне, я отвечаю на поцелуй, я тянусь к Винсенту руками, чувствую под ладонями сильное тело. Он отрывается от меня, дышит тяжело и рвано.

– Почему ты в постели с другим? – шипит. – Кто я для тебя, Ильса?

…Утреннее солнце заливает лекарскую палату. Я жмурюсь, одновременно понимаю, что в кровати совершенно одна. Альберт ушел.

* * *

И больше мне ничего такого не снилось, ни разу. Я валялась на больничной койке, по оконному стеклу барабанили первые осенние дожди. Горькие снадобья, алчные взгляды Фелиции, от которых хотелось закутаться с головой в одеяло, по ночам – зыбкий, мутный сон без сновидений, но с пониманием, что рядом обязательно дежурит кто-то из наставников или Альберт. Меня по-прежнему навещали Габриэль и Аделаида. Габриэль обязательно приносила мне книги, много книг, я столько прочитала в те два месяца, проведенные в лекарских палатах! Аделаида принесла шерстяные нитки и учила меня вязать на спицах, так что к концу своего невольного заточения я связала всем друзьям по теплому шарфу. И еще один, но не для себя – а для того, кого не видела так давно, что, к собственному ужасу, начала забывать, как он выглядит.

Вот так и получалось, что тоска по Винсенту никуда не делась, но сам он исчез и больше не появлялся. Вечерами я пыталась восстановить в памяти его облик, но уже не получалось, и вместо лица осталось непонятное расплывчатое пятно. Место, которое он занимал в моей душе, постепенно заполняла ледяная, высасывающая все силы пустота. И так хотелось его увидеть еще хоть разочек, прикоснуться ладонью к гладкой щеке, повиснуть на шее, уткнувшись носом в плечо! Многое бы отдала за это. Но что-то безжалостно подсказывало, что Винсента я больше не встречу, и от бессилия что-либо изменить хотелось выть и царапать ногтями стены.

Пару раз я думала и о том, что должна отправиться в Долину Сна и найти его там. Но я сама ходила, придерживаясь за стену, – такая слабость была во всем теле. Какое уж тут путешествие в столь опасное место, как Долина? А позже… я поняла, что смирилась. Если Винсент был жив и не пришел ни разу, значит, не так уж я ему и нужна. Или его все-таки убил дух… Темнота в душе разрасталась, пятная чернильными щупальцами все то светлое, что еще оставалось в памяти.

Мне в самом деле было плохо, даже несмотря на то, что полукруг из глубоких колотых ранок от зубов хорши наконец затянулся розовенькой кожицей.

Несколько раз меня навещала герцогиня ар Мориш, которую, как я выяснила, звали Изабель. Я так и обращалась к ней, язык не поворачивался называть ее мамой.

Она придвигала себе стул, садилась рядом и, снова глядя на меня как побитая собака, заводила разговор о какой-то совершенной чепухе. О том, какие приемы устраивают в замке ар Мориш, о том, как она выбирает ткани для пошива платья, об украшениях… Правда, об украшениях я слушала с удовольствием. Закрывала глаза и представляла себе груды сверкающих камней – изумрудов, редких звездчатых сапфиров, рубинов, бриллиантов… Это была заслуга Винсента, что я вообще понимала, о чем идет речь.

Изабель была пустоватой женщиной, как мне казалось, либо же она просто не решалась говорить со мной о вещах более серьезных, чем фасоны оборок на юбке. Еще она не была лишена тщеславия, по крайней мере с удовольствием рассказала парочку эпизодов из своей жизни, когда за ней волочились вельможи. Такое внимание герцогине очень льстило, особенно учитывая ее статус добродетельной и замужней женщины. И, возможно, все эти повествования повергали бы меня в благоговейный трепет, встреться мы раньше – тогда, когда я не знала ничего иного, кроме тяжелой работы в огороде и ухода за скотиной. Но встретились мы с Изабель уже после того, как меня учил князь Долины, и теперь я очень ясно видела разницу между тем, что рассказывала Изабель, и тем, что излагал Винсент.

Винсент пытался научить меня видеть и понимать чуточку глубже, чем это, по-видимому, принято у женщин высшего круга, да и у женщин вообще. Мысли Изабель – то ли в силу полученного воспитания, то ли в силу ее врожденных качеств – дальше тряпок и несчастных ухажеров попросту не шли.

Потом она сказала, что вынуждена вернуться в имение. Двое других детей ждали ее там. На прощание она погладила меня по волосам и осторожно приложилась губами к щеке.

– Знаешь, – сказала она, – мне жаль, что духи отобрали у меня двух первенцев. Мне жаль, что жизнь сложилась именно так и ты вряд ли назовешь меня матерью когда-либо. Но каждый из нас в руках духов, милая, и все, что нам остается, – просто положиться на их волю.

Я вздохнула, посмотрела на ее красивое личико – все еще очень красивое, Изабель могла дать фору любой молоденькой красотке. А мне герцогиня представилась дорогой фарфоровой куклой: изысканная оболочка и пустота внутри.

– Не печальтесь. – Пересилив себя, я все же погладила ее по руке. – Вы жили столько лет без меня, так что мое внезапное появление уже ничего не изменит. Тем более что во мне – дух Пробуждения, а у вас есть еще дети.

– Да, – задумчиво сказала она, глядя сквозь меня, – ты права, деточка…

Наверное, где-то там она уже видела, как вернется к себе в замок, как будет обнимать тех двоих детей, с которыми прошла весь путь материнства от самого начала. Кто я? Так, внезапно выживший ребенок, которого она похоронила в душе много лет назад. Ребенок, который ее никогда не знал и вряд ли поймет теперь.

Очень скоро мы расстались, и на прощание Изабель сунула мне в руки туго набитый мешочек, «чтобы я ни в чем себе не отказывала». Глупая. Сноходцы и так ни в чем себе не отказывают, у меня накопилось уже достаточно благодаря содержанию, которое мне обеспечил мастер Брист. Но я не стала отказываться от денег герцогини, потому что чувствовала: это – ее попытка откупиться от собственных злых духов.

Потом меня все же отпустили из лекарских палат, и я вернулась в нашу с Габриэль комнату. В тот же день – теплый осенний день, когда нежаркое солнце купалось в золоте листьев клена, единственного дерева посреди замкового двора, – я спустилась вниз. После сидения в четырех стенах хотелось просто куда-то идти, с чистым небом над головой, с дорогой под ногами, уводящей вдаль… Но дороги не было, замок Бреннен позволяет выученикам ходить лишь по дорогам Сна. Была брусчатка, гладенькая, разноцветная. Были редкие адепты, тоже прогуливающиеся после обеда, а кое-кто спешил на занятия. Я побродила немного, с наслаждением вдыхая воздух, напитанный нежарким солнцем, сыростью и отголосками соленых волн, спустилась к конюшням… И увидела его.

В грязном оборванце, ворочающем вилами солому, едва ли можно было узнать блистательного Тибриуса ар Мориша. Я-то и признала его только по черным спутанным волосам и ледяным глазам, таким светлым, ярким, словно топазы, на грязном и загорелом лице.

Он оглянулся, увидел меня, передернул плечами и продолжил свое занятие. А меня словно духи вперед подтолкнули, я подошла ближе. Откуда-то жила во мне уверенность, что больше ничего он мне не сделает, – но уверенность эта отдавала полынной горечью и печалью. Я не желала Тибриусу такой участи, я никогда не хотела, чтоб мы стали врагами. Я была бы счастлива, сумей отмотать время назад, мы бы впервые встретились в той карете, и он вел бы себя по-иному…

– Ты повидался с матерью? – тихо спросила я в спину.

Под грязной, промокшей от пота рубашкой перекатывались тугие мышцы, но сквозь истертую ткань я увидела рубцы, иссекшие спину неслучившегося герцога.

Ответом мне было тягостное молчание. Тибриус даже не обернулся.

– Ты… знаешь, что и сам не совсем герцог, и я твоя родная сестра? – я невольно заговорила громче.

Он передернулся, как будто увидел перед собой или вспомнил какую-то совершенную дрянь.

– Почему ты бросил меня умирать в Долине? Ты ведь задумал это с самого начала? Не стыдно тебе бросать беззащитную девчонку на съедение тварям? – Говорить об этом было тяжело, каждое слово застревало в горле, а потом падало, словно камень.

Я поняла, что дрожу. И снова переживала былое: мелово-белые лица хорш, их зубастые пасти и обсидианово-черные глаза, непостижимо прекрасные в своей жути.

Мой брат… Я только сейчас обратила внимание, что под волосами у него на шее – грубый кожаный ошейник, пристегнутый к длинной цепи, а цепь, в свою очередь, закреплена на конце вбитого в землю колышка. В деревне так оставляли коз пастись, иногда они умудрялись выдернуть колышек и убежать, а иногда наоборот, могли намотать на него веревку и были вынуждены топтаться на одном месте.

Тибриус ар Мориш, так ни разу и не обернувшись, отставил вилы, прислонив их к стене, а сам ушел внутрь конюшни, старательно прикрыв за собой дверь. Захлопнуть ее не позволила цепь, протянувшаяся следом как гадюка.

Глава 9

Осенняя ярмарка

Город Филтон, располагавшийся в двух часах езды к северу от Бреннена, по сути был большой деревней, но при этом с ратушей и большой площадью, а потому имел полное право именоваться городом. Каждую осень в Филтоне проводили традиционную ярмарку, где, по словам Аделаиды, можно было купить все. Начиная от меда и заканчивая дорогими бриманскими кружевами, которыми, как поговаривают, оторочены все нижние сорочки нашей славной королевы, а заодно и портки не менее славного короля.

Я не хотела на эту ярмарку, слишком больно и тоскливо, когда вокруг веселье, а у тебя вырезали тот кусочек души, где жила любовь. Я даже обрадовалась, что все уедут, я останусь одна, и никто не будет меня тормошить, можно сколько угодно сидеть на окне и, глядя на далекую кромку леса, вспоминать домик среди роз. Но Габриэль проявила все свое аристократическое упорство, расписывая прелести этой ярмарки, а затем, видя, что меня совсем не впечатлила перспектива приобрести панталоны из самого тонкого варнейского хлопка, попросту уперла руки в бока и объявила, что обидится, если я не поеду. Пришлось соглашаться.

И вот теперь мы вчетвером тряслись по ухабам на дрожках, запряженных двойкой замковых меринов. Альберт правил, Габриэль сидела рядом с ним, а мы с Аделаидой расположились сзади.

Габриэль оказалась права, заставив меня поехать: стоило нашей повозке выехать за ворота замка, как я оказалась буквально захваченной мягкой, нахлынувшей со всех сторон золотой осенью. Внутри Бреннена она не ощущалась так пронзительно-остро, там, в замке, вокруг были только каменные стены, единственное дерево, а наверху – небо, загнанное в раму из башен и замковой ограды.

Теперь же небо опустилось на меня огромной чашей. Впереди, меж невысоких холмов в рыжеватых кустиках, вилась охряная лента дороги, и там я видела и туман, собравшийся в низине, и замершие в нем деревья, похожие на нахохлившихся мокрых куриц, и растущую у подножия холма одинокую сливу с нарядной багряной листвой. А высоко в небесной сини на юг тянулся клин диких гусей, зовя с собой и навевая легкую и светлую грусть.

Солнце взошло недавно, выкатилось наливным яблоком из дымки, клочья тумана съеживались, оседая на траве росой, и снова и снова гоготали в небе гуси. Было прохладно. Я поначалу ежилась, до тех пор, пока Аделаида не укутала меня половиной своей шали.

В душе постепенно просыпалась радость – оттого, что наконец появилась возможность побывать еще где-то, за пределами Бреннена, и оттого, что вокруг все так величественно-красиво. А может быть, отогревшись в шали подруги, несмело поднимало голову предчувствие: хоть Винсент и не появлялся более, но вдруг еще ничего не закончено – а все только начинается.

Глядя в спины Альберта и Габриэль, я видела, что они переговариваются друг с другом. При этом их лица сильно сближались, почти соприкасаясь, и я лениво размышляла о том, что наверняка у них какие-то чувства, пусть и прячут их старательно, и не будь Габриэль сноходцем, то они бы с Альбертом могли пожениться. И тут же одергивала себя: если бы Габриэль не была сноходцем, она никогда бы не встретила Альберта, а вышла замуж за старого маркиза и потом, уподобившись моей матери, от отчаяния завела молодого любовника…

– Вот видишь, – наконец сказала Аделаида, – а ты не хотела ехать. Хорош сохнуть по нему.

Ее слова вырвали меня из состояния сонного спокойствия. Я осторожно поглядела в лицо Аделаиды – круглое и такое доброе.

– Я… не сохну ни по кому.

– Да ладно, – она покачала головой, – по тебе видно, что ты постоянно о ком-то думаешь. Как в полусне ходишь. Знаешь, я никогда не спрашивала тебя, да и не мое это дело, но… он ведь не из Бреннена? Кто-то извне?

Я невольно прижалась к теплому боку Аделаиды. Снова сделалось больно. Зачем она мне напомнила? Но, верно, все же надо с кем-то поделиться, тем более что больше нет никаких сказочных снов.

– Знаешь, – сказала тихо, – это выглядит странно, но… Он был из моих снов.

– А теперь сны ушли? – уточнила она.

Я кивнула.

– Ну и хорошо. Сны – это обман, Ильса. Не надо им верить. А если он ушел, то и к лучшему. Будет и другой, только уже настоящий.

Она ни капельки не смеялась надо мной, и поэтому, все так же завернувшись в край большущей шерстяной шали, я положила голову ей на плечо. И как-то стало спокойнее.

…Когда мы стали подъезжать к Филтону, дорога, что извивалась впереди змеей, влилась в королевский тракт, прямой и широкий, как спинка трона. И там уж стало не до любований красотами осени: тракт был людным, здесь скрипели медленные и груженые телеги, по обочинам шли крестьяне. Очень редко пролетала мимо легкая двуколка, и тогда я успевала заметить кокетливо повязанный бант, дорогой сюртук нараспашку, край подола пышной юбки в рюшах и тесьме. Простого люда было куда больше. И все они что-то тащили в Филтон, как я поняла, именно на ярмарку.

Обернувшись, Габриэль мне подмигнула. А я заметила, что Альберт держит ее за руку, но при этом они сидят так, словно между ними ничего и нет.

– Ильса, я как-то была в Филтоне! – крикнула Габриэль, чтобы перекрыть весь гомон большого тракта. – Я тебя отведу в лучший магазин белья. В конце концов, тебе семейство ар Мориш отщипнуло золотишка… И сегодня ты поймешь, как иногда полезно для здоровья и нервов потратить немного денег!

Я невольно улыбнулась. Пожалуй, она права. Я до сих пор понятия не имею, как это – просто что-то себе купить…

* * *

Филтон оказался, на мой взгляд, просто огромным, распластанным по земле во все стороны, точно большое глиняное блюдо. Дома, сплошь одноэтажные, лепились друг к другу так, что лишь в некоторых местах виднелись узкие щели, черные и грязные. Улица – та, по которой мы ехали, – была широкой и вымощенной брусчаткой, а от нее во все стороны разбегались узенькие кривые улочки, такие узкие, что крыши домов почти сходились над ними.

Потом, уже перед центральной площадью, началось такое столпотворение, что Альберт предложил нам пройтись пешком, пока он найдет местечко, чтобы привязать лошадей. Что мы и сделали. И уже потом, шагая вдоль низких окон, Габриэль, хихикая, сказала:

– Ну надо же, такой крошечный городишко, а столько народу.

А я-то уверилась, что Филтон – большой…

Народу было в самом деле очень много, самого разного, толпа – пестрая, как рысья шкура: тут вам и наряженные купчихи, и толстые лавочники, у которых пузо выпирает меж пол сюртука, и визжащая суетливая детвора, и деревенские, явно приехавшие на ярмарку, и неприятного вида оборванцы с липким взглядом, от которого по коже бегут неприятные мурашки. Чтобы не отстать и не потеряться, я вцепилась в локоть Аделаиды, она, в свою очередь, держалась за Габриэль, которая уверенно вышагивала вперед и даже пару раз свернула, почти не задумываясь.

– Все, мы на месте. – Габриэль остановилась, сдула непослушный локон, упавший на лицо. – Ильса, иди сюда, ко мне поближе. Сейчас буду тебе рассказывать, где здесь что.

Я сообразила, что мы добрались до центральной площади Филтона: над бурлящим людским морем возвышалась каменная ратуша, светло-серая, украшенная резьбой. Бордовая черепица придавала ей нарядный, веселый вид; и еще более нарядной башня казалась оттого, что под самой крышей красовались большие круглые часы. Первые механические часы, которые я увидела наяву! Винсент показывал мне их на картинках, конечно, но то ведь было во сне.

– Значит, так, – Габриэль весело потерла ладони, – мы сейчас пойдем по магазинам. По женским магазинам, Ильсара.

– А я бы уже перекусила, – кротко заметила Аделаида, но Габриэль только руками на нее замахала.

– Ты можешь идти и ждать нас в таверне, «Поваренке», – сказала она. – Это приличное место, отребье туда не пустят. Альберт, кстати, тоже туда пойдет, когда лошадей пристроит… В общем, Ильса, слушай меня. Во-он тот магазин – белье. Он нам понадобится.

Я проследила за ее рукой – на углу ближайшей улицы расположилась лавка с очень высокими и широкими окнами с прозрачными стеклами. За стеклами на манекенах были развешаны корсеты, панталоны и… еще много чего, я даже не знала толком, как все это называется.

– А потом мы зайдем в магазин банных принадлежностей, это следующий, – с придыханием продолжила Габриэль, – я уже давно хочу пополнить запас розового масла.

– А что там еще есть? – Я все еще озиралась по сторонам.

В такой толпе… не привыкла я к этому, чувствовала себя неловко. А еще мне казалось, что кто-то постоянно на меня смотрит. Прячется за широкими крестьянскими спинами – и смотрит неприятно так, недобро.

– Мыло есть, – ответила подруга, – баночки с кремом, такие славные. Смягчающий крем, отбеливающий… хотя тебе отбеливать нечего, у тебя ни пятен, ни веснушек.

Она вздохнула, словно о чем-то размышляя. Потом добавила:

– Зайдем еще в лавочку, где снадобья лечебные делают.

– А что с тобой?

– Ничего, – она отмахнулась, но я успела заметить тревожный блеск в карих глазах, – ну что, пойдем?

– Я, пожалуй, начну с второго завтрака, – беззаботно заметила Аделаида, – если что, то я в «Поваренке».

На том и порешили. Аделаида удалялась с достоинством большого грузового корабля, бороздящего морские просторы, а мы с Габриэль, словно рыбацкие лодочки, суматошно продирались сквозь толпу, работая локтями. Хорошо еще, она тащила меня за руку, потому что я растерялась. Кто-то больно наступил на ногу, еще кто-то ткнул локтем в спину. Разозлившись, я и сама кого-то оттолкнула.

– Эй, осторожнее… корова!

Рот мгновенно наполнился кислой и вязкой слюной, я невольно втянула голову в плечи. Ко мне повернулся рыхлый рыжий здоровяк, злобно уставился свиными глазками. А я, опустив лицо, еще активнее заработала локтями, торопясь за Габриэль, да и вообще, убраться отсюда как можно скорее… чтобы он меня не узнал. Хоть бы он не узнал!

Хоршев Дэвлин.

За какими духами его понесло на ярмарку?

Вот почему всегда так, стоит мне захотеть чего-то хорошего, как обязательно приключится неприятность?

С ловкостью мыши, удирающей от кота, я юркнула меж двумя дородными купчихами – и мы с Габриэль наконец очутились перед лавкой с нижним бельем. Я быстро вытерла холодный пот со лба, оглянулась – Дэвлина не было видно. По крайней мере он за мной не пошел, и оставалась надежда, что не узнал. Хотя… как он меня узнает? Нет больше той оборванки, вместо нее – молодая барышня в строгом платье, с гладкой прической, с чистым лицом…

Но чей-то взгляд я чувствовала на себе постоянно. Стало тревожно и нехорошо… и как будто душно, словно собиралась гроза.

Габриэль решительно толкнула дверь. Звякнул колокольчик, вырывая меня из болота моих страхов, и я поспешила вслед за подругой.

В самом деле, отчего я так испугалась Дэвлина? А даже если бы он меня и узнал, что с того? Я больше не их служанка, я – адепт замка Бреннен. И ничего он мне не сделает, даже если захочет.

* * *

Раньше меня частенько посылали в деревенскую лавку, то за холстиной, то за горчицей, то за леденцами для Милки. Бывало, приду и топчусь долго у порога, потому что башмаки грязные, а босиком тоже не хочется по плохо струганному полу… А потом бегу домой с этим хрустящим пакетом коричневато-прозрачных леденцов и зубы до хруста сжимаю, чтобы не залезть в пахнущий мятой сверточек и не утащить парочку. Этого делать нельзя, поскольку лавочник знает, что матушка всегда покупает ровно тридцать конфет, и матушка знает, что лавочник их точно отсчитывает. Поэтому, если хоть один пропадет, быть мне битой, и я бегу, спотыкаюсь, чтобы поскорее избавиться от этих проклятых леденцов, чтобы не видеть их и не ощущать навязчивый аромат. У матушки рука тяжелая, конфеты того не стоят.

Воспоминания нахлынули, плеснулись едкой волной, я по привычке задержалась на пороге – привыкла, что башмаки грязные! – и даже съежилась, невольно ожидая окрика лавочника, но… вместо этого услышала шепот Габриэль:

– Ты чего, Ильса? Это всего лишь лавка, проходи.

Навстречу нам выплыла богато одетая дама средних лет, в платье из темно-коричневого искристого бархата с белоснежным воротничком и манжетами, с прической буклями. Все в ней было с оттенком шоколада: и глаза, и волосы, и платье.

– Чем я могу вам помочь? – голос приятный, глубокий. А у меня в ушах все еще вопли нашего деревенского лавочника, словно доской по ржавому тазу.

Так странно. Я уже несколько месяцев в Бреннене, а все не могу забыть.

– Нам с подругой нужно обновить белье, – весело сказала Габриэль. – Покажите нам, пожалуйста, что-нибудь… что мужчинам будет нравиться.

Я глянула на нее с невольным удивлением, но потом вспомнила, как они с Альбертом держались за руки. Неужели Габриэль отважится на что-то такое?

Но подруга хранила такой безмятежный и беззаботный вид, что даже спрашивать стало неловко. А потом шоколадная дама принялась вываливать на нас груды роскошных вещей, каких я не видела никогда в жизни. Габриэль с удовольствием пропускала в пальцах шелка и кружева, нижние сорочки, тонкие, словно паутинка, панталончики, отороченные широким кружевом, шерстяные чулки, которые хоть и были теплыми, но при этом оставались тонкими и гладкими на ощупь. Через некоторое время, валясь с ног от усталости, я все-таки выбрала себе несколько нижних рубашек, панталон и две пары чулок. Расплатилась и ждала, глазея в окна на пеструю толпу, пока Габриэль заканчивала примерку корсета.

За окном по-прежнему было очень и очень людно, ярмарка походила на растревоженный муравейник. Пестрое мельтешение толпы навевало дремоту, и в какой-то миг я поймала себя на том, что просто стою и смотрю куда-то в пустоту, мимо снующих туда-сюда людей. А там, за ними, кто-то стоит неподвижно, кто-то в темном сюртуке… И смотрит прямо на меня сквозь стекла витрины.

Я дернулась, словно рыба на крючке. Всматривалась до рези в глазах. Темный силуэт был все там же, не двигался с места, и мне казалось, что и лавка, и Габриэль, и шоколадная дама – все поплыло куда-то в сторону. Вмиг все стало неважным и совершенно ничего не значащим.

Я узнала этот силуэт. И, кажется, даже увидела лицо в обрамлении пепельно-русых волос, рассыпавшихся по плечам.

– Винсент, – прошептала я.

И все так же, не отводя взгляда от витрины, боясь его потерять, шагнула к выходу.

– Эй, ты куда? А я? – пискнула подруга.

– На улице подожду, что-то мне душно.

А сама – быстрее, быстрее… Успеть, пока он не ушел.

Он ведь не просто так стоит посреди толпы и на меня смотрит?

Я не помнила, как вылетела за дверь, как рванула в самую гущу толпы, потому что он все еще был там и ждал меня. Наверняка именно его взгляд я чувствовала все это время! О-о, почему он не подходит? Не может? Не хочет? Обиделся?..

– Винсент! – крикнула я в толпу. – Да пропустите же!

Но как-то так получилось, что меня оттеснили в сторону, к домам; передо мной медленно ехала телега, груженная тыквами. А потом кто-то больно схватил за плечо, дернул назад, я едва не упала, чуть не выронила бумажный пакет с покупками.

– Эй! – Возмущенно обернувшись, я вдруг поняла, что язык одеревенел от застарелого страха.

На меня сверху вниз насмешливо смотрел Дэвлин.

– Ну здравствуй, Ильса, – и гаденько так ухмыльнулся, блестя свиными глазками, – я смотрю, ты прямо принцесска. Едва узнал.

– Пусти, – я резко дернула плечом, – не тронь меня, понятно? Я сноходец.

– Да знаю я, – сказал он добродушно и даже руку мою отпустил. Мол, зла тебе не желаю.

Но я не верила. Слишком хорошо въелись в память все его гадости, все щипки, пока никто не видит, потные трясущиеся ладони, дрянной запах изо рта…

– Я здесь с друзьями, – выдавила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

А сама его рассматривала. Дэвлин приоделся к ярмарке, был в сюртуке из добротного сукна и новенькой белой рубашке, которую, впрочем, уже заляпал чем-то жирным. Кажется, он еще сильнее растолстел с момента нашей последней встречи. Рыжие сальные волосы беспорядочно падали на широкий лоб, за лоснящимися щеками ушей не видно.

– Да ладно тебе, – он тоже внимательно разглядывал меня, – смотри-ка, стоило тебя отмыть, так ты и выглядишь… сносно.

Понятное дело, ему очень хотелось меня унизить. В его глазах я всегда выглядела сносно, иначе он не пытался бы меня зажимать по темным углам.

– Дай пройти, – решительно сказала я.

– А как же поболтать? – Рыжие брови встали домиком. – Неужто тебе неинтересно, как там наша матушка?

– Думаю, неплохо, – тут я не удержалась от колкости, – на все деньги, что вы за меня получили.

– Двух коров купили, – радостно сообщил Дэвлин.

…А пока я с ним треплюсь, Винсент уйдет. Не будет меня ждать.

– Мне надо идти, – процедила я, вертя головой и пытаясь понять, где же Винсент.

Ощущение взгляда еще не пропало, но силуэта в толпе я больше не видела.

– Вот так торопишься, курочка?

И тут случилось то, чего я, в общем-то, ожидала, но надеялась, что ничего подобного не случится. Дэвлин сгреб меня лапищей в охапку, дернул на себя и потащил к ближайшему проему меж домами.

– Пусти! – взвилась я. – Подлюка! Отвали!

Больно наступила ему каблуком на ногу, но он лишь зашипел, зажал мне вонючей ладонью рот и нос.

– Ах ты, маленькая стерва! Что, думаешь, я с тобой просто так расстанусь? Даже не пощупав тебя, такую чистенькую?

Он прижал меня к себе спиной, так что я даже умудрилась ткнуть его локтем под ребра, как учил мастер Брист. Но страх, липкий, мерзкий страх отнимал силы. Наверное, я ткнула его недостаточно сильно, Дэвлин лишь хрюкнул и в очередной раз пробормотал ругательство. Я выронила пакет с бельем, вцепилась ногтями ему в предплечье, повисла всем весом… А он меня волок без особых усилий. Здоровый деревенский вол, чтоб его хорши разорвали! И никто, никто не счел нужным вмешаться, я видела, как люди отводят глаза, словно им не хочется видеть того, что происходит у них под носом.

До прохода между домами остались считаные шаги, я все еще упиралась, молотила руками по толстому предплечью Дэвлина, давилась собственным дыханием, перед глазами темнело…

А потом вдруг свет померк, меня словно окунули в темноту – но не кромешную, а мягкую, бархатную… Я с трудом сообразила, что перед глазами попросту черная рубашка и серый сюртук. Подняла взгляд, и силы окончательно меня покинули. Дорогу нам преграждал князь Долины, который неведомо откуда взялся в мире живых и который… был в ярости. О, даже глаза, его прекрасные серые глаза, в которых я так привыкла тонуть, светились парой холодных монет.

– Руки, – надменно бросил он, едва разомкнув губы.

– Что? – хрюкнул Дэвлин.

Меня начинало ощутимо тошнить от ужаса. Винсент… он же не такой здоровяк, как Дэвлин. Дэвлин его просто раздавит весом, он огромный и тяжелый, как мельничный жернов.

– Руки убери от нее, – повторил Винсент, не глядя на меня.

Да, он на полголовы ниже Дэвлина. Нельзя, чтобы Винсент пострадал, нельзя!

– А ты кто такой?! – рявкнул рыжий вол, и меня мотнуло из стороны в сторону, словно тряпку на ветру. – Это моя баба, понятно?

Я тихо завыла. Винсент, миленький, пожалуйста, не связывайся с этим придурком. Я… как-нибудь…

Но додумать о том, что именно «как-нибудь», я уже не успела.

Движение Винсента оказалось настолько стремительным, что, казалось, он весь размазался в воздухе, превратился в серое размытое облако. Я лишь успела вдохнуть в тот миг, когда толстенные пятерни Дэвлина разжались. А еще через мгновение – гулкий, чавкающий звук падения тяжелого тела на брусчатку, и меня подхватывают уже другие руки, и я прижимаюсь лбом к шелковой рубашке, пахнущей лавандой и лимонником, и одержимо шепчу его имя…

– Ильса, – выдохнул он мне в волосы, – маленькая. Не пугайся… Так мало времени… Сегодня ночью приду к тебе в спальню, дождись меня.

– Не уходи, – пробормотала я, – Винсент… не уходи, прошу.

– Прости.

Он резко поставил меня на ноги, еще миг – и рядом пустота. Я судорожно хватала ртом воздух, голова кружилась. Мои покупки… Дэвлин…

– Ильсара! – обеспокоенный крик Альберта.

Кажется, он подбежал, обхватил за талию, потому что ноги не держали.

– Какого духа тут случилось?!!

Я поморгала на свет, глубоко вдохнула и, чувствуя себя почти в безопасности, привстала на цыпочки и заглянула Альберту за плечо. Дэвлин валялся на земле и был, похоже, без сознания. Кожа на лбу и на щеке лопнула, и по брусчатке стремительно расползалась ярко-красная блестящая лужа.

– Ильса? – Альберт требовательно заглянула мне в глаза. Затем, кивнув собственным мыслям, скомандовал: – Пойдем отсюда. Идти можешь?

Я закивала, засуетилась, перебирая ногами. Альберт, все еще поддерживая меня, ловко подхватил выроненный мной пакет.

– Идем в «Поваренка», – сказал тихо. – Что это за здоровяк был?

– Мой названый братец, – шепнула я. Перед глазами все еще плясали надоедливые мошки, и дыхания не хватало.

– Ясно. – Альберт уверенно тащил меня к таверне.

Я почему-то ожидала, что он начнет расспросы о том, кто этому здоровяку надавал по мордасам, но Альберт молчал и больше ничего так и не спросил.

* * *

Внутри оказалось людно, шумно, но… все равно уютно. Глиняная статуя поваренка, давшего название таверне, раскрашенная глянцевыми масляными красками, стояла у самого входа. Кончик розового носа был безжалостно отбит, толстые, словно вареники, красные губы улыбались. В пухлой руке поваренок сжимал настоящий половник и этим половником указывал на прилавок, где дородная тетушка разливала по тарелкам суп и с грохотом метала на подносы керамические горшочки.

– Посиди с Аделаидой, – попросил Альберт, – а я схожу за Габриэль. Вечно на тебя всякие идиоты кидаются. Интересно, Ильса, когда-нибудь к тебе нормальный парень прибьется?

Я быстро пошарила взглядом по залу. У окна и вправду расположилась Аделаида. Перед ней стоял большой фарфоровый чайник, сахарница и огромная кружка, исходящая паром. Аделаида нас увидела и помахала мощной рукой. Я кое-как высвободилась из дружеской хватки Альберта и поковыляла вперед, к столику.

Коленки все еще подгибались, перед глазами рябило. Альберт прав! Наверное, у меня вид такой, жертвенный, привлекательный для таких, как ар Мориш и Дэвлин. Не хотелось бы больше видеть ни одного, ни другого, но… неудавшееся герцогство живет в замке, никуда не денешься, и вряд ли меня простил.

Я через силу улыбнулась Аделаиде. Как не думать о плохом? Мы ведь приехали немного развлечься, на ярмарку как-никак. А невеселые мысли все равно в голове крутятся, не выходит их оттуда выжать.

– Ну что, все купили?

Стоило только сесть за стол, как Аделаида подвинула ко мне маленькую плошку меда и тарелки с разными сырами и виноградом.

– Ты ешь, прозрачная вся. Еще в обморок грохнешься.

Я покачала головой. Аделаида, конечно, не видела происшедшего, но оно и к лучшему. Поэтому я взяла кусочек твердого сыра, макнула его в мед и положила себе в рот.

– Только белье, – ответила, уже жуя.

– Пойдем со мной, выберем мыло и кремы. А, еще пудру.

В этот момент передо мной уже ставили столовый прибор, фарфоровую чашку и тарелочку с мелко нарезанным салатом. Я по привычке поискала глазами ложку, но в памяти пронеслись те моменты, когда Винсент заставлял меня изображать прием пищи с ножом и вилкой. Вилку здесь подали, и я неловко взяла ее. Для девчонки, которая и ложку редко в руках держала, применение вилки было умением высшего уровня.

Впрочем, кое-как я ела, хоть кусок в горло не шел. Сегодня. Сегодня ночью Винсент обещал прийти. Как много мне нужно сказать ему… Как невыносимо хочется завернуться в тепло его тела, почувствовать кожей прикосновения жестких пальцев. И как, побери все духи, о многом я должна его расспросить!

Механически жуя салат, я снова вспомнила, что меня смутило: Альберт наверняка видел, кто разбил лоб Дэвлину, но ничего не спросил.

– Аделаида, – осторожно сказала я, – что ты думаешь об Альберте?

Пар поднимался белесыми колечками от чашки подруги, она смотрела на меня сквозь эту дымку так… по-доброму, сочувственно. Моя настоящая мать на меня так не смотрела.

– Мелковат для меня, – усмехнулась Аделаида, – а то я бы на него точно глаз положила.

– Я не об этом.

Она пожала плечами.

– А что тебя беспокоит, Ильса? То, что, возможно, Альберт не совсем тот, за кого себя выдает? Не делай таких круглых глаз, я, может, и дочка торговца, но отнюдь не дура. Но… даже если парню есть что скрывать, почему нас это должно беспокоить? У каждого человека есть куча неблаговидных поступков, о которых он никогда и никому не расскажет. Так почему бы им не быть у Альберта?

– Да, – призналась я, – порой мне кажется, что Альберт знает куда больше нашего… обо всем. Но просто молчит.

– Единственное, что я вижу, – она указала на меня чайной ложечкой, – так это то, что Альберт запал на твою соседку. Серьезно так запал. Я даже не удивлюсь, если Габриэль тебя попросит как-нибудь переночевать у меня.

– Ты думаешь, она отважится? – Тут я поняла, что краснею. Разговор сворачивал в какое-то скользкое и откровенное русло. Я не привыкла говорить напрямую о таких вещах. То, что происходит между мужчиной и женщиной, по-моему, должно оставаться под таким покровом тайны, сквозь который вообще ничего не разглядеть, как сквозь толстое ватное одеяло.

Аделаида вздохнула и сочувственно посмотрела на меня.

– Ты ж из деревни. У вас там с этим вообще просто. Зашли на сеновал, подол задрали – и делов. Только не говори, что у тебя ничего не было. Ты такая куколка, что за тобой должно было полдеревни ухлестывать.

– За пугалом и придурочной не ухлестывают, – буркнула я.

– Да ладно, – Аделаида прищурилась, – в пугало я еще могу поверить, если не мыться и не причесываться месяцами. Но в придурочную?

– Считается, что кавалера нельзя бить и кусать, – твердо ответила я и положила в рот еще кусочек сыра.

То ли от еды, то ли от непринужденной беседы настроение улучшалось. И даже потные лапищи Дэвлина стали забываться.

– Да ты недотрога, – прыснула Аделаида. – Не переживай, найдется и на тебя дружок. А вот и наши голубки!

Я оглянулась: в зал как раз входила Габриэль, веселая, раскрасневшаяся, а за ней – Альберт, увешанный сумками и свертками, как Священное Древо на Духов День – подарками. У него был наидовольнейший вид, у Альберта, и я даже на минутку забыла о том, что он – совсем не тот, за кого себя выдает.

– Ильса, – всплеснула руками Габриэль, – куда ты убежала? Я запуталась в шнуровке и не могла за тобой погнаться. А ты нырнула в толпу так, словно увидела там… Великие духи, даже не знаю, за чем можно так гнаться!

– Или за кем. – Альберт принялся сгружать покупки на лавку.

Я потупилась. Но что-то нужно ответить.

– Мне показалось, я увидела там знакомого.

– У тебя был парень, раньше? Ты никогда не говорила, – радостно прощебетала Габриэль.

– Не думаю, что Ильса хочет нам об этом рассказывать, – вдруг вмешался Альберт. – Если бы хотела, уже бы рассказала, так, Ильса?

Я кивнула, понимая, что выгляжу как спелый помидор. И вновь поймала этот продирающий до костей взгляд Альберта – как будто он видел во мне чуть больше, чем я могла и хотела показать.

Позже, позавтракав, мы еще долго бродили по ярмарке. Хвала духам, Дэвлин больше не встретился, зато встретилось так много красивых и интересных вещей, что я замирала перед прилавками и витринами и все не могла побороть в себе стеснительность, не могла поверить в то, что все это я могу просто купить. В итоге мои запасы пополнились еще теплым зимним платьем, высокими ботинками, красивым рединготом. Я хотела купить еще шаль, но Аделаида запротестовала, объявив, что это просто стыдобище – покупать шаль, умея вязать.

– Но я не умею вязать шали, – пробовала возразить я.

– Ну так а я тебе на что? Научу!

Кроме того, я купила смягчающий крем для рук. Они хоть и не выглядели так ужасно, как в дни моего прибытия в Бреннен, но мозоли никуда не делись, а мастер Брист заставлял нас упражняться с тренировочным оружием – до водянок на сгибах пальцев. Аделаида еще сунула мне несколько кусков ароматного мыла и бутылочку мыла жидкого, которым, как оказалось, все приличные люди моют голову.

Ближе к обеду мы еще раз перекусили в небольшой кондитерской, и там я окончательно разомлела от ароматного кофе и сладких пирожных, похожих на белые башни в маленьких корзиночках из песочного теста. Все было просто замечательно, и я… несмотря на то, что ночью обещал прийти Винсент, я даже не мечтала, чтобы скорее наступил вечер. Ярмарка походила на сказочную страну, которую не хотелось покидать.

Потом Аделаида и Габриэль все-таки зашли еще в одну лавку, посмотреть украшения, а я осталась с Альбертом на улице. Мы встали ближе к стене дома, чтобы нас не толкали.

– Это надолго, – тут же объявил Альберт и аккуратно поставил покупки себе под ноги. – А ты чего не пошла выбирать? Я бы вас тут подождал.

Я грустно покачала головой. Как ему объяснить, что я… все еще не привыкла не то что тратить деньги для собственного удовольствия, а вообще к тому факту, что у меня они вдруг есть и никто не отберет.

– Ну не печалься, – сказал он, улыбаясь привычно-криво, – тебе ли печалиться, Ильса?

И тут… я и сообразить не успела, что происходит. Альберт стремительно сделал шаг, сокращая разделяющее нас расстояние, быстро огляделся и, обхватив меня, прижал к себе. Совсем не по-дружески, нет. Я ойкнула, когда его рука опустилась ниже поясницы и попросту сжала мою ягодицу.

Духи, Альберт, зачем? Почему ломаешь то хорошее, что было между нами?

И вот так, глаза в глаза, я смотрела на него с болью и непониманием, и так хотелось спросить: «А как же Габриэль?» – но горло словно сжали невидимым обручем. А он… наклонился к моему лицу и смотрел насмешливо, с прищуром, как будто все это не более чем игра. Но со стороны могло показаться, будто мы сейчас начнем целоваться.

– Ильса-а-а-а, – протянул тихо, – что молчишь?

Но мне только и оставалось, что молчать, потому что слов просто не было. Я не знала, что сказать человеку, который все это время вел себя со мной безупречно и благородно, который вроде как питал чувства к моей подруге, а тут…

Я не сразу сообразила, что он больше не смотрит мне в глаза, а уставился куда-то за мою спину. Кожей, всем телом почувствовала странную вибрацию воздуха, низкую, от которой волосы дыбом становились, а в груди все натянулось, как струна. Что-то… происходило за моей спиной, но мне не дали рассмотреть. Альберт внезапно отпустил меня, быстро попятился. Мне показалось что он даже слегка побледнел. А вибрация прекратилась, сразу же, как Альберт убрал руки, и я оказалась на свободе.

– Эх ты, – он через силу усмехнулся, – ну кто бы сомневался, что ты ввяжешься не пойми во что. Да не смотри ты так, больше я тебя и пальцем не трону. Мне моя жизнь дороже.

Он отвернулся, а я окончательно впала в ступор. Что это было, только что? Что за странные объятия? И не менее странные слова?

– Не надо так со мной, – только и сказала, опуская голову, – я не заслужила.

– Мне просто стало интересно, кто разбил голову тому борову. – Альберт быстро провел ладонью по лбу, как будто вытирая пот.

Мы помолчали, а затем Альберт проговорил:

– Видимо, тот самый знакомый, за которым ты погналась в толпе. Ильса, будь осторожна. Как я уже говорил, я не слишком хороший человек, но… Понимаешь, ты слишком хорошая. И мне будет жаль, если с тобой что-то случится. И без того уже случалось… Я не для того у твоей кровати дежурил ночами, чтобы…

Он вдруг запнулся, махнул рукой и умолк окончательно. Больше не сказал ни слова до тех пор, пока из лавки не вышли чрезвычайно довольная Габриэль и совершенно умиротворенная Аделаида.

* * *

К ночи я была как на иголках, даже усталости не чувствовала. Вся извелась, пока Габриэль не улеглась в кровать, предварительно пересмотрев все наши покупки. Мне не хотелось покупок. Ни очередных панталон, ни склянок с ароматными притираниями, ни тяжеленьких кусочков мыла. Я ждала темноты и… Его. Габриэль даже посмеялась, мол, наряжаешься так, словно не спать собралась, а на свидание. И правда, зачем-то я облачилась в новенькие панталончики с кружевом, в изысканную сорочку, на плечи накинула длинный пеньюар. Пришлось отшучиваться, мол, я же теперь почти герцогиня. Должна же понимать, как это, даже дрыхнуть в роскошной одежде?

И вот наконец за окном стемнело окончательно, Габи потушила свечи, и в комнате воцарилась тишина. Я затаилась под одеялом, даже дышать тише стала. Габриэль должна уснуть поскорее, потому что Винсент не придет, пока она бодрствует. Но, как назло, подруге не спалось. Она тяжело ворочалась в постели, вздыхала и сопела. Я невольно сжала кулаки. Да что ж такое? Почему все, все в этом мире против нас с Винсентом?

– Ильса, – вдруг тихо сказала подруга, – знаешь, мне немного стыдно просить, но… Не могла бы ты завтра переночевать у Аделаиды?

Я лишь улыбнулась. Как смешно – именно об этом и говорила Аделаида, когда мы обедали в «Поваренке».

– Ты уверена? – спросила я в ответ. – Это… Альберт, да?

В темноте громко засопели.

– А почему бы и нет, Ильса? – в голосе Габи была печаль. – Что я теряю? Мы теперь сноходцы, семья и законный брак нам не светят. Так почему я не могу быть свободной с тем человеком, который мне нравится? Видишь, как получилось. С одной стороны, мы с тобой совершенно несвободны, в том смысле, что принадлежим ордену. Но эта несвобода, как ни странно, освободила нас от тех пут, что накладывает светское общество. Мы можем любить, кого хотим. Правда, без каких-либо перспектив и очень кратковременно.

– Хорошо, – я кивнула, – завтра я пойду в гости к Аделаиде. Ну, если он только в самом деле тебе нравится, а не потому, чтобы просто попробовать.

Габриэль не ответила, и довольно скоро я услышала ее спокойное размеренное дыхание. Заснула. Я лежала, зарывшись под одеяло, и боялась шевельнуться, выжидая… чего?

Я не знала, как Винсент появится. Просто шагнет из Долины Сна? Или… как в прошлый раз, через тайный ход в стене?

Закрыла глаза.

«Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста. Я так тебя жду! Мне так тебя не хватало все эти месяцы, так сильно, как будто я тебя…»

Додумать я не успела. В самом темном углу, у стены, зашуршал проворачивающийся фрагмент стены. Сердце подскочило и суматошно заколотилось где-то в горле.

– Винс, – прошептала я.

Во рту мгновенно пересохло. Там, в темноте, явно кто-то был – и этот кто-то стоял неподвижно. Почему он не подходит? Стараясь двигаться бесшумно, я спустила ноги на пол, нащупала войлочные домашние туфли, затем встала и шагнула вперед, туда, где медузой растекался непроглядный мрак. Я не успела заметить, как Винсент оказался рядом, дыхание застряло в горле, когда меня обхватили крепкие руки, прижали к сильному телу. И хриплый шепот в макушку:

– Ильса, моя ласточка, моя любовь…

Все мысли о том, что надо бы соблюдать осторожность, куда-то разом делись. Я до боли в пальцах вцепилась ему в плечи, сперва отстраняясь, а потом сама потянулась вперед, нашла губами его губы. Они были такими же сладкими, как и в наш самый первый раз, но немного отдавали винной кислинкой. Он опять вынужден пить ту гадость, что дает ему мертвая сестра…

– Пойдем, – выдохнул он мне в губы, – не здесь.

И увлек в провал в стене. Я едва не потеряла туфлю, когда, вцепившись в Винсента, семенила рядом. Он обнимал меня за талию, так крепко, словно боялся потерять… Уже внутри замковой стены он прислонился лбом к моему лбу. Я не видела его лица, слишком темно, но и без того ощущений море: тонкая вязь запахов, гладкая кожа, шероховатое сукно под пальцами, жаркие, сводящие с ума прикосновения.

– Моя ласточка, – тихо шептал он, – как мне тебя не хватало. Но я бы скорее умер без тебя, чем привел бы ее… к тебе.

Смысл сказанного с трудом доходил до меня. Сообразив, о ком говорит Винсент, я уткнулась лицом ему в рубашку, обхватила за туловище и прижалась крепко-крепко.

– А сейчас? Где… она?

В темноте не было видно, но мне показалось, что он поморщился.

– Занята. Честно говоря, даже не знаю, чем именно. Но сейчас я не чувствую, чтобы она за мной присматривала.

– Какие занятия могут быть у духа? – прошептала я.

Воспоминания разбили очарование встречи, и я невольно вздохнула. Винсент взял мое лицо в ладони. Ласковый мрак обнимал нас, обертывая темной сладостью, маня обещанием чего-то невероятного, несбыточного. Надолго ли все это? Когда увидимся еще раз? Да и увидимся ли?..

Винсент поцеловал меня так нежно, тягуче, что все внутри заныло, стягиваясь в огненную спираль. Я гладила его крепкие плечи, сминая ткань, и беззвучно хныкала оттого, что хотелось гораздо большего, чем все эти поцелуи. В какой-то миг стало остро необходимо, чтобы между нами больше не было ничего, и одежды тоже, и чтобы он… Я не знала, каково это на самом деле, с мужчиной, но хотелось ощущать Винсента всем телом, стать настолько близкой к нему, насколько это вообще возможно.

– Ильса…

Я кое-как сообразила, что он уже несколько раз назвал меня по имени.

– Моя девочка, не надо. Не здесь, понимаешь?

Я до боли прикусила губу. Почему это вечное «не сейчас»? А когда? А вдруг нас завтра не станет? А вдруг дух Сонной немочи его убьет?

– Нам надо поговорить, – твердо сказал Винсент. – Идем, я отведу тебя в одно место… там нас никто не услышит.

Из горла рвался крик. Я не хочу ни о чем разговаривать, только не сейчас!

– Почему ты вечно меня отталкиваешь? – выдохнула ему в лицо и сама испугалась. Зачем я так. Сейчас он еще разобидится и вообще уйдет, а я снова буду баюкать свое изодранное в клочья сердце.

Вместо ответа он закрыл мне рот поцелуем, совсем не нежным. Я задыхалась, тело плавилось от нахлынувшего желания, пальцы скользили по рубашке.

– Глупенькая, – прошептал он, – я тебя не отталкиваю. Неужели не понимаешь, какая это пытка для меня – находиться рядом с тобой и ограничиваться поцелуями?

– Так не ограничивайся.

Хорошо, что в тоннеле было темно и он не мог видеть, какая я красная.

– Я не хочу, чтобы это было у нас так, – внезапно зло процедил Винсент, – в темном пыльном тоннеле, второпях. Я хочу, чтобы как у людей, понимаешь? Ты достойна самого лучшего…

Он попросту отцепил меня от себя, отодвинул на длину вытянутых рук. Я всхлипывала и тянулась к нему. Он весь… так необходим.

– Нам нужно поговорить, – сказал жестко, – уже хотя бы потому, что ты должна знать, что я такое. Возможно, после этого мы больше никогда не увидимся.

– Почему? – спросила я заплетающимся языком.

– Потому что ты не захочешь меня видеть, – ответил он и, сжав мою руку, потянул следом за собой. Во мрак.

* * *

Не знаю, как долго мы шли, все время поднимаясь по ступеням вверх. В совершенной темноте время течет совсем по-иному, чем когда вокруг тебя видимый мир. Все, что осталось, – теплые пальцы, сжимающие мою руку, шорох подошв по древним камням и слабый отголосок аромата лаванды, растворяющийся в затхлом воздухе. Винсент, похоже, отменно видел в темноте – либо же помнил расположение нужных ему поворотов. Ни разу он не остановился, ни разу не засомневался, куда свернуть. Потом все же мы замедлили шаг, звякнули ключи. Несколько минут, так и не отпуская мою руку, Винсент возился с замком. Заскрипели ржавые петли, и прямо над силуэтом Винсента распахнулось темное небо, полное звезд. Я наконец увидела бледный абрис лица князя Долины, серебристый блеск его радужек. Пряди, упавшие на лоб, казались седыми.

Он несколько мгновений молча смотрел на меня, затем снова потянул, вверх, к самому небу.

– Где мы? – Я выбралась из люка и зябко поежилась. Кружева не очень-то спасают от осенней прохлады.

– На крыше самой высокой башни Бреннена. Тебе холодно, маленькая?

Я не успела и глазом моргнуть, как он обнял меня, прижимая к себе, провел ладонью по ткани пеньюара.

– М-м-м, кружева и шелк, – пробормотал мечтательно, – сплошной соблазн, Ильса. Ты специально все это на себя надела? Чтобы я мог представлять себе, как этот чудный шелк соскользнет вниз?

И улыбнулся. Я все была готова отдать за то, чтобы он улыбался так почаще.

– Винсент, – я посмотрела ему в глаза, в свете звезд ставшие совсем похожими на бездушные серебряные монеты, – что ты хотел мне сказать?

Он покачал головой, притиснул меня к себе еще сильнее.

– Идем, присядем. Рассказ долгий будет.

Я не сопротивлялась. Мы уселись на черепицу так, что ногами упирались в основание парапета башни. Черепица была еще теплой, нагретой за день осенним солнцем, и над нами мерцали низкие звезды. Приподнявшись на локте, я смотрела на чеканный профиль Винсента, а сам он смотрел на небо, как будто избегая моего взгляда.

– Мне снилось, что она тебя мучает, – проговорила я. – Скажи, что это был только сон.

Лицо князя дрогнуло, но затем снова обрело каменную неподвижность.

– Ты же знаешь, что это был не только сон. Я ослушался Урм-аша и был наказан.

Я взяла его за руку, положила голову на плечо и, глядя на звезды, попросила:

– Расскажи мне все, о чем мне следовало бы знать. Расскажи, как так получилось, что брат и сестра канули в Долине Сна? Как ты стал тем, кем стал? А она? Флавия?

Он прижался щекой к моей голове, повернулся, коснулся губами виска.

– Ты все еще ждешь меня, моя девочка?

– Да, все еще жду. И надеюсь, что ты вернешься к живым, – просто сказала я.

– Если ждешь… – Он хмыкнул. – То передай тому, с перекошенным лицом, что если он хоть раз тебя тронет, я его убью.

– Альберту? – Я снова безнадежно покраснела. Альберт вел себя не самым лучшим образом, но я точно знала, что он меня не обидит.

– Понятия не имею, как его зовут, – улыбаясь, сказал князь Долины. – В его интересах не распускать руки и держаться от тебя подальше. Но это только в том случае, если я тебе еще нужен.

– Нужен, – подтвердила я, – очень. Ты же сам видишь… Я не знаю, почему это так случилось.

– Не знаешь, да… – Он помолчал. – Я тоже не знал, что это меня затронет настолько, что я решусь на предательство. Второй раз в жизни.

– Ты думаешь, что предашь свою сестру, если уйдешь из Долины?

Он кивнул.

– И это тоже. Но, послушай… я должен тебе рассказать, и тогда уже у тебя будет выбор, ты поймешь, как правильно поступить.

Его пальцы сжали мое запястье, видно, было тяжело говорить то, что он собирался.

– Что бы там ни было, я не думаю, что твоя вина настолько велика, что это меня напугает, – сказала я.

– Все началось довольно давно, птичка. Так давно, что еще людей не было в этом мире. Как ты, наверное, знаешь, все мы – творения духов и все мы несем в себе их частицы. Добро, зло, зависть, великодушие, ревность – все это дали духи. А еще некоторые люди несут в себе частицы духов Огня, или Воды, или Воздуха… Тогда у этих людей проявляется дар управления стихиями. Духам, по большом счету, наплевать на нас. У них почти нет памяти. Они создали людей – и тут же про них забыли. Но есть два духа, которые друг друга терпеть не могут, это ты тоже наверняка знаешь.

Я кивнула.

– Урм-аш и Энне-аш.

– Все верно, Ильсара. Дух Сонной немочи и дух Пробуждения. От начала времен они только и делают, что сражаются, пытаясь поглотить друг друга, как и положено двум сущностям противоположной природы. Именно поэтому Урм-аш чрезвычайно любит жрать души сноходцев, потому что в них частица духа Пробуждения. Дух Пробуждения, кстати, обожает поглощать хоршей и непременно бы сожрал Урм-аша, если бы тот не огородился в своей Долине Сна. В общем, вражда этой парочки длится столько, сколько существует Вселенная, и Сонная немочь увела немало прекрасных и чистых душ в Долину, так было от начала времен. Но относительно недавно появился весьма амбициозный и тщеславный юноша, который, в силу собственных немалых способностей, решил, что сможет уничтожить Урм-аша и тем самым принести людям пользу. Но, должен сказать, что юноша этот думал тогда не столько о пользе, сколько о собственном величии. Его можно простить, Ильса. В юности все думают в основном о том, как весь мир будет у их ног.

– Он заблуждался, – прошептала я, замирая. – Невозможно уничтожить духа, который был от начала времен. Кто мы такие?

– Мы – люди, Ильсара. Нет существа выше, чем человек в мире людей. И, если поразмыслить хорошенько, именно духи подчиняются нам, а не мы – им. Вот смотри, те, кто получил частицу духа Огня, – могут управлять огнем. Управляя при этом духом. Понимаешь? Нет в принципе ничего невозможного. Невозможное появляется только в силу глупых обстоятельств.

Я замотала головой. То, что он говорил… звучало как бред.

– Я продолжу, если ты не против.

Винсент мягко привлек меня к себе и снова легонько коснулся губами волос, вдохнул глубоко, словно стараясь запомнить, как я пахну.

– Так вот, Ильсара. Юноша этот нес в себе очень много от духа Пробуждения, так же, как и ты сейчас. Он сделал все необходимые расчеты и пришел к выводу, что есть возможность победить духа Сонной немочи, только если выманить его в наш план бытия, понимаешь? Выманить Урм-аша в мир живых. Тут стоял и другой вопрос: как можно в мир телесный выманить то, что тела не имеет? Так вот, моя дорогая куколка, к тому времени дух Сонной немочи тело имел. Вполне себе отличное мужское тело. Видишь ли, этот дух чрезвычайно жаден и алчен, а еще иногда он может влюбиться. Только любовь у него будет весьма эгоистичная. У него любовь – это не более чем жажда обладания. Однажды Урм-аш настолько впечатлился одним сноходцем, что пожелал взять его тело… И он сделал это за пару тысячелетий до того, как родился тот самый тщеславный юноша, который захотел победить великого духа.

– У духа было тело?

– Я видел его в этом теле. – Винсент горько улыбнулся. – Он был прекрасен, настолько прекрасен, насколько вообще может быть человек. У него были светлые волосы и глаза с дивным фиалковым оттенком. Такие лица ваяли древние скульпторы и писали художники. В общем, он был совершенен. Теперь уже неизвестно, как именно Урм-аш заполучил тело этого мужчины, но… Одно известно доподлинно: к тому моменту, как наш амбициозный знакомец собрался освободить мир от Сонной немочи, у духа было человеческое тело – как сейчас, милая.

– У него сейчас женское тело. – Я ощутила озноб. Уже понимала, чем завершится рассказ Винсента, и от этого в животе словно свернулся скользкий гадкий моллюск.

– Я решил, что у меня получится выманить Урм-аша в наш мир, – сказал Винсент помертвевшим голосом. – Я рассказал о своих планах Флавии. Она ведь была единственным человеком, кому я мог доверить абсолютно все. Не было никого ближе, чем сестра. Родители умерли рано, мы росли вдвоем… В общем, я поделился своими планами с Флавией, и она решила мне помочь. К тому времени мы оба стали сноходцами, а Флавия к тому же уже потеряла невинность. У нее были мужчины. И она сказала, что возьмет на себя задачу выманить Урм-аша, жадного до красивых тел. А я буду должен его убить, отдав свою частицу духа Пробуждения и приманив тем самым самого духа. Если бы они соприкоснулись, то попросту бы друг друга уничтожили. Не стало бы Сонной немочи, но и Энне-аш бы тоже исчез. Ну вот…

Он умолк, слепо глядя в небо, а у меня сердце рвалось на части. Я принялась пальцами разглаживать морщины на лице Винсента – меж бровей, в углах губ, которыми он меня так сладко целовал.

– И все пошло не так, как я планировал, – едва слышно шепнул он. – Понимаешь, Ильсара, Флавия собиралась соблазнить алчного духа и выманить его. А в итоге он соблазнил ее, она ведь была по сути молодой и довольно наивной девочкой. Он предложил ей власть и бессмертие, вот так, легко, по щелчку пальцев. И обманул. Пригласил в Долину Сна и оставил у себя как игрушку. Я тогда пошел за ней, но Урм-аш меня ждал, поскольку Флавия ему все выболтала о наших планах. И в итоге… Знаешь, Ильса, сейчас мне так же больно, как тогда, а ведь это было так давно. Мы стояли перед духом в его царстве и были совершенно бессильны. Он тогда задал мне вопрос. Мне, Ильса, не ей. Он спросил: «Чью жизнь я должен оставить – твою или ее?» И я, как самый последний трус, попросил оставить жизнь мне. Я пожертвовал сестрой только ради того, чтобы остаться жить самому. Тогда Урм-аш покинул тело того несчастного – оно сразу же обратилось в прах – и вошел в тело моей сестры. Она знала, что с ней происходит, кричала, умоляла, проклинала…

Он повернулся и впился в меня взглядом.

– Ну, что теперь скажешь, Ильсара?

Я покачала головой. Слов… их не было, совсем. Но даже зная, что Винсент пожертвовал сестрой, чтобы спасти себя, я по-прежнему не видела в нем чудовище.

– Молчишь. – Он усмехнулся. – Теперь ты знаешь, что я – трус и предатель. Я должен был просить отпустить Флавию, да… но в тот миг мне очень хотелось жить. Я не хотел умирать, хотя это и не оправдание. В общем… после этого, как ты понимаешь, я уже не мог ее бросить там одну. И я остался. Потом, со временем, я стал замечать, что, похоже, дух постепенно сливается с душой Флавии. Я выторговал у нее право на некоторые жизни в Долине Сна и таким образом все-таки принес пользу людям. Теперь некоторые из тех, кого угораздило попасть в Долину, еще могут вернуться, Флавия соблюдает наш с ней договор. Все-таки иногда она по-прежнему бывает собой.

Он снова умолк, глядя на звездное небо, упрямо сжимая губы. Я знала, что сейчас у него перед глазами проносятся картины прошлого, и… все еще не знала, что сказать.

А потом все же спросила:

– Сколько лет ты провел в Долине?

Винсент, не глядя на меня, пожал плечами.

– Наверное, лет триста. Или чуть меньше. Я не считал, милая.

– А сколько жизней ты спас от духа Сонной немочи, сидя там?

– Их я тоже не считал. – Он с силой провел пальцами по волосам, отбрасывая их назад. – Какая разница? Видишь ли, мне там самое место… А вот теперь я не знаю, как быть, потому что, если ты меня все-таки ждешь… или больше не ждешь?

Он по-прежнему не смотрел на меня, куда-то вбок. А мне… Великие Все! Как мне было больно видеть его таким. И в то же время писклявый голосок твердил: он предал один раз, точно так же предаст и тебя.

Но ведь… не предал? Он меня спасал не единожды и уже расплатился за это. Я видела его в крови, и это не было сном. Можно ли верить Винсенту? Стал ли он другим за годы, проведенные в Долине? Возможно, он давно уже искупил свою вину?

– Все еще жду, – одними губами произнесла я. – Я тебя уже полюбила. Слова ничего не изменят.

Он дернулся так, словно я его ударила. Затем обессиленно откинулся на черепицу и закрыл глаза.

– Это слишком щедрый подарок для меня, Ильса. Но не нужно делать его из жалости, это еще хуже.

Я покачала головой.

– Не жалость, Винсент. Вернее, мне тебя жаль, но это… не то. Наверное, все ошибаются хоть раз в жизни. И пугаются тоже все…

– Мне снова придется выбирать, – тускло произнес он. – Или мы больше никогда не встретимся, или… мне придется еще раз предать свою сестру и убить ее теперь уже по-настоящему. Просто так она меня не отпустит.

Я обхватила руками голову. Как же сложно… И все так запутанно и непонятно. Ясно лишь одно: рядом со мной сидит человек, чьи добрые поступки наверняка перевешивали грехи его прошлого. Он спасал жизни. И я этому человеку верила.

– Что от нее осталось, от Флавии? – прошептала я, наклоняясь к его лицу. – Возможно, там уже и убивать нечего?

– Еще осталось, – выдохнул он тяжело. – Временами как будто всплывает на поверхность, и тогда… ей больно, Ильсара. И, что самое плохое, она меня простила. И любит так, словно я по-прежнему ее брат.

– Тогда тебе в самом деле придется еще раз сделать выбор, – твердо произнесла я, глядя в серебряные глаза князя. – Вернуться в мир живых или остаться с Флавией навсегда.

…Мы возвращались молча. Ни слова он не сказал мне ни о том, что решил, ни о своих чувствах. Как будто что-то сломалось меж нами и ранило острыми осколками, полосуя, причиняя едкую боль. Уже перед выходом из потайного хода Винсент осторожно взял меня за руку, поднес к губам мое запястье.

– Прости, – сказал он. – Я бы хотел быть для тебя лучшим.

«Но ты и есть лучший!» – словно взорвалось внутри.

А вслух… я промолчала почему-то. Испугалась себя саму.

– Мне нужно подумать, – Винсент привлек меня к себе, – я не могу просто так взять и убить сестру. Еще раз убить. Возможно, есть другой выход. И ты подумай…

– Если ты полагаешь, что должен быть рядом с Флавией, не приходи больше, – слова давались мучительно, почти обдирая горло.

– Да, ты права. Так будет лучше для всех.

Он едва слышно вздохнул, отпустил мою руку, шагнул назад.

«Винсент! – вопила моя любовь. – Не уходи!»

Но… Он в самом деле должен принять решение. Пока решение не принято, я ровным счетом ничего не смогу изменить для нас. В конце концов, я не вправе решать, что ему делать с тем, что осталось от любимой и преданной им сестры. Поэтому я сказала:

– Я все равно буду тебя ждать. Даже когда состарюсь.

И выскользнула в образовавшуюся щель, пытаясь унять колотящееся сердце. Темная спальня плыла перед глазами, еще немного, и я разрыдаюсь. Под ребрами невыносимо жгло. Словно туда набросали углей. Так что, выходит, любовь – она именно такая? Через боль и на разрыв?

Стискивая челюсти, чтобы не разреветься вслух и не разбудить Габриэль, я на цыпочках побежала к своей кровати, но, когда проходила мимо спящей подруги, приостановилась. Что-то было не так.

Я прикусила костяшки пальцев, чтобы не взвизгнуть от неожиданности: Габриэль спала, но не одна. Ее голова, рассыпавшиеся волосы покоились на обнаженной груди Альберта, который, к слову, и не думал спать, а внимательно смотрел на меня.

Потом криво усмехнулся, поднес палец к губам и указал на Габриэль. Мол, не нужно ее будить.

Я так и порскнула к себе в постель. Духи! Что я ему скажу утром? А если начнет расспрашивать о потайных ходах? Ну надо же было так влипнуть!

…Но наутро Альберт ушел до того, как я проснулась. А потом, очень рано, явился мастер Брист и сказал, что этой ночью был убит Кодеус Клайс, глава Бреннена.

Глава 10

Убийства замка Бреннен

Из сна меня выбросило резко, почти болезненно, и несколько мгновений я лежала, хватая ртом воздух, приходя в себя и пытаясь сообразить, что же случилось.

Повторился стук в дверь, резко, отрывисто. Я покосилась на кровать Габриэль, ожидая увидеть там голого Альберта, но подруга спала одна. С моей кровати была видна и входная дверь: щеколда не задвинута. Следовательно, Альберт ушел утром через дверь, как и полагается всем нормальным людям.

Я вскочила, быстро набросила пеньюар и уже на ходу крикнула:

– Да! Входите!

На пороге стоял мастер Брист, и мне очень не понравилось его лицо: бледное, напряженно застывшее.

– Почему на ночь не заперлись? – бросил он, сверля меня тяжелым взглядом.

Я остановилась посреди комнаты.

– Мы… запирались. Просто утром уже выходила… Я выходила, наставник.

Не говорить же ему, что от Габриэль утром уходил любовник?

Брист еще раз окинул меня хмурым взглядом.

– Одевайтесь, Ильсара. И соседку будите. Через полчаса общее собрание в трапезной.

И то, каким тоном это было сказано, заставило меня инстинктивно сжаться в комок.

– А… простите, по какому поводу?

Наставник скривился и процедил:

– Ничего хорошего, Ильса. Кодеус Клайс найден мертвым в собственной постели. И он… не сам умер, ему сильно помогли.

Брист ушел, аккуратно прикрыв за собой дверь, а я… медленно опустилась на стул. В происходящее не верилось. Кодеус Клайс… он ведь нестарый еще, наверняка сильный и ловкий. Достаточно ловкий, чтобы противостоять убийце. Да и кому он мог помешать? Кто точил на него зуб?

– Ильса, – хрипло позвала Габриэль, – как это могло случиться? А ты… где ты была этой ночью?

И все внутри как будто оборвалось. Меня словно швырнуло в вязкую, холодную трясину. Я медленно обернулась. Габриэль казалась бледнее, чем обычно, избегала смотреть в глаза. Неужели… она думает, что я… Просто бред.

– Ну… – Я сглотнула тяжело, поняла, что краснею. – На свидании была, Габи.

– С кем? К кому ты бегала, Ильсара?

Я опустила глаза и покачала головой. Не нужно Габи знать этого, потому что Флавия – ревнива и злопамятна и не хочет ни с кем делиться братом.

– Прости, я не могу сказать.

– Это ты убила Клайса? – упавшим голосом спросила Габи.

– Нет! Нет, что ты… Зачем мне это?

Она сидела на кровати, обхватив себя руками за плечи. Темные волосы волной рассыпались по плечам и спине, накрывая ее, словно плащ. Губы Габриэль дрожали.

– Ты просто… – Она запнулась на миг, было видно, что говорить тяжело. – Ты просто не слушаешь, о чем шепчутся у тебя за спиной, Ильса. А многие считают, что Клайс на тебя запал. Уж больно благосклонно он на тебя смотрел. Дежурил по ночам у твоей постели, когда ты выздоравливала… Думаешь, оно ему сильно надо было, если между вами совсем ничего нет?

От услышанного кровь ударила в голову. Я вскочила со стула, заметалась по комнате.

– Что за чушь, Габи? Клянусь, между нами ничего… никогда! Да и зачем мне это?

– Затем, что Кодеус Клайс – глава Бреннена и очень богатый человек. Был. Поэтому, Ильса, я и спрашиваю: кто может подтвердить, что ты была на свидании не с Клайсом? Только не говори, что Альберт… он тебя прикрыть не сможет, потому что мы обе знаем, где был он!

Я остановилась. Меня словно что-то душило, и я знала что – невыплаканные слезы о том, что именно сейчас и закончилась наша с Габриэль дружба. Даже если она не побежит на меня доносить, то я… Я, конечно, буду с ней общаться, никуда не денешься, но… останется гаденький такой осадочек, который вряд ли когда исчезнет.

– Я не могу тебе сказать, с кем встречалась ночью, – твердо произнесла я, глядя во влажные глаза Габриэль, – прости.

Она ничего не ответила, отвернулась. Начала одеваться, зло втискиваясь в вещи. А я вспомнила, что и мне не мешало бы одеться, потому что в трапезной сбор. В душе все болело и ныло, а еще не отпускало предчувствие, что эта история может задеть и меня. В самом деле, раз уж даже Габриэль поверила в сплетни и знает, что меня ночью не было в комнате… Остальные точно поверят.

Так, с тяжелым сердцем, я дошла до трапезной. Там уже бурлило: ученики, охрана в черном по периметру. Я невольно поискала взглядом Клайса, все еще не могла принять, что его убили, наткнулась на мрачного Бриста. Рядом, как ни странно, стоял Альберт и что-то говорил наставнику. Я поежилась. Неужели прямо сейчас, в эту самую минуту, Альберт рассказывает о том, что ночью меня не было в комнате, а вернулась я через тайный ход?

К слову, в трапезную я шла одна, Габриэль пробурчала что-то невнятное и задержалась в комнате. Впрочем, ничего удивительного: если она меня подозревает, то конечно уж не захочет со мной никуда ходить. Как жаль, что я снова осталась одна…

Долго предаваться печали мне не позволили: наставник Брист махнул рукой, подзывая. Альберт все так же стоял рядом и, пока я подходила, смотрел нечитаемым взглядом.

И я уже готовилась услышать нечто вроде «Где ты была ночью, Ильса?», но вместо этого мастер Брист тихонько полюбопытствовал:

– Ильса, скажи по секрету, ты боишься мертвых?

Это оказалось неожиданно, так, что я даже отшатнулась. Потом глянула на Альберта. Он без улыбки смотрел на меня и, казалось, что-то взвешивал в уме. Так, выходит, он ничего такого не рассказал наставнику? Но… он ведь точно видел, что меня не было, и точно знал, что вернулась я отнюдь не через дверь…

– Ильса? – Голос Бриста продирался словно сквозь ватное одеяло. – Тебе нехорошо?

А я все смотрела, смотрела на Альберта. Кто ты такой, хорши тебя дери? Что делаешь в Бреннене? Почему молчишь о том, о чем мог бы рассказать?

– Я… – выговорила и потупилась. – Не знаю, наставник. Наверное, я не очень боюсь мертвых. Чего их бояться? Опасаться надо живых.

И Альберт криво усмехнулся, как будто подтверждая мои слова.

– Отлично, – Брист кивнул собственным мыслям, – тогда идем со мной. У тебя очень низкий порог чувствительности как у сноходца. Поможешь нам кое-что понять. У тебя это получится с высокой степенью достоверности.

Я передернулась, чувствуя спиной устремленные на меня взгляды. В трапезной как будто тише стало, и мне даже не надо было оборачиваться, чтобы понять: многие смотрят на меня – с подозрением и даже обличающе. И Габриэль наверняка смотрит. И Аделаида. Наверняка она тоже перешептывалась у меня за спиной. Габи верно сказала: такое внимание Клайса не может остаться незамеченным.

– Ильса, идем, – прозвучал над ухом голос Альберта.

Он мягко взял меня за руку и повел следом за Бристом.

Я покорно шла, глядя в широкую спину наставника, затянутую черным сюртуком, и мне хотелось плакать. Так горько, когда ты ничего не сделала, а от тебя отворачиваются самые дорогие люди – ведь я успела прикипеть к моим подругам, они казались мне… такими добрыми, открытыми. Мне хотелось верить, что это навсегда. Но, как частенько бывает, «навсегда» – слишком красивое слово для нашей жизни.

– Куда вы меня ведете? – мяукнула я, наконец осознав, что мы уже в старом, неухоженном крыле замка.

– Ведут – преступников, Ильса, – назидательно проговорил Альберт, – но ты же не преступница, м-м?

Мне почудилась усмешка в его голосе, я повернулась, чтобы увериться в том, что он надо мной смеется, – но нет, парень был предельно серьезен.

– Нет, я не убивала мастера Клайса, если ты об этом, – прошептала я, качая головой.

– Я знаю, – тут Альберт действительно улыбнулся, – я знаю это, Ильса. От тебя требуется другое. Обещай только, что не будешь падать в обморок, ну и все эти ваши женские штучки, типа истерик…

Мы пришли в крыло замка, где я никогда не бывала раньше. Здесь было мрачно, сыро, холодно, словно никогда не топили. Кое-где штукатурка пластами отваливалась от стен, встречались пятна зеленой плесени. Все это навевало темную, болезненную тоску и неясное беспокойство, словно кто-то стоит и невесомо дышит в затылок.

Мастер Брист остановился перед закрытой дверью, повернулся ко мне.

– Ильса, никаких обмороков, договорились? Еще не хватало тебя в чувство приводить. Тут и без тебя… – Он вздохнул и дернул на себя тяжелые створки.

Альберт аккуратно подтолкнул меня в спину.

Я выдохнула. А как вдохнуть – забыла.

Никогда раньше я не была в подобных местах. Наверное, это специальная аудитория, здесь парты ярусами поднимались кверху, окружая центральную площадку. Окна – высокие, в пол, – давали достаточно света, так что не осталось сомнений в том, что – или кто – лежал на длинном столе, окруженный цветными склянками и холодно поблескивающими инструментами. На серой простыне, которой было накрыто тело Кодеуса Клайса, кое-где проступили грязно-бурые пятна, и я, сглатывая горькую слюну, кое-как сообразила, что это кровь из тех ран, от которых глава замка и умер. Судя по всему, били его в живот, много раз, как будто убийца потерял рассудок и никак не мог остановиться.

– Ильса, послушай, – голос Бриста глухо звучал над самым ухом, и я отстраненно поняла, что он мягко приобнял меня за плечи и медленно ведет к страшному столу, – у тебя недостижимая для нас чувствительность, девочка. Скажи нам, где сейчас душа Клайса. Ты ведь сможешь понять, если его душа находится в Долине?

…Да, наверное, смогу. Об этом нашепчут мне алые веревки, мерзкие, как насосавшиеся крови пиявки.

– Не бойся. – Мастер поставил меня аккурат перед столом, прямо напротив кровавых пятен.

Я сжала челюсти, потому что к горлу подкатил горький комок тошноты.

– Возьми его за руку, не бойся, – доносилось словно издалека.

Мне под пальцы сунули что-то холодное… неживое…

Я зажмурилась, чтобы не видеть ни комнаты, ни закрытого тканью тела. Хотелось убежать, не знаю, как и куда… но чтобы не было ничего этого, чтобы не подгибались колени от противной слабости, чтобы тошнотворный запах крови не лез в ноздри…

– Ильсара, пожалуйста, – шелестел над ухом мастер, – это очень важно. Попытайся почувствовать. Ну ты же умеешь…

Мне все еще хотелось сбежать. А пальцы механически сомкнулись на твердом ледяном запястье Клайса. И перед глазами – то, как он, устраиваясь среди подушек, достает небольшой томик в темном переплете, раскрывает его… Клайс приходил и ночевал со мной рядом, когда мне было плохо. Берег меня… от кого? И вот, в результате…

Я всхлипнула. Наверное, мне будет его не хватать, хоть и не было между нами ничего, о чем шепчутся недалекие ученицы. Я судорожно стиснула его запястье, глядя куда-то поверх ярусов парт, в светлые квадратики оконных стекол.

Надо успокоиться. Просто успокоиться и попытаться понять, где он. Как-то войти в то состояние, в котором очень отчетливо приходит понимание истинной, настоящей смерти, недвижимости и покоя – вместо колышущегося моря багровых вязких щупалец.

Я отпускала саму себя, рассыпаясь тысячью сверкающих капель, разливаясь масляной пленкой поверх всего, что составляет мир живых. И там, на границе Долины Сна, смешиваясь с бурлящей рекой чужих сновидений, пропуская сквозь себя тысячи заблудившихся душ, я вдруг поняла, что Кодеуса Клайса нет в Долине, что его вообще нет больше, и все, что связано с ним, – недвижимый покой. Ничто.

– …Ильса!

Едкая боль обожгла щеку. Я затрясла головой, зрение медленно прояснялось. Рот был наполнен чем-то соленым, похоже, прокусила изнутри губу.

– Ильса, давай, дыши, – кажется, голос Альберта.

– Что-нибудь почувствовала? – рокочущие нотки в голосе Бриста.

– Да-а, – выдохнула я хрипло, – да. Он… умер. Просто умер. Я чувствовала ничто, недвижимость и покой.

– О чем я и говорил, – бодро прокомментировал Альберт. Кажется, он сказал это Бристу.

– Тогда я ничего не понимаю.

Туман перед глазами потихоньку рассеивался, я собирала себя по частям, словно склеивала разбитую вазу. Вот наставник, вот Альберт. О чем они там переговариваются?

– Предыдущие были убиты не так, у обоих горло перерезано, – спокойно говорил Альберт, – а мастера Клайса убили… истыкали ножом. Надо нож искать, мастер Брист, понимаете?

– Нож можно помыть, – проворчал Орнус. – Ну и… кто мог это сделать? Наставников не так много в замке. Мне не хотелось бы думать, что среди нас прячется еще один убийца.

– А почему вы ищете среди наставников? – прошептала я, но была услышана.

– Предыдущие убийства были ритуальными, – продолжил мастер Брист, глядя уже на меня, – это кто-то из наставников. Но кто?

– А это убийство – случайное, – сказал Альберт, – или наоборот, неслучайное…

– Ильсара, – мастер Брист подошел, – я… прости, ты даже не позавтракала. Прости, что мы тебя вот так вытащили сюда. Но надо было, чтобы это сделал кто-то… не из наставников.

– Ничего, – я помотала головой, – главное, помочь.

– Ты нам очень сейчас помогла, – вставил словечко Альберт, – идем, отведу тебя в трапезную.

* * *

В трапезную… Какая трапезная, когда от одной мысли о еде начинает мутить? Да еще руки… ощущение грязи. Не то чтобы я боялась покойников, но все равно что-то, засевшее глубоко внутри, нашептывало: останки должны быть преданы земле и касаться их совершенно незачем.

– В уборную, – шепнула я, уже и не надеясь, что Альберт услышит.

Но он услышал, кивнул и, поддерживая под локоть, повел по коридору. Я совершенно не думала о том, куда мы шагаем. Мимо плыли старые стены, выложенные крупными камнями арочные проходы, мелькали какие-то лица… Наконец мы остановились перед тяжелой дверью, ведущей в нашу женскую уборную, и Альберт отпустил мой локоть.

– Ты как? Сама управишься?

Я кивнула. А перед глазами все стояло лицо Кодеуса Клайса, величественное, жутковатое и одновременно красивое, каким я его увидела, впервые попав в замок. Кто его так? За что?

– Ну иди, что ли. – Альберт нерешительно топтался на месте и явно что-то замышлял. – Тебя подождать или сама до комнаты дойдешь? Я бы советовал все-таки перекусить, или… Стой! Я тебе принесу завтрак, хорошо?

Я еще раз кивнула. Да, наверное, позавтракать будет правильно, надеюсь, меня не вывернет.

В уборной было тихо и пусто. Я склонилась над рукомойником, широким, мраморным и скользким, словно внутренности ракушки, когда оттуда выковыриваешь улитку. Открыла воду. Пузыристая струя зашелестела, скатываясь по мрамору в слив, а я… тяжело дыша, уперлась руками в края рукомойника и так застыла. В пальцах все еще жило ощущение холода, чувство, как будто человеческая плоть сделалась твердой, словно камень… Поплескала в лицо холодной водой, посмотрела на себя в зеркало. Глаза покраснели и болели. Всклокоченные волосы. Да, великие духи, кому какая разница?

И вот ведь странно. Сколько я здесь прожила, никто мне ни разу не сказал в лицо, что, мол, я – возлюбленная мастера Клайса. А стоило случиться трагедии, и столько нового о себе узнала. Тут я скрипнула зубами. Габриэль! Даже она считает, что у нас с Клайсом что-то было! Глупо-то как… И почему моя подруга верит в глупости? Или не подруга вовсе? А кто тогда – подруга?

Я помотала головой, в последний раз отерла холодной водой лицо, отряхнула руки. Все запуталось окончательно. Мне хотелось думать о Винсенте и о том, что он решит, но приходилось думать о том, что на меня косо смотрят и что – не приведи духи – еще обвинят в убийстве собственного «любовника»!

А еще Альберт. Хитрый жук. Он видел, что я возвращалась ночью, но, похоже, никому ничего не сказал – и у меня ничего не спросил. Или тогда, когда хватал меня за задницу, увидел нечто такое, отчего разом отпали все вопросы?

Вздохнув, я побрела к выходу. Еще никогда не попадала я в столь удручающую ситуацию: мужчина, которого я люблю, похоже, не готов расстаться с мертвой сестрой, девушка, которую я считала подругой, внезапно повернулась ко мне столь оригинальной своей стороной, что и не знаешь, что думать. Вдобавок ученики считают меня любовницей Клайса – а раньше, раньше-то почему все молчали? И Альберт загадочно смотрит ясным взглядом и тоже молчит.

Я хлопнула от души дверью уборной и, вздыхая, побрела к нашей с Габи комнате.

Она уже была там, сидела на кровати, подобрав под себя ноги, и читала книгу. Даже не посмотрела в мою сторону, и оттого так сделалось больно, до горького кома в горле. На столе уже стоял поднос с завтраком: каша с маслом, булочка, кружка с компотом. Я уселась, поковырялась в тарелке и затем, чувствуя, что молчание становится просто невыносимым, позвала:

– Габриэль.

Удостоилась сердитого взгляда темных глаз поверх книги.

– Послушай, Габи, – каша застревала в горле, – это все как-то… Почему ты так на меня злишься? Я же вижу, что злишься.

Тут Габриэль все же отложила книгу, опустила ноги вниз и, выпрямившись, вздернув подбородок, сказала:

– Это ты послушай. Я думала, мы подруги. Но этой ночью… Когда Альберт пришел – да, я не вижу причин скрывать, что мы были вместе, – так вот, когда он пришел, твоя кровать была пустой. А дверь закрыта на щеколду. Где тебя носило, Ильса? Все-таки если мы подруги, то ты должна была…

– Но это не мой секрет, прости, – вырвалось раньше, чем я обдумала ответ.

– Странное совпадение, Ильсара, – продолжила Габи, гневно сверкая глазищами, – ты исчезаешь куда-то ночью, и этой же ночью кто-то убивает нашего главу. Который, как многие говорили, неровно к тебе дышал.

– Многие говорили… – невольно повторила я. – А что ж мне никто об этом не сказал? Что ж ты мне об этом ни разу не сказала, подруга?

Габи вскочила на ноги и забегала по комнате.

– Так это бы выглядело крайне глупо, Ильса! Если у вас что-то было, согласись, глупо говорить, ах, Ильса, все шепчутся о том, что у вас с Клайсом роман! И вообще… могла бы мне и сама все рассказать.

– Я бы с радостью, если бы могла! – сорвалась я на крик и сама того испугалась.

Дернула неловко рукой, и ложка, подпрыгивая, поскакала по полу как раз в направлении Габриэль. Как будто я ее туда швырнула.

Нахмурившись, подруга – или девушка, которую я просто принимала за таковую, – наклонилась, чтобы поднять ложку, и… внезапно замерла в этой позе.

– Что такое? Габи? – Я тоже вскочила со стола.

Сердце заколотилось как сумасшедшее от какого-то горького предчувствия, как будто вот-вот что-то произойдет, что-то важное… То, что сметет нашу с Габриэль дружбу, как половодье уносит дома, как буря срывает соломенные крыши…

– Это еще что такое? – пробормотала Габриэль и полезла под свою кровать.

Я даже на цыпочки привстала, чтобы видеть, что она там найдет.

Через минуту Габи вынырнула оттуда, а у меня все опустилось внутри. Лицо как будто ожгло воздухом из печи: Габи была бледной, словно простыня, глазищи – два бездонных колодца, подбородок трясется, да и вся она дрожит, как в ознобе. Я даже не сразу поняла, что в руке Габриэль держит нож с длинным лезвием, черной удобной рукояткой. Лезвие покрывали бурые узоры и засохшие черные сгустки.

– Габриэль, – прошептала я, – что это…

Она не ответила, глядя на меня. Взгляд – совершенно безумный.

– Габи, – беспомощно прошептала я, – Габи-и-и…

Не надо было иметь семь пядей во лбу, чтобы понять, чья кровь засохла на лезвии. Еще несколько мгновений Габриэль дико взирала на меня, а затем порскнула в сторону двери, так быстро, что я не успела ее схватить даже за платье. Грохнула дверь о притолоку, и только звонкие удары каблучков о камень и – надрывное:

– Помогите! Помоги-и-ите!

Я медленно опустилась на колени. В голове была звенящая пустота. А еще очень болело где-то под ребрами, там, где душа, там, где великие духи оставляют в нас частицу себя.

* * *

Первыми в комнату заскочили охранники. Наверное, они думали, что сейчас им придется по крайней мере утаптывать на полу сопротивляющегося убийцу, но, протиснувшись в дверной проем, замерли в недоумении. А я… все так же, на коленях, уронив руки на подол ученического серого платья. Здоровые, крепкие мужчины – и хлипкая девчонка. Они в самом деле не знали, что делать: то ли повалить на пол, заломить руки за спину и связать, то ли… вот так, окружив меня, с острыми клинками в руках… Затем, словно в страшном сне – снова тяжелые шаги по коридору, и в дверях появился Орнус Брист.

– Мастер, – прошептала я.

А потом добавила:

– Я не виновна.

Брист дернул черной бровью, рот нервно скривился.

– Ильсара? Не ожидал, право, не ожидал. А я ведь предупреждал, помнишь?

Я замерла, не сводя с него глаз. Когда-то… Теперь казалось, что это было так давно, он говорил: не связывайся с Клайсом. Но ведь я… и не связывалась. Никогда. В моем сердце совсем другой человек, и он занял это самое сердце так плотно, что больше никому там нет места.

– Глупо тащить нож к себе в комнату, да еще и прятать под кроватью соседки. – Брист буравил меня хмурым взглядом. – Габриэль сказала, что тебя не было ночью в комнате. Где ты была, Ильса?

Я лишь покачала головой. Что, если признаться? Сказать правду? Был бы Винсент против этого, если бы мне угрожала нешуточная опасность?

И тут я поняла, что все же придется рассказать как есть. Винсент… он поймет в любом случае. И поэтому, механически сминая ткань юбки, я прошептала:

– Ночью я была на свидании, мастер Брист.

– С кем? Он сможет подтвердить твои слова?

Вот и все. Я сморгнула набежавшие слезы.

– Боюсь, в данный момент он точно не сможет ничего подтвердить.

– Отведите ее в башню, – сухо сказал Орнус Брист. А потом мне: – Я разочарован, Ильса. Очень и очень.

– Мастер!

Слезы вскипели на глазах, я протянула к нему руки, но он резко отвернулся и вышел прочь из нашей комнаты. А потом кольцо охраны вокруг меня сжалось, мир затопило черным, их кольчуги и латы были черным-черны, как сажа в печной трубе. Они подхватили меня под руки и первым делом затянули на шее какой-то жесткий ремешок, а потом поволокли куда-то. Надо сказать, бережно поволокли. Не били. Но ведь я и не сопротивлялась. А ремешок… Что ж, похоже, это та самая штука, которая не дала бы сноходцу ускользнуть в Долину Сна.

Когда меня тащили по коридорам, похоже, все ученики собрались поглазеть на убийцу, и среди прочих я увидела совершенно растерянную, потрясенную Аделаиду. В какой-то миг ко мне бросилась Гвейла Шиниас с воплем «Убийца!», но ее быстро оттеснили, за что, наверное, надо благодарить этих мужчин в черном.

Потом мы очень долго взбирались вверх по затертой и скользкой винтовой лестнице, я даже начала задыхаться, потому что сердце трепетало уже в горле. Когда наконец добрались, я увидела недлинный коридор, темный, освещенный факелами, и несколько железных дверей. Меня втащили в одну из них, мешком сгрузили на пол. Еще через несколько мгновений лязгнул, словно челюсти голодного зверя, запираемый снаружи засов.

Я осталась одна.

Уперлась ладонями в ледяной пол, заставляя непослушное тело хотя бы сесть, и осмотрелась сквозь слезы. Перед глазами плыло и размазывалось.

Деревянная лавка, небольшой стол, срубленный из плохо оструганных досок. Свет пробивался сквозь мутные стекла крошечного оконца, снаружи забранного мощной решеткой. В углу камеры стояло ведро. И гнилая солома рассыпана по полу. Вот и все, что там было.

А я… я чувствовала, как леденеет внутри. Отмирает все теплое, хорошее, что было со мной здесь, а остается зимняя стужа. Впрочем, холод притупляет чувствительность, и я даже вяло порадовалась тому, что превращаюсь в этакую заледенелую картофелину. Хотя бы не больно.

Я поднялась, дошла до лавки и улеглась там. Лавка оказалась короткой, пришлось поджать ноги, но во мне по-прежнему разрастался дивный, узорчатый росток стужи, и поэтому было все равно. Какая разница, как лежать, выпрямившись или съежившись, если в конце…

Наверное, в конце убийц казнят. Здесь, в замке Бреннен. На минуточку я пожалела о том, что у меня нет кавалера, который в самом деле подтвердил бы то, что я была с ним, и даже разозлилась на Винсента. Он удалился решать свои вопросы с сестрой, а я теперь заперта в башне.

Потом все же решила, что вины Винсента в этом нет. В конце концов, не он же подбросил нож под кровать Габи.

И позволила себе немного помечтать: вот бы он сейчас пришел… и спас меня. Ведь как-то он чувствовал меня на ярмарке? Или же… только потому, что у него была возможность туда попасть?

Не знаю, как долго я пролежала так, не шевелясь и почти ни о чем не думая. Из состояния заторможенности меня вырвал тихий стук в дверь. Я лишь сильнее сжалась на лавке. Не хочу никого видеть и слышать. Что нового они мне расскажут?

Но стук назойливо повторялся и повторялся, зудел в уши, мешал вновь погрузиться в то прекрасное состояние холодной апатии, в котором я пребывала до этого. Я сердито покосилась на дверь: кому там неймется? В двери было окошко для передачи еды узнику, но пока оно закрыто, заперто на ключ, судя по наличию замка.

Наконец я решилась. Спустила ноги на пол – и только сейчас поняла, насколько затекло все тело. Шею, плечи, прострелила тупая боль, и вот так, кряхтя и чувствуя себя столетней старухой, я кое-как дошла до двери.

– Кто там?

– Это я, Аделаида! – Голос сильно приглушался металлом, но Аделаида, скорее всего, говорила, прижавшись к одной из щелей.

Я откинулась спиной на каменную кладку и закрыла глаза.

– Что тебе нужно? – спросила тихо. Не услышит так не услышит.

Но Аделаида услышала.

– Ильса, – забубнила она через дверь, – держись там, поняла? Все еще очень неясно. И то, что тебя тут заперли, еще ни о чем не говорит!

Пауза.

Я провела пальцами по старой, побитой ржавчиной двери. Она была холодной и шершавой, такой же, как и я сама теперь.

– Габриэль считает, что я зарезала Клайса и спрятала нож у нее под кроватью.

Аделаида фыркнула.

– Габи повела себя как дура. Ты уж ее прости, Ильса. Мы все иногда бываем такими дурами.

Простить. Я задумалась. Да тут, собственно, и прощать-то нечего. Мы ведь не ссорились, только вот… Осталось странное чувство, сродни тому, когда берешь в руки красивое яблоко, надкусываешь, а внутри – толстый, разжиревший червяк, и сочная мякоть вся изрыта черными ходами.

– Держись, – повторила Аделаида, – не бойся ничего. Альберт сказал, что это даже хорошо, что тебя тут заперли, потому что настоящий убийца будет считать, что ему ничего не угрожает.

– А ты сама что думаешь? – спросила я. Почему-то было очень важно услышать ответ Аделаиды.

– П-ф-ф-ф, Ильса. Я думаю, что только конченая идиотка потащит окровавленный нож к себе в комнату. А ты мне всегда казалась умной девочкой.

– А почему ты мне не сказала, что все думают, будто я… и Клайс… – Имя убитого главы застревало колючкой в горле и больно ранило.

– Да мало ли кто что болтает, – возмущенно пропыхтела Аделаида. – Ты считаешь, что я слушаю всю ту чушь, что друг другу рассказывают ученицы? Я обязана весь этот бред слушать?

– Но тем не менее этот бред оказался на руку настоящему убийце, – пробормотала я. Мне не хотелось ни думать, ни говорить. Только снова забраться на лавку, свернуться калачиком и замерзать дальше.

– Ильсара! – решительно сказала Аделаида. – Мне надо идти. Но ты… Пожалуйста, успокойся. Я думаю, что все только начинает закручиваться, вот увидишь. Мастер Брист – не дурак. Скажу тебе, по-моему, его прочат следующим главой.

– Не дурак, но поверил, – выдохнула я беззвучно.

Да, это больно, когда люди, которых считала самыми лучшими, верят в ложь.

– Мне идти надо, – продолжала бубнить Аделаида, но я уже почти не слушала.

Добралась до своей лавки и снова легла. Так было легче.

* * *

Я лежала, а мимо проплывал день. Сперва за оконцем было очень светло, так, что солнечные зайчики ползли по противоположной стене, потом они ускользнули куда-то в щель между стеной и полом. Малюсенький квадрат окна поблек и начал наливаться синевой, близился вечер.

Я старалась ни о чем не думать, потому что, если думать, можно было сойти с ума. Но все равно проскальзывали печальные мысли, например, почему мастер Брист так легко поверил? Может быть, потому что ему удобно сделать виноватой меня? Почему так легко поверила Габриэль? Я ведь успела к ней привязаться, а теперь вот словно от меня кусок отпилили, не хватает ее, но я точно знаю, что даже если выйду из этой камеры, вряд ли захочу иметь такую подругу.

А еще, как-то сами собой, мысли все время крутились вокруг Винсента. О, если бы я могла умолить других духов, чтобы они сделали его свободным! Но увы, это невозможно. Духи, окружающие нас, не лезут в дела друг друга. Дух Сонной немочи и дух Пробуждения – единственное, пожалуй, исключение.

Ни на что особенно не надеясь, я все же попробовала расстегнуть ошейник – а вдруг получится просто взять – и сбежать? Но нет. Стоило потеребить застежку, как пальцы обожгло, я отдернула их с криком. Что ж, значит, буду просто лежать и ждать, пока кто-нибудь за мной придет. Очень хотелось, чтобы это был Винсент, а не стража, которая поведет меня на виселицу.

Я постепенно сползала в дрему. Руки и ноги озябли, но куда страшнее был холод, обосновавшийся внутри меня. Мертвая апатия. Ледышка, которую ничем не расшевелить. Это состояние немного пугало, но в то же время и радовало: если бы я оставалась прежней, то уже извелась бы окончательно, бегая по камере и молотя в дверь руками и ногами.

И все равно я оказалась не готова, когда лязгнул отпираемый засов. Меня затрясло, я обхватила себя руками за плечи и быстро села на лавке. Приговор? Палач? Кто из них?

Не угадала.

В камеру вплыла Фелиция, неся поднос, на котором стояла толстая восковая свеча. Огонек затрепетал и заметался, отбрасывая по углам ломаные тени, искажая полное лицо женщины и как будто наполняя его темными пляшущими духами.

– А вот и ты, моя девочка, – добродушно сказала она. – Я тебе принесла поесть. От этих дураков не дождешься, слишком увлечены расследованием.

Не дожидаясь ответа, она поставила поднос на стол и окинула меня сочувствующим взглядом.

– Садись, поешь. Силы в любом случае лишними не будут.

– Это мастер Брист приказал еду мне принести? – наконец спросила я, удивляясь, как тихо и безжизненно прозвучал голос.

– Да нет же. Я сама решила. Но меня охрана знает. Пропустили, – она говорила короткими, рублеными фразами, сыпала ими, как горохом. – Ты ешь. Вот компота тебе на кухне взяла. Сегодня оладьи были на ужин.

Я равнодушно посмотрела на еду. Оладьи здесь готовили вкусные, обычно я их уминала за обе щеки, но теперь…

– Вы тоже думаете, будто я зарезала мастера Клайса?

Фелиция презрительно хмыкнула. Она все еще стояла над столом, уперев руки в бока, и сейчас, как никогда раньше, казалась милой и добродушной.

– Конечно же, я так не думаю, Ильса. И, будь моя на то воля, тебя бы отпустила… Ты кушай, кушай, я посуду заберу… Ну так вот. Уж я бы тебя отпустила обязательно, но, видишь ли, мое слово ничего не значит. Думаю, и без меня разберутся.

Я нерешительно взяла оладушек, макнула его в варенье и откусила кусок. Пожалуй, нигде я не пробовала оладий лучше, чем в Бреннене… Хотя где я бывала?

– Кушай, – приговаривала Фелиция, – компот не забудь.

И я послушно жевала, словно попав под ее чары, хоть есть толком и не хотелось. Компот оказался слишком сладким, обычно нам давали его куда кислее.

– А воды нет? – пробормотала я с набитым ртом.

Фелиция, забывшись, стояла и расчесывала ногтями свою болячку, затем встрепенулась, даже спрятала руку за спину.

– Так компот ведь!

– Сладкий, – я покачала головой.

– Ну ты пей, я позже водички принесу, – заверила она. – Главное, чтобы мастер Брист не знал, что я тебя тут кормлю. Запретил к тебе даже приближаться, злой как собака.

– Это правда, что он может стать следующим главой? – все же спросила я, вспомнив рассказ Аделаиды.

– Как высший совет решит. – Во взгляде Фелиции появилось странное удовлетворение, как будто… как будто она только что сделала все, что планировала, идя ко мне в камеру.

Я отодвинула пустую кружку, потом сжевала последнюю оладью.

– Спасибо, – промычала с набитым ртом, – вкусно.

– Это хорошо, – пропела лекарша, ловко собирая посуду обратно на поднос. – Ну я пойду. Водички чуть позже принесу.

И она удалилась, оставив мне свечу, а я снова забралась на лавку, подогнула ноги и стала смотреть на трепещущий на сквозняке маленький огонек.

После сладкого компота очень хотелось пить, но я понимала, что скоро Фелиция не появится и придется терпеть. Постепенно мной овладевало странное оцепенение. Мне казалось, словно я тут, в камере, – и одновременно где-то там, внутри веселого танцующего огонька.

Потерла виски, прогоняя странные видения. Потом дошла до ведра, там у меня закружилась голова, и я торопливо вернулась на скамью.

Это все события прошедшего дня так играют на нервах.

Потолок камеры, сложенный из деревянных балок, закачался мягкими волнами. Мне хотелось плыть по ним, в этой прохладе, обнимающей тело. Было хорошо, как никогда раньше. Только вот Винсента рядом больше нет, и от этого тревожно ныло под ложечкой…

Где-то далеко снова звякнул засов, но я по-прежнему плыла по деревянным балкам, расходящимся зыбкой рябью. Уже не хотелось подниматься, смотреть, кто там пришел. Наверное, была ночь, и, наверное, свеча почти догорела, но я продолжала дрейфовать в вязком безразличии.

«Вставай», – звякнуло тревожно где-то в глубине затуманенного рассудка.

Я точно знала, что дверь открылась, что кто-то вошел. И, верно, должна была хотя бы посмотреть…

Но тело сделалось совершенно непослушным, как бревно. Я попробовала сесть. Получилось едва пошевелить пальцами.

И почему-то я совершенно не удивилась, когда в мятущемся свете свечи надо мной склонилась Фелиция.

– Ну что, девочка, – ласково проговорила она и погладила меня по лицу, – пришла пора покормить моего хозяина. Ты такая одаренная, в тебе так много от Пробуждения… Он будет доволен, когда пожрет тебя. И я буду довольна, потому что проживу дольше, сильно дольше.

«Винсент!» – заорала, забесновалась та частичка меня, что еще осознавала происходящее.

А та, которую опоили, лишь вяло наблюдала, как блеснуло лезвие ножа, которым так хорошо и удобно перерезать горло.

Глава 11

Время сказать «прощай»

Блестящее острие качнулось в неверном свете.

– Нет, – пробормотала Фелиция, – сейчас не время. Не все так просто, куколка.

Резкий взмах ножом, и я, словно сквозь толстый слой войлока, услышала треск раздираемой одежды. Груди и живота коснулся прохладный воздух. В ушах грохотал пульс, и в те короткие мгновения все, что я слышала, – это стук собственного сердца и тяжелое, словно через силу, сопение Фелиции. Под грудью кольнуло, я дернулась и замычала. Даже язык не ворочался. Сознание билось в агонии, попав в западню собственного тела.

– Тише-тише, – забормотала лекарша, – важен ритуал.

У меня в ушах отозвалось тошнотворным эхом: «Ритуал-туал-туа-а-а-а-ал…»

Она что-то выводила там, у меня на животе. Ножом вырезала. Едкая боль вгрызлась в тело, а я по-прежнему не могла пошевелиться.

– Хорошо, что стража спит, – тем временем поясняла Фелиция, – поэтому сегодня я все сделаю правильно, с хорошей отдачей. Урм-аш будет доволен и подарит мне еще несколько лет жизни. Ты ведь понимаешь, что обидно умирать от болезни, которая медленно пожирает твое тело? Очень обидно… когда остальные живут, а тебе – пустота, ничто. Мы привыкли называть это покоем, но сомнительный покой, когда исчезает время. Покой – это когда отдыхаешь в кресле на веранде, а вокруг – осень. Или весна. Да что угодно. Я пыталась лечиться, но не помогло. И только Урм-аш предложил мне сделку, выгодную сделку… Он любит пожирать сноходцев, и чем одареннее жертва, тем ему больше нравится.

Перед глазами плыло – и от слез, и от боли. А челюсти сомкнуты, и все, что получается, – жалко мычать. Я чувствовала, как по бокам вниз стекают горячие капли. Фелиция вырезала какие-то знаки у меня на коже. Ритуал, как она и сказала, чтобы все правильно.

– Ну вот и готово, – прошептала женщина.

Потом она наклонилась ко мне и поцеловала в лоб. Дыхание у нее было… прогорклым, словно вся Фелиция уже давно испортилась внутри, а снаружи лишь оболочка, которая умеет ходить, двигать руками-ногами и приносить жертвы.

Она подняла нож. Меня затягивало в барабанный ритм собственного сердца, и сверкающая точка над моим лицом – это все, что осталось от целого мира.

«Как жаль…» – пронеслась последняя мысль.

Я не сразу поняла, что с грохотом ударилась железная дверь о стену. Фелицию вдруг смяло и швырнуло куда-то вбок. А я… слепо глядя в потолок, все еще качающийся волнами, будто неживая, плаваю в вязком меду. Какой-то шум, ругань, звуки борьбы. Потом все стихло.

А надо мной склонился Орнус Брист. Он тяжело дышал, словно только что с кем-то дрался, волосы взъерошены, рубашка разодрана в клочья.

– Ильса? Ильса, что с тобой? Отвечай!

Он схватил меня за плечи и затряс. Потом, словно опомнившись, запахнул на груди разрезанное платье, посадил на лавке, сам сел рядом и прижал к себе.

– Девочка, почему молчишь?

– Да понятно, почему. Опоила она ее, вот что, – откуда-то из угла раздался голос Альберта. – Держите, – добавил он.

Мастер Брист сделал быстрое движение рукой, покрутил перед глазами маленький пузырек, затем зубами выдернул пробку.

– Пей, – приказал тихо. – Пей, не смей отворачиваться!

Ох, это было глупо, но я ничего не могла с собой поделать. Обида нахлынула и непонятная злость на Бриста. Сперва поверил в мою вину, запер здесь, а теперь вроде как помогает. Не нужна мне такая помощь. И сам Брист не нужен…

Я лишь захныкала, когда он силой разомкнул мне челюсти, влил в рот снадобье. А потом крепко закрыл ладонью рот, да еще и нос зажал, чтобы я рефлекторно сглотнула. Лекарство прокатилось полыхающим шаром в желудок.

– Все, теперь все, – горячо шептал он мне на ухо, – держись, все хорошо. Мы успели. Убийцу Клайса тоже взяли. Все хорошо, Ильса.

Я чувствовала, как по щекам катились слезы. Все хорошо? Как бы не так! После того, как меня использовали, после того, что я перенесла здесь… Теперь у них все хорошо! И так стало жаль себя, что я позорно разрыдалась в голос, уткнувшись носом в шею Бристу. Голос вернулся. И способность двигаться – тоже постепенно возвращалась.

– Ну, поплачь, маленькая… прости нас. Не держи зла.

– Ильса, – позвал Альберт и сам подошел, вытирая разбитую губу тыльной стороной ладони.

А я смотрела на него сквозь слезы, укрывшись в коконе больших рук наставника, и ничего не могла сказать. Горло стискивало колючим обручем.

– Это Гвейла Шиниас убила Клайса, – сказал он.

Где-то в углу, вне моего поля зрения, завозилась и захихикала Фелиция. Наверное, они ее связали…

– Когда тебя отвели сюда, я сразу побежал обыскивать комнаты наставников. – Альберт шмыгнул носом, над губой снова появилась кровь, и я медленно сообразила, что Фелиция ему нос разбила, прямо как в уличной драке. – Это было хорошо, что тебя заперли, Ильса, понимаешь? Настоящему убийце больше не нужно было спешить… Духи! Мастер, да снимите вы с нее ошейник, в самом деле!

Ощущение торопливых горячих пальцев на шее. Брист расстегнул жесткий обод, и мне стало чуточку легче.

– Ильса, ты понимаешь меня? Да что с тобой?

Что со мной?

Все еще не верилось. Ни во что не верилось – ни в то, что сама я жива, ни в то, что меня так легко использовали… Как я буду потом доверять этим людям?

– В общем, – подытожил Альберт, – я нашел у мастера Шиниас окровавленное платье. Она его явно собиралась жечь, бросила в камин, но камин не успела разжечь, а тебя как раз схватили, и потому Гвейла уже никуда не торопилась. А нож она пронесла в вашу комнату, когда мы водили тебя к телу Клайса.

И снова я почему-то не удивилась. А что такого? Гвейла Шиниас просто устала оттого, что ее бывший любовник, которого, судя по всему, она безумно любила до сих пор, заглядывался на учениц. В определенный момент чаша ее терпения попросту переполнилась.

Я очень хотела спросить, а что же сказала сама Шиниас, но почему-то промолчала. Все еще не хотелось с ними разговаривать. И вообще вот так сидеть в обнимку с наставником. Духи! Они все меня использовали. Как больно, как обидно… И никто не предположил, что меня принесут в жертву. Да обо мне, похоже, вообще никто не думал.

– Гвейла уже все рассказала, – продолжил Альберт, нервно вытирая ладони о штаны. – Она пришла ночью к Клайсу и пыталась с ним помириться. Но он посмеялся над ней, намекнул, что молоденькие цыпочки, а особенно одна из них, всяко лучше, чем старое корыто… Как-то так. И улегся спать, даже не подозревая, что… И она его убила. Вот и все. А тебе нож подбросила, потому что все шептались о том, что у вас с Клайсом роман. Гвейла понятия не имела, что тебя не было ночью в комнате.

Я закрыла глаза. Гадкая история, после которой хочется пойти и вымыться хорошенько. И люди… все те же. Никогда ничего не меняется. Зачем Клайсу понадобилось оскорблять бывшую любовницу? Откуда в нем было это чувство безнаказанности? И вот, допрыгался.

Чувствительность окончательно вернулась, я ощущала, как липнет платье к изрезанному животу. Надо… вставать. Пойти в лекарскую, достать бинты. Сделать что-то. Но сил не было. Я лишь вяло трепыхнулась в руках Бриста, а он меня еще крепче прижал к себе, как прижимал бы собственного ребенка, которого обидели.

– Прости меня, – прошептал едва слышно, – если сможешь…

Я поймала задумчивый взгляд Альберта, который снова смотрел на меня так, как будто видел нечто большее, чем зареванная девчонка в разодранном платье.

– Ильса, – наконец сказал он, – тебе, конечно, досталось. Но мы поймали убийцу, который вот уже второй год орудовал в замке Бреннен. Собственно, меня для этого сюда и послали из северного приората ордена. Под видом ученика во всем разбираться. Так что…

Наверное, он хотел сказать мне еще что-то ободряющее, но не успел.

Камера качнулась, пол словно ушел из-под ног. Я почувствовала, как сжалось, напряглось струной тело мастера Бриста, а потом – дикий хохот Фелиции.

– Что такое?! – рявкнул Брист. – Эт-то еще что такое?

– Ритуал состоялся! – голос лекарши внезапно перешел в рев. – Урм-аш идет сюда за обещанной жертвой!

Я, забыв, как дышать, вцепилась в Бриста. Мир вокруг сделался зыбким, будто мыльный пузырь, пошел рябью, словно вода в пруду на ярком солнце, когда смотреть на нее больно глазам.

– Альберт! – проорал Брист. – Хватай Фелицию!

Крик застыл в горле. Почему мы здесь? Где стены Бреннена? Это не дух Сонной немочи шел в наш мир, нет. Это нас с наставником стремительно затягивало в Долину Сна.

* * *

Мы падали, проваливаясь в никуда. Кажется, я кричала и цеплялась за наставника, нас крутило и переворачивало, ледяной ветер хлестал по лицу, выбивая слезы из глаз, но потом полет замедлился, и мы словно продирались сквозь плотно слежавшийся пух, он забивал рот и ноздри, не давая дышать, перед глазами стремительно темнело. Раздался тихий хруст, как будто кто-то раздавил яйцо, – и в следующее мгновение нас швырнуло вниз.

Мне повезло. Я упала поверх мастера Бриста, скатилась с него, судорожно ощупывая себя, стискивая на груди разрезанное платье. Наставнику досталось больше моего: несколько мгновений он был без сознания, затем кое-как разлепил глаза, приподнялся на локте.

Похоже, все повторялось. Мы снова оказались в серой, без единого окна, камере, в которой было довольно светло, чтобы разглядеть древние камни и цепи, свисающие с куполообразного потолка. Частица духа Пробуждения дернулась во мне, ища выход, – но его не было. Замкнутое пространство, отсюда не убежать…

– Ильса? – позвал Брист. – Ты как?

Я только головой затрясла. Что тут ответишь? Что сейчас – ничего, но очень скоро будет плохо?

Мастер сел на полу, обхватив руками голову, пощупал затылок. На ладонях осталась кровь. Здорово его швырнуло, просто чудо, что может шевелиться. Хотя… надолго ли?

Кусая до крови губу, я еще раз осмотрелась. Так и есть! Все повторяется, все! И даже темный проход, из которого – я это чувствовала кожей – веяло могильным холодом и смертельной тоской.

Брист вяло пошевелился, было видно, насколько ему плохо, он даже водил перед собой ладонями, словно раздвигая невидимые занавески.

– Мастер! – Я, кое-как придерживая платье, кинулась на колени рядом с ним. – Что с вами? Что?

– Как будто занавес перед глазами, – глухо отозвался он. – Но ведь… его нет, Ильса? Это мне только кажется?

– Вы голову расшибли, – тихо сказала я, – сидите на месте, вам не нужно двигаться.

– Тут хоть двигайся, хоть нет, финал один. – Брист вздохнул. – Знаешь, Ильса… Ты только не думай, что мы Фелицию ловили на живца, нет. Мы помчались к тебе сразу же, как только все стало ясно с мастером Шиниас… Даже не знаю, почему мы так торопились, неспокойно за тебя было. И, представляешь, мы уже выскочили на площадку, видим – охрана спит, и дверь в твою камеру приоткрыта. Я тогда подумал – все…

– Оно, похоже, и так «все», – буркнула я. – Не выбраться нам.

По коже прокатилась волна холода, и из темного тоннеля потянуло сквозняком и тленом.

– Он идет, да? – не выдержала я.

– Скорее всего, – кивнул Брист. – Не сдавайся, Ильса. До последнего… Пусть и нет смысла трепыхаться, но надо. Жаль, конечно.

Он и в самом деле приближался. Я чувствовала его, одного из великих духов, ощущала кожей, руки мгновенно заледенели, а узоры, вырезанные на мне Фелицией, уже успевшие прилипнуть к ткани, полыхали огнем. По телу волнами расходилась боль, и центр этих волн находился прямо над пупком.

Дух Сонной немочи… Был силен. Его власть давила и душила, воздух застревал в горле. Я так и замерла на коленях, цепляясь за руки Бриста, чувствуя, как и они цепенеют, леденеют, словно из них уходит жизнь.

Как и в прошлый раз, в темноте, в коридоре, перемещался свет, постепенно приближался к нам – и наконец из мрака вылилась Флавия в таком легкомысленном нежно-голубом платье в мелкий белый горошек, что Брист крякнул рядом в недоумении.

Я, правда, не обольщалась насчет безобидного вида этой юной особы. Глядя во все глаза ей за спину, увидела наконец и Винсента. Он тихо шел следом, как будто о чем-то задумавшись. Но его лицо казалось совершенно спокойным, это сбивало с толку. Ведь он… видел нас? Понимал, что сейчас произойдет? Так отчего же эта гипсовая маска вместо того живого и умного лица, к которому я успела привыкнуть?

Флавия все шла и шла вперед, не останавливаясь, не замедляясь ни на секунду. Расстояние между нами стремительно сокращалось. Я до судорог стиснула пальцы Бриста. Все же страшно. Умирать страшно, быть сожранной духом Сонной немочи – еще страшнее.

– Вкусная, – прошелестело под сводами. – Давно жду. Давно хочу.

Флавия шла ко мне, не сворачивая. Приблизилась, склонила голову, потянула воздух изящным носиком, принюхиваясь. Облизнулась, неторопливо, в предвкушении.

– Не надо, – тускло сказал Винсент. – Я знаю, чего ты хочешь. Но я хочу, чтобы ты оставила ее в покое навсегда.

– С чего бы? – Тонкие брови приподнялись в удивлении. – На самом деле мне наплевать на то, что ты ее выбрал для себя, брат. Ты ведь знаешь свою вину, м-м? Но на сей раз проведен ритуал, это моя пища и моя добыча. Слишком вкусная, чтобы отказаться. В ней слишком много того, что я люблю больше всего.

Винсент вдруг шагнул в сторону, так, чтобы я его видела. Я поймала его взгляд – и все внутри ухнуло в ледник. Так смотрят, когда прощаются, навсегда. Выходит, выбор сделан? А мне… Все, что остается, – его принять?

– Винсент, – одними губами прошептала я.

Он улыбнулся. Едва заметно, очень сдержанно, так, словно мне удалось хорошо прочесть какое-нибудь особенно вычурное слово в книге.

И кивнул, все еще улыбаясь.

– Оставь ее, пожалуйста, – тихо повторил Винсент.

Мне показалось, что мастер Брист даже дышать перестал. Да и я сама…

– Есть кое-что, чего тебе хочется гораздо больше, – сказал Флавии князь Долины. – Я виноват перед тобой, сестричка. И я… останусь с тобой навсегда и не предприму больше ни одной попытки убраться отсюда, если ты оставишь эту девушку… этих людей живыми и невредимыми навсегда.

– Ты и так никуда не денешься, – фыркнула Флавия, но, казалось, призадумалась.

– Но тебе приходится об этом беспокоиться, дорогая, – возразил Винсент, глядя только мне в глаза.

Я читала в его взгляде агонию, хотелось крикнуть: нет, не надо, не делай этого! Но я замерла, будто уже замерзла насмерть.

– Я обещаю, что никогда и ни при каких обстоятельствах не буду пытаться тебя оставить, – мягко произнес Винсент. – Соглашайся, это хорошая сделка. Подумай только, мы – вместе навсегда. Хорошо звучит, правда ведь?

Флавия сделала крошечный шаг назад. Окинула меня недовольным взглядом, затем повернулась к Винсенту.

– Ты меня предал один раз.

А ко мне вдруг вернулся голос.

– Ты сама его предала, когда выболтала ваш план! – прохрипела я. – Ты предала первой, так что не только на нем вина!

Лицо Винсента дернулось, он сделал незаметный жест рукой – мол, молчи. И я умолкла, сгорбившись рядом с мастером Бристом.

– Хорошо, – внезапно согласилась Флавия, – идем. Пусть… возвращаются, я не против. Но ты – ты дал обещание, Винс. Отныне мы будем вместе всегда. Время сказать «прощай» твоим бестолковым мечтам. Теперь у нас вечность.

– Винс… – выдохнула я.

Он снова улыбнулся мне, тепло, понимающе, кивнул – и, взяв под локоток давно уже мертвую сестру, повел ее прочь.

– Винс! – рявкнула я.

Но мастер Брист внезапно ловким движением зажал мне рот.

– Не надо, девочка… не надо. Не сейчас…

Я забилась в его неожиданно сильных руках, мыча, мотая головой, пытаясь освободиться.

А потом…

Флавия вдруг обернулась. Ее рот раскрылся, обнажая ряды игольчатых зубов.

– Не могу! Не могу-у-у! – проревела она раненым быком. – Моя!!!

И метнулась ко мне, словно расплылась в воздухе. Я даже не успела перепугаться, даже вдохнуть не получилось. И в это же мгновение с места сорвался Винсент, вцепился в расплывчатый силуэт, заламывая ей назад голову, ломая шею… И в следующее мгновение они вывалились прочь, втянулись в чернильную кляксу, которая возникла прямо в воздухе.

– Ох ты ж, – горячо выдохнул мне в макушку Брист и выругался.

А затем пространство вокруг начало внезапно комкаться, ломаться со скрежетом и треском, как будто чья-то чудовищная рука сминала его, как бумагу. Я с трудом понимала, что происходит.

– Ильса, держись! – закричал наставник, хватая меня за предплечье. Больно так схватил, дернул куда-то на себя. Вокруг нас все сжималось и комкалось, и вот меня уже тащит вслед за Бристом, и жар ползет по животу, повторяя вырезанные узоры, и во рту кисло и одновременно солоно…

Мы вывалились где-то среди холмов, явно неподалеку от Бреннена, и первое, что я увидела, отерев слезы и проморгавшись, были две неподвижные фигуры, лежащие поперек пустынной дороги, в охряной колее. Мужская, в темном, и женская, в легкомысленном платьице. Их было видно даже в утренних сумерках.

– Винсент! – завопила я. – Пустите! Пусти-и-и!

Он разжал руки, мой наставник, и я, захлебываясь рыданиями, со всех ног рванула туда, спотыкаясь, падая и путаясь в подоле платья. Один раз больно ударилась грудью, но, хрипя, оттолкнулась ладонями от земли и побежала дальше. Остались считаные шаги…

Винсент лежал совершенно неподвижно, навзничь, поверх иссохшейся куколки сестры. Его пепельные волосы казались совершенно седыми. А над ним… Как будто что-то клубилось, вроде облачка темного дыма, и этот дым изнутри разъедало сверкающими контурами кольца.

Но я… я даже не задумалась, что бы это могло быть.

В голове вместе с пульсом колотилось: Винс, Винсент, пожалуйста, пусть ты останешься жив!

С каждым шагом разрастался странный жар в груди, он полз снизу, от сердца, к горлу и в какой-то миг вылетел изо рта невесомым сверкающим кругляком. Я невольно остановилась, закашлявшись. Потом… так странно и красиво это было. Множество сверкающих колечек неслось по воздуху со всех сторон, они сияли ярко, как тысячи маленьких солнц, разгоняя сумерки, и впивались крошечными жалами в дымное облако. До тех пор, пока не заключили его в сияющий кокон.

Я моргнула.

И в этот миг рвануло так, что меня отбросило назад, на спину. В небе рассыпалась пригоршня звезд, таких ярких, что невозможно было смотреть, не щурясь. А потом все стихло.

Перекатившись на бок, откашлявшись, я уже на четвереньках поползла вперед.

– Винсент… пожалуйста…

Я выдыхала мольбы вместе с рыданиями, я задыхалась, но ползла. А добравшись, схватила Винсента за руку. Она была теплой и совершенно безвольной.

– Ви-и-инс! – Подвывая от ужаса, я схватила его голову ладонями, прижалась лбом к его лбу. Потом, уже не соображая, покрыла лицо поцелуями. – Пожалуйста, не умирай! Будь со мной!

Принялась нащупывать пульс – и не сумела. Так и замерла, положив голову ему на грудь, мыча, как раненое животное, не переставая стискивать его руки. Как же так? Почему так несправедливо? Почему ар Мориш живет и здравствует, а человек, которого я люблю, уже нет?

Что я буду делать теперь без Винса?

Тело подо мной судорожно дернулось, раз, другой. Вконец ошалев от внезапно нахлынувшей, недоверчивой радости, я приподнялась и заглянула Винсу в лицо. Он моргал на меня совершенно неосмысленным взглядом, губы что-то шептали.

– Винсент! – закричала я, снова целуя его, хватая за руки. – Живой!

Взгляд князя Долины остановился на мне, медленно обретая осмысленность. А потом он вцепился в меня мертвой хваткой, притянул к себе, прижал к груди.

– Ильса… Моя маленькая. Видишь, я выбрал… Выбрал тебя. И всегда выбирал…

Эпилог

Вместе с тем как опадали последние листья, пустел замок Бреннен. Ничего в этом не было странного: ведь дух Сонной немочи и дух Пробуждения уничтожили друг друга.

Выдергивая тело сестры в наш план бытия и сворачивая ей шею, Винсент очень хорошо понимал, что делает. Он замыслил это много лет назад, но тогда ничего не вышло, а чувство вины, которое он испытывал, было слишком большим и горьким, чтобы вытащить Флавию из Долины Сна и убить ее.

Теперь он все-таки сделал выбор. Едва ли осмысленный: поначалу он совершенно точно был готов обменять свою жизнь на пусть и призрачную, но все же надежду выторговать меня у сестры любой ценой. А когда дух, владеющий телом Флавии, не смог противостоять желанию сожрать меня, Винсент действовал по наитию. На раздумья времени не нашлось, и он сделал то, что сделал. Убил то немногое, что осталось от Флавии, и спас меня и мастера Бриста.

И теперь, когда не стало ни духа Сонной немочи, ни самой болезни, ни Долины Сна, сноходцы разъезжались кто куда. Все они – после службы или учебы в ордене – были людьми весьма обеспеченными, и поэтому ни у кого не стояло вопроса ни о том, куда отправляться, ни о том, на что жить.

Первыми уехали братья Шезми. Тихо, ни с кем не прощаясь, на второй день после того, как в замок пришло уведомление, что орден сноходцев прекратил свое существование за ненадобностью. Скорее всего, временно, до тех пор, пока не станет ясно, чем еще могут заниматься сноходцы, почти армия обученных воинов. За Шезми потянулась прислуга, грузили на телеги пухлые узлы, то и дело ощупывали тяжелые кошельки у пояса. Так же быстро начали разъезжаться и ученики.

Винсент тем временем доказал свое право на замок, предъявив королевским представителям давно утраченную родовую печать. Естественно, она лежала на столе в потайном кабинете, о котором знал только владелец замка.

Примерно через месяц после того, как не стало ордена, за Аделаидой приехал ее отец. Она пришла попрощаться, обняла меня, едва не переломав ребра.

– Я бы осталась, – сказала, всхлипывая, – но папа говорит, что я, со своим честно заработанным золотом, такая завидная невеста, что к нему уже выстроилась очередь женихов. Наверное, надо поехать и посмотреть, что там. Вдруг кого-нибудь выберу?

– Поезжай, – прошептала я в шерстяную ткань ее платья. – Только не торопись со свадьбой, а?

Аделаида молча погладила меня по волосам и пошла прочь, а я кожей все еще ощущала тепло ее больших ладоней. Говорить что-то вслед не хотелось, прощаться долго – слишком больно. Я чересчур хорошо помнила, что именно Аделаида верила в меня тогда, когда не верил почти никто. На пороге она остановилась, окинула меня долгим взглядом, а потом прыснула со смеху.

– Видела бы ты себя сейчас, Ильса. Лицо как на похоронах, клянусь Всеми! Ну не печалься, мы можем ездить друг к другу в гости, если, конечно, ты не зазнаешься, герцогиня ты наша. Или кто ты там скоро будешь?

Я пожала плечами, всем видом показывая, что не понимаю, о чем она. Аделаида шутливо погрозила мне пальцем и все же ушла. А я постаралась получше запомнить ее полное и доброе лицо. Кто знает, суждено ли нам еще раз встретиться? Жизнь – чересчур сложная штука, чтобы ее предсказывать.

Потом уехал Альберт и ожидаемо увез с собой Габриэль. Накануне отъезда он пришел ко мне с бутылкой вина, мы выпили по паре рюмок.

– Я женюсь на ней, – говорил Альберт, весело улыбаясь. У него это получалось привычно криво, косо, но как-то зажигательно – так, что хотелось улыбаться в ответ. – Я сделал Габи предложение, и она согласилась. Собственно, не вижу ни одной причины, почему она должна была отказать. Тем более что за день до этого ей пришло письмо из дома, родители требуют, чтобы она вернулась и все-таки вышла замуж за того старикашку.

– Вы решили устроить побег? – Я немного опьянела, и потому с моего языка бойко слетали вопросы, которых я бы раньше не задала.

– Ну да. Сбежим, а потом заключим брак в первом попавшемся храме Всех. Почему нет?

В глазах Альберта прыгали смешинки. Он усмехнулся, механически провел рукой по растрепавшимся волосам.

– Ты не держи на нее зла, Ильса, – сказал он. – И, знаешь, Габриэль не придет с тобой прощаться. Ей очень стыдно за то, как она себя повела… Но она очень надеется, что когда-нибудь ты ее простишь и напишешь. Напишешь ведь?

Я кивнула. И Альберт кивнул, прекрасно понимая, что никто никому писать уже не будет. Я не держала зла на Габи, но с собой ничего поделать не могла. Наши дороги разошлись, едва соприкоснувшись.

– Можно я спрошу у тебя?

Альберт прищурился.

– Ну спрашивай.

– Ты ведь сразу заподозрил что-то… Когда увидел розу. И тогда, на ярмарке, что ты видел у меня за спиной? И почему никому ничего не сказал про меня и…

Мне показалось, Альберт ожидал куда более серьезных вопросов, потому что как-то даже обмяк расслабленно на стуле.

– А, ты про это… Ильсара, насчет князя Долины я заподозрил давненько. Опять же, хорша на территории Бреннена. Почему никому не сказал о том, как ты ходишь по тайным переходам? Ну так, милая моя, далеко не все имеют привычку разбалтывать чужие секреты, а твою невиновность я бы все равно доказал. И вообще, если бы я слишком много говорил, то меня бы сюда и не прислали, понимаешь?

– Что ты увидел за моей спиной, когда… проверял? – не унималась я.

Он развел руками.

– Всего лишь то, как прямо в воздухе открывается проход в Долину. Не слишком сложно было догадаться, кто может оттуда появиться, учитывая, как смачно он двинул по башке того бугая. Но я не был уверен, поэтому решил лишний раз убедиться, что все происходит именно так, как мне кажется.

– Это было подленько, – скривилась я. – В тот миг я почти потеряла в тебе друга.

– Друга? – Казалось, Альберт искренне удивлен. – Ильсара, но мы ведь никогда не были друзьями. Для меня ты стала девушкой, которая просто лучше прочих, но которой повезло в жизни меньше всех. Мне хотелось восстановить справедливость. Я ж говорил тебе когда-то, что я – не слишком хороший человек… Но человек, чувствительный к разного рода несправедливостям. А друзья – это совсем другое, это близость духа, общность интересов…

– Понятно, – пробормотала я, смутившись.

А я искренне верила, что мы – друзья.

Хотя, положа руку на сердце, пусть и не друзья, но по отношению ко мне Альберт вел себя куда лучше, чем мог бы просто друг. А может, он и ошибался, загоняя само понятие «дружба» в давно кем-то придуманные рамки, и на самом деле мы и есть друзья. Не знаю.

Альберт и Габриэль уехали верхом ранним утром, и я долго провожала их взглядом, стоя у окна в башне. Небо было затянуто тучами, лужи покрылись тонким ледком, и вниз, к земле, уже спешили первые редкие снежинки. Где-то среди оврагов завывал ветер.

Чуть позже… уехал и мастер Брист, его лошадь оставляла темные точки следов на только что выпавшем снегу. Накануне он пришел и сказал, что всю мебель, которую сделал за срок службы в ордене, он дарит мне. Ну и тому, с кем я останусь. Это было так тепло и трогательно, что я разревелась, уткнувшись носом ему в воротник, а он гладил меня по спине, утешал и говорил, что все утрясется, наладится и я обязательно буду счастлива. Потому что счастье я выстрадала. Тогда… всего на несколько мгновений я позволила себе помечтать о том, что Орнус Брист и был тем самым наемником, моим отцом, но… похоже, это совсем не так, и мой отец так и остался неизвестным, просто проехавшим мимо.

А потом приехала моя мать, та, что дала мне жизнь.

Мы встретились в трапезной. Новая нанятая прислуга накрыла обед. Герцогиня влетела подобно снежному вихрю, расточая ароматы духов вперемешку с морозной свежестью. Бросилась меня обнимать.

– Ах, моя девочка! Я как только услышала новости, сразу хотела приехать, но дела не пускали. Ну что, поедешь домой?

– Нет.

Я ответила, даже не задумываясь. Домой – это куда? В замок, где я не была ни разу? Знакомиться с прочими детьми герцогини? Духи упаси.

– Но… – Точеный подбородок матери дрогнул, губы скривились, словно она была готова расплакаться. – Впрочем, как знаешь.

И она принялась задумчиво теребить уголок теплой шали.

– Обед подан, – напомнила я.

– Да, да, конечно…

Мать рассеянно огляделась, села за стол, посмотрела на Винсента, который уже уселся, и принялась ковыряться вилкой в паштете.

– Ты точно решила? – вздохнула она. – Я уж и комнату приказала для тебя приготовить.

– Решила, – я утвердительно кивнула.

– Но женщина не может вот так, одна! – Герцогиня сцепила пальцы рук шалашиком, еще раз обвела нас сердитым взглядом. – И вот так, как у вас, не одна тоже не может. Не в твоем положении, Ильсара…

– Я скоро исправлю это положение, – сообщил Винсент.

Он не кричал, не злился. Сказал тихо и спокойно, но после этого у моей матери отпало всякое желание спорить.

– Позвольте мне забрать сына, – только и сказала она.

А я вдруг подумала, что ее приезд только ради этого и затевался. Я-то что? Я для нее как была, так и осталась человеком, которого она не знала. А вот Тибриус… Он ведь был ее сыночком, причем любимым. Это его герцогиня держала на руках, когда он, розовенький и щекастый, смешно дрыгал ножками. Это его она целовала в шелковый лобик, вдыхая запах маленького человечка, молочный и сладкий. А я – я бы никогда не смогла его заменить.

– Забирай.

– Забирайте.

Мы сказали это с Винсентом одновременно, и я увидела, как герцогиня выдохнула с облегчением.

Она поджала губы, как будто недовольно, а затем вздохнула.

– Ты бы могла не обращаться с ним… вот так, Ильсара. Все же он твой брат.

Я пожала плечами. А он, собственно, помнит о том, что я ему сестра? За это время я несколько раз подходила к конюшням, но его недогерцогство, лишь завидев меня, неизменно отворачивался и уходил. Гоняться за ним… было глупо. Я тоже разворачивалась и уходила.

– Когда мы сможем уехать? – спросила мать, комкая салфетку и умоляюще глядя то на меня, то на Винсента.

– Когда тебе будет удобно, – ответила я.

Тибриус ар Мориш покинул замок Бреннен тем же днем. И я снова стояла у окна в башне и снова смотрела на цепочку следов от четверки гнедых и на полосы, оставленные на снегу полозьями саней.

И вздрогнула от неожиданности, когда на плечи легли теплые ладони.

Теперь… мы с Винсентом остались совершенно одни в замке Бреннен, не считая кухарки, двух горничных и конюха.

Я закрыла глаза, чувствуя горячее дыхание на шее, как раз под ухом. Потом он меня поцеловал, прихватывая кожу зубами, отчего по коже побежали мурашки.

– Ты не захотела с ним повидаться, – произнес Винсент, в то время как его ладони опустились на талию. – Почему?

Я вздохнула. В эти минуты… Не о том хотелось поговорить.

– Вряд ли он изменил свое отношение ко мне. Такие, как Тибриус, не меняются.

– Так и есть, – прошептал Винсент, осторожно прихватывая губами мочку уха, – не меняются. Как хорошо, что ты это понимаешь.

Снова молчание. И вкрадчивые, осторожные поцелуи, растравляющие под кожей огонь.

– Винс, – прошептала я, – скажи, ты… ты ведь не винишь себя в том, что умерла Флавия?

И это снова было не то, о чем хотелось говорить. Но говорить об этом было нужно.

– Виню, – спокойно ответил он. – Но, во‑первых, я уже ничего не могу изменить, а во‑вторых, иногда нам всем приходится делать выбор. Я его сделал, и ты это знаешь.

– Винс, а что… что теперь будет со мной? С нами?

Я не хотела оборачиваться, почему-то было страшно – а вдруг я увижу на его лице то отстраненное равнодушие, как тогда, когда он шел к нам вместе с Флавией?

– Замок Бреннен принадлежит мне, – услышала я, – а ты…

Он медленно повернул меня к себе лицом, а потом опустился на одно колено. Нырнул рукой в карман и достал оттуда плоскую деревянную коробочку, покрытую сложной резьбой.

– Ильсара, выйдешь ли ты за меня замуж?

Внутри, на подушке из алого бархата, лежал перстень, простой, гладкий, с единственным камешком, прозрачным, как слеза.

– Винс… – Я, казалось, лишилась способности дышать.

– Не уходи от ответа, Ильса. – Он усмехнулся. – Возможно, в твоих глазах я не слишком надежный кандидат в мужья, но ты все-таки подумай.

А потом, не дожидаясь, сам взял кольцо и надел мне его на безымянный палец. И поцеловал тыльную сторону ладони.

– Вот и все, моя красавица. Сопротивляться надо было раньше.

– Да, – выдохнула я. – Все равно я бы ответила – да.

* * *

Наверное, это была самая тихая свадьба из всех, что знал Филтон. Только я, Винсент и жрец Всех. И, верно, самая необычная свадьба, поскольку все делалось не так, как надо. Говорят, жених не должен видеть невесту в свадебном платье – но мы выбирали его вместе, поскольку, кроме Винса, рядом не оказалось ни одного человека, с кем бы мне хотелось это делать. Говорят, положено приглашать друзей и родственников, но у Винса их не осталось по понятным причинам, а люди, которых мне бы хотелось повидать, уехали. А еще вроде как неприлично проводить ночи перед свадьбой с женихом – мы же спали в одной кровати, в комнате на вершине самой высокой башни Бреннена, окна которой выходили на море.

По ночам мы разговаривали, у меня всегда было о чем спросить, а Винсент умел увлечь рассказом. За годы, проведенные в Долине, он набрался знаний настолько, что мог бы, пожалуй, заменить собой небольшую библиотеку. Еще мы целовались, до одури, до искусанных губ – и не более. Это было его решением, «чтоб все было правильно». Так что засыпали мы уже под утро, и еще никогда я не чувствовала себя так хорошо и спокойно: под толстым пуховым одеялом, когда голова на плече человека, в котором абсолютно уверена.

Однажды он меня все же спросил: после того, как он предал Флавию дважды, могу ли я ему доверять? Сложный вопрос, но я особо не раздумывала, потому что знала ответ еще тогда, в домике с розами.

Мы оцениваем поступки других, примеряя их к себе. И если с точки зрения Винсента он был достоин всяческого презрения, то с моей – Флавия предала его первой, разболтав важные сведения Урм-ашу. А Винсент слишком ее любил, да и чувствовал себя чересчур виноватым, поэтому провел без малого три сотни лет в Долине и за это время ухитрился спасти от Сонной немочи духи ведают сколько человек. Весы его совести колебались непрестанно: должен ли он убить свою сестру, тем самым уничтожив и духа, и Долину? Должен ли он хранить ей вечную верность, бесконечное количество раз расплачиваясь за свой страх смерти и тем самым продлевая существование Сонной немочи? А потом в его реальности появилась я… И как-то получилось, что я стала для него более ценной, чем те жалкие крохи сестры, что еще не поглотил дух.

– Знаешь, – сказал Винсент, осторожно целуя меня в плечо сквозь ткань сорочки, – я все эти годы понятия не имел, как поступить правильно. Но теперь точно знаю. И жалею, что не сделал этого раньше. Я ведь видел ее лицо, когда мы вывалились в наш план бытия, и я попросту убил ее, заставив Урм-аша покинуть погибшую оболочку. Несколько мгновений до того, как Флавия превратилась в ссохшуюся куколку… Знаешь, Ильса, я впервые за долгие годы увидел на ее лице покой. Не злобу, не презрение, не циничную усмешку. Она ушла мгновенно и обрела то, чего не было для нее так долго.

Он улыбнулся в подступающих рассветных сумерках, и я наконец увидела покой и безмятежность и на его лице. Винсент отпускал прошлое, чтобы остаться только со мной.

Это была самая тихая свадьба в Филтоне. А потом Винсент отвез меня в Бреннен в легкой повозке, запряженной белыми лошадьми, и – на руках, не слушая поздравлений прислуги – отнес все в ту же башню. Хорошо еще, что лестница туда была достаточно широкой, потому что иначе Винсент в своем рвении точно пару раз стукнул бы меня головой о каменную стену.

Я не видела этой комнаты накануне, ночь пришлось провести в своей бывшей спальне, и поэтому, когда Винсент пинком растворил двери, не сдержала восхищенного возгласа: посреди стояла совершенно новая кровать, с резными изголовьем, с витыми столбиками, держащими балдахин из белого шелка. И белье было кипенно-белым. А вокруг кровати, в вазах, красовались сотни крупных пунцовых роз – точно таких, какие я видела рядом с нашим домом-в-снах. Так вот почему вчера он меня сюда не пускал!

– Тебе нравится? – Дыхание Винсента согрело лицо.

Я, ничего не отвечая, стянула с головы фату и бросила ее куда-то на пол.

– Где ты взял розы?

– Заказал. Еще три дня назад. – Все еще держа меня на руках, он наклонил голову еще ближе. – Я подумал, что тебе будет приятно.

– Поставь меня, – попросила я шепотом.

Розы будили воспоминания, от которых хотелось плакать – как плачут от счастья.

Почувствовав под ногами пол, я завела руки за спину и принялась расшнуровывать корсет.

– Ильса? Позволь мне?

Послушно повернулась, слушая бешеный стук собственного сердца. Потом – шорох шелка, и свадебное платье осело снежным сугробом к моим ногам. Прохладный воздух огладил плечи. Я осталась в воздушной сорочке на тоненьких бретелях. Глянула в глаза Винса: они показались почти черными из-за расширенного зрачка.

– Ильсара, – выдохнул он, притягивая меня к себе.

Я молча занялась его одеждой, хотя пальцы почти не слушались. Все кончилось тем, что рубашку он содрал с себя сам, бросив на пол, меня подхватил на руки, и мы уже вместе рухнули в кровать.

– Послушай, – прошептал он рвано, – не бойся. Я не…

– Молчи! – Я голодно впилась ему в губы.

И больше мы не разговаривали. Я и представить себе не могла, что это будет… вот так. Что буду извиваться под умелыми руками князя Долины, хныкать и просить еще. Ощущая его язык на своей коже, то, как он прикусывал чувствительную грудь, я как будто издалека слушала собственные стоны. Потом его рука скользнула по бедру, задирая сорочку, и я сама раздвинула ноги, приглашая. Винсент что-то простонал невнятное, закрывая мне рот поцелуем, подсунул ладонь мне под поясницу. Я вскрикнула, когда почувствовала его внутри себя, но это не было больно. Непривычно. И… приятно.

– Моя маленькая, – шептал он, – я тебя люблю, Ильса…

Он еще что-то шептал, но я не слушала. Привыкая к новым ощущениям, ловя ритм нашего единения, не думая больше ни о чем. И когда он нашел какую-то особенно чувствительную точку во мне, постепенно нарастающее напряжение вдруг схлынуло, омывая нас обоих горячими накатывающими волнами. Кажется, я кричала. Неважно. Все оказалось неважным и далеким, кроме нас двоих. Я запустила пальцы в его волосы, перебирая жесткие пряди, всматриваясь в ставшее таким родным лицо.

– Теперь ты – моя жена, – едва слышно выдохнул он.

Перекатился на бок, затем обнял меня и прижал к себе. Тело еще ловило отзвуки удовольствия, и я, зажмурившись, положила голову ему на грудь. Как сытая кошка.

– Мне нравится быть твоей женой, – прошептала, устраиваясь удобнее.

Винсент потянул на себя одеяло и укутал нас. Мы молчали. После такого и говорить не особо хочется. Просто быть рядом и слушать завывания ветра в печных трубах.

Прижимаясь к сильному телу моего мужа, я сонно подумала о том, что, быть может, когда-нибудь напишу Габриэль о том, что простила ее, и о том, что все мы можем ошибиться и чего-то испугаться. Всему виной страх. А когда человек напуган, то способен наделать глупостей, но это вовсе не означает, что он плох сам по себе.

Да, вот примерно так и напишу.

А за окном густо падали пушистые хлопья снега. На несколько мгновений тучи разошлись, и белый покров заискрился в солнечном свете, заиграл бриллиантовой пылью. Я же, щурясь на яркий свет, подумала о том, что теперь мы просто будем счастливы. Кажется, мы это заслужили.

Content

Оливия Штерн
Князь моих запретных снов

Пролог

Глава 1 Тропой сноходцев

Глава 2 Тайная комната

Глава 3 Первые уроки замка Бреннен

Глава 4 Мои запретные сны

Глава 5 Розы, хорши и прочие приключения

Глава 6 Все ближе к практике

Глава 7 Парная практика

Глава 8 Любимая мамочка

Глава 9 Осенняя ярмарка

Глава 10 Убийства замка Бреннен

Глава 11 Время сказать «прощай»

Эпилог