Марта Кетро

Рассеянная жизнь

Маленький бумажный самолётик,

Сложенный из листка в клетку, на котором

Я написал заветное своё желанье,

Попал в грозовой фронт над палестинскими

территориями

И сгорел, так и не увидев

Посадочных огней Бен-Гуриона

(Этот свет, маленькую искру,

Видели в полночном небе лётчики израильских ВВС,

лучшие асы в мире,

И засвидетельствовали о том под присягой)…

Рисунок на переплете — Зое Север

© М. Кетро, 2021

© ООО «Издательство АСТ», 2021

1. <Поль>

Секрет добрососедских отношений обитателей последнего дома на улице Аронсон состоял в том, что все они искренне считали друг друга сумасшедшими. Поэтому общались с добродушным смирением, изредка срываясь в шумные свары, но без зла — что с психов возьмёшь.

И вдруг сегодня Поль проснулась оттого, что безобидная, обычно тишайшая Тиква ревела, как медведь: «Шлюююхаааа!»

Кричала, конечно, по-арабски: «Шармута!»

Из дальнейшего скандала стало ясно, что соседский сеттер Рочестер спросонок попытался напасть на какую-то из бесчисленных кошек, которых прикармливала Тиква. С одной стороны, Поль радовалась, что та подбирает несчастных животных, служащих прочим равнодушным гражданам живым укором, но с другой, Тиква была противницей стерилизации. Как-то перехватила Поль на улице и со слезами на глазах рассказала, что пропал её любимец Васья, три дня не было, а потом вернулся нецелый: «Представьте, его поймали и скастрировали!»

— Какое горе, — холодно ответила Поль.

По самым примерным подсчётам во дворе ошивалось уже два десятка кошек и число их неуклонно росло.

И сегодня Рочестер, провожавший в детский сад заспанного Джулиена, не сдержался. Напрасно его хозяйка, очень вежливая американка, бесконечно извинялась — Тиква кричала так, будто кошку порвали на клочки, а потом долго сидела на лавочке во дворе, являя собой воплощённую скорбь: смотрела в одну точку и ни с кем не здоровалась.

У Тиквы был очаровательный русский язык, её привезли в Израиль в три года и с тех пор прошло четыре с лишним десятка лет, но она сохранила довольно чистую, своеобразно окрашенную речь, которая была бы милой, если бы не лёгкое, но очевидное безумие. Поль, про себя называвшая соседку «старушкой», поразилась, когда посчитала её годы — Тиква-то ненамного старше неё, а как выглядит. Правда, иногда она находила работу или мужчину и тогда наряжалась, подкрашивала губы, выпускала из тугого пучка кудряшки и отчётливо преображалась, но не столько благодаря невинным ухищрениям, сколько от внутреннего сияния. Некоторая умственная отсталость сообщала Тикве непосредственность, она не стеснялась светиться от счастья, когда подбирала очередного возлюбленного — в последний раз это был бродяга, одеревеневший от пьянства. В начале отношений они устраивали свидания во дворе, парочка подолгу сидела на скамейке, и Тиква щебетала, не смущаясь отсутствию эмоциональной реакции у своего кавалера. Потом сладились, зажили семьёй и начали ходить за покупками в дешёвый супермаркет «всё по пять шекелей». После зимних дождей бомж исчез, а Тиква погасла и перестала распускать волосы — до следующей любви. Её имя означало «Надежда», и Поль не могла вообразить более правдивого воплощения этого подлого чувства, чем простодушная, доверчивая, безумная седая девочка.

Несмотря на то, что Поль жила на Аронсон больше года, она толком не знала своих соседей. Была семья американцев, чьи голоса раздавались под её окнами с плотными жалюзи, которые она всегда держала полуприкрытыми. Поль запомнила только имена обоих детей и собаки, потому что слышала, как их окликали, но зато ей было известно многое другое. Старший, Джулиен вечно кашлял, и Поль иногда беспокоилась из-за его бронхита. Он говорил с родителями на иврите, но отец отвечал ему на английском — билингва растили, стало быть. Папа шутил, всё время напевал и болтал с детьми сквозь улыбку; голос матери был не очень приятный, какой-то старообразный, но Поль ей многое простила, когда услышала, как она, укладывая младенца в коляску, извинилась перед ним: «Сожалею, Сэмуэль, ты голоден, но…» Больше всего на свете Поль ценила хорошее воспитание, ведь вежливость — это единственное, что люди по-настоящему должны друг другу, — никто не обязан быть тёплым и дружелюбным, но быть вежливыми извольте, это вопрос минимальной гигиены общения.

В этом смысле её совершенно устраивали Тиква и американцы, последние только в теории — она не перебросилась с ними и словечком. Более того, первые полгода она их даже не видела и только представляла, ориентируясь по голосам. Папа наверняка блондинистый высокий клерк в белой рубашке, а мама невзрачная широкозадая брюнетка в очках. В иврите было обидное, но честное словечко «шмануха», от слов «шмена» — жирная, и «намуха» — низенькая, вот такая. Но как-то Поль шла мимо фалафельной возле рынка Кармель, услышала знакомую улыбчивую речь, оглянулась и поняла, что угадала только с очками. Женщина оказалась хоть и маленькой, но стройной, а мужчина невысокий, тёмный, типичный бритый тель-авивец в майке, никакого лоска.

Безымянной осталась и соседка-певица, которая читала рэп и обожала выводить джазовые рулады, страшно фальшивя. При этом умудрялась преподавать вокал, раскрывала голос начинающим исполнителям: что-что, а драть глотку от души она умела. Зато Поль знала имена пожилого наркомана в завязке (Дани), которого навещала сотрудница соцслужбы, и дементной старушки — Ривка. К той приходила чуть более здравая подружка и выкликала во двор, чтобы пособачиться. Сути конфликта Поль не понимала, как, впрочем, и обе его участницы. Ривка иногда что-то кричала Поль из окна, та улыбалась в ответ и шла к себе. В её квартирку вело отдельное крыльцо и контакт с соседями получался минимальный, был свой маленький дворик, где она расставила цветы и развесила зеркала, подобранные на помойке. Иногда находила горшки перевёрнутыми и грешила на Дани, у которого бывали приступы агрессии.

Поль осознавала, что и с ней самой не всё ладно, уж слишком её переклинило на одиночестве. Несколько месяцев посещала курсы иврита, но группа подобралась франко- и англоязычная, она ни с кем не сблизилась. В городе было несколько знакомых, большей частью бывших москвичей, переехавших совсем недавно, с некоторыми она раньше общалась только в Сети, по работе, а здесь впервые повидалась. В профессии Поль занимала нишу для «культурных девушек»: анонимно вела аккаунты нескольких маленьких брендов в Инстаграме и Фейсбуке, писала колонки про отношения на женские сайты и сочиняла подростковые романы. Для двух последних работ она имела псевдоним — Полина Грейф, который настолько прижился, что при переезде записала его в израильские документы, сократив имя до Поль. Тётка в аэропорту фыркнула:

— Ладно бы еврейское взяли!

Поль могла бы возразить, что фамилия папеньки — Грейфан, к тому же, английское grief соответствовало её характеру, она всегда была грустной девочкой. Но лишний раз спорить не хотелось: тётка же запретить не могла, документы на новое имя всё равно надо получать в МВД, ну и нечего ей объяснять. Но та не успокаивалась:

— Ну зачем «Поль», вы же не Полина по паспорту? Вы, может, не в курсе, на иврите «поль» — бобы, а ещё это слово «пэй-вав-ламед», читается и «фуль», варёные бобы. Хотите быть варёным бобом? Ну, как знаете.

Поль только улыбалась — она знала. Когда-то давно у неё были особо нежные отношения с одним из бобовых, да…

Дама всё не успокаивалась, и даже город вероятного проживания Поль — Тель-Авив — вызвал её неодобрение.

— Там же дорого, вы не потянете!

— Не беспокойтесь обо мне, я справлюсь.

И тётка махнула рукой. Эти новенькие всегда совершают одни и те же ошибки, никого не слушают, но свой ум не вложишь, невозможно прожить за человека его жизнь. Тем более, перед ней, скорее всего, очередная охотница за страховой медициной и синим израильским паспортом, из тех, что отсиживают в стране положенные полгода и возвращаются обратно, чтобы кататься по европам без визы, а потом вспоминают о гражданстве только когда по здоровью припрёт. Отменить бы тот закон о возвращении, по которому в страну тащат кого попало, основываясь на четвертушке еврейской крови… Но раздражение быстро погасло — да ладно, пусть живёт, может, будет ей мазаль[1], мужа найдёт, а то ведь одиночка. А тут и деток нарожает, хоть и возраст критический, но врачи у нас хорошие. На вид-то ей чуть за тридцать, своих не дашь — они там, в России, все помешаны на уколах всяких, ботоксах, молодятся. Чего боятся, чего так от времени прячутся, не понять…

Но раздумывать о судьбе упрямой бабёнки было некогда, на её месте уже сидел новый испуганный репатриант, ошалевший от перемен, происходящих в судьбе.

А Поль может и не знала, как оно лучше, но зато чётко представляла, чего хочет. Она хотела и это имя, и этот город, и ровно такую жизнь, как выбрала. В прежние времена стала бы оправдываться, объяснять что-то, налаживать отношения с соседями, вживаться в «настоящий Израиль», а не в собственный полупридуманный сновидческий Тель-Авив, который однажды окинула близоруким взглядом, досочинила то, чего не разглядела, и полюбила навсегда. Но той удобной девочки давно и следа не осталось, а нынешняя женщина хоть и не очень приятная, зато решительная и жизнью своей управляет сама, как умеет.

Поль нравилось вспоминать, как начиналась эта любовь, единственная, которая ей удалась — у неё были отношения несимметричные, когда один из пары только позволял себя любить. Случались и вполне взаимные, но вместе остаться не удалось, и даже в обоюдном дружелюбном равнодушии получилось пожить. Но вот так, чтобы душа в душу и вместе, — такое впервые. В любви этого города она не сомневалась, здесь ей слишком везло. Например, с жильём — приезжая туристкой, умудрялась не слишком дорого селиться в самых лучших районах, а когда переехала окончательно, удача не изменила, и ей досталась крошечная квартирка в прелестном квартале Керем а-Тейманим. Пристройка, где она располагалась, предназначалась под снос, но никто не знал точных сроков, и хозяйка предложила договор без гарантий, пока на полгода, а потом как пойдёт, зато гораздо дешевле обычного в этом районе. Раньше здесь жила почтенная матушка большого йеменского семейства, но, как деликатно выразилась её дочь Гала: «Этим летом она перестала нас радовать». «Остаётся надеяться, что они её не усыпили», — подумала Поль.

Но поначалу она не сомневалась, что эта любовь станет несчастливой, как и все прочие. Потому что никакой эмиграции ей не светило, породой не вышла, мама была безнадёжно рус-ской, разве что с четвертинкой цыганской крови, отца она не знала. Он дезертировал с семейного фронта, когда ей было три, и мама раз и навсегда вычеркнула его из жизни, даже фамилию дочери поменяла и на вопросы отвечать отказывалась. Чуть что — в крик: «Не хочу про этого подлеца говорить, не мотай мне нервы». О том, что он какой-то непонятный Грейфан, Поль узнала случайно, уже будучи взрослой, и тут же выкинула это из головы. И только когда придумывала себе очередной сетевой псевдоним, фамилия всплыла в памяти, но Поль не связала её с какой-либо национальностью: прикольно звучит, и ладно. Главное, маме не проболтаться, чтобы не обиделась.

И теперь Поль приготовилась к печальному роману, который будет раз за разом разбивать её сердце и опустошать кошелёк. Тель-Авив — до смешного дорогой город, в рейтингах его опережают только всякие там Цюрихи и Парижи, но про них-то понятно, а вот почему обшарпанный южный городишко, счастливая смесь Ближнего Востока, Европы и российской Ялты уверенно стоит в первой десятке, — загадка. Нет, экономические причины тому существуют, но кто в здравом уме согласится платить за крошечную студию на окраине, как за уютную двушку в центре Берлина? А за обычную еду в безликой кафешке, как в московском ресторане с авторской кухней? Но таких ненормальных нашлось множество, и Поль с изумлением обнаружила себя в их числе.

С впечатлительными интеллигентами, где бы они ни родились, случается, что человек внезапно влюбляется в чужую страну, начинает носить местную одежду, с головой ныряет в изучение культуры, усердно постигая тонкости, очевидные для любого аборигена с младенчества, и не помнит себя от счастья, если кто-нибудь говорит: «О, да ты стал совсем как…» Неважно, как израильтянин, как русский, ирландец, маори или японец. Со стороны он, конечно, выглядит, африканцем в кокошнике, играющем на балалайке «калинку-малинку», но сердце его ликует.

Поль для глубокого погружения не хватало ни усидчивости, ни впечатлительности, она не ощущала неожиданной близости и не слышала голоса крови, о которой тогда и не подозревала. Это была чистой воды бессмысленная влюблённость в чувака, который тебе не светит.

А началось всё однажды весной в Иерусалиме. В конце февраля она въехала в этот город с раненым сердцем и мигренью, а в начале марта уезжала с ясной головой, но совершенно очарованная. Город вне времени, из нежного белого камня, золотистого по утрам и розоватого на закате; говорящий на непонятных языках, но очевидными знаками; пропитанный тысячелетней верой нескольких религий и беспамятной сиюминутной прелестью. Местные страшно важничают, рассказывая о том, какой Иерусалим своенравный, кого-то может невзлюбить или вовсе не впустить: известна история о еврейском филантропе, который физически не мог въехать в благословенную столицу, так и жертвовал всю жизнь миллионы из-за бугра. В самом деле, многие жалуются на гнетущее впечатление и безотчётную тревогу, накрывающую на здешних улицах, а в Старый город не стоит соваться под психоделиками, иначе бэд-трип гарантирован.

И потому Поль прислушивалась к себе с некоторым беспокойством, но в первые же минуты почувствовала необъяснимое веселье, пузырьки счастья в груди, газированную радость, которая не думала угасать ни на Виа Долорез, ни в храме Гроба, ни даже у Стены Плача. Как будто ей доподлинно сообщили, что смерти нет и всё почти можно. Пожелай, хорошенько сформулируй и напиши записку, поставь свечку, брось монетку — соверши любой ритуал, который тебе симпатичен, — и сбудется многое. Поль честно поискала своё настоящее желание и поняла, что как ни глупо это звучит для женщины её лет, но да — любви, счастливой и воплотившейся.

Неделя в городе пролетела, как медовый месяц, то есть очень быстро, и всё же медленней, чем обычные семь дней, потому что была наполнена до краёв.

А уезжать она решила через Тель-Авив — туда можно добраться на автобусе, посмотреть на море, а потом до аэропорта на электричке, выходило дёшево. Знающие люди посоветовали ехать до вокзала на севере, оттуда спускаться в порт, идти к югу, сколько душа пожелает, а дальше взять такси, сказать волшебные слова: «аХагана стэйшен» и платить по счётчику, а то обдерут.

У Поль с собой только ручная кладь, лёгкий чемодан на колёсиках — много ли надо на неделю, когда существуют кашемир, шёлк и курточки «юникло». И вот она уже идёт в любимых уродливых штанах-афгани по набережной, застеленной палубной доской, слушает шелест моря, ссору влюблённой парочки, перезвон яхтенного такелажа; смотрит на сизые волны, которые дотягиваются до неё тяжёлыми каплями, дышит солью и ветром.

Ничего толком не знает: где конкретно находится, какая это часть города, всё ли в нём такое и всегда ли? Этот Тель-Авив был пасмурным и чистым, другого могло и не случиться, и тогда он остался бы для неё городом чаячьих французских криков, деревянных настилов и холодного ветра. С мужчинами у неё иначе, с первого взгляда ясно, сварит он ей кофе с утра или так и останется посторонним. А тут ничто не предвещало отношений, было только понимание, что не про её честь вся эта иностранная жизнь, ведь не бывает более неприсвояемых вещей, чем города у моря, отделённые многими границами, большими деньгами, иноязычием и законами о пребывании. Да и вообще, с какой стати.

Поль тогда вернулась в Москву, погрузилась в работу, но всё не могла выбросить из головы ни небесный город, сложенный из белого камня, ни короткую прогулку вдоль моря, ни голос девицы, бесстыдно и горестно орущей любовнику: «Мёрд!» И к осени, когда встал вопрос о том, где скоротать ноябрь, её израильская сетевая знакомая спросила у себя на страничке, не хочет ли кто пожить в Тель-Авиве пару недель за умеренную плату. Поль хотела. Взяла билеты, прилетела и тут же с порога начала жить. Не было туристической отчуждённости и страха заблудиться, потерять деньги, нарушить неизвестные правила и влипнуть в неприятности. Она признала Тель-Авив как безусловно родной город — в том смысле, который вкладываешь в это слово, когда оно возвращается к тебе очищенным от жлобских смыслов. Так-то всё начинается с шансонных интонаций: «ну, здравствуй, мама рóдная», «привет, роднуля», «дай копеечку, родненький», и «родная жена не узнала его, проходя мимо нищего старца». Или с патетики: «мой самый родной человек!» — тревожащей душным бесцеремонным напором. Но когда раздражающие ассоциации отшелушиваются, остаётся единственно подходящее слово, чтобы обозначить спокойную, чуть безвыходную близость. Куда я от тебя, куда ты без меня? — да уж найдём, куда. Но всякая перемена будет означать прежде всего не новую жизнь, а то, что я теперь не с тобой, а ты не со мной. И с этим городом очень быстро выстроилась такая связь, что для Поль время разделилось на две неравные части, когда она в Тель-Авиве, и когда нет. А ведь говорили ей друзья: «Сочиняя записку в Стену Плача, указывай марку велосипеда». В том смысле, что нужно быть предельно точной в деталях, и просить взаимной любви с мужчиной, а не вообще. Вот и выпал ей возлюбленный город, теперь живи как знаешь. А Поль знала, у неё уже такое было, когда смотришь и понимаешь: с этим человеком (и с этим городом) тебе не жить. Но пока вы вместе, в воздухе стоит льдистый весенний звон, который получается, если радость заморозить отчаянием, а потом подбросить вверх. И всё время, пока она падает, светясь на солнце, и осыпает тебя с головы до ног, ты абсолютно счастлива.

После окончательного переезда Поль иногда пыталась возродить для себя ощущения тех первых туристических дней, когда Тель-Авив ещё не стал для неё единым живым организмом, а состоял из нескольких известных локаций. Для этого следовало посмотреть на него чуть со стороны, например, с волнореза на Буграшов. Там всегда стоит холодный белый стул для рыбака и в шабат бывает относительно тихо. Если сесть спиной к морю, лицом к городу, можно снова увидеть его глазами первых свиданий.

Таинственный винный в начале Алленби. От своей первой квартиры Поль ходила до него необычайно долго, уже отчаивалась и думала, что, скорее всего, привиделась лавочка, но вроде после всех этих Геул и Хесс где-то справа. Или нет, или да, и где я вообще? А-а, вот. Вся стена в бутылках и внизу обычно стоит странный чёрный абсент, которого Поль больше нигде не встречала, на стекле выступают купола, наверное, иерусалимский. Огня и магии в нём было больше, чем во многих чешских и французских сортах, кастрированных в пользу европейских законов. Однажды решила купить его перед отъездом, чтобы взять с собой и тосковать в снегах, и всё испортила: рассмотрела этикетку, а там мытищинский винзавод, ООО «Родник», «слушайте ваши „Валенки“», как в анекдоте.

Или Кинг Джордж, на которую Поль прибегала первым делом, сразу после самолёта, только въехав в съёмную квартиру и переодевшись. Какая невыносимая экзотика была в её смуглых прохожих, облезлых фасадах, в ярких цветных пятнах витрин. Поль купила там лёгкие серые туфельки, сделанные из вечерних сумерек и дермантина, они были билетом в тель-авивское здесь и сейчас. Казалось, иначе ткань реальности ускользнёт из-под ног, но стоит их обуть, как дорога примет тебя и понесёт сама.

Или яхтенная стоянка на севере, к которой можно приблизиться по узкому мостику, лечь у воды, где припаркован черный полицейский катер, услышать тихий звон такелажа, посмотреть на огни и осознать, что всё-таки прилетела.

Рынок, на котором знакомые лавочки исчезали, а потом внезапно находились на тех же местах. Единственный обитатель Кармеля, никогда никуда не пропадающий, — это продавец кнафе на перекрёстке с Рамбамом, остальные позволяли себе небрежение к привычной картине мира. Хоп, и нет никакой лавочки с пряностями на этом месте. Хоп, и снова на прилавке стоят ящики с имбирём, палочками корицы, розовыми лепестками, жгучим перцем и затаром, и как можно было не заметить, дважды пройдя туда-сюда?

Поль не помнила, как и когда появилась площадь Бялик, кто-то показал или сама нашла. Просто в один миг она образовалась на карте, в её сердце, в жизни, прелестная, как второй акт «Жизели», а вокруг неё уже начал отстраиваться остальной город, теперь не чужой. На неё Поль пришла и поселилась, а не в Керем а-Тейманим, где однажды захотела пожить и в самом деле теперь жила. Но именно в кувшинках возле старой мэрии завязалось первое ощущение родственности места, и потихоньку начало распространяться по улицам, как запах чубушника и франжипани, стекающий по Идельсон к морю.

Именно для этого приходила Поль на буграшовский волнорез — посмотреть на город глазами чужака, не знающего, что в этой кафешке с красной подсветкой раньше давали самый честный лонг-айленд на берегу, а теперь только лемонану. Что пальмы, похожие сейчас на обгоревшие спички, высадили недавно, и они почти прижились, но летом не вынесли жары. И что набережную скоро перестроят. Понятный город сливался в облако огней, морских запахов и женских голосов, и лишь после этого Поль возвращалась. Бесшумно шла по бетонному покрытию, перебиралась на поскрипывающую деревянную лестницу, чтобы звук её шагов тоже стал частью городского саундтрека, вместе с шелестом машин, дыханием моря, холодным ветром и чаячьими французскими криками.

Итак, Поль выбрала для жизни Тель-Авив, несмотря на первую очарованность Иерусалимом. Столица была прекрасна, но сердце её предпочло себе иной дом.

Дама из аэропорта всё-таки сумела встревожить, но не так, как ожидалось — смутила настойчивость. Неужели Поль хрестоматийно перепутала туризм с эмиграцией? Она с глубоким отвращением относилась к кухонному фатализму, согласно которому «Израиль/Мироздание/Судьба» дают человеку именно то, чего он ждёт, надо только захотеть и прочее — вряд ли кто-то выбирает быть голодным, больным и несчастным, откуда же они тогда берутся? Но первые встречи с Израилем отчасти подтверждали эту теорию: те, кто искал «тепла», получали заботливых русскоязычных тётушек с непрошеными советами, рыночных продавцов, делающих маленькие подарки, и просто много внимания от милых улыбчивых людей. Ищущие секса неизменно его находили и потом неудержимо хвастались или таинственно молчали, когда речь заходила об израильских мужчинах. Поль же хотела одиночества и свободы, и в Тель-Авиве обрела именно то, в чём нуждалась. Она могла целыми днями бродить по городу, ни с кем не заговаривая, выглядеть как угодно, разгуливая в пижаме или в красном платье — Поль двигалась сквозь толпу, как призрак среди живых, наслаждаясь впечатлениями и ощущениями. Ей даже не требовалось разговаривать, туристу для общения нужна только кредитная карточка и улыбка, и она делала вид, что не понимает по-английски больше, чем необходимо для прочтения меню.

Но вот переехала и первый же контакт в аэропорту показал, что напористых тётушек не избежать, ведь она теперь перешла в категорию тех, кому многое нужно от системы — документы, медстраховка, языковые курсы, финансовая помощь, счёт в банке, номер телефона. Не для того она в юности сбежала на вольные хлеба из маленького городка, где существовало некое «общественное мнение» — соседские кумушки, родственники, коллеги, под которых нужно подстраиваться. И теперь она отчаянно надеялась, что здесь сумеет проскользнуть мимо сетей социума и остаться свободной и невидимой.

Время показало, что у неё получилось, никто не стоял между нею и городом, она умудрялась фотографировать самые людные улицы так, что в кадр не попадало ни одного человека. Шла в толпе и смотрела поверх голов, видела дома и деревья, знала, как меняется освещение любимых стен в разное время дня и года. Помнила имена соседских собак, но не помнила их хозяев.

Как и положено, её выбор принёс свои последствия. Для неё не было и не могло быть здесь работы, потому что она не хотела ни с кем разговаривать, а значит, не могла выучить язык. Всё, почерпнутое на пятимесячных курсах, без практики благополучно вылетело из головы, и она привыкла любить город без голоса. Звуки — да, остались, но речь города состоит из уличных разговоров, которые звенят в течение дня рядом с каждым из нас, донося отдельные словечки, настроения, мимолётные сценки. Она же не понимала ничего из того, что слышала, и существовала среди гудения машин и кондиционеров, птичьих криков, музыки, песен, завывания ветра, шума моря, смеха и, да, болтовни, которая для неё приравнивалась к щебету.

Израильтяне — настоящие живые люди, которых Поль наблюдала в Тель-Авиве, — совершенно не соответствовали распространённым представлениям о евреях, штампам, принятым во всём мире. В России первой ассоциацией были ушлые выжиги с карикатур о сионистской угрозе — носы, лысины, животы, пейсы. А если худые, то хлипкие «еврейчики» на кабинетных должностях, пусть даже учителя и врачи — если не при деньгах, то при связях. Громогласные тётки, не выпускающие из толстых рук, унизанных золотом, своих слабохарактерных сыновей. Простецкие тёти Сони и Розочки из анекдотов, говорящие на чудовищном одесском суржике. Для более интеллигентной публики существовал вуди-алленновский персонаж: тощий немолодой невротик, рефлексирующий, имеющий маленькие извращения и авторитарную мамашу. «Евреи умные», — говорили о них, имея в виду несколько презираемый ум приспособленца или книжного червя.

Когда Поль впервые приехала в Израиль, она, конечно, не ожидала увидеть улицы, полные вуди алленов и тёть Сонь, но, чтобы не встретить их совсем?! Нет, если поехать в правильные места, можно отыскать кого угодно, но тот Тель-Авив, который она выбрала для себя, совсем другой. Интеллигентная, немного снобская публика на севере, хипстеры на юге, творческая тусовка в центре. «Аристократия» Неве Цедека, района, любимого туристами — там, конечно, можно не владеть ивритом, но, если при этом не знаешь парочки европейских языков, бровь местного жителя снисходительно приподнимается. В Керем а-Тейманиме, квартальчике возле рынка, неуловимо напоминающем о Барселоне, живут выходцы из Йемена, ближневосточные евреи, совсем непохожие на ашкеназов. А ещё есть эфиопские и марокканские евреи, принесшие с собой собственные традиции. Религиозные и светские, геи и натуралы, темнокожие и белые, бесконечно образованные и едва осилившие школу, сабры, рождённые в Израиле, и репатрианты — всё это евреи, которых невозможно причесать одной гребёнкой и найти среди них эталонных, правильных. Конечно, в Израиле есть и более однородные города, но Поль привязалась к Тель-Авиву именно потому, что там любая инакость незаметна на общем пёстром фоне. Она не искала своих, таких всё равно не существовало, и не потому, что Поль какая-то уникальная женщина. Просто она давным-давно выбрала не иметь своих, не соединяться со средой, где бы ни жила, скользить, не погружаясь, и быть незаметной, как серый городской кот. Не то, чтобы ей не хотелось тепла и близости, но опыт показал, что она этого не умеет. В ней то ли однажды что-то поломалось, то ли, наоборот, отросло нечто, отделившее её от мира прозрачным экраном. И что в Москве, что в Тель-Авиве, Майями или Флоренции, Рязани или Будапеште — везде она чувствовала себя посторонней на уровне органики. Но в Тель-Авиве ей больше нравилось.

На рынке она покупала хлеб у одного-единственного продавца в центре длинного торгового ряда. В его лавочке на цепях висят старые медные подносы с выпечкой, на прилавке лежит хлеб из темноватой муки с красным перцем, обваленный в тыквенных семечках — твёрдая коричневая корочка и воздушная мякушка. Поль никогда не могла дотерпеть до дома, и, хотя ненавидела есть на ходу, обязательно отламывала кусочек, едва отойдя от прилавка. Сыром торгует парень, говорящий по-русски, зовут его Стас, он здоровается с каждым покупателем так, будто знает его сто лет, и уже со второго визита советовал: «Возьми в этот раз козий камамбер», а с четвёртого перестал пытаться и взвешивает ей «как обычно», из коровьего молока. В соседней эколавочке продают травяные чаи, а в самом конце ряда весёлые эфиопы предлагают свеженькую нану и луизу — ничего пикантного, всего лишь мяту и вербену, но как звучит! Параллельно идёт мясной ряд, там вместо асфальта между прилавков лежит красное покрытие, «это чтобы не видно было кровь», мило улыбалась Поль, сопровождая потрясённых туристов. Теперь, живя в Тель-Авиве, она встречалась с московскими друзьями чаще, чем в России — все приезжающие в отпуск старались написать ей и пересечься хотя бы за чашечкой кофе. Было какое-то особенное очарование в том, чтобы сидеть под чужим южным небом и видеть перед собой физиономию из другой жизни.

Поль вспомнила, как её однажды накрыло такое же совмещение реальности. Тогда она была ещё гостьей, но уже имела в виду переезд, и потому решила проверить, каково в Тель-Авиве в самую макушку июля, когда в тени чуть за тридцать, а на солнце все сорок. Набрала с собой невесомых вещей, но почти ничего из московского летнего не годилось для здешнего расплавленного воздуха. Удобнее всего оказалась юбка, прожившая на тот момент больше десяти лет, из тонкой ткани с ярким цветочным рисунком, с безразмерным поясом и потому подходящая к повзрослевшей талии. Полотнище юбки потихоньку начало ветшать и рваться, но краски не потускнели.

И однажды, когда Поль шла в этих обносках с рынка, с дерева на неё медленно спланировал цветок франжипани, белая звёздочка с желтой серединкой, гавайская красотка, прижившаяся в Тель-Авиве. Она задела подол, и Поль вдруг поняла, что абстрактные цветочки на ткани, это именно она, франжипани, а конкретно — плюмерия тупая (ничего личного, Pluméria obtúsa). И Поль на всякий случай прислонилась к выбеленной стене, потому что это же какой-то бред кислотный: орнамент перестаёт быть плоским, выдёргивает тебя из прохладной северной юности в субтропическую зрелость и швыряет прямо посреди дороги под солнце, какого ты в жизни не видала.

В детстве она накрепко запомнила, что розовый Париж, сказочный Восток и бескрайний Нью-Йорк, конечно, существуют, но не для неё. Невозможность, которую даже хотеть глупо, и она не хотела. И когда выросла, путешествовала меньше, чем люди её круга — не только из-за аэрофобии, но и потому, что в глубине души не слишком верила во всякую экзотику. И вдруг она сейчас в этом квартале, несёт в правой руке стакан рыжего сока, который белокожий апельсиновый мальчик выжимает дешевле, чем все прочие; а в левой у неё пакет с горячими булочками, неприветливый колючий сабра даёт их три на десять. Идёт себе в дырявой цветастой одежде, и могла ли она десять или двадцать лет назад предположить всё это? Не могла, да и не хотела ничего такого для себя, ей тогда нужно было только любви, от того или от этого, всех имён уже не вспомнить.

* * *

На вечер Поль имела большие планы, поэтому сосредоточилась на выборе одежды.

Несмотря на тесноту, в квартире была гардеробная — небольшой закуток с кронштейном от стены до стены и шкафчиком, куда помещалась обувь и бельё, а тряпки не по сезону хранились в двух чемоданах. Поль сгребла с вешалок ворох вещей и разложила на кровати. Из очевидно подходящего имелось пышное платье в деликатных черепах и розочках, купленное в гамбургском секс-шопе, но сшитое почтенной британской фирмой, которая обслуживает лондонских фриков. Камзол, корсет, тельняшка и широкие чёрные штаны. Типичный продукт Desigual — нехитро скроенное платье до пят, на заду стеклярусом вышита приветливая японка. И по мелочи: широкие пояса, заячьи ушки, радужное боа, синтетические парики. Стоило дожить до седеющих корней, чтобы узнать, что розовое каре тебе к лицу. На ближайшую неделю эта самая актуальная одежда для Тель-Авива — в город вошёл Пурим, милый дурацкий праздник, более всего похожий на венецианский карнавал, насколько вообще восточный приморский городок мог скопировать пышную европейскую традицию.

Дети ходили в школу в костюмах, взрослые не отставали, хотя в среднем почти ничего особенного — чаще всего мужчины наряжались женщинами, а приличные женщины шлюхами. Кем наряжались шлюхи, Поль не знала, но по обилию монашек обоего пола кое-что подозревала.

На улицах бродило много ангелов, индейцев и пиратов, но в главные дни больших гуляний встречались истинные шедевры. Костюм использованной прокладки и муниципального велосипеда; член со сперматозоидами (отличное решение для папы с двумя детьми) и девочка-Иисус с мужем, видимо, Иудой, потому что свой огромный крест она волокла на плечах сама; целый выводок балетных лебедей с длинными волосатыми ногами — решение банальное, но всегда неотразимое, тель-авивские мужчины чем обнажённее, тем прекраснее.

Был вечер, когда бульвар Ротшильд заполняли мертвецы, сошедшиеся на зомби-парад, и тогда преобладал сложный грим, кровь, язвы, убитые солдаты, скелеты и ведьмы. Для вечеринок в клубах люди придумывали красивые и дорогие наряды, а на каждый день годились мелочи — нелепая шляпа, полумаска, яркая помада и несколько стразиков на щеке. В сущности, по городу и без того круглый год разгуливают трансы на двенадцатисантиметровых платформах, фрехи — красотки, наряженные в духе сочинской набережной, фрики, живописные нищие и безумцы, просто в Пурим концентрация их увеличивается в разы. Поль и сама предпочитала в повседневной жизни стиль, определяемый ею как кислотный бохо — вроде бы и ткани экологичные, и крой весьма женственный, но непременно общую рустикальную благость разбавит нарочито агрессивная деталь кричащего цвета, браслет с шипами или ещё что неуместное, напрочь разрушающее сложившийся было образ. Хорошим вкусом она похвастать не могла, но умела сломать гармонию так, чтобы при случайном взгляде осталось недоумение: что это было? Наверное, показалось. В конце концов, у всех свои ролевые модели, а Поль хотела выглядеть галлюцинацией.

Но на Пурим любой оригинал всего лишь сливается с яркой толпой; сегодня они с Машенькой собрались в клуб возле Ротшильда, так что нужно просто миленькое, а значит, платье с японкой, полукорсет и контрастный макияж.

Машенька, на взгляд Поль, была поразительной красавицей: белокурые волосы, большие светлые глаза, черты, напоминающие о польских актрисах прошлого века, и типичная московская тревожность, порождающая чуткую настороженность к миру. Впрочем, за те полгода, что она прожила в Тель-Авиве, тревожность заметно снизилась, превратившись в энергию — Машеньке не на кого рассчитывать, нет времени на рефлексию. Она, как и Поль, была взрослой одиночкой без семьи, творческим фрилансером из тех, что между кризисами плодились на тучных полях глянца, кормились возле кино и литературы. Когда же наступал экономический спад, большая часть таких девочек исчезала — возвращалась под крыло родителей или мужей, находила работу в офисе. Самые стойкие же садились на вынужденные диеты, переезжали на окраины, забывали о путешествиях и шопинге, но оставались в профессии. На памяти Поль сейчас был примерно четвёртый кризис, снова разрушивший старые рабочие связи и уничтоживший две трети доходов. Каждый раз она клялась себе, что уж следующий-то встретит с хорошей подушкой безопасности, но не накапливала ничего, кроме очередной жировой прослойки. Разве что к переезду в Тель-Авив удалось отложить денег на полгода, но и рубль в этот раз грохнулся так, что работы не осталось вообще. Машенька была таким же храбрым и безумным бойцом глянцевого фронта, но кроме прочего умела писать сценарии и потому смотрела в будущее со сдержанным ужасом, а не как все прочие работники индустрии — с ужасом кромешным. Тем более сейчас, когда на улицах танцует, орёт и пьянствует Пурим, праздник красной помады, смешных шляпок и флирта. Девочки нарядились и готовы к приключениям!

Хотя Поль не готова, её последний московский роман был столь уныл, что мысль снова ввязаться в отношения вызывала тоску. Как выйти на бесцельную прогулку в хмурую ноябрьскую слякоть — зачем, если это не срочно.

И вот они с Машенькой шли по Алленби сквозь разноцветную толпу и сплетничали:

— Если верить нашей Оленьке, то мужчины укладываются штабелями каждый раз, когда она выходит за порог… — Подруги на днях встречались с очередной московской туристкой и были полны впечатлений.

— Ну, девка она и правда видная… — Поль уже вошла в тот возраст, когда женщине нельзя говорить дурно о молодых девушках, какими бы неумными и неприятными они ни были, это старит. Или не говорить об этом в первых фразах. Хотя бы говорить с дружелюбным выражением лица.

— А мужики в Израиле неразборчивые!

— Бывают исключения. Вон Ленок исхитрилась уехать, не отдохнув. Все были изумлены, как ей это удалось. В Эйлате!

— Видимо, у неё был такой отчаявшийся вид, что даже тамошних жеребцов проняло.

— Мы злые, — огорчённо констатировала Поль.

— Злые! Давай про доброе что-нибудь, — Машенька заметно сосредоточилась, но сходу ничего придумать не смогла.

— Эээ… Олененка к тому же ужасно умная, помнишь, как она объясняла тебе про договор с нанимателем? По полочкам! — нашлась Поль.

— Да, прям заслушаешься. Аж на минутку забыла, что я юрист по первому образованию. Может, ты не в курсе, но она несла немыслимую фигню.

— Как жаль, таким экспертным тоном! …Вообще, стоит признать, что на меня и правда никто не смотрит.

— Нет же, вон парень тебе улыбнулся. Ты близорукая просто.

— Да это арабский дворник какой-то, несчитово!

В этот момент юноши, идущие навстречу, крикнули им: «Добрый вечер, девчонки!»

— Видишь!

— Да они пьяные, ты почувствовала запах? И вообще, это они тебе.

— Знаешь, на тебя не угодишь, — печально ответила Машенька. — Пойдём уже напьёмся сока и будем танцевать на столах.

И они свернули в переулок, а потом спустились в клуб. Двери открывали в восемь — и сейчас, в начале девятого, толпы ещё не набежало, они без проблем заказали у недовольного бармена-транса манговый сок, пиво и нашли свободный столик. Странно организованное пространство было некрасивым, неуютным и очень модным. Поль однажды слушала здесь милую рок-группу — мальчики трогательно изображали суровый гранж, а сами-то чистенькие и здоровенькие, как переодетые скауты. А сейчас клуб медленно заполнялся, Поль с любопытством разглядывала посетителей и делилась впечатлениями с Машенькой:

— Удивительно осознавать, что каждый человек в этом зале моложе тебя лет на десять… А какая всё-таки величайшая тель-авивская несправедливость, что как ни остановится на ком глаз, так обязательно гей. Вот эти мальчики, например, — она указала подбородком на парочку красавцев, щебечущих у стены.

Но не успела развить мысль, как именно эти два парня уселись за их стол и начали знакомиться. Поль не хотела разговаривать и по привычке прикинулась, что не понимает английского, оставив диалог на Машеньку. Имён не расслышала, но вдруг поняла, что один из них, блондинчик, точно такой, как надо. Восхитительного возраста (на тридцатник может выглядеть только с большого похмелья), выше среднего, мускулистый, челюсть тяжёлая, взгляд коровий, притом программист и белый парик ему ужасно идёт. Поль старалась на него не таращиться, рассматривала прибывающий народ, но постепенно расслабилась и случайно заглянула ему в глаза. И тут же подумала о трёх вещах сразу:

«Не-не-не, домой нельзя тащить, четвёртый день Пурима, бардак и всюду платья раскиданы».

«А туалет здесь чистенький и унисекс, если что, и саундтрек там приятный, кабинки, опять же, запираются».

И…

«БЕЖАААТЬ!!!»

Потому что впервые за год, с тех пор, как рассталась с Нико, ей кто-то понравился, да ещё так сильно, что хоть сейчас хватай и тащи. Она же его толком не рассмотрела — блондинистый парик с длинной чёлкой, пряди падают на щёки и закрывают пол-лица, голос еле разобрала в грохоте, даже имя не расслышала, но… Но это опять, как и всю её жизнь, было чистое и однозначное притяжение, по которому Поль узнавала своих мужчин. Такое сильное, что не оставляло времени для флирта, приглядывания и сомнений. Надо сказать, чутьё не ошибалось, у неё не было одноразовых связей, стремительный случайный секс всегда перерастал в отношения. Счастливые или нет, другой вопрос, но в смысле тела то первое влечение никогда не подводило. Это её мальчик, и прикосновение сразу же опалит огнём обоих, лишит рассудка и вовлечёт в знакомый вихрь, несущий любовников прямиком во второй круг ада, но когда и кого это останавливало?

Вот только Поль уже не та лёгкая девочка, которую страсть могла сорвать в любой момент и с любого места, выдернуть из долгих, но скучных отношений, заставить забыть обо всём. И дело даже не в возрасте, ведь женщине, подхваченной этим вихрем, не бывает больше семнадцати, опыт слетает с неё, как шёлковый шарф на сквозняке, возраст спадает вместе с одеждой. Но в этот раз Поль испугалась, потому что помнила усталость от присутствия мужчины в жизни. Не боль, но тоскливую тяжесть, которую вносил сложный взрослый человек, обременённый страхами и комплексами. Она не могла с этим справиться, когда чувствовала себя семнадцатилетней, а если пыталась вернуться к сильной и опытной Поль, исчезала страсть, ветер угасал, и двум не слишком молодым усталым людям становилось душно.

И потому Поль сделала каменное лицо, наглухо замолчала, уставилась в сторону, а как только парни отошли за выпивкой, сбежала. Машенька, добрая душа, из солидарности ушла вместе с ней и потом потрясенно расспрашивала, что это было. Ответ «он мне понравился» ничего не объяснил, она ни разу не видела столь яркого и самобытного проявления женского интереса. Поль и сама огорчилась. Одно дело — понятная осторожность, а другое — откровенная паника при взгляде на красавчика.

— Не поверишь, — сказала психологически подкованная Машенька, — но так выглядят незаконченные отношения.

— Да ладно, я больше года свободна, откуда?

— Помнишь, ты говорила, что Нико из тебя всю кровь выпил?

— Да, это было тяжко, но не так чтобы В-пять ранил, С-пять убил. Я давно забыла, глупая история. — Поль не желала присваивать какую-то особую значимость мужчинам, которые её не полюбили.

— Длиной в два года.

— Но, когда неудачный мужик мешал новому роману?

— А вот! Пока не закроешь для себя обиду…

— Да я особо и не… Ну то есть я теперь ещё и идиотка, а не просто социофоб. Хорошо, спасибо за версию.

* * *

Та странная связь протекала между двумя городами, Поль жила в Москве, а он в полутора часах езды по Горьковскому, в Ногинске. Собственно, они и познакомились в электричке, зимой, когда Поль навещала маму, а он возвращался от очередной женщины, которая «опять сломалась». Его отношения обычно развивались по одному сценарию — увлеклись, переспали, было хорошо, но подружка начала давить, давить, давить и передавливала. Иногда в дело вмешивалась ревность, он и сам был недоверчив, и женщинам своим часто давал повод. А ещё они зачем-то хотели его изменить, сделать более ручным, комфортным, трезвым (во всех смыслах этого слова), в общем, вели себя, как дуры. Притом брал он их умными, самостоятельными и деликатными, но почему-то все потом портились, удивительное дело. Поль рядом с ним продержалась дольше прочих, несколько месяцев было вообще отлично, они много смеялись с той самой первой встречи, когда увидели друг друга в переполненном вагоне. Он недолго её рассматривал через проход, встал, подошёл к женщине, сидевшей напротив Поль, с минуту что-то пошептал на ухо и та вдруг расцвела, закивала и поднялась. Он уступил ей своё место у окна, а сам устроился с краю, посмотрел на Поль и сказал:

— Вот так в вашей жизни появился Нико.

Не поспоришь, появился и задержался на пару лет. Начиналось всё чудесно, раз в две недели Поль с утра ехала к маме, проводила с ней несколько часов, а потом садилась на автобус до Ногинска и уже через двадцать минут оказывалась в старой хрущёвской пятиэтажке, в запущенной квартире, в постели, в объятиях. Нико, несмотря на свои почти сорок, проведённые в небрежении здоровьем и здравым смыслом, был хорошим любовником. А ещё он весёлый, умный и умел не пить, когда ждал женщину. К приезду Поль прибирал в доме, который становился почти уютным — ортопедический матрас на полу возле окна, зеркало напротив, компьютерный стол, в углу большое кресло, торшер, книжные полки. Была ещё вторая комната, куда Поль не ходила — она подозревала, что во время уборки он стаскивает туда одежду и всякие мелочи, обычно разбросанные повсюду, а после ухода Поль бардак опять расползается по квартире. Нынешняя бедность его жилища причудливо сочеталась с остатками былого благополучия, Нико привык к дорогим вещам, предпочитая иметь быстрый лёгкий ноутбок, планшет и большой смартфон, зато питаться макаронами, довольствоваться двумя парами джинсов и пятью заношенными майками. Он строил несложные сайты и жил от заказа до заказа, но постоянно намекал на большие бизнесы, бывшие у него в начале нулевых, отчасти нелегальные, которые принесли ему эту квартиру, несколько шрамов и манеру всегда садиться лицом к двери.

Иногда Поль оставалась у него на несколько дней и тогда он готовил для неё жареную картошку, водил гулять в парк, показывал по вечерам свои любимые фильмы, а ночью трахал так, что она оставалась довольна. Потом уезжала, а через неделю он являлся к ней в Москву, и тогда она становилась хозяюшкой и развлекала его, как умела. Обедали обычно в кафешках, Поль старалась за обоих платить сама, ведь он бы один туда не пошёл, ему дорого. Он из гордости не заказывал слишком много, но Поль хитрила, брала себе по два блюда, клевала чуть-чуть, остальное отдавала ему. Мужское самолюбие слишком хрупкое и напрямую связано с потенцией, это она знала и до Нико, но с ним убедились на практике.

…В ту весну она всё думала: надо будет сказать, что я его люблю. Но никак не могла выбрать подходящий случай. Это бессмысленно делать в постели, там фразы ничего не стоят, после мелких ссор прозвучит жалко, во время романтических пауз при свечах — банально, а при расставании в словах нет никакого веса — на вокзале, например, чего ни ляпни, понятно, что от нервов. Иногда собиралась нашептать на ухо, пока он спит, но хотелось бы обойтись без киношной дешёвки. Правильно было говорить, когда чувствовала — стоя в дребезжащем автобусе, пока рассматривала медленные улицы, вытянув шею и положив подбородок на его плечо, как это делают лошади и все маленькие влюблённые женщины. За завтраком, хотя у обоих хмурые помятые физиономии, в магазинной очереди в кассу. И ещё в машине, ночью, когда они ждали случайного человека, и у Поль поднялась температура под тридцать девять: жизнь могла вести себя как угодно — приостановиться, закончиться совсем или пойти в любом ритме и направлении, — потому что время вовсе перестало быть и Поль перестала быть, чуя только свой левый бок, которым привалилась к нему, и половину головы, и плечи (на них лежала его рука), а всё остальное онемело от озноба и жара. Она смотрела на отблески фар, пробегавших по нему, по ней, по ворсистым чехлам сидений, и думала, что вот подходящий момент, но сил же никаких нет.

Каждый раз собиралась, но потом просто улыбалась. Она очень много улыбалась ему в ту весну.

«Как только скажу, всё кончится, — думала Поль. — Он получит очередную звёздочку на фюзеляж, а она очередное “не ври”».

Мужчины никогда ей не верят. Они не верят, пока Поль молчит, но у неё сохраняется иллюзия, что если сказать, всё сразу изменится: рука отпустит горло, камень свалится с печени, она отдаст ответственность и освободится — я люблю, а ты уж делай с этим что-нибудь. Магия, которая так прекрасно действовала на неё, должна бы работать и с ними, но не работала. Чужая любовь опутывала её с головы до ног, а из своей она не умела сплести ни силка, ни фенечки.

Раз за разом этот трюк проваливался: Поль протягивала подарок, а они смотрели с некоторым недоумением, как на кусок тёплого кровавого мяса, и приходилось небрежным жестом прятать его куда-то, делая вид, что это всё случайно.

Она уже точно знала, что нельзя.

Но в ту весну всё-таки проговорилась, вдруг, после котлеты в маленькой забегаловке — там, кажется, безопасно было бы передать миллион баксов в бронированном чемоданчике, а не то что пойти помыть руки, по дороге потрогать его спину и сказать: «Я тебя люблю», что-то там добавить от неловкости: «придурок» или «балбес», и тут же уйти, не ожидая ответа. Хотя понятно, кто тут был балбес — с этой минуты история начала сминаться и комкаться, как салфетка, и к осени оказалась испорчена так, что только выбросить.

Всё ухудшалось незаметно и по пустякам. Нико наблюдал за ней на фейсбуке, иногда задавал вопросы: кого это ты лайкнула, почему поделилась постом того мужика, кто это у тебя в комментариях такой дерзкий? Однажды вступил в диалог с сетевой знакомой Поль, попытался снисходительно поучать, а та сначала пококетничала немного, заставила распустить хвост, а потом жёстко и обидно поставила на место. Поль наблюдала скандал в прямом эфире, лёжа в его постели, и когда увидела, что Нико всерьёз разозлился, написала примиряющий комментарий, но было поздно.

— Знаешь, когда моего друга поливают грязью, — сказал Нико, — я должен сделать выбор. Или я на его стороне, или он мне в хрен не упирался.

— Конечно я на твоей стороне, ты чего?

— Тогда отфренди эту тётку.

— Что?

— Убери из друзей, или я, или она, что непонятно?

— Чувак, ты взрослый мужик, приди в себя, ты пытаешься втянуть меня в разборки с женщиной, ну ты что, Нико, серьёзно?

Она ещё надеялась, что он рассмеётся, но Нико помолчал, его лицо окончательно замкнулось, а губы поджались, как у капризного старика.

— Тогда боюсь, между нами всё кончено.

— Я могу подумать до завтра?

— Сейчас.

Голая Поль вылезла из постели, сжала виски и попыталась сосредоточиться. Так, второй час ночи, одеться, уйти, взять такси до мамы. Но что ей сказать? Она думала, что Поль, уехавшая от неё днём, сейчас в Москве, да и вообще мама наверняка спит, а ключи, как назло, остались в другой сумке. Электрички в Москву уже не ходят. Остаться спать в кресле и уйти с утра? Да, вероятнее всего. Поль закружилась по комнате, собирая с пола свои вещи, а Нико, осознав, что сцен не будет, сменил тактику. Поймал Поль, прижал к себе покрепче и, покачивая на груди, как большую куклу, зашептал в макушку:

— Не хочу тебя терять, радость моя, не позволяй тупой бабе сломать нам всё, ну! Давай, выбери меня, птица счастья, возьми телефончик и нажми на кнопочку, — он уже смеялся, но не желал превратить спор в шутку, а Поль согревалась в его объятиях и чувствовала, что не может вот так уйти. Это же её мужчина, пусть и дурачок, но её, они на одной стороне. Взяла телефон и написала длинное извинительное сообщение той женщине, а потом нажала на кнопку «отфрендить».

— Всё.

Нико, будто и не было ничего, поднял её на руки и унёс в постель.

Потом, когда Поль уснула, встал и проверил её аккаунт в фейсбуке: да, действительно, не в друзьях они больше. Молодец, послушная.

Потом этот случай жёг её стыдом более, чем прочие совершенные ради Нико глупости. Прогнулась, в ночь уходить не захотела. Но тогда казалось, кто-то из двоих должен быть взрослом, не испортить всё из-за ерунды. У них же любовь.

Правда, не очень понятно, с чего она это взяла — в тот раз, весной, Нико ей ничего не ответил.

Уверенность в его любви исчезла совсем скоро, притом повод был неочевидный: Нико предложил съехаться. В промежутках между свиданиями они каждый день разговаривали по скайпу, но постепенно расставания стали тяготить обоих. В квартире Поль без него тускнели лампы, свет угасал, тихо было и грустно. Оно, может, и хорошо. Поль любила покой и тишину, но казалось, её ссадили с карусели, счастливые люди дальше понеслись, а она осталась за оградкой, как безбилетница. А у Нико в доме без неё становилось пусто, пустее обычного, будто она не только уходила, но и уносила с собой что-то его, личное. Так что однажды созвонились вечером, и Нико сказал небрежно, как и всегда, когда надумал нечто важное:

— Может, переедешь ко мне?

Поль, конечно, ждала этого предложения, чего уж кривляться. Она жила на съёмной квартире, а у него была своя, хоть и в жопе мира, но вдвоём это нестрашно. Когда ты не в поиске — отношений, работы, успеха, — жить можно где угодно. А в столицу наезжала бы по делам время от времени, да и к маме поближе. Пока она соображала, Нико заметно напрягся, не привык он, чтобы женщины раздумывали так долго, и на всякий случай сдал назад:

— Хотя идея дурацкая, вдруг перегрызёмся на одной территории.

— Нет, почему же, это же здорово, я просто прикидываю по срокам — аренда у меня шестнадцатого истекает, но предупреждать надо за месяц и в порядок тут всё привести…

Он уже слегка пожалел, что начал этот разговор, а тут ещё Поль добавила:

— Тогда, наверное, на той неделе нам надо будет к маме заехать?

— Ээээ… А это ещё зачем?

— Как же, барин, вы же меня вроде как замуж зовёте, без маменькиного благословения нельзя. У вас товар, у нас купец, у вас куничка, у нас охотник…

— Не-не-не, замуж я не звал, вот не надо! Блин, рта не открой, уже женатый. — Он смеялся, но и в самом деле почувствовал нарастающее раздражение. И так выкрутила его, да ещё и дальше прогибает.

— Замуж, миленький, я за тебя и не собиралась, — Поль стало слегка обидно. — Я слишком молода для этого, а ты, увы, не мальчик.

(Нико был моложе неё на несколько лет, и они постоянно шутили, что он стареет, а она и не собирается, молода, как вампирша.)

— Но надо же маму оповестить, радость-то какая, остепенилась, переезжаю к мужику. Было бы вежливо.

— Ты и оповести, без меня.

— А чего, старушку испугался? Она тихая стала на восьмом десятке, не съест.

— Да понимаешь… — Он поискал слова, но махнул рукой и сказал как есть, не щадя: — Так-то взяла чемодан и переехала ко мне, не понравилось — разбежимся. А если я к маме приду тебя забирать, то вроде как обязательства взял, должен жить. А я не хочу обязательства. Ты ведь…

Он замялся и Поль стоило большого труда сохранить доброжелательную улыбку. Она желала дослушать до конца.

— Ты не та женщина, с которой я уверен, что всю жизнь проживу. Знаешь, бывает, что увидел и понял — она. Не, пойми правильно, мы, может, и проживём, мне с тобой хорошо очень. Но не могу гарантировать, что не встречу ту самую, единственную. Вот так увижу её и пойму, и уже не смогу, соберу вещи и уйду.

— Из своего дома-то вряд ли.

— Ну, в смысле…

— Да, я понимаю. Соберёшь мои вещи, и я уйду. Спасибо, нет, этот сценарий мне не подойдёт.

— Вот видишь, я же предупреждал.

— Так вроде как ты мне предложил, не я тебе.

— Да, но ты этого ждала!

— Котик… — Когда Поль приходила в ярость, она говорила особенно ласковым змеиным голосом. — Давай закончим на этом. Ты предложил, я отказалась. Забыли.

— То есть ты отказываешься? Ну ок. — Против всякой логики Нико почувствовал себя оскорблённым. Ишь ты, спелый сорокалетний персик не счёл его завидной партией. Ну-ну.

Постепенно к череде его претензий добавилась и вовсе странная, с которой Поль, тем не менее, не знала, как справиться. Он читал её публикации на женских сайтах, и в первое время это был повод для гордости — ого, у моей девочки пятьдесят тысяч просмотров! Нико был трогательно тщеславен, представлял её знакомым, явственно выделяя большие буквы: «Поль, Известная Писательница и Журналистка» и бывал недоволен, когда она уточняла, что пишет всего лишь книжки для девочек и колонки. Но со временем прелесть новизны прошла, и её известность, пусть и ограниченная, стала его раздражать. Теперь он изучал её тексты под лупой и неизменно находил что-нибудь оскорбительное для себя. Написала колонку про нищих юных любовников? Я, значит, ей не пара. О стареющих любовниках? Я, стало быть, уже плох в постели?

— Слушай, а зачем ты меня позоришь? — нарочито спокойным тоном начинал он. — Многие же в курсе, что у нас отношения, а ты меня импотентом выставила. Никто, конечно, не поверит, но враги ухватятся.

Слово «враги» он так выделял голосом, что было ясно — где-то за кадром идёт опасная жизнь, на него охотятся бандиты, спецслужбы и завистники, а глупая баба его подставляет.

— Котик, определись уже, в прошлой раз ты был в роли юного любовника, теперь старого, выбери что-нибудь одно, и я начну оправдываться.

— Знаешь, я боюсь, что не смогу больше с тобой. Я тебе доверял, подпустил близко, а ты цапнула, как крыса маленькая…

Первые несколько раз Поль окатывал жар от стыда и ужаса: боже, обидела его и как теперь объяснить очевидное, что описывает человеческие истории вообще, а не своих бывших и нынешних? Она огорчалась, принималась извиняться и доказывать. Но однажды уловила в глазах Нико плохо скрытое жадное ожидание, пожала плечами и отключила скайп. Он потом писал, приезжал, они мирились, но осенью всё разладилось настолько, что у них закончился секс.

Поль не умела спать с мужчинами, которые её обижают, а он — с женщинами, которые его злят. Она чувствовала себя не ежом даже, а куском колючей проволоки, настолько он об неё ранился. Всего лишь захотела склониться к его плечу, а у него уже дыра в куртке и кровь сквозь рубашку. Каждая шутка, фраза о прошлом, колонка, разговор о другом мужчине или болтовня в комментариях порождали его гнев. И, нет, это была не ревность, а мнительность, агрессивное выслеживание в ней врага. А она страшно обижалась: как, как так можно, сказала же ему тогда, после котлеты, раскрыла карты, сдала бастионы, подставила и мягкий животик, и голую спинку, а он, а он… А он, кажется, оскорблялся одним фактом её существования, её способом дышать, жить и улыбаться, зарабатывать деньги и тратить их. Запретил ездить в Тель-Авив: «Ты, конечно, можешь, но не надейся, что я буду тебя ждать и приму после твоего еврейчика». — «Господи, какого еврейчика?!» — «Тебе виднее. Думаешь, я поверю, что ты там по месяцу одна гуляешь?» Конечно, они перестали спать, ну а как: ему — трахать «колючку», разрывая член в кровь, а ей — ложиться в постель с тем, кто тебе не доверяет? «Ты этой пакостью (колонкой очередной) уязвила меня как мужчину, и я больше не считаю тебя женщиной. Прости, не могу».

К октябрю Поль осознала, что, в общем-то, свободна. Нико удалился во Владимирскую область, на дачу, доставшуюся от родителей, и время от времени звонил.

— Тут рядом деревня Сима, есть река Сима, продуктовый магазин и кафе…

— Тоже Сима? Было бы последовательно.

— Нннет. Кафе «Ключ».

— Это из книжки: «Мой друг называл всю свою живность одинаково, его кота звали Марвел, его рыбку звали Марвел, его цветок звали Марвел. Позже кот оказался кошкой и родил пять маленьких марвелов».

— Смешно.

— Я это… Я пошла тогда, наверное. Раз такое дело. Чего теперь. — В самых важных разговорах словарный запас Поль становился, как у собаки.

— Да? Я буду скучать. И не приедешь попрощаться?

— А можно?

— Один друг на выходные в эту сторону собрался, может забрать, а потом я тебя вывезу.

Неизвестно, за каким грехом его друг ехал «в эту сторону», потому что без разговоров высадил её возле одинокого дома, развернулся и свалил. Мужская дружба похожа на кошачий клуб, когда самцы собираются вместе и молча греются на солнце, внешне никак не общаясь. Сходишься с кем-то, отношения развиваются или портятся, всё вроде бы только между вами двумя, но время от времени замечаешь вокруг молчаливых мужчин, которые «имеют мнение». Один, оказывается, тебя терпеть не может, и старается не здороваться при встрече; у второго вдруг обнаруживает эротический интерес. Но сообщает он о нём не раньше, чем после вашего расставания с другом. У всех остальных также множество мыслей насчёт тебя, но угадать, какого рода невозможно. То ли дело женщины, выкладывающие всё с первой секунды: «этот твой мне не нравится, а того дай поносить, как надоест», — и до последней комментирующие процесс, не стесняясь.

Так вот, этот друг, видимо, был из разряда тех, что считали Поль сукой, которая мучит хорошего парня, поэтому сработал таксистом и умчался. А она была просто женщиной, чья любовь оказалась избыточной и с ней предстояло что-то сделать.

О, она прекрасно умела обращаться с ненужной любовью: обезболить, отсечь, прижечь рану, выпить кодеиносодержащего и к весне проснуться пустой и лёгкой. Но сначала Поль хотела её прожить, хотя бы в течение одной короткой бесплодной недели.

И потому каждый день они выходили и гуляли до изнеможения. Летом в округе горели торфяники, и поля остались чёрными, снег ещё не выпал, они бродили по выжженной земле, спотыкаясь о кочки. Было легко представить, что они затерялись и могут не дойти, упасть, давясь леденеющим воздухом, погибнуть от усталости и голода. Когда же надоедало играть в бродяг, поворачивались на сто восемьдесят градусов и шли домой. Удобно, когда пафос и лишения можно тщательно дозировать.

Дома разогревали красное вино и разговаривали о чём угодно, избегая темы «наших отношений» — не обсуждали, что с ними происходит и как это закончится. Лишь в первый вечер он спросил, зачем приехала, а Поль пообещала ответить накануне отъезда. Да ещё по ночам, каждый раз перед самым сном, — целомудренным, как и было решено, — она приподнималась на локтях, смотрела на него в темноте и говорила: «Я тебя люблю», а потом отворачивалась к стене, не оставляя паузы для ответа, и засыпала.

Пока всё было хорошо, она этого не смела. Нет ничего глупей, когда говорят «я тебя люблю», а ты не можешь ответить «и я». Что тогда — спасибо? Извини? А я — нет? Не могла же она ставить хорошего человека в неловкое положение.

И ещё она знала, как одиноко бывает с любящим. Когда влюблён сам, жизнь наполнена, ты отдаёшь её каждую минуту и совершенно счастлив. Но если ты — холодный реципиент, невозможно забыть, что у тебя на руках уязвимый обескровленный донор, которого легко задеть случайным словом. Он в зоне твоей ответственности, со всем своим пылом и безмозглой щедростью, с ним нельзя говорить о множестве вещей, например, о прошлом, где остались более любимые люди, и о будущем, в котором нет места для него. Только законченный эгоист может купаться в чужой любви, не угрызаясь совестью.

От всего этого Поль берегла его прежде, но сейчас разрешила себе.

И потому перед отъездом, когда Нико снова спросил: «Так зачем всё же ты приезжала?», она ответила:

— Чтобы каждую ночь перед сном говорить: «Я тебя люблю». Вечно у меня не получается жить с любимым мужчиной, и некому сказать этого по-честному. Хотела узнать, как оно бывает.

Это, как водится, было частью правды. Если у человека хватит духа принять твою безответную любовь, ничем её не подкрепляя, ни обещаниями, ни сексом, но просто позволить её проявлять, то любовь постепенно начнёт убывать, и есть шанс освободиться. Она тогда не портится, не ранит, а просто впитывается в сухой песок или горелую землю и никак не восполняется.

Другое дело, это почти невозможно: принимающий редко когда не эгоистичен настолько, чтобы не подпитывать дающего хотя бы намёком; а донор обычно не столь светел, чтобы всё отдать и уйти без гнева и надежды. Ведь проявлять нужно не обиды — их-то можно слить куда угодно, — а именно любовь, которая есть у тебя для этого конкретного человека, сделанная по его мерке, её потом никому другому не передаришь, она будет только гнить и отравлять. Пожалуй, именно напоследок она совершенно бескорыстна — потому что безнадежна. В идеале, гранатовый браслет следует вручать без горечи, а принимать без чувства вины, будто привозишь человека к морю, в последний раз. А точнее, море к человеку.

И они каждый вечер выходили к морю её любви и каждый вечер Поль замечала, как оно убывает. Вот только они стояли у великой несбыточной воды, захлёстывающей Поль с головой, а его всего лишь по грудь, и у неё по лицу солёные капли градом. А вот она говорит ему своё: «Я люблю тебя» как хорошему любовнику — страстно и с лёгкой насмешкой над собой, эко меня угораздило. А следующей ночью — как мужу, которому предана и каторжно привязана общим прошлым и благодарностью. Потом как брату, с которым что бы ни было, а кровь одна. А дальше — чувак, я всегда на твоей стороне, мы же друзья, люблю тебя, ну ты чо? После, как пишут в комментариях фейсбучным френдам: «Люблю вас нежно, вы прекрасны». А в последнюю ночь она его обманула, потому что уже не любила. Сердце выжато до капли, песок остался сухим, да, миленький, ты был прав — я всё тебе наврала.

А потом умерла мама.

Она помнила то утро поминутно: когда позвонила пожилая соседка и сказала, что Светка уж полчаса не открывает, и Поль досадливо сморщилась. Ну спит, не слышит, а то и не хочет, надоела ей, может, старуха со своей болтовнёй. Подумаешь, на рынок собирались, а теперь нет настроения, и отказать по своей виктимной привычке не может, вот и слилась. Поль набрала мамин номер, долго слушала длинные гудки, зажав трубку плечом, и думала «опять, наверное, звонок отключила», а сама тем временем лезла в шкаф, доставала одежду, натягивала штаны, прятала в сумку планшет, собираясь по дороге дописать колонку, искала ключи. Отложила телефон только для того, чтобы надеть куртку, а потом снова звонила и звонила до самого метро, и дальше, на вокзале, в электричке, в автобусе, возле дома. Казалось, пока длятся эти бесконечные гудки, мама удерживается за них, не сваливается в тёмную бездонную яму, откуда её уже не достать.

Звонила и у двери, и когда открывала замок, молясь, чтобы он не был заперт на предохранитель. И он не был, Поль вошла, сразу увидела маму и наконец-то выпустила телефон. Надо же, успела один сапог застегнуть, прежде чем упала. И тут же запричитала соседка, дом наполнился какими-то пожилыми женщинами, которые точно знали, что нужно делать, и в ближайшие два дня Поль осталось только кивать, подписывать бумаги, отдавать деньги и ехать туда, куда везли. Мама давно всем распорядилась, оставила внятные указания, и подружки её лучше Поль знали, где лежит «смертное» и конвертик с похоронными, где на кладбище Светкино место и в каком кафе делать поминки: понятно, в «Огоньке», там всех бабок из нашего дома провожают, недорого и можно водку свою.

Наступил момент, когда Поль осталась в пустом доме одна, села на незнакомую облезлую табуретку, почему-то стоящую посреди комнаты, и закрыла глаза. Пока сидишь тут, понимала Поль, не накроет. Она на острове, до которого волны горя почти не долетают, так, брызги. А сойди, тут же окатит с головой, и тогда уж придётся чувствовать всё. Вдруг пришло сообщение. «Как ты?» — спрашивал Нико. «Мама умерла», — ответила она. После паузы он спросил, когда. «Позавчера», — ответила она. «А чего не позвонила?» — спросил он. «Ты же не хотел знакомиться», — глупо ответила она. «Опять я подлец, да что ж такое…» — сказал он, и только после этого Поль отключила телефон, и горькая тёмная вода захлестнула её, хотя она и не вставала с табуретки.

Зато утром её разбудил долгий настырный звонок в дверь, и когда она всё-таки открыла, на пороге стоял Нико с пакетом из «Пятёрочки». Он коротко обнял её и сразу прошёл на кухню, захлопал дверцами холодильника и шкафчиков, зажёг плиту и принялся готовить завтрак так, будто и раньше здесь сто раз бывал. «Он хоть и тупой временами, а друг хороший», — подумала Поль и пошла чистить зубы. Умыла опухшее лицо холодной водой, приняла горячий душ и пописала в ванну, вытерлась маминым полотенцем и намазала лицо каким-то из её жирных кремов, совершено неподходящих для Поль. У мамы была тонкая сухая кожа, очень светлая и легко краснеющая, а у Поль бледная и толстая, зато мелкие морщины появятся нескоро, раньше обвиснет. Но крем неожиданно легко впитался, лицо посвежело и Поль подумала: вдруг теперь придётся пользоваться её вещами, носить её одежду и пить из её чашки, кто-то же должен, раз мамы нет. Но на кухне Поль увидела, что из маминой чашки с ангелом пьёт чай Нико, а ей налил кофе в маленькую голубую кружку с белыми горошками.

Из-за этого их отношения продлились ещё на несколько месяцев, Поль не могла бросить человека, который был с ней в то утро. Они снова начали спать, примерно раз месяц, но всякая романтика для неё закончилась ещё осенью, Поль считала, что ей удалось соскочить с крючка, она освободилась и закрыла для себя этот роман красиво и без обиды. Если и дальше всё правильно сделать, есть шанс по-честному остаться друзьями.

Она теперь много времени проводила в маминой квартире, разбирая вещи. От хлопот с наследством мама её избавила давным-давно, переписав на неё всю недвижимость (громко сказано — двушку эту и дачу-развалюху), но Поль здесь давно не жила, и понятия не имела, что и где хранится. Осталось немного, мама выбрасывала всё, чем не пользовалась постоянно, всякие там флай-леди и мари кондо ей бы аплодировали. Раньше Поль радовалась, что маму миновало стариковское мшелоимство, но сейчас осознала, что у неё совсем нет семейного прошлого. Ни девичьих платьев из шестидесятых, ни любовных писем, ни бижутерии, даже фотографий толком нет, одно свадебное фото с купированным женихом. Очень счастливая взрослая мама, лишь чуть моложе, чем нынешняя Поль, прижимается к мужскому силуэту, криво вырезанному маникюрными ножницами. Эта дыра в карточке говорила больше, чем просто отсутствие следов отца в жизни Поль — не забыла, не простила, хотела бы вычеркнуть, да куда там.

Следы, впрочем, нашлись на даче, да такие, что разом изменили судьбу Поль.

Она поехала туда по весне, чтобы расконсервировать дом и поискать — не осталось ли где немного прошлого? И ей повезло, на чердаке в чемодане пряталась коробка с несколькими бумагами: свидетельством о рождении Ильи Исааковича Грейфана, еврея, сына Сары; свидетельства о браке и разводе и ещё одно, о рождении Поль, где она ещё значилась Грейфан. После его ухода мама поменяла дочери фамилию, о чём тоже имелся документ.

Поль уселась на пыльный пол и попыталась осознать, что у неё, оказывается, есть отец. Ещё раз перебрала бумажки — ух, старенький, он её, выходит, уже под полтинник заделал. А туда же: всё равно скозлил и пропал. Правда, зная мамину ревнивую и непреклонную натуру, Поль подозревала, что она его выгнала самолично и по первому подозрению, но ведь не вернулся же, с дочкой больше не общался и алиментов не платил.

И всё же она захотела его найти, хоть издали поглядеть, если получится — оставаться круглой сиротой при живом отце обидно. Мама бы, конечно, не одобрила, но что делать, Поль вот не выбирала ничего не знать о папаше, так что один-один.

Данные нашлись в городском ЗАГСе и были печальны — всё-таки придётся быть сиротой. Грейфан И.И. умер через год после развода. Не по своей воле пропал, значит, но мама не смогла простить его и мёртвого, а, может, именно из-за этого злилась больше всего — теперь не высказать ему, паразиту, не оттолкнуть, когда приползёт обратно.

А когда Поль получала выписку, тётка в окошке ехидно спросила:

— Что, в ИзраИль собрались?

— С какой стати? — удивилась Поль.

— Так вот же, еврей. Вы не смущайтесь, сейчас многие справки берут, дело житейское, рыба, где глубже, человек, где лучше…

Она что-то ещё бормотала, а Поль вдруг подумала: «А и правда».

И с этой минуты её небесный призрачный роман с Тель-Авивом стал обретать пугающую осязаемость. На приём в израильское консульство она записалась, имея в виду «только спросить», а вышла оттуда с визой категории «А».

Самое первое и сильное впечатление — длинная стена, возле которой к десяти утра собирается очередь жаждущих израильского гражданства. Поль представила, каково было стоять здесь в прежние времена, когда желание уехать приравнивалось к измене Родине — стена высокая, людишки маленькие, жмутся к холодным камням, ждут, а мимо проходят честные граждане, смотрят с осуждением. Теперь же это просто переезд.

За капитальным забором их проводили в небольшой барак, временную лёгкую конструкцию, которая выглядела уже сильно потрёпанной, пережившей свои сроки службы в разы. Поль взяла толстую анкету и принялась заполнять её за общим столом, в компании двух десятков настороженных бедолаг, которые негромко советовались с друг другом: «”Вероисповедание” — атеист пишите, крещёных не берут, а если скажете “иудей”, спрашивать будут про ихнее». «Про ихнее» Поль не знала, веры никакой не имела, так что заполнила анкету быстро и честно, отдала её в окошко вместе со всеми своими документами и принялась ждать.

Не надеялась на удачу, говорят, израильские консулы настолько суровы, что требуют множество доказательств, вплоть до писем на идиш от покойной бабушки. И поначалу полная строгая дама не обманула ожиданий:

— Еврейской жизнью живёте? — спросила она тоном, который остро напомнил о первом визите к гинекологу на школьном медосмотре: «Половой жизнью живёшь?»

— Нет, — как и в тот раз истово и честно ответила Поль, и голос у неё, как и тогда, звучал абсолютно лживо. А чего врать, если о своём еврействе она узнала месяц назад.

— А зачем вам туда? — с искренним любопытством спросила дама. — Страна тяжёлая, дорогая, а вы тут, я смотрю, устроены. Там такой работы не найти. Или так, за паспортом?

И Поль неожиданно для себя рассказала ей о Тель-Авиве, о своих планах жить фрилансом и учить язык; о том, что об отце узнала вот только что, а страну полюбила гораздо раньше.

Консул выслушала сбивчивый монолог и пожала плечами: «Что ж, попробуйте».

Поль даже не поняла, что это значит, но через час её вызвали к окошку и выдали загран со свеженькой визой. Не позже, чем в конце ноября, ей следовало отбыть в Израиль на ПМЖ или распроститься с этой идеей навсегда. Визы такие продлевали неохотно, только в исключительных случаях, так что решать следовало прямо сейчас.

Поль не собиралась никого ставить в известность, хотя вечером по скайпу позвонил Нико, и она было подумала рассказать. Но он пребывал в желчном настроении и опять вывалил на неё список упрёков, а потом привычно добавил, что она сама всё испортила, не срослось и «той единственной» для него не стала.

Поль поймала себя на том, что рассматривает его с холодным любопытством: как всё-таки глупо, нашёл болевую точку и лупит в неё раз за разом. А то, что там не только боли, но и самой Поль уже нет, не замечает. Но ведь ещё полгода назад она бы горевала и может даже плакала. Разлюбила, а он и не заметил, бедняга. «Надо будет сделать ему что-нибудь хорошее напоследок, — подумала Поль. — Работу, может, какую подогнать, пригодится».

И в самом деле, очень скоро знакомая редакторша спросила, нет ли под рукой конструктора сайтов на фрилансе. Поль дала контакт и предупредила Нико, что ему позвонят.

При следующей встрече редакторша начала осторожно о нём выспрашивать.

— Что, понравился?

— Нет, но… Он вроде как со мной флиртует, а у тебя с ним…

— Ничего особенного, — с чистой совестью ответила Поль. — Пользуйся, если надо.

— Ох, нет, не мой тип. Но если сделает хорошо, будем с ним работать, он недорогой и выглядит толковым.

После этого Поль сочла, что свою миссию в жизни Нико исполнила, а он окончательно возгордился, рассказывая, как востребован на новом проекте, особенно, среди красивых женщин.

Поль тем временем погрузилась в сборы.

Она, конечно, предполагала, что «просто переезд» обернётся для неё множеством хлопот. Полностью перевести все свои работы на удалёнку, успокоив нанимателей, что не исчезнет навсегда. Взять как можно больше заказов, чтобы отложить денег — повезло ей, однако, с Нико, удержал от лишних трат на путешествия. Сам он дальше Крыма не выезжал и её одну не отпускал, Поль тогда огорчалась, а зато в кубышке теперь на пять косарей грина больше. И ещё мамин сберегательный сертификат на имя Поль, неведомо как накопленные двести тысяч рублей, тающие с каждым днём при нынешнем-то курсе. Обналичила, конечно, обменяла. Освободить съёмную квартиру, перевезти вещи к маме. Всё лишнее на даче и дома собрать, запереть в кладовки. Найти хорошее агентство, которое займётся сдачей внаём и решением всех текущих вопросов так, чтобы ей только деньги на счёт падали. В общем, утомительно, скучно, несмертельно. С основными пунктами она должна справиться, а остальное — детали, мелочи, камни на дне, которые не меняют направление течения, разве что влияют на его характер. О любой из них можно разбить голову, но ведь можно и не разбить, достаточно хорошо владеть собой и быть быстрой.

Но Поль не ожидала, что будет так тяжело.

Она начала плакать в середине лета. Была ночь после её дня рождения, утром приходил Нико, принёс в подарок шампунь от выпадения волос, но вечером она осталась одна, уселась перед компьютером, стала отвечать на поздравления в фейсбуке и получила комментарий от своей великой любви. Разумеется, Той Единственной, что задрала планку и обесценила будущие любови на много лет вперёд, разные, но всегда не те. Умом вроде понятно про одну реку, которая в следующий раз обязательно будет другая, с иной температурой воды и рельефом, но с той поры Поль ждала ту, что вся была пронизана солнцем. Иногда она думала, что на самом деле тогда утонула и давно лежит на дне, смотрит сквозь толщу голубой прохладной воды и пытается что-нибудь чувствовать к проплывающим мимо рыбам. А ещё хуже, если давно выплыла, но отказалась считать жизнь жизнью, людей людьми, любовь любовью.

И этот самый чувак ей написал, а она ответила: «Дурацкая получилась жизнь без тебя». Ответила запредельной банальностью, но из русской классики мы знаем, что пошлость иногда заходит так далеко, что возвращается с другой стороны и становится чистой правдой. Поль сосчитала годы, легла на спину и заплакала. Понадеялась, что так меньше отекает лицо, но напрасно. За следующие пять месяцев выяснилось, что в какой позе ни рыдай, если делаешь это часами, эффект разрушительный.

До того Поль плакала только после похорон, а потом взяла себя в руки. Когда-нибудь наступит спокойное время, и она сможет осознать, что мамы нет, а пока некогда, нужно быть сосредоточенной и вменяемой. И теперь, в самый неподходящий момент слёзы вернулись и всё не прекращались. Она умудрилась оплакать не только маму, но и всех живых и неживых, будущие утраты, разбитую коленку, жертв теракта, потерянные деньги, чужого кота, умершего от старости, всех, кого не любила, бездомного из жалостного ролика и много чего по мелочи. Самые разные поводы возникали ежедневно, и Поль не могла понять, почему плотина открылась и отказывается закрываться. С отъездом это никак не связывала, просто все отложенные до лёгких времён слёзы первой половины жизни не смогли больше ждать.

Разбирая шкафы, Поль оказалась лицом к лицу с прошлым, воплощённым в груде вещей. Изношенная одежда, в которой она любила и её любили, и что такое невозможность дважды войти в одну реку по сравнению с невозможностью влезть в штаны, прежде болтавшиеся на худых бёдрах. Не жир, а весь прошлый опыт не даст вернуться туда, где безденежье, свобода и страсть, более сильная, чем голод. Хотя, если честно, и жир тоже.

Множество сувениров, не магнитиков и кружек с надписями, но маленьких предметов, сохраняемых для памяти. Одних билетов на электрички, что отвозили Поль к любви, набралась целая стопка, а те, что возвращали в нелюбовь, она не хранила, но их был бы чемодан. И через годы так сразу и не скажешь, которые важней, потому что от любви осталось несколько вспышек чистого цвета, а от нелюбви вся остальная жизнь.

Укладывая чемоданы, Поль поняла, что рассматривать и оценивать каждую вещь — путь тупиковый, нужно понять, что именно необходимо, выбрать это из кучи барахла и упаковать, а с остальным возиться, только если останутся силы. С таким подходом одежда уместилась в десять кило и ещё осталось место для попытки вывезти концентрированную среду обитания, чтобы мир вокруг не казался совсем чужим. Например, несколько винтажных ёлочных игрушек и пару небольших валяных зайцев она взяла, а кухонный комбайн оставила. Техника нынче одинаковая в любой точке земного шара, а зайца поди найди такого.

Поль знала, что её ждут большие физические усилия, моральное напряжение, жёсткий график, неизбежные накладки. Но непредсказуемым оказалось другое — её начали подводить люди. Это началось незадолго до отъезда и продолжилось после.

Есть теория, что каждый человек порождает небольшую специфическую вибрацию, которая вливается в общую вибрацию группы — семьи, коллектива. И когда он по каким-то причинам меняет сигнал, выпадая из среды, это нарушает общий ритм, и система начинает реагировать нервно. Его либо пытаются энергично вернуть, либо, наоборот, выпихнуть, изолировать, чтобы не повредил целое. Такая реакция бывает и позитивной, и негативной. Например, человек тяжело и длительно заболевает, и все вокруг сосредотачиваются, чтобы ему помочь. А иногда кто-то привычно-несчастливо делает рывок, чтобы изменить свою жизнь, и встречает сопротивление от самых близких — сиди, не рыпайся, создавай привычную вибрацию.

Звучит завирально, но Поль понадобилось хоть какое-то объяснение тому, что люди начали её предавать. Даже стала опасаться, что подцепила половым путём паранойю Нико, сама она такими категориями не мыслила, чай не Родина-мать. Но несколько знакомых, с которыми она была связана прочными отношениями, реагировали по одной схеме: «Уезжаешь? Уверена? Ну, смотри». И дальше, как будто вычёркивали её из списка тех, с кем нужно считаться: переставали выполнять обещания и отдавать долги, врали или вовсе отказывались разговаривать.

Поль пыталась спрашивать у них, как возможно, что договорённости перестают действовать со сменой локации? Оказалось, они обижаются. Поль была их привычкой, не самой важной, но постоянной. Им всё равно, где она жила, насколько далеко от них, лишь бы на одном месте. Как если бы липа у дороги вдруг исчезла — и не злые люди срубили, а сама удалилась, шлёпая сырыми корнями. Неважно, куда пошла, факт возмутителен. Посмела нарушить установленный порядок? До свидания, чёрт с тобой, но теперь не жалуйся.

Это оказалось до странности тяжело. Мир Поль и так перетряхнуло, она едва держалась, будто перетаскивала огромный груз на собственной спине из одной страны в другую. Тут даже не помощь нужна, соблюсти бы равновесие, осторожно переступая шаг за шагом. Достаточно не мешать, оставить всё как есть, пока Поль не справится. Но нет, именно в критический момент понадобилось оттолкнуть, хлопнуть дверью, изменить правила игры. «А чего ты хотела? Сама же всех бросила».

Нико знал, что Поль думает о переезде, но в глубине души был уверен, что никуда она не денется, ни от него, ни из прежней жизни. Сам он был тяжёл на подъём и не мог бы решиться на резкую смену участи, чего уж с неё взять. И потому, когда за две недели до отъезда Поль назвала ему точную дату, пришёл в бешенство, которое постарался скрыть.

Поль же осознавала, что её московская жизнь вот-вот закончится, и потому смотрела вокруг с нежностью перелётной птицы, запоминая тёплый сентябрь и золотой октябрь, вдыхала осенний ветер, пропитанный свободой, и чувствовала, что он подхватит её совсем скоро. Иногда сомневалась, точно ли хочет уехать, но убедилась в своём желании за пару месяцев до отлёта.

Она позвонила в Сохнут, чтобы заказать бесплатные билеты, а ей ответили, что на нужные даты ничего нет, ближайшие будут после того, как у неё истечёт въездная виза. Поль тогда доподлинно узнала, что такое грогги. Хлопотала, планировала, рассчитала каждый свой шаг и вдруг на пороге получила отказ. В тот момент не подумала, что можно купить билет самой — стояла с трубкой в руке и переживала крушение. Накануне Поль сделала жестокий пилинг, который поначалу ничего, а через сутки кожа должна облезть. И вот она звонит, слушает новость и при этом смотрит в зеркало и видит, как по щеке буквально на глазах ползёт кракелюр, кожа начинает шелушиться и отслаиваться. Это самая буквальная метафора катастрофы: жизнь рухнула и у тебя осыпалось лицо. Кое-как сосредоточилась, сделала ещё несколько звонков, и всё уладилось наилучшим образом, билеты нашлись, зато окончательно пропал вопрос, точно ли она хочет уехать. Да. Точно.

…Когда ехала на такси в аэропорт, смотрела в окно на голую чёрную землю, снег обещали только завтра, и она думала, что не увидит его в этом году. В первые полгода новому репатрианту лучше не выезжать, а, значит, она сможет приехать только к лету и то, если захочет. Поль покосилась на хмурого Нико, который был так благороден, что взялся её проводить. Он дулся, но молчал: сказать «оставайся», означало взять на себе ответственность за совместное будущее, которого он не мог обещать.

Предполётные формальности уладили быстро, остановились перед таможенным контролем, и Поль заплакала. Она точно знала, что расстаётся с Нико навсегда, по крайней мере, возвращаться к нему не собиралась и потому оплакивала неслучившуюся любовь, всё хорошее, что между ними было и то, чего не будет никогда, даже если она никуда не уедет. А он, конечно, растерялся и, не имея для неё других слов, настойчиво повторял одно и то же: мы обязательно встретимся ещё раз, обещаю, не знаю, как будет, но ещё раз увидимся обязательно.

Поль мельком глянула на время и, вся в слезах, миновала таможенника, Нико остался снаружи. Она оглянулась в последний раз специальным взглядом и ушла на проверку к пограничникам. И через пару минут сообразила, что рюкзак с документами остался у Нико. Повернулась и пошла обратно. Нико молча протянул ей рюкзак, а она улыбнулась — вот и вышло, как ты обещал, увиделись ещё раз. А дальше она попала в руки насторожившейся таможни, была допрошена со всей строгостью и отпущена в другую жизнь.

Затем всё пошло не легко, но по обычному сохнутовскому конвейеру, и к вечеру она въезжала в Тель-Авив гражданкой Израиля.

Вошла в съёмную квартиру, бросила вещи, переоделась и поспешила на Алленби съесть на ночь чего-нибудь вредного. Из ближайшей кафешки её по-русски окликнул продавец, и она сочла это хорошим знаком. К половинке пиццы он в качестве комплимента подал рюмку самодельного лимончелло, Поль сделала первый горько-сладкий глоток и подумала, что не так уж всё и страшно.

Поль отлично помнила первое утро на новом месте, она проснулась в квартирке, снятой через эйрбиэнби и сразу включила свет. «Студия в партере» оказалась полутёмным студёным подвалом с плохо работающим водонагревателем и шумным пыльным кондиционером. Зато у неё было пристанище на первый месяц, чтобы оформить необходимые документы и подыскать постоянное жильё. Поль бодро встала, приняла прохладный душ и, стуча зубами, надела лёгкое открытое платье — Нико написал, что хочет позвонить.

Он увидел её на экране, бледную, милую, улыбающуюся в ярком солнечном свете, и почувствовал себя обманутым. Он тут, она там, поиграла в любовь, попользовалась и улетела.

— О, погода у вас хорошая, солнце.

— Ничего так, да, — Поль не стала говорить, что это голая лампа под потолком. Тем более, и правда, обещали двадцать градусов без дождя.

Они немного поболтали и Поль побежала по своим «невинным девичьим делам» — носиться по разным организациям, стоять в очередях, испытывать ужас перед незнакомой системой и чужой речью, доверяться каким-то людям и выполнять их указания. Одно хорошо — начиналась Ханука, чудесный праздник, когда всюду продают сладкие пончики, суфганиёт, смерть для фигуры и радость для сердца. Сеть кофеен «Роладин», которую Поль знала ещё до приезда, презентовала новую коллекцию пончиков — вот так, не больше и не меньше. В первые дни Хануки тель-авивцы выстраивались в очереди, покупали коробки слишком дорогой по московским меркам выпечки, а потом серьёзно обсуждали вкус: новинка этого года — «шоколадная бьянка» — слишком приторная, «айриш кофе» — на любителя, зато фисташковые, как всегда, вне конкуренции. Поль попробовала все и только надеялась, что беготня и нервы спишут лишние калории.

Нервы и правда были на пределе, после безумных предотъездный дней она надеялась отоспаться, но теперь её подгоняла необходимость уладить бюрократические дела и найти новую квартиру. Тель-Авив, прежде тонизировавший, теперь вытягивал силы, требовал быть быстрой и продуктивной. Нико больше не появлялся в скайпе, и она радовалась, что не нужно держать лицо, зато он писал сообщения, которые раз от разу становились всё страннее. И однажды Поль всё-таки нашла минутку, чтобы дать ему то, что он хочет. Вышла на берег, опустилась на песок, достала телефон и набрала: «Что-нибудь случилось?» Неприятные разговоры лучше проводить, глядя на море.

И она не ошиблась. Через пять минут узнала, что у Нико кто-то есть. Ну и отлично, пожала плечами, пожелала удачи и заблокировала контакт. Поль злилась: сейчас от людей ей нужно только, чтобы не мотали нервы, ненадолго оставили её в покое. Она бы справилась, а потом снова смогла участвовать в сложных отношениях и обслуживать чужие претензии. Но, нет.

Более того, в почту почти сразу же упало письмо, поразившее Поль тщательностью, с которой Нико постарался причинить боль. Видимо, он сочинил его заранее, подбирая слова и оттачивая формулировки. Отлично получилось, ему бы книжки писать. У него и правда были некоторые творческие амбиции, вечно попрекал Поль, что она хоть и талантливая, но пишет «мелкое», в фейсбуке лайкает бездарностей и растрачивает дар на потребу охлосу. «Охлосу, ты ж смотри, — хихикала Поль, — сам-то аристократ духа». И вот теперь Нико в полной мере реализовался, написав отличное письмо. Нет, правда.

«Слушай, а ты серьёзно думала, что за эти два года у меня никого не было кроме тебя, так и терпел без секса неделями? Взрослая женщина, опытная, сама ведь всё понимаешь.

Кстати, новая девушка на десять лет моложе меня, а свою разницу сама посчитай. На голову тебя выше (ноги сантиметров на двадцать длиннее) и худее, хотя метёт всё подряд. А ты всё на диете, я говорил сто раз, что и так нормально, но тебе же плевать на моё мнение. Сама решила, сама уехала, а теперь недовольна, что я не остался монахом сидеть.

Ты же не на голое место поехала, правда? К этому своему. Неужели думала, что я тебе верю? Да ни на грош, ты же врёшь постоянно, сколько раз было, что попрощаешься со мной у метро и идёшь вроде домой, а сама в другую сторону повернула. Я специально не уезжал сразу, смотрел вслед, а ты, курица слепая, не замечала. Помнишь, когда уходил в магазин, иногда тебя запирал, вроде в шутку, чтобы не сбежала, но я ж по правде не знаю, что ты хвостом не вильнёшь при удобном случае. Давай, напиши об этом колонку “Как я жила с психом”.

Вот что, запомни раз и навсегда, я никогда не был психом с другими девушками. А с тобой, как в болоте, никогда не знаешь, где провалишься. Ни опоры, ни ориентира, и ты хотела, чтобы я расслабился и доверял, но меня тошнило от этого, понимаешь? Вяз, как в тумане. Ты мне цитату прислала: “Тот, кто живёт с лисой-оборотнем, никогда не понимает, что с ним происходит”. Всё я понимал, не дурак. Ты засираешь, извини меня, всё, к чему прикасаешься, и слова не скажи, сразу обида. А на что? На правду? Я всегда говорю, что думаю. Хорошо нам было? Так и говорил. Не люблю, значит, не люблю, чего врать. А ты и сама врала всё время и от меня этого хотела. Извини, так дело не пойдёт.

Ты с самого начала всё испортила и портила потом до самого конца. Да если б я тебя любил, сдох бы, наверное, со всего этого. А так я жив и в полном порядке, девушки любят. Вряд ли ты страдаешь, я видел, как ты на мужиков косилась, даже когда у нас нормально было. А всё не уходила, я же спрашивал, почему ты со мной, отвечала: “Сам захотел”.

Да, хотел и даже позвал один раз жить, дурак был, ты из-за пустяка отказалась, видишь ли, к маме не поехал.

А мне надо, чтобы ты осталась сама, без гарантий, потому что любишь. Но такие, как ты, не умеют любить, один секс да нервы. Энергию из меня тянула, когда уехала — мне так спокойно стало. Столько сил появилось, я наконец-то понял, сколько ты у меня вампирила.

Ладно, дело прошлое. Не злись и разбань меня, можем же нормально общаться, мало ли кто с кем спит.

Кстати, ты храпишь».

На этом история с Нико для Поль завершилась, и потому она, конечно, никак не могла принять версию Машеньки. Много чести такое помнить и обиду копить.

* * *

Поль часто возвращалась домой с цветами: по субботам покупала на рынке Кармель исключительно белые розы, разве что весной соблазнялась алыми анемонами. В округе время от времени постригали деревья, и тогда она приносила жёлтую ветку мимозы или розовую олеандра, подбирала с земли синий колокольчик жакаранды или звёздочку франжипани. Проходя мимо низкого окошка Тиквы, иногда оставляла цветок, вроде как сам упал. А на Пурим в хлебной лавочке ей дали коробочку «ушей Амана», традиционного праздничного печенья, и Поль прикрепила подарок к оконной решётке, прокравшись ночью во двор.

Результат не заставил себя ждать, на следующий день принаряженная Тиква поджидала её на скамейке.

— Дайте мне минуточку, хочу с вами советоваться! — жарко зашептала она. — У меня есть поклонник неожиданно!

— Это неудивительно, — заметила Поль.

— Приносит подарки тайной, не знаю, что и думать! Кто это может быть?

— Вряд ли Дани. Может, тот господин из соседнего дома, у которого на веранде висят куклы?

Наркоман, пусть и бывший, точно не годился для хрупкой беззащитной Тиквы.

— Но он даже не смотрит, когда проходит, как будто меня не бывает!

— Стесняется, наверное. Подарите ему что-нибудь в ответ.

— У Мурочки роди`лась чорненькая Мица, ему, наверное, нужен такой хорошенький котёночэк? Это же радость.

— Боюсь, котёночек будет слишком. Приготовьте ему что-нибудь вкусное для начала.

— О, я знаю мамин штрудель, это недорого! — обрадовалась Тиква и убежала к себе.

Поль не надеялась устроить её счастье, всего лишь хотела, чтобы Тиква снова засветилась. А высокий тощий кукольник, немного не от мира сего, вполне мог ей понравиться. По вечерам Поль видела, как нескладный человек сидит в кресле-качалке и рассеянно общается с очередной марионеткой. Не разыгрывает никаких сцен, просто кукла рядом с ним совершает маленькие неуловимые движения — поправляет волосы, трогает его за колено и показывает куда-то в сторону моря, когда заходящее солнце раскрашивает облака золотым и розовым. После того, как закат угасает, они вместе уходят в дом, иногда кукла спотыкается на пороге и хватает человека за штанину, чтобы не упасть.

Вечером у певицы со второго этажа опять был урок, и Поль в тоске слушала затейливые рулады, перемежающиеся задушенными хрипами ученика. Наконец установилась благословенная тишина и Поль смогла сосредоточиться на очередном абзаце. Издатель ждал новую книжку для девочек — неуверенная очкастая хорошистка влюбилась в первого красавца класса и пытается привлечь его внимание. Сюжеты, которые ей заказывали, оригинальностью не отличались, но Поль старалась внести в шаблонный текст хоть немного жизни. Ей ли не знать, сколько брутальных фантазий бродит в головах бледненьких хорошисток. Ирочка Немировская как раз мечтала ворваться на школьный двор на мотоцикле и небрежно припарковать его у ограды, когда после затянувшейся паузы певица издала совсем уж дикий звук. Подавилась она, что ли? Но последовавший цикл стонов всё объяснил. Хлопнула дверь, это Дани вышел на порог и уважительно замер. Ривка высунулась из окна и прокомментировала происходящее — осуждает, наверное, подумала Поль.

Через час, когда ученик уползал с урока, Поль и сама охотно бы на него взглянула, такой талант на дороге не валяется. Даже хотелось его поблагодарить — как эта женщина поёт, так пусть лучше трахается.

Когда сгустились сумерки, и соседи окончательно затихли, Поль выскользнула из дома на охоту.

Никакой романтики, не мужчин она ловила — покемонов. Игрушка появилась совсем недавно, и ещё до официального релиза стала модным хипстерским развлечением. Вполне взрослые люди добывали тестовые версии приложения и ходили по улицам, уткнувшись носами в экраны телефонов. Поль обожала быть в тренде и сразу же нашла продвинутого человека, который установил ей игру. Теперь долгие прогулки обрели смысл, она не просто бродила по городу, но охотилась. Правда, почти перестала смотреть по сторонам, следя за виртуальной картой, но это неважно — одним параллельным миром стало больше, вот и всё.

В округе самой щедрой на покемонов была площадь Бялик, там стояло сразу четыре покестопа — точки, вокруг которых чаще всего пасутся покемоны. Это потому, что в реальности там находились несколько знаковых мест: старая, колониального стиля мэрия, нежная, будто королева Елизавета в бальном платье; музей музыки, сам по себе обыкновенный, но выкрашенный в неуловимый цвет лососины, который в полной мере не передавался ни на одном фото; фонтанчик и пруд с розовыми кувшинками и медленными разноцветными рыбами — одну из них, точнее, одного, крупного и золотого карпа кои с приметным пятном на боку, Поль знала уже несколько лет, со времён первых визитов в Тель-Авив. И, конечно, дом Бялика — большого поэта, сиониста, приехавшего в Израиль в двадцатые годы и потерявшего голос от счастья. Ничем иным Поль не могла объяснить тот факт, что он, ставший здесь живым классиком, бросил писать стихи. Она вспоминала притчу о стрелке компаса, всегда указывающей на Север, и только на Северном полюсе сходящей с ума, потому что ей больше некуда стремиться.

Дом Бялика был прелестным изнутри и снаружи. Даже превращённый в музей и тем лишённый уюта, он хранил отблески очарования, которым при жизни, наверное, был полон: жестокое летнее солнце заглядывало в окна столовой мягко, просвечивая насквозь тонкие фарфоровые чашки, похожие на заледеневшие цветы; широкий письменный стол и безупречные кресла в кабинете будто обязывали — сиди и твори; книжные полки от пола до потолка как бы намекали, что ждут не дождутся от хозяина новых томов; арабские орнаменты, вплетённые в европейский интерьер, будили воображение, а уж маленький сад и вовсе располагал к вдохновению. Очевидно, что в таких условиях нормальный человек делать стихи не способен. Быть счастливым, писать статьи, принимать гостей, пить — сколько угодно, но для искусства сбывшаяся мечта оказалась неплодотворна. По крайней мере, эта версия была утешительна для Поль, своего дома не имевшей.

Площадь Бялик она любила ещё и потому, что там, в месте своего покоя и слабости, где вечерами можно ложиться на тёплые камни, обрамляющие прудик, слушать болтовню фонтана, смотреть в густое черничное небо и быть бессильной, как старая собака — там она пережила свою первую воздушную тревогу. Когда зашло солнце, вокруг перестали носиться дети, здание мэрии подсветили снизу, а кувшинки уснули — именно тогда душистые сумерки разорвал очень страшный звук, который Поль сразу узнала, хотя никогда раньше не слышала. Его можно описывать по-разному, но правдивее всего сказать просто: «Очень страшный». Звук, с которым мёртвое железо летит убивать именно тебя, рвать именно твоё тело, только что бывшее почти прозрачным и текучим, а теперь уплотнившееся для того, чтобы принять в себя раскалённые осколки и разорваться на куски.

Тут надо понимать, что быть в Тель-Авиве убитым ракетой, это надо иметь особенную удачу, которой Поль не обладала. Арабские снаряды чаще всего дальностью не отличаются, это в приграничных районах они несут смерть, а сюда долетает только салют, и то редко, до того лет двадцать назад случалось. Но животному ужасу, который будит в советском ребёнке вой сирены, не объяснишь. Слишком много фильмов о войне мы смотрели в детстве, чтобы не бояться этого низкого отвратительного звука.

И тут на белом крыльце мэрии появился человек, заорал и замахал руками. И все, кто был на площади, очень быстро оказались внутри здания и, стараясь не делать лишних движений, спустились в маленькую комнату без окон. Никто не выглядел испуганным, кроме женщины с малышом, люди подчёркнуто спокойно подождали минут десять, потом кивнули друг другу и разошлись.

Вот и весь опыт. И только потом, вернувшись в своё временное туристическое пристанище, которое снимала на Буграшов, Поль осознала, что впервые побывала в старой мэрии, в которую отчаянно хотела попасть, но не с билетом на экскурсию, а как-нибудь необычно, волшебным случаем. И кто скажет, что у неё не получилось, куда уж необычнее. Поль развеселилась и оценила красоту момента так высоко, что площадь Бялик не осталась для неё осквернённой из-за пережитого страха, и поселиться в Израиле не расхотелось. Всё равно это место чудес, и, если они иногда бывают пугающие — ничего: такая жизнь, такой мазаль.

Позже ей, конечно, стало горько, она всем сердцем пожалела весёлый город Тель-Авив, который за два десятка лет забыл этот вой, а теперь услышал снова. Ему бы помнить только отпечаток босых ног на мелком песке, ему бы курить траву, пахнуть соком листьев гата, ромашковым мылом и морем. Подкармливать котиков, развлекаться, обдирать туристов и есть то, от чего толстеют. А вместо этого придётся думать про войну, которая всегда была рядом, но всё же не сыпалась вот так на голову. У Поль в минуты беды возникало забавное сочувствие к счастливым и богатым — мы-то, пуганые и бедные, привычно справимся, а у них, в безмятежности живших, разом рушится весь безопасный мир. Тогда она ещё не понимала, что у славных жителей Тель-Авива есть и опыт терактов, и страшная память Катастрофы, и веселы они не от невинности, а от любви.

Теракты, как часть повседневной реальности, Поль осознала совсем недавно — с этой осени пошла новая волна, которую даже называли третьей интифадой. Почти каждый день начинался со сводок о нападениях в разных частях страны, а в Тель-Авиве это случилось первого января, на тусовочной улице Дизенгоф.

Парень с коротким итальянским пулемётом расстрелял посетителей кафе и сбежал. Его потом поймали, но Поль тогда впервые увидела, как Тель-Авив замер от горя, и это был не официально объявленный траур, а личная боль каждого жителя, в чей город пришла смерть. Сама Поль чувствовала себя оскорблённой тем, что на место её любви покусились. Но улицы очищали от крови и битого стекла, ставили свечи, делали мемориалы и снова жили. На набережной Поль часто проходила мимо простенькой скульптуры — две плоские фигуры девочки и мальчика с надписью «Не перестанем танцевать». В июне двухтысячного здесь была взорвана дискотека — сотня раненых юных людей, двадцать один погибший, но и после этого город живёт, любит и танцует.

И всё-таки Поль чувствовала себя в безопасности, сидя в кафе или гуляя по ночному городу — в нём жила радость, а там, где радость, смерть надолго не задерживается. И теперь пришла на пустую сонную площадь охотиться, ткнула пальцем в один покестоп и засмеялась. Какой-то игрок-альтруист подвесил к нему манок, привлекающий покемонов, а сам ушёл, но порадовало её не это. Там было указан ник доброго человека и Поль аж запищала от умиления — звали его jopakazol. Или бедный мальчик служил в армии с «русим», или жил с какой-нибудь нашей грубиянкой. В любом случае, чувство юмора у него своеобразное. Что парень мог быть русскоязычным, Поль не думала, написал бы тогда kоzеl.

Позже, придя домой и всё ещё улыбаясь, Поль погуглила — вдруг какой мем, которого она не знала. Нет, всё-таки ник парня, немного, но наследившего в сети. Всего ничего: поиграл в варкрафт, отметился на сайте знакомств и на форуме о правах геев. Из-за последнего факта Поль открыла его анкету с некоторым сомнением, но искал он девушку. Бедный заинька, такой умненький, любит авторское кино, книги и даже немного философствует в рамках двух абзацев «о себе». «Ох, малыш, так мы корову не продадим», — сочувственно подумала Поль. Хотя на фото был хороший мальчик с печальными глазами и волевым подбородком, да и анкета старая, сейчас наверняка возмужал и растерял наивность. На форуме нежный Жопа, как немедленно окрестила его Поль, высказался о гей-параде в Иерусалиме. Дескать, он всячески за то, чтобы сделать гей-сообщество видимым, но в идее проводить шоу в святом городе есть определённый вызов и провокация, что несколько недружелюбно.

«Ну и слава богу, хоть не гомофоб», — подумала Поль и закрыла браузер. Она не имела мнения об иерусалимском параде, а тель-авивский любила.

Он проходил в начале июня, когда жара уже накрывала город, но по вечерам ещё отступала. К августу раскалённый воздух пропитает даже ночи и прохлады не останется нигде, кроме как под кондиционером, а пока мучительными были только несколько солнечных часов. И, конечно, шествие развесёлых людей приходилось именно на это время.

Колонна выдвигалась из парка Ган Меир, где был городской ЛГБТ-центр, и в сопровождении платформ с танцующими фриками двигалась по городу к морю и там останавливалась на праздник, длящийся до самой ночи.

Впервые попав на парад, Поль смутно ожидала чего-то чудовищно-непристойного, разврата и публичных оргий, но, кажется, перепутала карнавал с кинки-пати. Это был праздник любви всякой, и потому в стотысячной толпе смеялись и танцевали красивые люди, чей пол, ориентация и возраст не имели значения. Весь Тель-Авив обожал этот праздник и стекался на берег, нарядившись в радужные боа, микрошортики, маски, украсив себя блёстками и ярким макияжем. Всё это было очень шумно, смешно, потно и совершенно безопасно, как физически, так и для неокрепших душ.

Поль смутно надеялась, что в ночи начнутся настоящие безобразия, но всегда так уставала в первые жаркие часы, что к вечеру ломалась и отправлялась домой. Остальная часть города тоже ликовала — владельцы квартир для туристов задирали цены до небес, рынок дорожал, кафешки были битком и делали двойную выручку. Не веселилась только полиция: слишком много работы. Поль вспомнила прошлогоднюю сценку: усталый полицейский сидит на парапете и мрачно смотрит на разноцветную толпу, тоже, наверное, хочет гулять. Мимо воздушной походкой проплывает парень и нечаянно роняет недокуренный косяк прямо под ноги стражу порядка. Ойкает, всплёскивает руками, затаптывает улику и утанцовывает дальше. А полицейский сидит, как сидел, праздник же у людей.

А в кафе видела здоровенного татуированного мужика, который держал за руку юношу и изредка легко целовал ему пальцы. Поль поняла: будь на месте мальчика девочка, это ничего не изменило бы. Важно одно, сколько любви и нежности у тебя есть для другого человека. И ещё, насколько ты способен их проявлять, хотя бы изредка, хотя бы поцелуем, объятием, эсэмэской. Любовь красива. Красива любовь двух немолодых мужчин, проживших вместе двадцать лет и держащихся за руки, когда идут вечером в супермаркет. Красива любовь двух взрослых женщин, вырастивших общего сына. Красива страсть юных мальчиков и девочек, нашедших друг друга. Уродлива, опасна и беззаконна только ненависть.

Почти всю жизнь вечеринки и праздники вызывали у Поль одно и то же состояние. Шла туда в ожидании чудес, но сразу же чувствовала себя чужеродной, как трезвенник в пьяной компании. Но и алкоголь не помогал, некоторое время она слонялась в толпе, а потом уходила в полной уверенности, что оставляет за спиной нечто прекрасное, к чему не смогла приобщиться. И только здесь было иначе, Поль шла сквозь парад и парад шёл сквозь неё. Он не отторгал, она могла остаться, сколько захочет, а уходя знала, что дверь не захлопывается — возвращайся в любой момент.

Единственным праздником, который Поль потеряла с переездом, был Новый год. Это не стало для неё неожиданностью, многие говорили, что в бесснежных странах его не чувствуется, тем более, в Израиле, где другой календарь. Да и сама Поль выяснила этот факт заранее, на собственной шкуре. Ближе к декабрю в головах у замёрзших московских людей иногда возникает блестящая мысль: а что если встретить Новый год у моря? Стоит додуматься до этой идеи, как воображение услужливо подсовывает рассудку набор картинок. Не потный Таиланд или Гоа, что-нибудь поближе и попрохладнее — пальмы в снегу и серое море, ветер гонит по пляжу перекати-поле и сдувает песок в маленькие фотогеничные дюны. Мужчины видят себя в шерстяных пальто нараспашку, но с поднятыми воротниками, с небрежными шкиперскими шарфами и в трёхдневной щетине. Женщины представляют, как будут кутаться в большую тёмную шаль, а ровный ветер станет аккуратно сдувать вправо кудри и длинные юбки. Можно романтично стоять на камнях у воды или брести вдоль берега по бледно-жёлтому морщинистому песку, и ноги в крепких башмаках оставят на нём красивые следы. Привезёшь ли к морю творческий кризис, разбитое сердце или внезапную тоску среднего возраста — неважно, главное, впереди несколько дней в молчании, наедине со стихией, вдали от вульгарных застолий. Хотя никто не отметает для себя возможность зайти в новогоднюю полночь в незнакомый бар, зажечь бенгальский огонёк и встретиться взглядом с другим умным одиночеством.

Улыбка, душистый глинтвейн, и вот уже две пары красивых следов от крепких башмаков остаются на берегу. Мужчина берёт женщину за руку, и она тихо радуется, что надела митенки — он подносит её порозовевшие пальчики к губам и греет своим дыханием. За кадром происходит секс, потные тела сплетаются при свечах в красивых гостиничных интерьерах. Потом каникулы кончаются, они улетают разными самолётами, он на день раньше. Она же смотрит в иллюминатор, думает, что сказку нужно выбросить из головы, но в аэропорту видит знакомое пальто, улыбку, цветы.

Можно сколько угодно умножать штампы и хихикать над ними, но идея всё равно кажется очаровательной. Ровно до того момента, пока не попробуешь её воплотить.

Поль, кажется, всё сделала правильно, но не учла пустяка — в декабре в субтропиках бывает отвратительно.

Зимние бури скверные, по лицу хлещет холодный косой дождь, ураган срывает с подоконников цветочные горшки, к морю не подойти, ветер просто не выпускает на берег: когда утром она вышла на узкую улицу, ведущую к воде, её едва не сбило с ног. Пришлось вернуться обратно в арендованную квартиру на Шенкин.

В прихожей заглянула в зеркало: красные обветренные щёки, спутанные волосы дыбом, мокрая одежда липнет к телу, и это после двадцатиминутной прогулки. Кондиционер не справляется с сыростью и нет даже батареи, чтобы высушить дурацкую шаль. В воздухе, вместо ванильно-коричных ароматов, витает лёгкий, но отчётливый запах плесени. До некоторой степени помог ром из соседнего магазина, но в целом это слишком далеко от мечты.

Ближе к полуночи шторм немного утих, и Поль решила попробовать ещё раз. Только оделась по-человечески — в длинный глухой плащ, надела перчатки, надвинула капюшон, затянула все завязки, чтобы нигде не дуло. Ей удалось дойти до воды и даже немного постоять на ветру, представляя, что все печали уходящего года уносятся в море. Но долго не продержалась, махнула рукой и домой — в бар в таком виде не потащишься. Встретила полночь в сети и к двум отправилась спать.

Через три дня буря закончилась, дождь на время прекратился и ей удалось совершить несколько кинематографичных прогулок вдоль моря, но на идеальный Новый год это точно не походило. Ну и ладно, решила Поль, зато её миновали мерзкая консьюмеристская лихорадка, пьянство и переедание. (Она отказалась считать обжорством маленький торт «Рыжик», купленный в последний момент в русском магазине на Алленби.)

Когда Поль переехала окончательно, в первый год для праздника ей хватило ханукальных огоньков, одинокой, залитой дождём ёлки в Яффо, и общего лихорадочного состояния, связанного с переменой участи. Беспокойство она ощутила в начале апреля, когда проснулась в слезах. Снился снег, ничего особенного, и не то, чтобы она скучала о зиме, наоборот, мороз ужасал её всю жизнь, лишая воли и сил. Но приснилось, будто она босая, в платье, бежит по свежей пороше, которая лишь слегка холодит ноги, а на щёки падают крупные снежинки и тут же тают, оставляя чистую влагу. Воздух тёплый, белизна искрится, и всё происходит так, как на свете не бывает, оттого и плакала. А ещё осознала, что снега не видела год, уехала, когда он ещё не выпал, и не увидит минимум месяцев семь, если вообще соберётся прилететь будущей зимой. И тут-то на неё обрушилась тоска.

В тот год поездка в Москву так и не случилась, дела не требовали её присутствия, а людей, к которым бы стоило стремиться, там не осталось. Но Поль твёрдо собиралась навестить Россиюшку этим летом — если уж не целовать снег, то хотя бы погрызть берёзу в Александровском саду, сбежав от удушающей израильской жары. Словечко «Россиюшка» подцепила у Нико, только он произносил его с изрядным пренебрежением, а у Поль оно звучало с эмигрантской грустью, над которой она сама же и подсмеивалась. Чего грустить, любишь страну — живи в ней, не живёшь — не ной. Но чтобы там жить, Поль тосковала недостаточно, ей всего лишь хотелось снега зимой и дождика летом.

Хотя сейчас, в начале апреля, Тель-Авив был идеален, и дожди случались, и жара пока не началась. По весне Поль себя чувствовала точно так же, как в средней полосе ранней осенью — ещё хорошо, но уже знаешь, что впереди ад, только не ледяной, а расплавленный. Пока же Поль много гуляла, осваивая новые районы и незнакомые кафешки.

В среду собралась в Сарону, туристический тель-авивский уголок, который вообще-то не любила. По соседству с тремя огромными башнями Азриэли городские власти отреставрировали немецкий квартал со старыми домиками, превращёнными в бутики и рестораны, отдельно поставили хипстерский рынок с дорогущими лавками. Пространство выглядело очень милым и совершенно неживым, любопытные тель-авивцы поначалу охотно там гуляли, но Поль сомневалась, что их интереса хватит надолго. А пока людей было много, лучшие кафешки со всего города открыли возле рынка свои филиалы, и Поль пришла навестить тамошний «Макс Бреннер».

Заведение специализировалось на шоколаде — белый, чёрный, горький, пряный, во всех видах и формах, разнообразный и разнузданно жирный. Одного посещения нормальному человеку хватало, чтобы забыть о сладком на полгода, аддикты же, вроде Поль, приобретали иммунитет на месяц. До «Макса Бреннер» на бульваре Ротшильд ей было ближе, но она решила дойти до Сароны, в тщетной надежде потратить по дороге немного калорий, которые предстояло наесть. Трогательные правила худеющих женщин забавляли Поль, она понимала их бессмысленность, но неизменно соблюдала.

Съеденное вне дома менее опасно для фигуры; фруктов можно сколько хочешь (даже пару кило манго за раз); в путешествиях не толстеешь; если весь день не есть, а потом слопать ОЧЕНЬ МНОГО шоколада, то нестрашно.

И потому Поль с утра не ела ничего, почти ничего, кроме крошечного несущественного завтрака, а к вечеру выдвинулась в сторону Сароны.

Шла неспешно и добралась только в десятом часу. Строго говоря, это обычный фуд-корт, рядом стойка «Бенедикт», знаменитого кафе для завтраков, в котором официанты в любое время суток говорили посетителям: «Доброе утро». Но Поль хотела горячего шоколада, густого, тёмного и пряного. К нему попросила чёрного перца, поймала удивлённый взгляд парня с соседнего столика и слегка передвинула стул — терпеть не могла, когда кто-то вмешивается в интимные процессы. А что может быть интимнее, чем женщина наедине с десертом?

Принесли карамельный торт, который Поль заказала от жадности, а теперь уже не очень-то и хотела, но не съесть не могла. Она медленно ковыряла ложечкой бисквит и смотрела в телефон. И тут из-за плеча раздалось: «Ого, ты делаешь покемонов!» — на иврите, конечно. Поль обернулась с вымученной улыбкой и вдруг узнала этого настырного типа, причём узнала дважды. Если добавить парик, получится огонь чресел из пуримского бара, а пририсуй юношеские щёчки и, пожалуйста, перед нами нежный Жопа. «Деревня, как есть деревня», — сквозь зубы пробормотала Поль.

Парень тоже её вспомнил, обрадовался и заговорил быстро, а Поль произнесла свою неизменную фразу, кое-как составленную на иврите: «Мой иврит недостаточный для беседы». Но рассудок её слегка помутился от обилия шоколада, и она зачем-то добавила: «Рак бишвиль а-стуц» — «только перепихнуться».

Несмотря на ошибки, парень понял, потому что на секунду замолчал и расхохотался. Отсмеявшись, попытался говорить с ней на английском, потом задавал вопросы, которые учат в первый месяц на языковых курсах: как зовут, сколько времени живешь в стране, откуда ты? — но Поль упрямо мотала головой и назвала только имя.

— Не хочу, — сказала она по-русски. — Ты такой красивый, зачем эти жалкие попытки контакта?

— Может, и хорошо, что не понимаешь, — сказал он на иврите. — Не знаю, есть ли у тебя мозги, но ты милая. У меня была русская подружка, но лучше бы она не разговаривала на иврите. Меня зовут Гай.

Поль не поняла ни слова, кроме «милая» и «Гай», но их диалог продолжился, они пошли в сторону дома, она рассказывала, как ей нравится эта часть города, и что здесь во дворе есть маленькая кафешка, о которой не знает никто, кроме жителей дома. Он что-то ответил и купил два маккиато в бумажных стаканчиках. Сели на скамейку и замолчали так же легко, как и разговаривали. Много свободы в том, чтобы не пытаться понять друг друга и не стараться быть понятым. Как будто птица присела на плечо и щебечет, ты ей рад, и она тебе рада.

Дошли до площади Бялик и остановились.

— Здесь мы расстанемся, — сказала Поль.

— Хорошо, — ответил он. — Но я буду ждать тебя в среду там, где мы познакомились. Каждую среду, вечером. «Макс Бреннер», в половине десятого.

Странно, но она поняла.

Всю неделю Поль уговаривала себя, что ужасно вредно объедаться шоколадом так часто, а соблазнять в кондитерских подростков вообще грех, но вечером среды всё-таки кралась по Сароне, замирая на каждом шагу. Доплелась до фуд-корта к десяти и вздохнула почти с облегчением — его не было. Сразу сбегать глупо, она заказала чашку шоколада — только одну! — запустила покемонов и тут же увидела манок на покестопе. А потом подняла голову и всё-таки заметила Гая. Так начался их молчаливый роман.

Гая устраивало в этой безъязыкой женщине всё. Он устал от отношений так, как обычно устают от отношений юноши двадцати восьми лет — сердце его разбивалось несколько раз, он терял свою большую любовь, женщины уже проедали ему мозги до самого таламуса, и он не сомневался, что видит их насквозь и все испытал, то есть был очаровательно наивен. И потому даже не успел заметить, как ножка этой Поль наступила ему на сердце, как её небольшое неловкое тело, замирающее в его объятиях, стало необходимым.

Встречались в Сароне или у моря, возле странного дома на Трумпельдор. Гуляли, потом шли в его квартирку на Флорентине и сразу оказывались в постели, а позже отправлялись пить кофе на бульвар или в Яффо. Ночью провожал её на площадь Бялик, дальше она не позволяла. Там, у фонтана, он выбирал дату и время в календаре мобильника, а она кивала или тыкала пальцем в другой день. Он никогда не знал, придёт ли она в следующий раз, мог только надеяться, и она приходила. Для него в этих свиданиях было больше романтики, чем в долгих красивых разговорах, и больше близости, чем в обычном общении.

Поль была именно такой умной, сложной и таинственной, какой Гай себе придумал, и он, пожалуй, боялся узнать её на самом деле. Ведь он уже знал самое важное — как хищно вздёргивается у неё верхняя губа во время секса, как она произносит: «Гаааай» перед оргазмом, который случается быстрее всего, если перевернуть её на живот. Что кофе она пьёт без сахара, но сладкое любит до безумия. Ему нравилось, как она слушает его монологи и улыбается, когда он шутит, или ласково гладит по плечу, если он рассказывает про идиота тим-лида с работы. Её голос он тоже любил и пока она по своему обыкновению говорила что-нибудь грустное, обнимал и гладил по голове, по спине, по попе, и от этого она веселела. В армии он запомнил несколько русских ругательств, десяток слов осталось от эксит[2], а Поль говорила ему «ешо», «душенка» и «котик», и Гай искренне считал, что этого достаточно для любви.

Их встречи продолжались до конца весны, до той ночи, когда там, на площади Бялик, Поль открыла свой календарь. Он увидел отметку на английском «29 мая, перелёт Тель-Авив — Москва», то есть, уже завтра. Гай пытался узнать, надолго ли она улетает, как с ней связаться, но Поль не отвечала, прижималась к нему всё теснее, всем телом, прятала лицо у него на груди, и он впервые разозлился на её молчание. Если бы у него было чуть больше времени, попытался бы добиться ответа, удержать её, не отпустить без объяснений, хотя бы взять номер телефона — ну что за игры между взрослыми людьми? Но он так растерялся, что только повторял: «Каждую среду в половине десятого, в кафе», и в конце концов разомкнул объятия, а она отстранилась и исчезла.

2. <Фасолька>

Девственность рассталась с ней как-то легко, случайно, будто колечко, сложенное из конфетной фольги, слетело с пальца и упало под стол, и никому не придёт в голову его искать. Так даже лучше. Смешно только, что после первого раза она приподнялась на локтях и вежливо сказала: «Очень здорово, но давай больше так не делать пока?» И мужчина, пряча улыбку, согласился. Она оказалась в его постели только потому, что любила с ним разговаривать, и другого способа удержать его внимание не нашла.

Мужчинам нравится думать, что белокожие девочки с прозрачным взглядом и каштановыми волосами искушены уже в четырнадцать, и ничего не убавится и не прибавится в русалочьих глазах, если позволить себе немного вольностей. И ещё немного. И ещё. И вот уже приходится срочно сваливать, а девчонка забивается в угол, чтобы провести в нём несколько часов или дней и выбраться оттуда повзрослевшей.

Ничего страшного, речь ведь не о насилии. Но уж очень обидно, когда сложный и умный человек, интересующийся тобой так искренне, что успеваешь почувствовать себя равной, тоже сложной и умной, вдруг становится напористым и злым: «Ладно, хватит играть и мозги компостировать, иди-ка сюда». Постепенно очарованность дружбой со старшими проходит, и девочка окончательно понимает — увидеть тебя мужчины согласны только для того, чтобы горячими руками пошарить под колючим свитером и попытаться расстегнуть джинсы, которые велики настолько, что сами сваливаются с худых бёдер. Это даже не унизительно, просто такой факт, который пришлось узнать и нужно теперь учитывать: тело притягательнее, чем ты сама, за него дают больше внимания, чем за все непростые мысли и разговоры, а если повезёт, то и любви могут отсыпать.

Никакого секса тогда не хотелось, но ей всегда нравились мальчишки, сперва ровесники, потом взрослые, старшие на полжизни, на какие-нибудь немыслимые восемь или десять лет, а с годами, наоборот, младшие на эти совершенно незаметные восемь или десять. Но то позже, в другой жизни, в которой изменится всё, кроме искрящегося шампанского любопытства, возникающего всякий раз, когда она думала о них. Мама осуждала девчонок, помешанных на парнях, называла их «мужичницами» и говорила, что все таких презирают. Но в её влечении не было ничего дурного, даже телесного по большому счёту в нём не чувствовалось, одна радость и предвкушение.

В пять лет она светилась от восторга, когда до мультфильмов оставалось десять минут, это означало, что впереди что-то новое и чудесное. Часто всё заканчивалось пшиком, по телевизору показывали нравоучительный мультик про белочек и заек, озвученных приторными голосами кривляющихся женщин. Но иногда, иногда ведь и правда случалось новое, смешное и волнующее, и ожидание наполняло её счастьем. Так вот, с мальчишками было то же самое.

Входя в класс (в магазин, в кафе, в приёмный покой больницы, да куда угодно) она осматривалась специальным сканирующим взглядом, мимодумным, но безошибочным, вычисляя симпатичных мальчиков, мужчин, юношей — со временем в её жизни появилось чудесное слово «чуваки», которым она стала звать всех привлекательных парней любого возраста. Отмечала и почти переставала их видеть, но где-то на границе зрения оставалось тёплое сияющее пятно, вроде солнечного зайчика. И с самого начала всё в её жизни складывалось так, что пятно это неизменно начинало к ней приближаться, описывать круги, в общем, знакомиться.

Порой случались разочарования — у неё с младших классов стала развиваться близорукость, поэтому некоторые из этих чуваков при рассмотрении оказывались не чуваками вовсе, а какими-нибудь сорокалетними стариками или просто некрасивыми. Но это не имело значения, ведь важным для неё была радость от самой идеи мужчины. Всю жизнь она шла на любые мероприятия, от сбора макулатуры до лекций по узелковый письменности инков, если надеялась, что там будет какой-нибудь «он», волновавший больше других. Казалось, она перебегала по этим солнечным островкам, от одного до другого, точно, как жарким летним днём гуляла по тенистым аллеям — следя за тем, чтобы обязательно попадать в золотые лучи, падающие сквозь разрывы в кронах. Ну нравились они ей, что такого? Ради их внимания она иногда совершала глупости, но ранняя юность всё равно проходила безмятежно, в ожидании главного, ослепительного, которое навсегда.

…И самое главное в той её жизни случилось — в год, когда в России в очередной раз решили собрать все богатства и поделить на всех. Ну, так им тогда сказали или так она поняла. Выходило, что деньги порезали на мелкое конфетти и рассыпали над толпой, называлось — «ваучеры».

Им с мамой полагалось два, люди врали, будто кто-то за один получал «жигули», но мама была умнее, поэтому собрались и поехали в Москву. Всего час до Курского вокзала и немного на метро, нашли двор, забитый народом, отстояли запутанную очередь и обменяли «свою часть госсобствености» на два сертификата организации, носившей имя бога-покровителя воров. Тогда их это совершенно не насторожило, но ваучеры с тем и пропали навсегда и заслужили упоминания лишь потому, что после мама вернулась домой, а она отпросилась погулять и поехала на Арбат. Одна.

Позже думала, что не зря пожертвовала призрачные богатства хитрому божеству, в то таинственное мгновение он принял дар, приобнял её за плечи невидимыми руками и зашептал на ухо: «Дура ты дура, всё тебе будет. Денег не дам, но подарю своё — и счастливый случай, и путь, который у тебя на роду не писан, и золотой язычок, что однажды доведёт до таких городов, какие и не снились. Доплатить, конечно, придётся, но немного и в рассрочку, не пожалеешь — добрый я сегодня, в убыток отдаю». Интересно, если бы она тогда услышала вкрадчивый голос и рожу его воровскую разглядела, отказалась бы? Пожалуй, что и нет, да и кто бы спрашивал — подхватил её лукавый ветер и понёс, и несёт до сих пор.

А в тот раз она шла по Арбату в невозможной юбке-ламбаде с тремя оборками и в белых лодочках на шестисантиметровых каблучках — и кто бы посмел сказать подмосковной девочке, что она слишком нарядна? У всех юных существ тогда было право одеваться, как цветы, они ведь только что пробились к свету сквозь давящие будни, как зелёные ростки, взломавшие асфальт.

Старшие одевались в скучные бессмертные вещи — продукты издохшего советского легкопрома, но девочки получили карт-бланш на кооперативные наряды — ах, джинсы-мальвинки, ах, огромные свитера, под которые не полагалось юбок, одни чёрные колготки с сапожками, ах, ламбады эти, коротенькие, пышные и торчащие сзади, как страусовые хвосты. Талия пятьдесят два сантиметра, затянутая широким прорезиненным поясом до сорока восьми, сиськи, выглядывающие из декольте, польская помада на губах, карандаш «Ярославна» на веках, кудри в заломах от бигуди, на которых пришлось спать всю ночь — девочка, ты непобедима, и ангелы за плечом хихикают то ли от умиления, то ли с насмешкой. Не, тётки и тогда говорили, что «как приститутки», но не было в этих оперениях ни греха, ни порока, одна красота.

И так она шла, мечтая о чем-нибудь холодненьком и посидеть. Стоял расплавленный полдень конца июня такого года, когда на Арбате еще не открыли миллион кафешек, но были ресторан «Прага» в одном конце и булочная с аптекой — в другом. И вот где-то в районе Театра Вахтангова он её и окликнул.

Кто сказал, что не было грома, молнии и ничто не предвещало? И ангелы хихикали всё громче, и воровской бог потирал сухие тонкопалые ладони, и кто-то ещё смотрел на неё сверху с печальной нежностью.

«Какие глаза», — сказал этот чувак, глядя на её ноги. Это было так беззастенчиво, что она улыбнулась во весь рот и тут же отвернулась, как приличная. Но он, конечно, отлепился от стены и пошел следом. На голове у него был красный флаг в качестве банданы, а под рубашкой, расстёгнутой до пупа, виднелась чёрная шерсть, и нарядной девочке это казалось невероятно шокирующим.

В надежде оторваться она свернула в «Бисквит», но он скользнул за ней, там и познакомились. Он назвался крутым нездешним именем — Джеф, а она запнулась и смутилась. Звали её по-дурацки. Продавцы гербалайфа говорят, что нет для человека приятнее звуков, чем собственное имя, но к ней это не относилось. Слово, которым нарекли её родители, было каким-то тупым, вялым, от него закладывало нос, люди всегда переспрашивали: как-как? И фамилия под стать: длинная, труднопроизносимая, с первого раза без ошибок не напишешь, и при этом ни фига не аристократическая. Не «-ская» и не иностранная какая, а скучная и неудобная. Даже отчество могло быть покрасивее. Её это мучило, кажется, со школы — она всё вернее понимала, что с ней случилась какая-то ошибка. По неизвестной причине ей досталась чужая жизнь, а настоящая она вот какая: нерусских кровей, лучше с польской примесью, рождённая в центре Москвы, высокая и тонкая, мальчикового типа, с короткой идеальной стрижкой и прямым точёным носом, а звать её должны Ирина Александровна Немировская. А не вот это всё.

Но что поделаешь, назвалась ему как есть. А он спокойно ответил: «Тебе не подходит, фасолька». Не малышка, лисичка или рыбка, а почему-то фасолька.

И стала она фасолькой.

Первая примета великой любви — смирение. Ты покоряешься, но не другому человеку, а сильному и ровному ветру судьбы, который задул в твоей жизни, и с этого момента выбора практически не остаётся. Теперь ты всегда знаешь, как правильно — правильно так, чтобы быть вместе. Нечего придумывать, ясно всё.

Нет, она не влюбилась в ту первую минуту, это случилось гораздо позже. А тогда он только спросил, чего бы ей хотелось, и она сказала, пожелав невозможного посреди залитого июньским солнцем пустого Арбата — сесть и попить холодненького. В кафе «Бисквит», которое на самом деле среди местного народа называлось «Старуха», и столиков-то не было, только стойка и кофе. Она не сомневалась, что он не сможет, а он взял её за руку, вывел на улицу и через несколько шагов свернул в арку, в которой нашлись и тень, и деревянные стулья, и белое сухое вино, холодное и кисленькое. Она сразу поняла, что это настоящее чудо. Ещё не знала, а её первая любовь обрела вкус — вкус дешёвого ледяного «Алиготе», бесценного, потому что оно добыто ради неё из большой божьей сумки, откуда сыплются дары для влюблённых. Когда первый раз получишь такой подарок, сразу его узнаешь — по фиолетовым молниям на небесах, по искрам в глазах (но подумаешь, что от жары), по безупречной уместности ощущений, идеальному вкусу, но не такому, как в рекламе пишут. Просто с тех самых пор для тебя навсегда останется один вкус небесного белого, а все прочие окажутся на него более или менее похожи. И шоколад, и смородина, и поцелуй — они потом всегда будут существовать в сравнении, почти такие же или совсем не такие, как те, что однажды высыпались на тебя из бездонной сумы. Она иногда думала, что любить нужно для этого — чтобы больше набралось в твоей жизни правильного, идеального, с которым потом всю жизнь можно сверяться.

А когда солнце изменило угол до приемлемого, перестав выжигать кислород из воздуха и плавить асфальт под её тонкими каблучками, они вышли из рюмочной (прости, мама, это была вульгарная рюмочная «Аквариум», а не ресторан или кафе), выбрались на Арбат и пошли в сторону самого дальнего метро, разговаривая обо всём на свете. Наверное разговаривая, потому что себя она не помнила, а только его голос, его истории из невероятной нездешний жизни — где смешались искусство, потому что он художник, бандитские разборки, потому что он из Баку, и большие деньги, потому что он матрёшечник, а, значит, бизнесмен. И ещё хипповская вольница, интернациональное пьянство и секс. «Богема, — уважительно подумала она, — у них так положено». Он даже бывал за границей, и не в Болгарии какой, а в немыслимой стране Вьетнам, куда попал, выиграв конкурс молодых художников — стало быть, гений.

До метро шли три часа, хотя и не целовались, и это было ещё одно чудо, когда время превращается в божью гармошку, то сжимается так, что утро прилипает к утру, а что в промежутке — не вспомнить, то вытягивается, и жизнь можно прожить за минуту, за поцелуй, за один взгляд — смотришь и понимаешь, что сильнее этого с тобой никогда ничего не произойдёт. Да и пространство тоже этой гармошке подчинено, она потом часто оказывалась на дальнем конце Москвы через пару часов после того, как выходила из дому, хотя дороги там было на три, и то если очень повезёт. Но это позже.

А пока она всё-таки спустилась в метро, а потом вошла в электричку, в автобус, в квартиру, в свою комнату, легла в постель и уставилась в потолок тем тающим бессмысленным взглядом, какой бывает у всех влюблённых женщин. Но и тогда она ещё не влюбилась, нет.

…Два дня она думала о нём, поняла, что так больше нельзя, и помчалась на Арбат. Его телефона у неё не было, они и не подумали обменяться номерами, пребывая в состоянии счастливого пьяного фатализма и не сомневаясь, что раз уж нашлись, то никогда не потеряются. Из-за этого она теперь металась между «Пингвином» и «Булочной», пытаясь найти хоть одно знакомое лицо из тех, кого встречала в прошлый раз, приставала к матрёшечникам, барыгам и дилерам, спрашивала, знают ли они друга её, чьи кудри, как завитки винограда, и черны, как ворон? «А мы не сгодимся?», — отвечали ей матрёшечники, барыги и дилеры, но в целом не обижали, потому что над ней уже взошла звезда, невидимая для неё самой, протянулся божий луч и лёг на её макушку, и ничего плохого не могло случиться в те дни. Тогда же и сделала она последний выбор, последняя возможность была уйти и забыть обо всём, но она ни секунды не думала, а сразу пообещала: «Всё отдам, чтобы увидеть его» — и была услышана. Встретился ей один мужик, сказал, что Джефа знает и весточку от неё передаст.

Два дня она смотрела на телефон и уговаривала его мягко, как заложница, стараясь не срываться в истерику: «Пожалуйста, пожалуйста, я всё сделаю, только, пожалуйста», и к третьему вечеру красная трубка сжалилась и сказала пьяным голосом: «Фасооооолькаааа».

На следующий день около полудня она шла по Арбату, а он сидел у той же стены, что и в первый раз, и перед ним были матрёшки, расписанные лицами из телевизора, ушанки со звездой и красные бархатные флаги. Она подошла и села рядом на низкий тряпочный стульчик, а Джеф обнял её длинной волосатой рукой и пощекотал сиську: «Зря ты лифчик носишь, тебе ни к чему». «Грудь же повиснет», — смутилась она. «У тебя-то? Твоя не повиснет, я же вижу, я художник», — веско ответил он, и с тех пор лифчиков она никогда не носила.

Он курил «Беломор», она смотрела и улыбалась, дым возносил её к небесам, а потом Джеф сказал: «Хочешь, в гости ночью приду?», и она написала ему адрес. Завтра, мама завтра вечером должна уехать на дачу, вот тогда.

Он приехал в её сонный подмосковный городок с полупустой бутылкой вина (фасольке она, конечно же, казалась наполовину полной) и в очень приличной бандане из тёмно-вишнёвой полушерсти с деликатными пионами и розочками по краю. Потом у неё было много времени, чтобы изучить рисунок на ткани — ведь это было единственное, что она взяла в качестве возмещения.

Много позже одна из старших женщин сказала, что с мужчины всегда нужно брать подарок за любовь и за обиду. Если сам не догадывается, следует попросить. Это может быть что угодно, но лучше украшение, не обязательно дорогое, хватит и серебряного колечка. Не плата — подношение, знак ценности того, что между вами происходит. У той женщины была целая шкатулка, её много любили и много обижали. А у неё осталась эта бандана. В дальнейшем она всегда просила у мужчины камешек, а если забывала, то позже сама находила подходящий. Её коробка была очень тяжёлой, не потому что мужчин так уж много, но большинство из них требовали нескольких камней — о первом сексе, о любви, о расставании. Но от Джефа была только бандана.

Она впустила его в дом и мир вокруг немного дрогнул, потому что пришлось экстренно совместить две реальности: сонного рабочего городка её детства, с грязными разбитыми тротуарами, бурым дымом сталеплавильных печей, с бухими пролетариями, ищущими приключений, с её квартирой, где она никогда не спала с мужчиной, детской с дешёвыми голубыми обоями, по которым водила пальцем, прежде чем заснуть, исследуя переплетения выпуклых листьев и трав, — и ту реальность, где есть горячий смуглый Джеф, полный солнца, алкоголя, страсти и нездешней свободы, способной снести полквартала, если не уследить. Такой человек, как он, просто не мог оказаться в этом месте, а всё-таки оказался, и почти с порога они упали на узкую кушетку и потрахались, а потом ещё раз, на кухонном столе. Не сказать, чтобы получилось ослепительно прекрасно, но это не походило на всё, что когда-либо случалось с ней.

Он уехал утром с первой электричкой, а она заснула с его банданой в руке и проснулась в облаке его запаха. Приснился очередной сон про ядерную войну, будто на Москву сбросили бомбу, над горизонтом расцвёл чёрно-рыжий гриб, а потом земля раскололась и выпустила наружу море; большая вода нахлынула на их и городишко и почти добралась до её третьего этажа. Она подошла к окну и увидела серо-зелёную гладь, на которой покачивались корабли со сломанными мачтами, а вдали виднелись самые кончики красных заводских труб, испускающих последний дым. Пахло морем, а когда она открыла глаза, то поняла, что это его пот, сперма, «Беломор» и немного прокисшего вина, но и тогда она всё ещё не влюбилась.

Только на следующий день в шесть утра она проснулась, как подброшенная, от ясного понимания, что любит его, о чем тут же и сообщила по телефону. Надо отдать ему должное, он ни капельки не удивился, потому что в это время пил с друзьями и к моменту звонка удивить его чем-либо было невозможно. «Я тоже тебя люблю, фасолька, — сказал он ей, — приезжай».

В десять она постучала в дверь его съёмной хаты в Братееве (звонок не работал, отключили, чтобы менты не трезвонили), и он как-то услышал сквозь пьяный сон, открыл и несколько секунд смотрел неузнающим взглядом, потому что не мог сообразить, как она здесь оказалась, да и, честно говоря, её саму не сразу вспомнил. Но впустил, она едва успела разуться и сразу перестала соображать, и в себя пришла только в шесть вечера, под душем. Потом он проводил её к метро.

Теперь она уже ничего не могла сказать про секс, потому что полюбила Джефа, а это совсем другая история. Каждый раз, когда она чувствовала на себе тяжесть его худого сильного тела, над ними открывались облака и столп света соединял её прямиком с небесами — и можно ли понять что-нибудь о качестве секса в таких условиях? Трахаться под присмотром ангелов было не стыдно и не страшно, так она ощущала бессмертие и осмысленность жизни, и если в её личный рай можно попасть посредством конкретно этого обрезанного члена, то ничего не поделаешь — мистические откровения приходят к нам разными дорогами.

Тогда она была глупа и невинна, но и позже, когда жизнь вырастила из неё гибкую умную женщину, всё равно не стыдилась и не смеялась над собой, маленькой. Дух витает там, где хочет, Господь окликает людей разными голосами, и кто однажды услышал зов, тот не ошибётся и навсегда утратит смущение. Её способ был ничуть не хуже, чем отшельничество на столбе, употребление веществ, изнурение в посте и молитве, муки во чреве кита, медитация и прочие методы, которыми человек пытается выйти из тела и соединиться со светом. Но с чисто технической точки зрения ей, безусловно, повезло.

На самом деле Джеф был гениальным любовником, горячим, выносливым и щедрым, и даже смог добыть для неё оргазм, когда разобрался в сигналах — если она мечется, стонет и кусается, то это ничего не значит, а вот если замирает, как зайчик, широко открывает глаза и смотрит диким жёлтым взглядом, то он всё делает правильно, верный знак, что скоро она тихо выдохнет его имя и растопырит пальчики на ногах.

Не оставляло ощущение, что он первый её настоящий мужчина, настолько она была наивна в постели. Джеф чуть не сдох от умиления, когда она впервые в жизни побрилась для него «там» — при этом выбрила только лобок, оставив мягкую каштановую шерстку в промежности. Даже не знала, как это делается — дитя дитём, хоть и готовая на всё, лишь бы ему было хорошо. Он не понимал, но догадывался, что его дело в этой истории совсем маленькое, быть для неё проводником, и роль его не больше и не меньше, чем у кактуса, который Карлос жрёт ради просветления. Не всё, что случается с нами, происходит ради нас — иногда мы только инструмент для других людей, орудие, которым они наносят себе раны или спасают свою душу. Много нужно смирения, чтобы осознать этот факт или хотя бы почувствовать его и не сопротивляться. Любил ли он её? Конечно, он их всех любил. Невозможно трахаться с женщиной, входить в неё, слышать хриплый шёпот, доводить до оргазма и слизывать потом слёзы с её щёк, смотреть в глаза, безумные от наслаждения, и оставаться равнодушным. Она выплеснула на него столько самозабвенной любви, что не увлечься — это надо быть уродом бессердечным. Если бы зажили вместе, то могли и бы надолго задержаться, почему нет?

Джеф не был её первым мужчиной и даже не первой любовью, в кого-то там она влюблялась до него и даже думала, что всерьёз. Но как только это случилось с ним, она поняла разницу. До того встречала тех, кого могла полюбить, и с готовностью увлекалась, а он стал тем, кого она не любить не могла. Он был ей предназначен с большой буквы «П», а она была ему обречена — почти сразу стало понятно, что просто не будет. Он женился после школы и немедленно родил мальчишку, но проблема даже не в этом. Они вот только что подали документы в израильское консульство и ждали ответа — жена с сыном в Баку, а он на Арбате, зарабатывая деньги на переезд. Подходящие документы только у жены, так что прямо сейчас сбежать с прелестной писюхой он никак не мог, да и вообще, его женщину злить не стоило. Во-первых, она же его, родная, а во-вторых, у неё была тяжёлая рука и чёткая уверенность, что хоть тушкой, хоть чучелом, а ехать надо. И либо он едет с ней, либо остаётся бухать дальше с тем, чтобы к сорока превратиться в законченного алкаша и сдохнуть.

Потому что на Арбате пили все и всегда. С утра поправлялись пивом, днём между делом охлаждались белым сухарём, а к шести глаза наконец-то открывались и люди приветствовали друг друга, поднимая алюминиевые солдатские фляжки: «День начался, народ!» — «День начался!»

Прихлёбывали коньячок, отдающий металлом, девчонкам наливали шампанское — в Смоленке с чёрного хода бухло не переводилось, но к ночи все переходили на водку. И это летом, когда жара, зимой же греться начинали сразу, как вставали на точку, и уже без глупостей, только сорокоградусным. При таком ритме до весны дотягивали не все, многие отправлялись отдыхать в дурку или навсегда оставались в сугробе, когда замерзая в пьяном сне, а когда и с ножом в затылочной ямке, с очищенными карманами и в последнем недоумении: «Как так, чуваки, мы же тут свои, арбатские». Джеф уже пережил одну зиму, пережил бы и следующую, а вот дальше вряд ли, уж очень резво начал.

Но жена, сын и перспективы отъезда были там, дома, а здесь пьяная от любви девочка смотрела, как на бога, и обещала отдать за него жизнь. Братки смеялись, он смеялся, но обидеть никто не мог, потому что на их глазах человечек с ангелами разговаривал, по облакам ходил, и кто помешает, тот за неё огребёт, ясно же. И потому он брал её невесомую руку и вместе с нею шёл в свет, на облака, к чертям собачьим — пока мог.

Подарки из божьей сумки продолжали сыпаться, божий луч охранял её, а божья гармошка делала дорогу под ногами быстрой и гладкой. Арбатские бабушки угощали их белой смородиной, которую они собирали губами с ладоней друг у друга, а водитель коммерческого автобуса, курсировавшего от братеевской квартиры до метро, однажды сказал, обернувшись в салон: «Со всех по рублю, а эти двое на переднем сиденье — бесплатно».

В вечерних электричках её не трогали, татуированный уголовник как-то проводил до самого дома, «чтобы никто не докопался». Юродивых в Москве без особой нужды не обижали, только уж совсем упоротые, ради больших денег или от сильного зла, да и то потом плакали и каялись над изувеченными телами. А она никому дорогу не переходила и была очевидно не в себе. Ведь всякий влюблённый — дурак, если имеет глупость надеяться на счастье, и герой, потому что осмеливается любить, помня о смерти. И вор, крадущий у судьбы всё счастье разом, которого ему бы полагалось по чайной ложечке, и праведник на прямом проводе с Богом. И маг, лёгким движением руки изменяющий мир, и жертва, потому что прилетит, ох и прилетит ему за это. Она тогда не знала, что в эти дни вычерпала свою удачу на много лет вперёд, но даже если бы и знала, такие это мелочи, такая ерунда.

Забавно, что она, страстно желавшая внимания и признания, совершенно не беспокоилась о том, как Джеф к ней относится. Это позже её любовь стала похожа на бездонную чёрную яму, которая поглощает человека целиком и никогда не насыщается; которая от великого голода умеет принять его со всеми потрохами и разрешить ему быть каким угодно — но взамен требует ответной любви, потому что лишь ею и может наполниться. А тогда она только отдавала. Как предатель, любовь сдала ему всё: и саму фасольку, и её коротенькое прошлое, и всё, чем она дорожила прежде, и будущее. Обрушившееся на неё не имело ничего общего ни с «отношениями», ни с болезненным самолюбием, ни с каким-либо социальным голодом. Она вполне осознавала, что это её личное испытание, дар, судьба — и если Джеф не гнал от себя, позволяя быть рядом и любить, то этого достаточно. Её маленькая бессмысленная жизнь наконец-то обрела обоснование — она родилась, чтобы это испытать. Не беспокоилась и не ревновала до такой степени, что уезжая вечером домой — мама бы убила, не вернись она ночевать, — могла подойти к молоденькой арбатской шлюшке и попросить: «Побудь сегодня с Джефом, не хочу, чтобы он грустил и бухал, а я тебе должна буду». Милое создание, промышляющее на улице не столько за деньги, сколько за тусовку и выпивку, широко раскрывало небольшие голубые глаза и кивало белокурой головкой — не спорить же с юродивой, — но к ночи сбегало от греха: может, и шлюшка, но не дурочка, понимала, что лезть в эти жернова судьбы не нужно, пусть уж сами как-нибудь.

Казалось бы, пафос этой любви был несколько великоват для места, времени и самих участников истории, но юные души вообще склонны к героическим переживаниям, а годы на дворе стояли революционные, пахнущие дымом, страстью, риском и крушением старого мира. И где, если не на этой длинной улице, в которую, как в трубу, ветер задувал на Арбатской, подхватывал прохожего и нёс до Смоленки — мимо матрёшечников, побирушек, дилеров, валютчиков, старух-торговок, напёрсточников, бандитов и спецов, которые всю эту шушеру выслеживали и крышевали.

Со стороны арбатская толпа выглядела разнородной, хаотичной и постоянно меняющейся, но если провести на улице не часы, а недели и месяцы, то поймёшь, как мало здесь случайных людей. Чужаков и туристов видно издалека, постоянные обитатели каждого примечают, оценивают и по мере сил употребляют — кому продать, а с кого так бабок снять, кого трахнуть, а кого и к делу пристроить. Но последнее почти не случалось, левые люди на Арбате прописывались редко, служа планктоном для местных рыб. И потому здешний народ быстро узнавал, у кого из своих бизнес поднялся, у кого крышечка поехала, любовь случилась или здоровье пошатнулось, кто подрос, а кто превратился в дичь.

Этих двоих тоже видели и заранее прикидывали, когда Джеф сольётся, а она поломается, и кому потом этот цветочек первому срывать. Но пока — пока не трогали, жалели, угощали конфетами и даже умилялись. Ведь она красивая была, маленькая, и жила, как чёрт — горела, светилась, плакала, умирала каждый раз, уезжая, и сияла с утра, когда появлялась в конце улице, в нарядных своих шмоточках и на каблучках. Дура-баба, которая у каждого должна случиться, чтобы любила тебя всякого, прощала и ждала всю жизнь, когда ты к ней старый и больной приползёшь, а потом бы оплакала достойно и всегда помнила. И чтобы не ломалась и сосала хорошо — куда без этого. Эта, видно, не ломалась, вон и Джеф улыбается сытым котом, и она к нему льнёт каждую секунду, если не обнимая, то прижимаясь хоть бедром, плечом, прикасаясь кончиками пальцев или взглядом одним, но так, что у всей округи в штанах шевелилось.

Но она, конечно, почти никого не замечала, кроме самых близких к нему людей, потому что каждую секунду видела только его, пылающего, как факел, в любой толпе.

…В девяностые юные люди жили в гордой уверенности, что секс придумали именно они, и у них были доказательства. Вот родители их про это дело говорили? Нет. Учительница биологии, и та постеснялась рассказывать старшеклассникам о мочеполовой системе человека и оставила главу для самостоятельного изучения. Они изучили, как смогли.

У родителей не было ни видеосалонов с порнухой, ни эротики в телевизоре, ни газеты «СПИД-инфо». В их времена на лотках не продавали слепые копии «Каникул в Калифорнии» и великой книжки Рут Диксон, в которой описывалась техника минета и «секрет трёх ударов». Да что там, у них не было даже геев, стриптиза, искусственных членов в ларьках, презервативов со вкусом банана и всего прочего, что теперь на каждом углу. И потому новенькие люди возводили секс в культ, ведь это отдаляло их от унылого мира, в котором сорокалетние старики ложатся спать в семейных трусах и байковых ночнушках. А ещё это давало надежду, раз они открыли такое, то и вся их жизнь пойдёт иначе.

Иногда, возвращаясь домой, она смотрела на прохожих с недоумением — что, серьёзно? У них тоже был этот бесстыдный жар, слияние, свобода, и при этом они ходят по улицам, не смущаясь, смотрят друг на друга без трепета и между делом собачатся из-за пустяков с теми, с кем этой ночью задыхались от страсти? Как это вообще? Как после этого можно остаться с такими обыкновенными лицами, скучными телами и примитивными мыслями? Да быть такого не может, наверняка у них всё происходит как-то иначе, проще, безрадостно, а такое, как у неё, бывает с одним на тысячу или даже на миллион. А те, с кем это всё же произошло — как они потом выживают, если расстаются? Похоже, что она без Джефа не сможет, и даже убивать себя не понадобится, исчезнет он — уйдёт жизнь. Но в глубине души верила, что никуда он не денется, ведь бог, нет, Господь, не стал бы создавать их, предназначенных друг другу, растить две идеально подходящие души, сводить в толпе и швырять навстречу, в объятия, в любовь — а потом зачем-то разлучать. Это, как минимум, расточительно, а она верила в божий замысел как в высшую рациональную силу. Считала, что мир — это чёткая система закономерностей и связей, невидимых человеческим глазом и непознаваемых маленьким умишком, но если всё же повезёт как-то поймать правильную волну, то дальше всё пойдёт само собой. Вон же, на её глазах бедные ловили денежные потоки и неслись на них, поднимаясь всё выше.

На Арбате народ неведомо откуда брал шальное бабло, иногда она своими глазами видела, как к матрёшечнику «приходил самолёт»: у столика откуда-то материализовалась толпа богатых иностранцев, даже не смотревших на соседей, а у этого скупавших всё подчистую, и через полчаса у чувака на руках оказывалась котлета денег, которую он даже не брался считать, делил стопками — себе, напарнику, бабе своей, «крыше» и на пропой, чтобы спустить прямо сейчас. Понятно, что иногда к утру первые четыре кучки перекочёвывали в пятую, а сама она рассеивалась не пойми где, но ведь не жалко, пришёл этот самолёт, придёт и следующий. И байка про миллион и вагон мармелада была чистой правдой, сколько раз случалось, что чувак придумывал схему, шаманил с бумагами и цифрами и получал на выходе бабки — много, сразу, и ничего ему за это не было, по крайней мере, в этот раз.

Но её эти расклады всего лишь забавляли и занимали только по той причине, что в них она черпала подтверждение своей веры — ничто не случайно, есть закономерности, связи и судьба, они с Джефом должны быть вместе. И будут.

Наступил её день рождения, и в подарок она не хотела ничего, кроме как провести его с Джефом. Он с утра был занят, договорились встретиться в два в метро, и без четверти она уже стояла в центре зала, а толпа текла, огибая её, как маленькую мраморную пионерку — не замечая, но и не задевая. Замерла сусликом, высматривая его высокую тощую фигуру, но он всё не шёл, и через час она сдалась, опустила плечи и поехала на Арбат. Уж если не с ним, то хотя бы на том месте, где есть его следы.

Начался отчаянный июльский ливень, который всегда шёл в день её рождения, промочил насквозь и пышную юбку, и белую кофточку, в туфлях захлюпало, а кудри распрямились и прилипли к лицу, но разве это важно, когда где-то под этим дождём идёт Джеф? Она не горевала ни секунды и совсем не удивилась, когда он догнал, обнял и повёл в «Аквариум», выпить стаканчик за её здоровье. Упали там с Коленькой, Самиром и Андреем Викторовичем, они за дела перетирали, а она сидела тихо — любила его. Стол из светлого лакированного дерева, белое вино в запотевшем бокале, таком простом, что слово «бокал» для него слишком нарядное — копеечная стекляшка для копеечного винчика. За соседним столиком у людей Настоящий День Рождения: именинница-звезда, пьют шампанское, подарков у неё гора. А фасолькин букет до неё не доехал, оставлен в метро на лавочке — Джеф когда понял, что безнадёжно опоздал, со злости его там бросил. Ну, так он сказал: что это были розы на метровых стеблях, белые — бордовые тебе рано. Так он сказал, и с тех пор она любила только белые цветы.

А букет не жалко, она всё равно не могла бы привезти его домой, там мама, которой ничего об этом знать не положено, и вообще другая жизнь. Нет, нет. Там просто другое, а жизнь вся здесь. Жизнь сосредоточилась под его длиннопалой, по-обезьяньи волосатой кистью, которая лежит поверх её руки. Всё мимо течёт: и день, и заходящее солнце сквозь тучи, и разговоры, и пролитое вино со стола, а жизнь — вот он сжал мимоходом пальцы, а вот расслабил, гляди того уберёт руку (тогда она, наверное, умрёт); погладил косточку на запястье по часовой, а потом против; потянулся было за спичками, зажечь следующую беломорину, но взглянул на фасольку и переложил её кисть к себе на колено, а уж потом закурил; вернул её руку на стол, снова держит — до следующего глотка вина. И жизнь её идёт пунктиром, от новой папиросы до винчика. Она сидит тихо — любит его.

Той, за соседним столом, лет столько же исполнилось, сколько и ей, но никто не верит: та — девушка, а фасолька — ребёнок, у той застолье, а у неё Джеф, у той всё впереди, а у неё уже всё случилось. Ведь для каждой женщины есть только один мужчина, и хорошо встретить его, когда оба взрослые, но молодые и свободные. А что если за тридцать уже, позади полжизни, семья и дети всякие? Или, наоборот, обоим по семнадцать, первая любовь и жениться рано? Сдуру разбежались, а потом до конца дней сиди, смотри на его фотографию, плачь и вспоминай. Она надеялась не потерять его, ведь невозможно это, но уже знала, что главное — вот оно — произошло.

Теперь наиважнейшими на свете сделались электрички, которые сначала с огромной скоростью несли её к нему, в свет, и за окном мелькали какие-то мёртвые имена: «Храпуново», «43-й», «33-й», «Железнодорожное», — а в ней с каждым километром нарастала радость.

Широко раскрытыми глазами она смотрела и не видела, грезила наяву, как долетит до его хаты, войдёт и сбросит туфли, а он сначала медленно и лениво улыбнётся, а потом обнимет длинными руками, обожжёт огнём, а дальше уже неважно. А если приезжала не с утра, а днём, встречались на Арбате, он бывал слегка пьян, а к вечеру уже и не слегка, и она с умилением наблюдала за его расслабленными и абсолютно свободными движениями — будто не на улице он, а у себя дома слоняется.

Как-то раз гуляли, она цокала на неизменных своих каблучках, а он полз рядом на четвереньках, как большая умная собака; иногда ложился перед каким-нибудь местным художником и рассказывал ему, что картины его говно, мужик, без обид, но это говно. Мог сожрать недоеденную кем-то котлету на задворках кафе, утащив из-под носа у возмущённого бомжа. Время от времени, уже без неё, ввязывался в драки, но быстро утомлялся и садился на землю со словами: «Как я устал, чуваки, да ладно». Как ни странно, ему за такое поведение ничего не было.

Её всё это нисколько не смущало, болело только оттого, что раньше или позже придётся уходить, отправляться на вокзал, садиться в электричку и ехать в непроглядную темноту, густеющую всё сильней. «Железнодорожное», «33-й», «43-й», «Храпуново» — с каждым километром она угасала, тени вокруг превращались в нетрезвых, но внимательных хищноватых людей. Она никак не могла понять, почему эти, пьяные, всегда уроды, а он всё равно красив — смешной, тонкий и свободный. Он другой, из другой глины лепленный, и тело его, и манеры, и голос с лёгким бакинским акцентом — не делали таких в Московской области.

В тоскливых «собаках» горьковского направления была стихийная иерархия, про которую не говорили, но все понимали. Точно как женщины из чистой публики откуда-то знали, что после сорока положено надевать драповое пальто и вязаный берет, так и в электричке они всегда садились в середину вагона, а места у самой двери оставались для пассажиров последнего разбора. Подростки, цыгане, дачники с огромными грязными сумками, коробейники и просто бухая шпана всегда пристраивались к выходу, а фасолька не умела вовремя протолкнуться к чистым и садилась с этими. Но до поры была защищена, и люди опасные пока держались поодаль и ждали. Она же о них не помнила, смотрела бездумно в заоконную темноту и чувствовала, как клубочек разматывается, та нитка, что её с ним соединяет, длится всё дальше, от Братеева до Фрязево, тянется, но не рвётся и не порвётся никогда.

А потом он уехал.

Нет, ещё не насовсем, только на осень — сына в школу отправить, всё равно по этой погоде туристов на Арбате стало меньше. Обещал приехать зимой, когда придёт пора ставить визу, заодно и подзаработать последним рывком на отъезд.

Она знала, что помирать ещё рано, вернётся же, но всё равно немножечко умерла. Каждый день писала ему романтические письма, беспомощные в литературном смысле — слишком много соплей, истерики и слова «люблю». В средних классах школы она ещё успела застать политинформации — раз в неделю несчастные сонные дети приходили в класс на полчаса раньше и докладывали друг другу международную обстановку. Для этих занятий у неё была коричневая тетрадь в коленкоровой обложке, куда полагалось вклеивать вырезки из газет с самыми горячими новостями. К счастью, эта каторга быстро закончилась вместе с эпохой, а в тетрадке осталось много пустых листов, и теперь она заполняла их кривыми прыгающими строчками — почерк у неё и так-то был не очень, а от слёз и страданий и вовсе испортился. Потом показала Джефу эти записи, а он был столь милосерден, что только поцеловал её в макушку.

Начался семестр в химкинском «кульке», где она училась на библиотекаря с тем, чтобы потом вести жизнь в чистенькой невинной бедности, выйти замуж за инженера, уйти в декрет и стать домохозяйкой, лишь немного странноватой на общегородском фоне. Так желала её мама — как себе. У самой всё шло по этому плану, вот только мужа нашла уже после тридцати, и то он, козлина, растворился на четвёртый год семейной жизни, и пришлось ей вернуться в старенький ДК, в детскую библиотеку, постепенно переползти в заведующие и там ждать пенсии, грея место для дочери. Неплохой сценарий для советских времён, да и для нынешних огненных лет — тихо, безопасно, интеллигентно. Мама очень заботилась, чтобы в свете последних веяний ребёнок не пошёл по рукам, запрещала непонятные знакомства и поздние прогулки, не говоря о том, чтобы дома не ночевать. Узнай она, что дитя не девица, или про Джефа — пьющего! сомнительного рода занятий! а, главное, женатого! — скандал был бы до небес. Не сказать, что фасолька боялась, чуть что — ушла бы, не оглянувшись, но Джеф пока не мог её принять, приходилось шифроваться.

Легко прятаться, когда ты немного мёртвая, она ездила в свой «кулёк» на другой конец Московской области и ничего не делала, только ждала. Мама, увидев, что ребёнок не живой совсем, разрешила на второе полугодие взять общагу — так-то опасалась за тамошние нравы, но девочка ходила зелёная от усталости, жалко. Для фасольки лучшего и придумать нельзя было, Джеф обещал вернуться в январе, всего-то и надо — дожить.

И вдруг он приехал в октябре. Она очень сильно молилась, и опять была услышана — он вырвался на неделю, завис у родственников в комнате, так что и девчонку «на потрахаться» некуда привести. Встречались на лавочках, целовались до обморока, он грел холодные руки у неё под свитером, а она забиралась под его длинный растаманский шарф, трогала горячую шею, нащупывала пульс и чувствовала, что это её собственная кровь бежит по артерии, её сердце стучит, и если оно остановится, фасольке тоже не жить.

Радость ей не случайно выпала, он не просто так прикатил — подфартило несказанно, визы им с женой вдруг дали на три месяца раньше. Очень у этой девочки рука оказалась лёгкая, бог её так любил, что и Джефу перепало. Так что зимой он всё же приедет, но уж напоследок, на полмесяца максимум, чисто хвосты подбить, а потом всё: чемодан-вокзал-Израиль.

Пусть у них не было угла для любви, но ведь можно гулять, выпивать стаканчик, а потом кататься на машине — Коленька только купил с шальных денег тачку, её и обмывали. Набились впятером, считая водителя — она с Джефом и Андрей Викторович со своей бабой. Та пила из горла, передавая бутылку по кругу, и когда до фасольки дошла очередь, Джеф сказал: «Осторожно», но она лихо глотнула и почувствовала, как по пищеводу заструился огонь — семидесятиградусная виноградная чача, не чистый спирт, но и не для слабаков. С того момента фасолька полюбила крепкий алкоголь: во-первых, эффектно, когда маленькая девочка потягивает через соломинку водку, пусть и со льдом. А во-вторых, от вина её мгновенно развозило и клонило в сон, а высокий градус — это сразу пламя в кровь и кураж в голову, и уже ничего не страшно и всё разрешено. Хотя что «всё» с её-то цыплячьим темпераментом — в тот вечер она, например, дерзко принялась читать Джефу Блока. Обычно рядом с ним всё время молчала, а когда он спрашивал, чего затихла, удивлялась — самой казалось, что трещит не переставая. Комментирует, например, песенку по радио, шепелявая певица кричит про Америку-разлучницу и «храни его, храни», а ей хочется плакать, ведь она тоже отдавала того, кого любила. Или рассказывает Джефу, как думает о нём каждый день. Но на самом деле и правда молчала, потому что при попытке открыть рот накатывало ощущение полной бессмысленности и беспомощности любых слов.

А тут вдруг поэзия! И не то, чтобы она так любила Блока, просто это были единственные подходящие к случаю стихи, которые помнила: «Вновь оснежённые колонны, / Елагин мост и два огня. / И голос женщины влюблённый. / И хруст песка, и храп коня». (Второй стишок, хранящийся в её памяти, точно не годился: «…есть у меня претензия, / что я не ковер, не гортензия», ну куда это.)

Итак, фасолька читала стихи, Джеф смеялся, Коленька, выпивший не меньше всех, втопил газ, Андрей Викторович на переднем сиденье обречённо подсчитывал сколько детей окажутся сиротами, если они сейчас разобьются, а баба обнимала его сзади и контролировала бутыль чачи — чтобы все приложились, но никто не присасывался.

Фонари и мокрый асфальт за окном слились в сияющую карусель, а скоро к ней добавились милицейские мигалки, некоторое время поиграли в догонялки, потом машину прижали к обочине и Коленька вывалился из салона на разборку. А фасолька снова потеряла дар речи, как русалочка, и уже могла только улыбаться, смотреть на Джефа и думать о том, что вот-вот Коленька отобьётся, влезет на своё место и подбросит её к метро, а там придётся ехать домой и ждать зимы, потому что этот вечер у них последний. И лучше бы десять минут назад, когда машину занесло на скользком, влететь в столб и сдохнуть счастливой, глядя в лицо своей любви. Но нельзя, ведь так и Джефа можно с собой утянуть, а ему жить. Что бы там с ней ни случилось, он должен жить вечно, ведь те, кого так сильно любят, никогда не умрут.

…Ещё из той осени она запомнила жёлтый цвет. Сначала желтизну ярких кленовых листьев, которые осыпали их во время бесприютных прогулок. Потом однажды вернулась из Москвы, вошла на кухню, а у мамы очередная затея: провернуть через мясорубку три кило лимонов, грецких орехов, и залить мёдом, для витаминов. Фасолька остановилась в дверях, увидела гору ослепительных лимонов на столе, а за окном желтую грудку синицы, прилетевшей в город на первые заморозки. Подумала, что её солнце никуда не исчезло, только перетекло, с небес — в Джефа, а из него — ей в грудь, где будет гореть до тех пор, пока не сожжёт, и не останется от неё один серый пепел.

А в конце были те золотые фонари, в которых пылала и смерть, и любовь — она в ту осень была везде.

А как закончился год — не помнила, и как следующий начался — тоже. Очнулась только в середине января, когда ехала на встречу с ним, в метро, а потом крутилась, высматривая в толпе, а всё-таки пропустила. Только когда он подошёл совсем близко и выдохнул сквозь улыбку: «Фасолькаааа», она обернулась и сразу оказалась в объятиях, прижалась к зелёному натовскому свитеру, пахнущему табаком, почувствовала под щекой грубую вязаную шерсть, тепло, стук сердца — одного на двоих.

Так начались их последние недели, густые, как сны в полнолуние, в которых боль мешается со счастьем, наслаждении со слезами, а страхи с надеждой.

Съёмная хата в Солнцеве стала их последним приютом, островом, небесным шалашом, куда она каждый раз прилетала, не замечая расстояний. С учётом двух пересадок и пары маршруток дорога от «кулька» занимала часа три, то есть очень быстро, если всё время представлять, как ты сейчас войдёшь, на пороге уронишь шубку, потом потеряешь платье, а потом голову.

Джеф начинал ещё в коридоре, прижимая её к белой шершавой стене — это называлось «фактурные обои», но она о них не думала, а только чувствовала, как они холодят и царапают кожу. Потом оказывались в постели, и она видела свои узкие белые ступни, которые он удерживал одной рукой на весу — вообще-то, как сырую курицу за лапы, но это, конечно, глупое сравнение. И ещё потом она лежала носом в подушку, сжимала ноги, вытягивалась в струнку, рыбкой — а он её всё любил и любил. Он её вообще хорошо и сильно любил, и ради этой любви она сбегала с лекций, заскакивала в общагу и переодевалась, снимала штаны и свитер, надевала чулки, платье, шубку и сапоги и ехала на их благословенную окраину, где никогда не заходит солнце.

Прочие женские вещи — лифчик, трусы с начёсом, фуфайку тёплую и колготки — она игнорировала, ведь Джеф начинал ещё в коридоре, а она хотела, чтобы ему было удобно, чтобы он чувствовал, как близко под шубкой у неё сердце, и как вошла, сразу — вот, вот она вся. Вот горячая голая грудь в шерстинках от пушистого вязаного платья, живот, попа холодная, красные коленки в примёрзшем капроне, вот другое всякое — только люби.

И он, правда, очень её любил, не придраться. Чем меньше на ней было одежды, тем крепче, и её мороженые коленки, и тайные доступные места заводили его до невозможности, и он иногда понимал, что так и помереть недолго на ней, на бесстыднице. С каждым разом она думала, что вот сейчас он уже не сможет из неё выйти и останется навсегда, а он думал, что, наверное, сдохнет, но хорошо-то как, господи. И бог её любил тоже, подгадывая с погодой и расписанием, чтобы жар её тела не успевал остыть, пока бежит от общаги до маршрутки и метро, а потом от метро и маршрутки до дома — их единственного настоящего дома, который они как-то у судьбы выпросили или украли. А потом он, бог, то ли устал, то ли просто отвлёкся, но стукнули крещенские минус двадцать, а она всё бегала и бегала, и вся была огонь, под её ногами снег таял и распускались цветы — крокусы.

Мобильных телефонов тогда не было, точнее, кто-то ими уже вовсю пользовался, но в её реальности их не существовало. И простая поездка из Химок в Солнцево превращалась в странствие безо всяких гарантий: доедешь ли живая, встретят тебя там, не встретят, а если вдруг никого нет — на пять минут за сигаретами они вышли или уехали вчера и теперь лежат убитые в подмосковных снегах? Ведь мужики как раз собирались за город накануне забирать новую партию расписных яиц у художницы, с которой Коленька имел шашни. «Он её как трахнет, — ржали они, — так она яйца откладывает, а без этого никак». А заодно и побухать в деревенском доме с банькой, так что фасольку не взяли, ей учиться надо, да и художница была ревнива. Фасолька смотрела на неё с большим сочувствием — немолодая, тридцатилетняя, а туда же, любит. Джефу тоже тридцатник, но мужской век другой, долгий.

Заранее договорились, что она приедет в Солнцево к вечеру, вот и все ориентиры. Когда сильно любишь, жизнь становится, как внутри книги «Москва — Петушки»: всё время куда-то едешь, каждая улица может повернуть в неизвестном направлении, поезда проезжают мимо станций, утро сразу переходит ночь, в горло твоей любви кто угодно может воткнуть заточку, все пьяны и всегда ангелы вокруг. Кстати сказать, по легенде Веничка Ерофеев учился в их «кульке» и жил в той же жёлтой общаге, так что дух его в ту зиму незримо витал поблизости, иногда осеняя фасольку невидимыми крылами и запахом перегара.

И вот она сидела на второй паре, а сердце носилось по всей Московской области, пытаясь почуять, как он там, дышит ли. Не позвонить, а лишь вот так — почуять, нащупать. Девяностые, и у всех самых лучших мужчин такой бизнес, что ничего нельзя знать, а помочь можно только любовью, ну и под руку не лезть, если что.

Психовала она совершенно не зря, как-то с одной из попоек он явился с разбитым лицом, долго отмокал в ванне, а она мыла ему волосы, ставшие вишнёвыми от засохшей крови. Прибухнули с Самиром, который был бакинским приятелем и деловым партнёром, вроде как за отъезд и окончание общих дел. Нормально сидели, а потом браток дорогой кивнул парням, они заломили Джефу руки и держали, пока тот смачно расписывал ему морду — за долги какие-то старые, за делёж точки на Арбате, за то, что Самир остаётся в мёрзлой Москве, а он сваливает в солнечные края, ну и за то, что обезьяну эту бабы слишком любили. «Не плачь, фасолька, это родина со мной прощается», — говорил Джеф, улыбаясь разбитым ртом, а она и не думала плакать: мужские тёрки, почки не отбиты, живой вернулся и ладно.

И в тот раз она не дотерпела до вечера, после полудня сорвалась и поехала, не стала досиживать до конца лекций. Ничего вокруг почти не видела, но было как всегда, несколько часов дороги, и сердце всё время разрывается от любви и тревоги. Она иначе любить не умела, и не хотела иначе.

Сколько было этажей в солнцевских домах, занесённых снегом, она сосчитать не могла — окраина, тишина. Фасолька задирает голову, пытаясь найти знакомые окна, а над нею кружатся голубоватые башни, кивают. Поднялась, позвонила, никого нет, но это неудивительно — приехала днём, а договаривались на вечер. Уселась на подоконнике и принялась ждать. Мимо ходили соседи, смотрели недобро. Она могла быть для них из разряда «шлюх, которые таскаются к этим, которые тут снимают», но на самом деле, конечно, ничего такого они о ней не думали. Она сгорала от любви, и только слепой не понял бы, что тут, на их лестнице, происходит счастье, за которым бог присматривает сквозь немытое стекло.

И так она сидела и жила полной жизнью, хотя и пахло мусоропроводом, но каждое мгновение было ярче и весомей, чем всё прошлое до Джефа. Но только очень хотелось в туалет, и не просто писать, а по-серьёзному. Шутка ли, долго ехать, сильно волноваться и попу морозить.

Вышла на улицу, пошла искать какой-нибудь кинотеатр, что ли — ну, где там ещё бывают «удобства»? И ни-че-го. Район отрезан от цивилизации, до ближайшего кафе или вокзала добраться можно только маршруткой, которую хрен дождешься. И она начала потихоньку впадать в панику, потому что детские комплексы насчёт принцесс, конечно, изжила, но среди этих огромных новостроек даже уголка нет укромного, всё простреливается из окон, и вообще, мороз, а на ней только шуба и платье, бродить-искать холодно и всё холодней с каждой минутой. Подъезды тоже какие-то узкие и тесные, под лестницу не залезть.

Стемнело, фасолька забегала, терпеть сил нет, всё уже. И опять поднялась на этаж, позвонила соседу. Повезло, конечно, тогда все пуганые сидели, никому не открывали, но у него как раз жена только что ушла, а фасолька была чисто цветочек. И он пустил, она помчалась в туалет, быстро сбросила шубу на пол, платье задрала, упала на унитаз и, того… с ужасным звуком. А хозяин под дверью сказал: «Бедная девочка». В дальнейшем она многое забыла, но всегда помнила, как пахло у них там зелёным яблоком — сначала, а она испытывала животное облегчение, сердце продолжало разрываться от любви, и она при этом всё не переставала срать (другим словом этот процесс не назвать, увы). Вот они — ангелы, все здесь, вот она — любовь, но одно другому не мешает, и все радости и страдания, телесные и физические, смешиваются и становятся неотличимы.

Потом привела себя в порядок, попшикала яблоком, церемонно поблагодарила хозяина и ушла опять на лестницу, помахала рукой богу и продолжила ждать. Дождалась.

Тогда это был случай неважный и дурацкий, но ей удалось понять, и позже она не забыла, какое удивительное животное — человек, как у него одно к другому близко, и отделить низменное от возвышенного так трудно, что и пытаться не стоит.

На этом случае всё смешное и милое для них закончилось, началась чистая кровавая драма — фасолька осознала, что до отъезда остались дни и поделать ничего нельзя.

Сбежала из общаги, чтобы провести в его объятиях всё оставшееся время, но особой пользы им это не принесло: фасолька неостановимо рыдала, а Джеф от ужаса пил столько, что впервые в жизни испытал трудности с эрекцией. Она всерьез думала, что умрёт — не оттого, что у него не стои´т, а от горя. Впереди не было ничего, отчетливое светлое пространство до конца января, а за ним отчаяние. Она еще не умела радоваться тому, что имела, и каждый из оставшихся дней причинял только невыразимую боль, от которой невозможно отказаться, потому что боль — это всё-таки жизнь, а дальше её ожидала гибель. Она плакала, засыпая и просыпаясь, плакала, заваривая чай, сидя на унитазе, разговаривая, трахаясь и запекая в духовке курицу для Джефа. Как он это вынес — непонятно, всё-таки сильный был мужчина, что бы там ни говорила его жена.

И вот наступил последний день, они отправились на вокзал, откуда ходил автобус до аэропорта. Она отчего-то решила, что больше плакать не должна, и всю дорогу держалась — пока сидели в такси, пока шли к остановке, пока потом возвращалась в метро, уже без него, пока ехала в электричке домой. Ну то есть она была уверена, что держалась, а на самом деле слезы оказывается лились совершенно самостоятельно, и Джеф иногда молча вытирал ей щёки краем своего полосатого шарфа.

Она же перестала их замечать, и не только в тот вечер, но и на много дней вперёд (зато после надолго разучилась плакать, как и пишут в любовных романах — всё правда). А в тот раз в безуспешной борьбе со слезами она пропустила самый момент прощания. Он поцеловал её, сказал что-то вроде: «До свидания, фасолька, ещё встретимся» и ушел. Ей почему-то показалось важным повернуться и тоже пойти не оглядываясь, но через десять шагов она поняла, что больше никогда его не увидит, метнулась назад («метнулась» — это громко сказано, она путалась в полах длинной шубы и снегу намело по колено, но сердце её — да, метнулось). Но Джеф уже исчез в толпе, и она не видела куда. Позже готова была отдать, только кто бы взял, несколько лет жизни за последний взгляд в его спину, пропущенный — из гордости? для красоты прощания? чтобы сохранить остатки самообладания? В любом случае, ничего этого соблюсти не удалось, она как клушка бегала по площади, и лицо женщины, продававшей шерстяные носки у входа в метро, фасолька не забыла никогда — столько на нем было понимания-насмешки-сочувствия-и-«где мои семнадцать лет».

…История уложилась в семь месяцев и пятьдесят две встречи. Тридцатого января Джеф улетел из Москвы навсегда, а она приготовилась любить его всю жизнь.

* * *

Он уехал, наступила весна, а потом лето. Если всё начинается в июне, а заканчивается в январе, естественным образом рассчитываешь, что мир станет скорбеть с тобой вечно, а он вместо этого предательски возрождается в апреле. Приходится жить по собственному календарю, беря пример с христиан. В начале Великого поста, например, весь крещёный мир выступает из Назарета вместе с Иисусом в долгий путь к Масличной горе, мимо садов и виноградников, через реки и селения, чтобы в конце пути умереть и возродиться к новой жизни. И фасолька потом несколько лет начинала год со дня знакомства, с двадцать восьмого июня и, опираясь на верстовые даты пятидесяти двух встреч, брела к тридцатому января, переживала ритуальную смерть и пять черных месяцев — до начала нового цикла.

Тем более от христианского бога она тогда торжественно отреклась: он обманул её, создал для Джефа, а потом его отобрал. Ну нафига так делать?! Обиделась.

Её личное божество было к ней щедрее и чаще являло чудеса в виде внезапных ночных звонков раз в полгода и писем, по одному в пару лет. Но это позже, а поначалу она жила совсем эфемерными вещами. На «2 х 2» увидела клип Клэптона, «Tears In Heaven», в котором мелькал парень, напоминающий Джефа очертаниями, не больше — кудри, борода, ноги-руки долгие. Но фасолька с тех пор не отлипала от экрана — клипы тогда повторяли блоками, раз в несколько дней. Покажут его — и вроде как повидались. А настоящих весточек в первое время не было вовсе, даже через друзей. Андрей Викторович с Коленькой, к несчастью, перебрались на Измайловский вернисаж, но клятвенно пообещали позвонить, чуть что. Зато оставались те, кто Джефа знали хотя бы шапочно, а значит, могли вспомнить что-нибудь. Было необходимо говорить о нём, тогда возникало легчайшее ощущение присутствия, будто из её любви и чужих слов ткался его призрак.

Приезжала на Арбат и бродила по сырой снежной каше, по весенним мокрым камням, летом — по сухим, а дальше опять по грязи. Как лисичка, которая лижет землю, на которую пролилась её кровь, она вынюхивала тени своего счастья, нащупывала истёртой подошвой итальянских ботиночек следы Джефа. Подходила ко всем, кого смутно помнила, и спрашивала о нём, стараясь не плакать и не выглядеть безумной.

В один из таких дней её подобрал Альберт. Он жил на Плющихе и был почти двухметровый, на этом его достоинства исчерпывались. Хитроватые зелёные глаза казались бы почти русалочьими, когда бы не застывшая в них тупость, а правильные черты лица были чересчур тонкими для круглой башки с тяжёлым загривком. Хотя это придирки, нормальный мужик, просто не Джеф.

Альберт выбрал момент, когда фасолька была не слишком зарёванная, и позвал к себе. Просто и без затей: «Ну помню, был такой. Пошли ко мне, чаю попьём, поговорим». И она пошла, на пороге спальни растерянно спросила: «А как же чай?», но отбиваться не стала — он помнил Джефа. Оказалось, что человек, который его хотя бы видел, это лучше, чем ничего. А кроме того, придавленная большим стокилограммовым телом, она себя чувствовала — не хорошо, а просто кое-как находила себя и чувствовала, потому что в другое время её не было, одна тень, терпеливо ждущая, когда это всё закончится. Вообще всё — она не могла себя убить, это противоречило её природе, но и жить не получалось тоже. По крайней мере, ей теперь проще стало зависать на Арбате — неспешно прогуляться по точкам, всех опросить, найти Альберта, получить порцию бесхитростного секса на широченной кровати и даже чай, а потом медленно пойти обратно.

Слёзы наконец-то закончились, и она сосредоточилась на ожидании. Теперь нужно собрать то, что осталось от Джефа, и дожить до новостей. Именно тогда появилось особое свойство психики, которое помогло ей почти контролировать ситуацию. Жизнь, реальность и сама личность фасольки разделились. Часть её общалась с мамой и умудрялась себя вести так, что та ничего не замечала, а странности списывала на усталость от учёбы в Москве. Фасолька-библиотекарша и в самом деле сдавала сессии, писала курсовые и неплохо справлялась. Но большая часть её души была занята любовью, болью, надеждой и невнятными мистическими опытами по материализации чувственных идей, как у Калиостро. Она желала обрести Джефа любым возможным и невозможным способом, призывала его всем существом, настойчиво и неотступно. Если честно, эта девочка была безумна.

А ещё один фрагмент фасольки вёл на Арбате рассеянную жизнь, и там она стала девицей свободных нравов, ещё свеженькой, но вполне усвоившей лёгкое отношение к сексу и «открытой для всего нового», как это у них называлось. Свой опыт и лихость она несколько преувеличивала, но про себя-то знала, что терять ей нечего, потому что уже потеряно всё.

Четвёртая же фасолька просто наблюдала за всеми прочими, будто смотрела фильм, сопереживала, но в критические моменты зажмуривалась и говорила себе: «это не на самом деле, это не со мной — со мной такого быть не должно».

Тусовка Альберта чаще паслась на Калининском, там он держал пару ларьков, решал вопросы, добродушно прижимая фасольку к намечающемуся пузу, а потом брал с собой в «Печору» или в «Шемрок». Она пила маленький кофе, слушала разговоры и старалась не спрашивать у каждого нового человека, не знал ли тот Джефа.

Постепенно возникло ощущение, что арбатские люди уделяют ей больше внимания, хотя на самом деле она всего лишь начала их замечать. Раньше её интересовал только один человек, да ещё в поле зрения попадали те, кто был с ним рядом. Теперь она огляделась вокруг и обнаружила кучу народа, не всегда доброжелательного, но внимательного.

Для тамошних обитателей в ней был один-единственный смысл, и потому она стала получать однообразные предложения, но почти ото всех отказывалась.

С точки зрения прописки, когда попадаешь в новую тусу, мужиков надо выбирать осмотрительно, чтобы не пойти по рукам. Первым должен стать самый крутой чувак, потом может быть неформальный лидер, а дальше — самый красивый. Ниже по иерархической лестнице спускаться не стоит, иначе не успеешь оглянуться, а ночные продавцы в ларьках уже имеют тебя вчетвером за шоколадку «Марс». В этом смысле она всё сделала грамотно, кроме Альберта дала одному умному едкому мальчику с большим членом и на этом пока остановилась — ей было важно задержаться на Арбате, стать своей на камнях, которые знали шаги Джефа, а парни эти были всего лишь средством.

Когда она приметила Гая, который мог бы стать третьим, «красавчиком», опыта у неё несколько прибавилось, но доверчивость все так же зашкаливала. Он сказал, что это его настоящее имя, и она хихикала — Гай и Керда с отмороженным сердцем. В иерархии настоящих арбатских мачо он стоял где-то в середине, и фасолька не собиралась с ним спешить, но оба с холодноватым любопытством отметили друг друга: как будто каждый был владельцем породистого животного, и однажды, когда наступит время, они договорились спустить своих зверей — свои тела, с коротких поводков, и случить между собой.

Иногда они пересекались за кофе в «Печоре», и он вяло спрашивал, не пора ли потрахаться, но фасолька была пунктуальной, как и положено библиотекарше, и ещё не закончила с тем умненьким мальчиком, поэтому скромно отказывалась. А он не настаивал, и они ограничивались медленным взаимным рассматриванием и предвкушением. Фасолька как раз начала находить удовольствие в сексе без эмоций — в постели с Джефом она себя не помнила и едва чувствовала, настолько была им поглощена. А с кем попало, если этот кто попало был хорош, совершенно сосредотачивалась на своих ощущениях и после оргазма иногда не сразу могла сообразить, кто это с ней.

Вообще Гай смахивал на крысу, но на хищную, сильную и очень опасную крысу. В нем была резкость и злость, которая обычно не встречалась у мажорных арбатских мальчиков. «Я боюсь тебя». — «Не бойся, я очень нежный». Говорил, что ему двадцать пять, родился здесь же, на Арбате, учился в той же школе, что и Альберт, а теперь снимает на Калининском огромную пустую хату.

«Представляешь, живу сейчас с двумя проститутками, шикарные девки по двести долларов за час, а со мной они просто так, по кайфу. Трахаю и экономлю. Так сэкономлю баксов шестьсот за ночь, утром встать не могу». «Вчера мандавошек морил — вышел голый на балкон и обрызгался дихлофосом. Сам чуть не сдох». «С Игорьком всю ночь трахали жену немецкого посла. Она с мужем поссорилась, сидела на лавочке и плакала, мы подошли, то-се, поехали, говорю. Она так вздохнула — изменять так изменять! И понеслось. А утром, знаешь, я смотрю, как она одевается, и у нее колготки такие прозрачные и бабочки на них, и ноги от коренных зубов… а у меня сил уже нет». «Я только что с юга, представь, выхожу из моря, как юный бог, и все девки на пляже меня хотят…» Он говорил про секс так, будто это самая простая в мире вещь, и всё же статусная, конвертируемая в деньги и популярность.

И ещё он смешно и мило матерился, ставя ударения в непривычных местах, и от этого обычные ругательства звучали так, будто американский профессор-славист решил стать своим возле пивного ларька на Гоголях. Из-за этого фасолька думала, что он наверняка из хорошей московской семьи, интеллигенты умеют делать такие штуки с простодушным русским матом.

Они посматривали друг на друга с удовольствием, как на отсроченное пирожное в холодильнике, и немного по-хозяйски: «Что-то попа у тебя подросла, не вздумай растолстеть». — «А ты высох весь, бедолага, пора бы подкачаться».

Осенью встретились на Арбате. Фасолька шла как всегда от Александровского сада в сторону Смоленки, и чуть ни каждую минуты с кем-то раскланивалась: вон вечно пьяненький художник дядь-Митя, только проснулся к обеду, первого клиента ищет: «А давайте девушку красивую нарисуем на опохмел»; вон барыги пролетели с сосредоточенными лицами, видимо, клиент с баксами нарисовался, торопились, но ручкой сделали; спецы в штатском расслабленно прошли, типа гуляют, а ей вроде как кивнули неприметно. У «Старухи» Собака только мольберт расставил и фенечки свои развесил, его она даже в щёчку поцеловала — олдовый хиппи, заслуженный, уже лет ему, сколько не живут (тридцать пять или даже больше), и точно, как в той присказке: «феньки — во! до локтя, хайры — во! до локтя, а посередине синяк, потому что всё время „во!“ показывает». А Гай как раз с ним стоял, прикуривал.

Фасолька надела коричневые высокие ботинки с толстыми, постоянно развязывающимися шнурками, и ей самой лень было наклоняться каждые пять минут, поэтому шла и просила всех знакомых, которые попадались по дороге. Они присаживались на мокрый асфальт и завязывали эти шнурки. И Гай тоже присел, подобрав полы длинного плаща, а потом повел её в кафе. Двинулись к «Аквариуму», он оглянулся по сторонам и сказал: о, вот он кофе, эти ребята купят нам кофе. И точно, два каких-то бритых парня безропотно расплатились за них. Он действительно сильно похудел, под плащом оказался мягкий итальянский пиджак (подложенные плечи, закатанные рукава, комиссар Катанья) и, судя по всему, Гай занимал в нём совсем мало места.

«Я сейчас на черном. О, черное, это кайф для настоящих ублюдков. Еду из клуба, мы вмазались и…»

И что-то он еще такое говорил, а она посмотрела на темные круги под глазами, запавшие щеки, похудевшие запястья и неожиданно поняла, что время пришло. Мокрый сентябрь, дымная горечь в воздухе, — именно сейчас между ними могло произойти нечто особенное, не плановый акробатический этюд, а почти настоящая встреча после череды невстреч, а потом вдруг закрутится? Не Джеф, но ведь и не полное ничтожество, что-то такое в нём было. «Поехали к тебе?» — «Прости, малыш, но я сейчас никакой, меня нужно три дня в ванне отмачивать, прежде чем употреблять». — «Да, столько времени у меня нет, только пара часов. Ну, в другой раз».

Оказалось, что времени не было у него. Той же осенью его избили в одном из арбатских переулков, а через три дня он умер во сне. Тромб оторвался или что, разбираться не стали, раз вены все в дырках.

Фасолька узнала, что он приехал из каких-то Набережных Челнов (где это вообще?), в последнее время жил у взрослой некрасивой женщины, и было ему восемнадцать. Та тётка сказала о нем: врал, как птица поет. Не врал только про чёрное и про девушек, их было много на похоронах, хорошеньких и нарядных. А звали его на самом деле очень просто — Роман.

Фасолька не испытала ни малейшего желания заливаться слезами при мысли о нём, но запомнила момент, когда удалось почувствовать «сейчас!..», падение сердца, холод по позвоночнику и знание «…или никогда». Никакого «в другой раз» не бывает, по крайней мере, в этой жизни. А в следующей… да поди знай, бывает ли сама следующая жизнь, не говоря о второй встрече со случайным мальчиком в ней.

А так-то умер и умер. Хотя странной крысиной красоты и дикости было жаль.

…И только после этого случилось действительно важное — Джеф ей позвонил. До того только слал приветы по весне через третьи руки: из Баку улетел, до Израиля добрался, звякнуть никак не может, это денег стоит, поди объясни потом жене, что за телефонные счета такие. Коленька, как и обещал, объявился летом, передал, что Джеф поселился в какой-то Беер-Шеве. Сказал, это жопа мира, но фасолька не верила. Если там Джеф, то это самый центр Вселенной, текущий молоком и мёдом, пахнущая цветами святая земля, раз по ней ступают любимые волосатые ноги.

И вдруг из серых осенних сумерек сгустился знакомый силуэт, фасолька увидела его в углу своей комнаты, отрешённо подумала, что всё-таки сошла ума, и только после этого красный телефон, подло молчавший с января, разразился специальным прерывистым междугородним звонком.

«Фасолька, привет, даааа?»

За его типичное бакинское «даааа» она бы сожгла город. Убила бы кого угодно, если бы ей только пообещали, что услышит его снова.

Да, ответила она, и сразу заплакала, но из гордости беззвучно.

Он кое-как устроился, переехал ближе к центру, нашел работу в тамошней русскоязычной газете и звонил на халяву во время ночного дежурства на новостях.

Она записала название, сложным путём отыскала адрес израильского культурного центра и поехала туда, чтобы увидеть газету с его именем в выходных данных. К сожалению, это оказалась какая-то религиозная организация, которая не держала у себя светской прессы.

Но всего важнее была их будущая встреча — Джеф сказал, что к нему можно как-нибудь приехать в гости. Что, как — это он позже обещал сообщить, пока только дал надежду, а фасолька за неё уцепилась и, хоть и не выплыла, но не утонула.

Следующим летом она получила толстую бандероль с фотографиями (он, он с виски, он с тёлкой, он с трубкой) и синеньким иерусалимским сувениром в виде раскрытой ладони — Джеф сказал: «хамсочка». На фото смотрела часами, подмечая каждую деталь — марку виски, одежду тёлки, небрежность его объятия, тени под глазами, — и всякая мелочь была драгоценна, даже девица эта.

Было там и письмо на желтой бумаге, где «ХОЧУ» и «ЛЮБЛЮ» написаны вот такими буквами, и газета, и адрес московской редакции с инструкцией.

Следовало поехать на улицу Двадцати шести бакинских комиссаров, найти офис, спросить Антона и передать ему письмо для Джефа.

Она поехала. Было жарко, асфальт плавился, но в офисе, находившемся на первом этаже жилой девятиэтажки, стояла прохлада и сизый сигаретный дым. Антон ни на мгновение не удивился, будто к нему каждый день приходят юные бледные красотки и прерывающимися голосами просят передать письмо неведомому израильскому сотруднику. Усадил за стол, дал бумагу и ручку.

Антон был небольшим убедительным мужчиной, излучающим естественную сексуальность: эдак уверенно и просто разговаривает с женщиной о делах, но в итоге они почему-то трахаются. И Антон немедленно предложил фасольке поработать у них в газете.

— Ну, — туманно сказал он, — нужно звонить по разным телефонам. Вот попробуй.

Господи, работа в газете Джефа, это почти как с ним рядом! Она взяла список номеров и набрала первый — не отвечал. Представьте: фасолька смертельно влюблена, её личный бог, улетевший за два моря, явил медленное Чудо Почтовой Связи, а теперь наклевывалось Чудо Связи Побыстрей, голубь Антон берётся отнести листочки лично в руки тому, чье имя она не могла назвать без трепета. Это большое счастье, поверьте на слово, поэтому она готова была набрать любой номер, какой скажут. Смотрела на Антона влажными глазами и выбалтывала историю своей любви, а он печально кивал.

— Хочешь конфету? — Достал из ящика початую коробку с Моцартом на крышке. — Это самые лучшие израильские конфеты, очень дорогие.

Она взяла только одну, больше не посмела. Они были великолепны. Ничего вкуснее в жизни пробовать не доводилось — карамель и сливки, сладость и нежность, шоколад и слёзы, которые украдкой смаргивала, стыдясь Антона.

Потом, в следующей жизни, узнала, что они немецкие, купила их в обычном супермаркете, съела — если без слёз и любви, то конфеты как конфеты.

А тогда дописала письмо, тоскливо посмотрела на коробку с Моцартом и собралась уходить.

— У нас вечером одно рабочее мероприятие намечается, за городом. Раз ты теперь наша новая сотрудница, должна присутствовать. Приходи к шести, поедем на дачу по делам.

Фасолька по сути своей была обычная подмосковная мещаночка — сердце нежное, слезы близко, порывы чисты и часты. Вполне могла поверить в любую ерунду, убедив себя, что дело благородное. Один раз, например, почти согласилась работать девушкой по вызову, исключительно из-за литературного восприятия действительности. В те времена, когда все постоянно что-то продавали и покупали, она думала только о том, где бы достать денег на билет в Израиль, и как-то раз на Арбате познакомилась с сутенёром. У него было худое лицо и оттопыренные уши — вот и весь обобщенный портрет порока, который она запомнила. Он сказал, у них эскорт-услуги, бизнесмены выбирают девочку по каталогу, ей семьдесят процентов, фирме тридцать, на билет заработаешь за месяц. Она вдруг подумала, что это не страшно, это как Сонечка Мармеладова — ради любви… По его словам выходило, что девочек не обижали и уважали даже, профессия непростая, но хорошая, можно и семье помочь, и на квартиру накопить, или вот на билет. С учёбой получится совмещать, а стыда в этом нет никакого, это голодать стыдно и в нищете мыкаться, а работа всякая хороша, вот и Гай говорил, что она для сильных и красивых…

Опомнилась, только когда сутенер, розовея ушами, сказал, что сначала нужно с ценой её определиться и придется «проверить» — ему, менеджеру по персоналу и директору.

А как-то раз маленький пожилой прибалт, тоже на удивление ушастый, пристал на дорожке Александровского сада, долго говорил о Набокове и, ага, о любви, а потом смущенно предложил помощь — сто тысяч рублей за просто так. Точнее, за несколько минут в его машине. (Не то чтобы фасолька такая прекрасная, это деньги дешевые были.)

Хранило её одно только: из-за спины впечатлительной мещаночки вовремя показывалась бойкая арбатская деваха и весело говорила что-то вроде: «Чиво?! Да хрен тебе!», а если и она не помогала, то просыпался цыганский прадедушка-кузнец — ничего не говорил, только показывал в волчьей улыбке крупноватые белые зубы. Так что и на дачу она не поехала, и письмо Антон не передал, но одержимость поездкой в Израиль засела у неё в голове крепко, и деньги как-то надо было доставать. Если не телом, то, наверное, тоже что-нибудь продать?

Мамина библиотека относилась к заводу, который был у них градообразующим предприятием, так что зарплату ей платили хоть и маленькую, но вовремя, а премии выдавали причудливыми товарами. К зиме, например, расщедрились на пару импортных пуховиков, которые всё бы ничего, но никому в семье не годились — фасольке не подходил пятьдесят четвёртый размер, а маме чудовищный истошно-розовый цвет. Решили продать их в Москве, маме сказала, что знакомая девочка на рынке пристроит, а сама отвезла в ларёк Альберту.

— За сколько ставить? — деловито спросил он.

Фасолька видела объявление: 450 долларов стоил недельный тур в Израиль, и потому ответила:

— За четыреста пятьдесят долларов.

Альберт только пожал плечами, но ко всеобщему изумлению первый пуховик улетел почти сразу же. Пришёл парень неприметный с пышной своей красавицей, набрал всего — ликёр зелёный, дорогущий амаретто «Disaronno» в хрустальной бутылке, шоколадок всяких по три штуки, кое-каких видеокассет, сигарет «Моrе» тонюсеньких для неё и «Dunhill» себе, бутылку «Royal», конечно. В общем, широко взяли, а напоследок красотка пухлым пальчиком в пуховик ткнула: «хочу», и он сказал: «заверни».

Фасольки тогда не было, ей потом всё рассказали и деньги вручили, она их маме отвезла, как бы за два. Мама таким деньгам поразилась (говорили, что в Москве можно комнату в коммуналке за столько купить, а тут за две куртки) и фасольке с этими рыночными дружить запретила, наверняка бандитизм какой. Новой жизни она не знала, но чутьё имела животное.

А вот другой пуховик завис на месяцы, уж очень был уродлив для второго чуда подряд. Фасолька раз в пару недель деликатно осведомлялась не ушёл ли, но Альберт только смеялся, что снаряд два раза в одну воронку не попадает. Уже начала опасаться, что он велит забрать это угробище, чтобы вид не портило, но как-то приехала, а там беда. Альберт сидит, уткнувшись мордой в прилавок, вокруг в молчании продавцы и девки стоят. Фасольке шёпотом сказали: «Альберта на три косаря гринов кинули». «Плакали мои денежки», — первым делом подумала она, а вслух спросила чо как. Да как обычно, пришли люди покупать, баксы показали, дали пересчитать, передали из рук в руки, а как ушли, там «кукла» оказалась: сверху соточка, снизу, а посерёдке бумага резаная.

Альберт поднял голову, посмотрел на фасольку красными глазами и приказал продавцу:

— Слышь, из кассы ей пятихатку отдай. Чего теперь.

Остатки бабок рассовал по карманам, подхватил под мышки её, Ирку Белый Лобок, сгрёб с витрины несколько бутылок и вылез на Калину, тачку ловить.

И снова она ехала по мокрой скользкой дороге, рядом мужчина прикладывался к бутылке и передавал ей сладкий ореховый настой, Ирка визжала, а водитель словил кураж и гнал сквозь светофоры, не замедляясь. Но не было теперь ни счастья, ни любви, ни отчаянья, одна пьяная злость в воздухе.

Сделали порядочный круг и приехали на Плющиху, но не к Альберту, к сестре его. Ирка, даром что тёртая девица, но благоразумная, свалила сразу же, а фасолька решила всё же сдать Альберта с рук на руки и зашла с ним в подъезд, а в результате пёрла его на пятый этаж сталинки без лифта, практически взвалив на плечи. После этой истории её рейтинг среди арбатских взлетел до небес, потому что в ней едва сорок кило и полтора метра, а в Альберте почти два и центнер.

Но всё это были пустяки, потому что теперь у неё были деньги на билет и на паспорт и прямо завтра можно пойти к людям, которые делают заграны.

В первый раз не повезло, месяц водили за нос, а потом просто вернули её документы и даже деньги. Но другие ребята всё сделали, она получила новенький вишнёвый паспорт и впервые по-настоящему поверила, что снова увидит Джефа. Писала ему, но он не отвечал, а ведь пришло время покупать билет. Коленька не советовал спешить, но она как раз нашла фирму, которая бралась всё устроить. Дружелюбный дядька — тогда делами рулили всё больше мужчины, время «дамочек на ресепшене» пришло чуть позже, — которого она не запомнила, вник в её проблему и с лёгкостью пообещал разрулить.

— Сколько у тебя, четыреста пятьдесят? Вот как раз за эти деньги сделаю тебе билет Москва — Ёбург — Тель-Авив и обратно, и гостиницу на неделю.

— А виза? — заикнулась фасолька. — Там же ещё виза нужна, приглашение какое-то…

— Приглос нарисуем, визу там поставим, в Ёбурге, паспорт сейчас сдавать не надо, всё там, — туманно ответил он.

Потом предложил выбрать даты, и она сразу поверила и решила ехать на Рождество. Отдала деньги, взяла расписку — чин чином, с печатью ООО, и принялась считать дни.

Джеф не объявлялся, но она думала, что главное доехать, а там сориентируется. Под этим туманным словом фасолька понимала, что выйдет из самолёта и как-нибудь быстро разберётся, у неё же была газета с его фамилией, там и адрес редакции есть. Найдёт, спросит и он сразу выйдет к ней, а она не кинется навстречу, а будет стоять и смотреть, как он подходит, и запомнит каждую секунду и каждый сантиметр пространства между ними и каждый волосок его бороды. А уже потом прикоснётся, обнимет его и хрен отпустит — хватит, отпускала уже один раз.

И вот в январе, почти ровно через два года после того, как виделись в последний раз, фасолька бегала по площади возле метро, откуда он тогда уезжал. Но никакого автобуса с группой, никаких турагентов не было и телефон их не отвечал. «Наверное, рейс отменили, — думала она, стараясь не паниковать. — Завтра пойду к ним в офис, узнаю. Домой сейчас нельзя, маме наврала, что до начала семестра поедет к подруге, с ребёнком помочь. Завтра с утра можно будет вернуться, сказать, что к той родители из другого города неожиданно прикатили, ну или ещё что, а сегодня придётся у Альберта перекантоваться», — решила она и двинула на Арбат.

Там, возле аптеки на Калине, случилось непонятное. Она шла, загребая промокшими сапогами грязный снег, и вдруг щиколотки обеих ног обожгла резкая боль. Почему-то пришло в голову, что от троллейбуса оторвался провод и долбанул током. Идея дурацкая, но никак иначе этот короткий резкий удар она объяснить не могла.

У Альберта была Ирка, и фасолька буквально с порога увидела, откуда взялась её кличка. Сбросила куртку и сапоги, разделась и пошла к ним. Вежливо потрогала пальцем белую шёрстку, а Ирка выплюнула то, что было у неё во рту, и предложила сделать чай. Но потом они всё же вернулись в постель, и фасолька с удовлетворением подумала, что теперь в её жизни случился настоящий разврат. Не особо понравилось, правда, зато можно сразу две галочки поставить — групповуха и с женщиной.

На следующий день поехала в турфирму, никого, конечно, не нашла, но ещё немного надеялась, что они после Нового года отдыхают. Вернулась домой, мама посмотрела странно и сказала: «Ну вот и хорошо, не надо тебе туда».

Фасолька иногда задумывалась, что вот сама она живёт в любовном мороке, в сдвинутой реальности, где сначала откуда-то сваливаются деньги, и ты надеешься, что сейчас боженька на крылышках перенесёт к милому, а потом тебя на эти деньги убирают, и жизнь снова рушится к чертям. Но мама-то почему верит в нелепые отмазки про каких-то там подруг, гибкое расписание в «кульке» (на самом деле фасолька собиралась несколько дней прогулять), во все её сомнительные отлучки «по делам». При том что обычно она жутко подозрительная и на ровном месте обвиняла фасольку «в распутстве» в те годы, когда та была ещё девицей. Теперь же будто ослепла — то ли фасолька умудрялась распространить свой морок и на неё, то ли мама отчаянно боялась увидеть правду. А может, тот мир, где мама росла и жила прежде, рухнул, а о новом она ничего не знала до такой степени, что вынуждена была принимать на веру всё.

Фасолька потом ещё пару раз ездила в московский офис тех жуликов, но так никого и не нашла. Однажды зашла к Альберту и увидела у него в постели уже двух шлюх, Ирку и Полторы Кати (ей объяснили, что это из анекдота: «Девушка, как вас зовут?» — «Катя!» — «А подругу вашу?» — «Полторы Кати»). Он и её позвал, но до неё вдруг внезапно дошло, что тогда в его постели будет просто-напросто три шлюхи, и она отказалась. С тех пор, как сорвалась поездка, она чувствовала только апатию и слабость, причём, чисто физическую, как будто тело отказывалось продолжать всю эту бессмысленную возню.

Слабости, впрочем, нашлось понятное объяснение: что-то было неладно по-женски, она зашла к платному гинекологу в Николопесковском, а тот с порога отправил её на анализы. Через несколько дней явилась за результатом, а там уже направление к венерологу лежит, благо кабинеты рядом. «Не бойся, — говорит, — деточка, два месяца бициллин поколешь и потом ещё год кровь будем смотреть. Ну, поймала и поймала, с кем не бывает? Парню-то своему скажи. Ты молодец, что пришла, а то ведь доходила уже, вся зелёная вон».

Тогда фасолька снова почувствовала тот внезапный резкий удар электрической плетью, только боль теперь захлестнула горло. Потому что такого не могло произойти с ней. Это было для конченых, падших, опозоренных, а она-то — она ведь любила и жила любовью, её история была о страсти, избранности, предназначении, а не про твёрдый шанкр, подхваченный неизвестно где и когда.

Впрочем, почему неизвестно — та несчастная ночь у Альберта была примерно месяц назад, презервативы он не любил, но всегда говорил, что здоров, а она верила.

И тут фасолька крепко задумалась. Он с тех пор наверняка узнал, что болен, не мог не узнать, у мужиков же всё на виду. Но почему не позвонил ей, не велел немедленно к доктору бежать? Денег пожалел на врача или просто плевать ему было, какая там левая девка от него что подцепила?

До неё начало медленно доходить, что «арбатского братства», которое мнилось ей, на самом деле не существует. Есть тусовка, использующая всех встречных, и там она, фасолька, вовсе не прелестная желанная девочка, а одна из многих шалав.

Это было так плохо, что фасолька просидела дома до самой весны, выезжая только в «кулёк» и на уколы. Дома старалась пользоваться отдельной тарелкой и кружкой, как падшая женщина из старого кино, хотя врач сказал, что бытовичок подхватить — это очень постараться надо.

Анализы её быстро пришли в норму, рецидивов не было, но стыда она натерпелась на всю жизнь.

После недолгих сомнений позвонила Ирке, чтобы предупредить, хотя и не знала, как сказать. Но Ирка, похоже, была в курсе и давно придумала безопасную формулировку, чтобы и народ не отпугнуть, и весточку донести:

— Слышала? Полторы Кати залетела от Альберта, хотела рожать и чтоб женился, а как пошла анализы сдавать, там такоооое нашли… Так что Катя на аборт двинула строевым шагом, а потом к маме, в Зажопинск свой — нужна она такая Альберту. Жалко, конечно, девке всего семнадцать. Дала ей своего доктора, он без вопросов помогает. Хочешь, поделюсь? Вдруг пригодится когда.

Не то чтобы Белый Лобок так беспокоилась о здоровье ближних, но в условиях перекрёстного опыления лучше не рисковать. Фасолька вежливо отказалась, дескать, проверялась недавно по случаю, здорова, спасибо, и тебе не хворать.

Повесила трубку и поняла, что до этого разговора не верила полностью в чистейшее незамутненное безразличие Альберта, но, да, он и не подумал ей позвонить. Дура, чо.

…Ей не удалось справиться с отвращением, но и совсем свалить с Арбата не получилось. Шла как-то по переходу от метро и услышала бессмертное: «Девушка, познакомимся, даааа?» Обернулась и увидела хорошенького хрупкого блондинчика белокожего, с прямыми волосами до плеч, и при этом с тем незабвенным акцентом, от которого она теряла волю. По легенде Сашенька имел дедушку-шведа, сосланного в Баку, чью холодную северную кровь не смогла растворить ни местная жена, ни зять, взявший его белобрысую дочь. Но в остальном прелестный белокурый мальчик был обычным продуктом своего города и времени, хотя и носил кличку «Золушка», но исключительно за внешность.

Именно из-за девичьего вида Сашенька был особенно жёстким, и фасолька как-то быстро приручилась к нему — чтобы слушать голос и ходить на Арбате под какой-никакой крышей, ну и сам по себе он ей нравился. У него бёдра уже фасолькиных, хотя, видит бог, и её невелики, и сам он весь тонкий, гибкий и совершенно стальной на ощупь. Она впервые встретила такое сочетание худобы и силы, потому что обычно либо качок, либо задохлик, а у него было тело фехтовальщика, и шпага, кстати, приличная, особенно на фоне тощих мальчишеских бёдер.

Сашенька вроде как торговал видеокассетами в переходе, товар хранил прямо там, за неприметной дверцей в стене, где у них с фасолькой и состоялся первый спонтанный секс, просто чтобы пометить друг друга. Жил с парнями на Поварской, и она всё не могла понять, как с крошечной точки умудряются кормиться четверо: он, русоволосый Серёженька, здоровенный, лицом похожий на статую Давида и тоже бакинский, и ещё парочка таких, которые её не интересовали. На Серёженьку же она поглядывала с большим любопытством, но он, поначалу проявлявший интерес, всё чаще смотрел будто сквозь неё. Не очень-то и хотелось, но неприятно. Потом он и вовсе пропал с точки, а у Сашеньки сделался озабоченный вид, много суетился и с фасолькой здоровался тепло, но мимоходно. Только к концу лета его попустило, сели как-то в «Шемроке», поговорили: Серёженька, оказывается, в санаторий уехал.

— Вы такие деловые оба были, не подойди.

— А, так это хмурый, под хмурым всегда на делах, на заботе. Я соскочил, а Серый сам не смог, поехал домой поправляться.

Тут-то до неё и дошло, чем торговали мальчики помимо видеокассет, и она некоторое время добиралась на Арбат через Гоголя, огибая переход по дуге. Потом как-то отвлеклась и снова стала забегать на чашку кофе, но хоть спать с Сашенькой перестала, а он и не настаивал. Хмурый ревнив, а ещё не любит отпускать, и фасолька отчётливо видела, как меняется нежный девятнадцатилетний цветок — кожа портится, под глазами ложатся сизые круги, а тело некрасиво сохнет. «К следующему лету его здесь не будет», — отстранённо думала она.

Фасолька начала понимать, что у каждой души своя скорость, одни проживают судьбу за два-три десятка лет, сжигая годы за дни, а другие не торопятся. И у неё, похоже, будет медленная жизнь, поэтому надо привыкать к тому, что много цветов на её глазах раскроются и увянут. Ценить их красоту, запоминать аромат — да, но не плакать же из-за них. Предстоит пережить много цветов, она уже тогда это знала. Только Джеф будет у неё навсегда.

В начале октября Коленька позвонил и сказал, что есть для неё письмецо, кто-то доехал до Святой земли и привёз новости. Договорились третьего числа встретиться в «Печоре», и около двух фасолька шла по Калининскому, наслаждаясь нежным осенним солнцем. Ей удалось отхватить платье по фигуре, что с её размерами было невероятной удачей. Когда у тебя бёдра восемьдесят два сантиметра, а в магазинах «маленький размер» — это сорок четвёртый, единственным решением остаётся стрейч. В одном из множества безымянных «комков» ей встретилось шерстяное коричневое платьице с лёгкой искоркой, обтянувшее тонкое тело, как перчатка. Может, самую малость неприлично, но был ещё плащ, которым она чрезвычайно гордилась, потому что переделала его сама. Такой как бы розовый, лососевый, что ли, фасолька в нём ещё в школу ходила и сносу ему не было, а тут в порыве вдохновения отрезала юбку-полусолнце, подшаманила и сделала из неё накидку типа пончо, а из верха построила капюшон. Не сказать, чтобы получилось аккуратно, но при её-то фигурке можно и мешок из-под картошки приспособить. Как-то перекроила огромную и уродливую клетчатую юбку в штаны, тоже не бог весть какие прекрасные, но её не портили. А сейчас и вовсе чувствовала себя королевой и даже жалела, что на Калининском безлюдно. Прохожих не попадалось вовсе и только лотки с конфетами никуда не делись, тепло одетые тётеньки стояли через каждые метров сто, но покупателей у них не было.

«Печора» пустовала, она одна сидела на втором этаже, потом возбуждённый Коленька прискакал, рассказал, что на Арбате с утра шмаляли из окон, он высунул нос и сразу утёк в переулки. Ах, да, она следила по телевизору — путч. Там дальше, у Белого дома, вообще убивают, но это было не особенно интересно, а вот новости от Джефа — да. На словах ничего конкретного, только, что жив-здоров, зато письмо передал.

Она взяла, но открывать не стала, положила на него ладонь и так сидела, пока Коленька не опомнился и не догадался уйти. Больше она его, кстати, не видела, через год он улетел в Штаты, а там зачем-то вышел из окошка на тридцать седьмом этаже, спьяну или от чистой грусти — непонятно. Жаль, скомканно попрощались, она тогда уже вся в письме утонула, пытаясь прочитать его кожей прежде, чем глазами.

Там было всего несколько торопливых и, кажется, пьяных строк, что любит, скучает, но пока не приедет. К себе не звал — он, оказывается, собирается перебраться за океан. Не так, чтобы сразу, надо отбыть в Израиле сколько-то времени, но потом свалит. Точно пока неизвестно ничего, как определится и доедет до нового места — сообщит. Бумага в этот раз была белая, в бледно-голубую клетку, более крупную, чем в фасолькиных школьных тетрадках, а чернила чёрные, в одном месте немного смазались, остался отпечаток пальца. Только обсмотрев письмо со всех сторон и даже для верности понюхав (пахло табаком или ей показалось?), фасолька поняла, что в нём говорится — Джеф точно сюда больше не приедет, через океан-то. Если уж через два моря не добрался, теперь всё. Всё.

Она закрыла глаза и так сидела, чувствуя, как утекает жизнь, уже зная, что вся не утечёт, будет капать, как кровища из порезанного пальца, не быстро, почти не больно, но так, что поделать ничего нельзя — сиди, смотри, как набухает тёмная капля, вырастает, отрывается и падает на пол, оставляя красивый след. Только это продлится годы и даже на трагедию не потянет — никто ж не умер, а что кровит, так ты не ковыряй, и заживёт. Но ведь только по этим густым каплям она понимала, что жива, остальное же так, пустое.

В тот год октябрь до самой середины был тёплым и сухим, она всей кожей чувствовала последние золотые дни, когда можно носить маленькое платье, тонкие колготки и туфли. А в самый распоследний радостный день поехала на Арбат и зашла туда, где не была уже больше года — в «Аквариум». Её осенила счастливая идея найти подарок для Джефа. Раз уж люди ездили туда-сюда, письмо вон передали, то, может, и её посылочку прихватят.

Недолго думала, что подарить — такое, чего у них там нету, а он любит, и чтобы о ней напомнило. Семидесятиградусную виноградную чачу, например, которую они пили однажды в октябре, чтобы глотнул — и сразу мокрая дорога, золотые фонари и голос женщины влюблённой, и хруст песка, и храп коня, и мигалки ментовские.

Понадеялась, что может бармен там прежний или из завсегдатаев кто подскажет, где искать. Вошла, с порога увидела знакомый народ и даже Альберта, будто не исчезала никуда. Со всеми обнялась, пощебетала и про чачу спросила, но никто ничего толкового не посоветовал. Было огорчилась, но какой-то мелкий бритый парень вдруг вылез, говорит, знаю, надо по Сивцеву Вражку вниз пойти, есть местечко неприметное, там продадут.

Если бы она присмотрелась, то увидела бы, что он странноват — сидит вроде спокойно, но живот прикрыл руками и ссутулился. И движения слишком быстрые, видно, что нарочно притормаживается, а так резкий, как понос, и злющий. Но фасолька не присматривалась: ну, незнакомый, но какая разница, в «Аквариуме» все свои, и потому согласилась, когда он предложил отвести за чачей.

Альберт покосился, но ничего не сказал, она помахала всем на прощанье, сбежала по лестнице и пошла рядом с парнем, чуть не пританцовывая. Ведь подарок — это почти как встреча, она могла как следует представить Джефа, откручивающего крышечку безымянной бутыли: вот он принюхивается к острому запаху, прикрыв глаза, прикладывается, делает первый огненный глоток из горлá, и она даже чувствует огонь, обжигающий его, и тепло в груди.

Парень тем временем что-то говорит о том, что они тут с друзьями купили и расселили коммуналку, надо зайти на минутку, и она действительно заходит с ним в огромную старую квартиру, пустую, скрипящую дверями и половицами, даже и не грязную, но и не совсем живую. Оказываются в комнате, где из мебели небольшой телевизор, тумбочка и матрас, на который парень её настойчиво подталкивает, и только тогда она перестаёт улыбаться. Пятится к дверям, но неожиданно получает короткий быстрый удар в печень и падает, задохнувшись от боли. «Давай, выбирай, или я один, или остальных позову», — шипит парень, и дверь тут же открывается и кто-то говорит: «Мишань, помощь не нужна?» — «Не нужна?» — спрашивает у неё парень, и она быстро мотает головой: «нет, нет». И потом стоит на коленях, он долго и размеренно трахает её, два раза подряд, а она думает только о том, что не подцепить бы опять чего. Наконец он отпускает, но уйти не даёт, велит лечь рядом, закуривает и неспешно рассказывает, что освободился только вот, восемь лет оттрубил, обратно не собирается, так что ей дёргаться не надо, если жить хочет. Нормально же поладили, так-то он парень нормальный и жениться может. «Я когда пацанёнком был, ездил на Арбат, смотрел на вас, тамошних крутых, думал: вырасту — тоже золотой стану. И тёлку себе такую заведу».

Она же глядела на его стопы с вытатуированной паутиной, выжидала и думала, как бы уйти живой. И что чачи не будет, не будет подарка, не будет улыбки Джефа и обжигающего глотка.

Парень проводил её до метро и даже оставил номер телефона, и это в самом деле был последний тёплый день в том году, назавтра похолодало, дальше только дожди и промозглый ветер.

Фасолька съела пару пачек антибиотика и вроде бы обошлось, но обида жгла, и однажды она всё-таки заехала на Арбат и нашла Сашеньку. Сказала скупо и солидно: «Обидели меня тут, надо наказать», и стала ждать ответа. Сашенька затянулся лакистрайком своим без фильтра и пожал плечами.

— Есть люди, накажут, если надо. Тебе же без мокрухи? Тогда штука.

— Нету у меня штуки, — фасолька сразу растеряла всю крутость.

— Тогда можно натурой, если человека четыре работать пойдут, значит, с ними. Вот и подумай сама, надо тебе ещё четверым давать или забудешь по-хорошему?

Она подумала и забыла.

На этом её история с Арбатом закончилась, даже самая глупая девочка не могла вечно жить иллюзиями о братстве, крутых парнях и дерзких девчонках, среди которых есть и её место. Никакого малого промежутка для тебя нет, детка, беги домой, пока не сожрали. И любовь её наконец отвязалась от арбатских камней, окончательно переселилась внутрь и перестала нуждаться в подтверждении извне.

Арбат напомнил себе только один раз, через год, когда неожиданно позвонила Ирка Белый Лобок и рассказала, что родила от одного там, сидит теперь с ребёнком, особо даже выйти никуда не может. Фасолька по доброте согласилась приехать, посмотреть за малышом, и на следующий день была на Таганке.

Ирка сунула ей бутылку со смесью и ускакала по неотложному делу. Младенец всё время спал, фасолька разглядывала небольшую запущенную квартиру, и тут в дверь постучали. На пороге стоял парень неясного возраста и за спиной ещё сколько-то, похожих на выводок крысят. Фасолька вежливо ответила, что хозяйки нет, и дверь захлопнула, но в глазок увидела, что парни не ушли, уселись на лестнице. Неизвестно почему, но они её сильно напугали своей равнодушной готовностью ждать не пойми чего — она не сомневалась, что у Ирки, довольно миленькой и неглупой, таких приятелей быть не могло.

Ирка вернулась через пару часов, зачем-то впустила крыс и закрутилась по дому, а старший, не спросясь, пошёл в спальню, перетянул руку жгутом и вколол себе что-то из шприца — быстро и молча. Откинулся на кровать и с лица его сползла человеческая маска, обнажив плывущую чавкающую гниль, от которой следовало тихо отойти, не поворачиваясь спиной, потому что она была опасна, по-настоящему, утробной хищностью, а не лихим киношным риском. Фасолька пошла на кухню к Ирке:

— Там, это… он укололся…

А Ирка ответила ласково и абсолютно лживо:

— Это ничего, не обращай внимания, бывает. — И только тут фасолька разглядела, что хорошенький Белый Лобок превратился в сероватое пугало с тусклым стеклянным взглядом, который она уже видела у стольких людей на Арбате. И почему-то раньше было не так страшно, только когда человек на её глазах вогнал себе в вену иглу, только тогда она ощутила подлинный ужас.

Фасолька не то, чтобы кинулась, но быстро отступила в коридор, оделась и сбежала, и ещё не дойдя до метро, навсегда выбросила из головы обречённого младенца, Ирку и Арбат.

Разве что через много лет проснулась от очередного повторяющегося кошмара: в пустую квартиру, где она как-то оказалась, ломятся гопники, почти подростки. Она запирается на ключ, но он проворачивается в замке впустую, дверь слетает с петель и в дом вползает серая хищная гниль в человеческом обличье. Это снилось ей и раньше, но только теперь она узнала их всех — и Мишаню, и неживую арбатскую квартиру, и крыс с одинаковыми мёртвыми глазами. Надо же, а ведь уверена была, что забыла.

Тогда же, оглядываясь на прошлое, она подумала, что для любого человека всё это не более, чем история маленькой грустной шлюхи, не заслуживающей сострадания. Но правда в том, что сострадание невозможно заслужить, всегда найдётся провод возразить — были и понесчастнее, а эта сама виновата. Можно всю жизнь провести, не найдя, кого пожалеть на жестокой нашей землей. Уж точно не эту, в те годы случались вещи и пострашнее с людьми совершенно невинными, которые не лезли к женатым и не вбивали себе в голову никаких любовей, а просто пытались выжить и не выживали, перемолотые не жерновами эпохи даже, а её нечищенными гнилыми зубами. Сидела бы в библиотеке, нашла нормального парня — так нет, потянуло на чудеса, вот и огребла по заслугам.

Сострадание можно только подарить, если получится на мгновение примерить чужую шкуру, прикоснуться и зачем-то ощутить боль, раздирающую или тупую, застарелую. А за одно и радость — той девочки, чья любовь горела ясным огнем, сияла, как факел, над холодным Арбатом, над ветреной Москвой, сгорела и медленно рассеялась в сыром воздухе, оставив случайным свидетелям горечь на губах и солёные капли на щеках.

Да и сама она себя не жалела, горевала только о потерянной любви, но всё равно не отказалась бы от неё, даже с учётом последующего опыта. С временем липнувшая к ней грязь высохла под беспощадным солнцем и осыпалась песком, следы смылись под бесконечными дождями и память тоже выгорела, перелиняла, и всё дурное исчезло первым, как исчезает самый нестойкий краситель.

А Джеф так и остался с ней, молодой и пьяный, и совсем незнакомый. Ни о ком другом она не думала так долго и неотступно — годами, ежеминутно, — и ни о ком не знала так мало. Некому было его понимать, потому что она тогда вся превратилась в свет, однонаправленный, тупой и бесполезный.

Каждая глупая девчонка уверена, что любит, как никто, но фасолька не только тогда, но и позже, с учётом последующей жизни, знала: никто его не любил, как она. Хотя история с предназначением оказалась ошибкой. Единственной была и будет жена, потому что кто живёт с тобой, тому ты и предназначен, и нечего хитрить, будто возможно по-другому. И он не был ей предназначен, иначе бы всё получилось, не бывает, чтобы половина яблока не совпала со своей половиной, значит, это от другого яблока. Но только для него она превратилась в свет — ровный, тёплый шестичасовой свет, такой, как был в их первую прогулку на Арбате. И не будет у него другого шестичасового света, кроме неё, она знала. Точно, как у бога она такая одна, так и у него. Другие у него — не такие, и она у других не такая.

Вспомнила, как он всё спрашивал: не больно тебе? Фасолька, конечно, отвечала, как в книжке: если бы ты был рубашкой, горящей на мне, я бы и тогда не бросила тебя. С тех пор научилась мгновенно скидывать одежду, даже когда она не горела, а едва начинала мешать. А его, если бы и горел, не бросила. Но правда в том, что с ним больно не было. Шестичасовому свету не бывает больно.

Теперь следует сказать, что солнце уникально в каждой своей точке, в каждой оно бесценно, и в пять утра, и в семь вечера оно прекрасно; и ещё бывает луна. Что с тех пор, в соответствии с Иосифом, прожита ещё одна жизнь, достаточная, чтобы забыть человека — и она забыла.

Но иногда по ночам она лежала на кровати, как в лодке, и вокруг было много солёной воды, которая не заканчивалась. Потому что однажды существовала такая жизнь, где она побыла ровным шестичасовым светом, с бесконечным нежгучим теплом, с косыми лучами и золотой пылью, и среди всех будущих историй не случилось такого, когда это смогло повториться.

После всего она не остервенела по-женски, не развенчала Джефа, не нарекла козлом — что бы ни пришлось пережить потом, сама любовь осталась незапятнанной, а к нему она испытывала благодарность и огромное уважение. Потому что свалилось на человека такое, а он выжил, устоял, ничего девочке не изговнял. Редко кто умеет удержаться, ни учинив никакой подлости, но Джеф ничего ей не обещал, потрахал сколько мог и даже любил, пока были вместе, а потом исчез, уехал в свою настоящую жизнь, где жена, сын, новая страна.

Она и не жалела ни о чём. Даже после всего, что случилось с ней на страшных ледяных улицах, после сжигающего горя — не жалела. Любовь эта стала дверью в другую жизнь и захлопнулась за спиной, не было больше дороги в маленький городок, где инженеры мастерят детишек библиотекаршам, а потом вместе строят дачу, делают ремонт, ссорятся, но живут, а потом умирают. Её выбросило в мир страстный, жестокий и свободный, где сама она непоправимо изменилась — к добру ли, к худу ли, но мир этот был огромен, а значит, приобрела она больше, чем потеряла.

Если говорить об утратах, то она обнаружила, что эта любовь выжгла в ней способность ждать и надеяться, уничтожив разом и Пенелопу, и Сольвейг, и Кончиту, и всех безымянных женщин, стоявших прежде за её плечом — тех, что «не перестанут ждать тебя, всю ночь не отходя от двери», преданных до самозабвения, оставленных мужчинами на потом, на старость, чтобы однажды вернуться в ночи и увидеть их в глазах неугасшую бессмертную любовь и себя, молодого. Ей было жаль этой потери — не книжных и мифических персонажей, а непрерывной линии, которая соединяла женщин её рода, шедшего от той, что однажды замерла, устремив взгляд в прошлое, да так и осталась стоять столбом, сияющим от любви и солёным от слёз. А её преданность выгорела от горя и ушла в песок, оставив на поверхности белёсый след.

А любить она не разучилась. Ей непонятна была расхожая позиция «я боюсь любви, которая причинила мне слишком много боли». Как можно бояться чувствовать, если в этом вся радость жизни, откажешься, а жить тогда чем? Зачем — другой вопрос, много дел можно найти в отсутствие любви. Но как технически-то справляться? Любовь по-прежнему составляла главное удовольствие её жизни и была самым счастливым и увлекательным занятием на свете. Она чувствовала её как тоненькую мелодию, как лёгкое дыхание марта в февральском ветре, как запах Мияке, прохладный и пряный одновременно — ловила его поверх горького городского воздуха, вдыхала, начинала искать глазами горячий заинтересованный взгляд и неизменно находила. А дальше двое зацеплялись друг за друга, сначала невесомо, как пара пушистых одуванчиковых зонтиков, а потом всё плотней, всё крепче — будто соприкоснулись ладонями, а потом переплели пальцы так, что не оторвать. И после этого вопрос, когда точно так же сомкнутся и переплетутся тела, был лишь делом времени, и обычно она не тянула.

И после секса очарование любви не уходило, чувственность привязывала сильнее всякой лирики, потому что тело наконец-то наполнялось жизнью до краёв — до этого же её существование было не вполне подтвержденным.

Нет, заканчивалось всё по иным причинам, не от пресыщения, разочарования и утраты иллюзий. Любовь переставала быть ровно в ту минуту, когда мужчина исчезал из поля её зрения. Невидимый контур, отвечающий за память, ожидание и тоску, был полностью выбит, напряжение чувств прерывалось и начиналась обычная спокойная жизнь. Когда же мужчина возвращался, она в первые минуты смотрела на него с недоумением и разговаривала осторожно, и постепенно ток любви восстанавливался. Она осознавала неправильную организацию своей души, но это был её способ жить не больно, так что ничего не поделаешь, надо только, чтобы мужчина не замечал, как нити, соединяющие их, обрываются ежедневно, и не обижался. Ведь потом же всё повторяется, так какая ему разница?

Такое устройство психики делало её удобной любовницей, неревнивой, нетребовательной и ненавязчивой, поэтому связи длились довольно долго и безмятежно — ровно до того момента, как мужчина обнаруживал неспособность её полюбить. Много ей было не нужно, только однозначное, сказанное вслух: «Я тебя люблю». Ничто другое в её глазах цены не имело: ни страсть, ни дружба, ни общность интеллекта и духа, ни даже её собственная любовь, совершенно бесполезная и бессильная, как она теперь знала. Она хотела понятного сообщения, в идеале — той ровной, преданной, неперегорающей любви, которую однажды испытала и утратила, или хотя бы такой, какая была по силам мужчине.

Но все они почему-то не могли. То ли в них говорило глупое невзрослое упрямство, заставляющее отказывать именно в том, о чём горячей всего просят, то ли сама она не имела (изначально или больше не имела) того, за что обычно любят. Она готова была признать, что родилась экзотическим уродом, осколком без половинки, который ни к кому на свете не может быть приспособлен полностью, до слияния и окончательного принятия с той стороны — всякое же на свете случается. Но быть отвергнутой хоть в малой своей части, отказаться от идеи любви, смириться, довольствуясь очень хорошими отношениями и всеми возможными суррогатами, она не желала. И потому всякая близость прекращалась, как только мужчина произносил несколько волшебных слов: «Прости, я, наверное, больше не смогу никого полюбить» или «Я тебя не люблю, это другое», или «Я тут встретил кое-кого и, кажется, влюбился» — в целом, неважно, даже если ей при этом предлагали остаться вместе, не обращая внимания на некоторое препятствие. Она переставала слышать слова, потому что с этой секунды всё вокруг наполнял высокий невыносимый звук, то ли долгий звон разбитого стекла, то ли порванной струны или едва слышный для человеческого уха фон опустевшего эфира. После этого ей оставалось только смотреть на человека напротив изумлёнными глазами: кто этот голый чужак рядом с ней? В чьей постели она оказалась? Нужно немедленно уйти. И она уходила.

Потом на несколько часов или дней возникала печаль и опустошённость, которую она с готовностью заполняла слезами, но боли не было, одно сожаление об утраченных ощущениях.

К счастью, мир был милосерден к ней, и через сколько-то дней или месяцев она опять ловила мотив, запах, взгляд, и всё начиналось снова. А точней, продолжалось, потому что это всегда была одна и та же долгая, нежная, сладкая, ущербная, бессмертная любовь.

3. <Поль>

Для Поль это были удивительные полтора месяца. К моменту встречи с Гаем она окончательно поняла, что совершенно не разбирается в сигналах здешних мужчин. В России при втором взгляде становилось примерно ясно, что тот или иной тип из себя представляет и, главное, чего от неё хочет. Со здешними мужчинами всё было иначе, она не могла отличить флирт от простого разговора, иногда необоснованно пугалась, а иногда, наоборот, посреди нейтрального общения с незнакомцем вдруг оказывалась в недружеских объятиях, вырывалась и с воплями убегала.

Однажды на набережной её поцеловал банковский менеджер, с которым она согласилась поболтать и как раз обсуждала домашних животных. Как? Почему? Ничто в их беседе не предвещало такого оборота с точки зрения Поль. Она уже знала, что приглашение на кофе на здешнем куртуазном языке означает предложение секса, но с какой стати разговор о котиках привёл к такому результату?

Как-то начала смотреть израильский сериал, ничего не поняла и решила поговорить с приятелем. Сорокалетний Ави приехал из России лет двадцать назад и прекрасно разбирался в местном менталитете, так что после второй серии Поль позвала его в миленькое кафе на улице Бялик (говорят, построенное специально для поэта и его друзей), особо подчеркнув, что на чашку чая, и принялась допрашивать:

— Вот объясни, почему у этой девицы с отцом непросто?

— Так она же полицейская, а он в городе бандит не из последних, мамаш[3] ей сложно!

— А с чего ты взял, что он бандит, я думала, он психический.

— Не, ведёт себя как хозяин, да и видно по окружающим, — для Ави всё было настолько ясно, что он даже не мог объяснить, понятно, и всё.

— Ладно, оставим. А вот муж этой девицы, как он к ней относится? Мне кажется или он на неё забил? — Поль помнила, что муж тревожно зыркал и уныло следовал за девицей, не трогая, впрочем, руками. Сцена секса вообще была идиотская.

— Да ты что, он в ней души не чает, слова сказать боится. Любит её очень, но ему с ней сложно!

— Господи, но с чего ты взял?!

— Так видно же, ну бээмет[4]! — Ави в очередной раз пожал плечами.

Нет, Поль не видела ничего.

В каком-то смысле она очутилась в положении мужчин, которые раньше жаловались, что совершенно не понимают её саму. Только в ранней юности лестно быть загадочной, а потом всё чаще хочется, чтобы тебя хоть врушкой не считали попусту. У неё была забавная психическая особенность, и раньше или позже каждый новый любовник с нею сталкивался: время от времени Поль неожиданно приобретала странный, чтобы не сказать лживый вид. Начинала волноваться, совершать лишние движения, глаза слегка разъезжались в разные стороны, и если её прижимали к стене и начинали расспрашивать, что происходит, могла сползти в коротенький неубедительный обморок.

Кажется, причина была в каком-то вегетососудистом расстройстве, потому что у Поль в этот момент кружилась голова, она плохо соображала, не ориентировалась на местности и просто пыталась найти тихий угол, чтобы отсидеться. При попытке куда-то пойти или ответить на вопросы, Поль честно пыталась сосредоточиться, но становилось только хуже.

И почти все её мужчины не сомневались, что эта странность происходит из-за коварства и направлена на ущемление их бесценных интересов. Нико вот бесился и ревновал.

И теперь Поль узнала, каково это, смотреть на людей без малейшей возможности их понять, даже не догадываясь, что у них на уме, более того, не определять их социальный статус и уровень интеллекта. Как-то на Алленби она особенно остро осознала проблему. Возле лавочки стоял расслабленный чувак и лениво трепался с продавцом — сам длинный, тощий, в растянутой майке и линялых джинсах, грубо остриженное полуседое каре и трёхдневная щетина. Поль всегда нравились именно такие, когда они были ещё не седыми. Но кто это, хипстер пожилого возраста, популярный телеведущий, левый профессор или местный бомж? У неё не было инструмента, чтобы распознать, летом помог бы нос, но в прохладные дни бомжи не пахнут, если не хотят — рядом море, пляжный душ, соцслужбы их обстирывают, да и просто можно украсть чистой одежды из прачечной самообслуживания, пока хозяин запустил сушилку и ушёл пить кофе. Последний понравившийся ей француз из кафе на Буграшов выглядел совершенно так же и он был владельцем того заведения.

Именно поэтому Гай оказался единственным возможным вариантом. Наверное, этот мальчик с обычным для израильтянина именем специально появился, чтобы она почувствовала ниточку, тянущуюся из её арбатской юности в тель-авивскую зрелость. Поль не могла его понять и даже не пыталась, зато когда на неё накатил очередной приступ дурноты, парень отреагировал совершенно нормально: обнял за плечи, пристроил на лавочку и напоил водой из бутылки. Поль, как пришла в себя, восхитилась — надо же, не стал вникать, искать подтексты, заметил неладное и постарался помочь.

Постепенно Поль осознала, что ей нравится с ним всё — гулять, молчать, разговаривать в режиме обмена монологами, трахаться и даже расставаться на площади Бялик: поцеловаться возле пруда, под присмотром жёлтой рыбы с пятном на боку, и разойтись в разные стороны. Это было именно то сочетание лёгкости, свободы и неодиночества, о котором она мечтала, но никогда не встречала.

В постели казалось, что Гай читает мысли, потому что стоило только подумать, как он делал с нею именно то, что она хотела, и при этом никогда бы не посмела попросить вслух. Она любила его неутомимое тело, с длинными мышцами, смуглое и упоительно волосатое. Её совершенно не интересовала гладкокожая юность, зато в густой тёмной шерсти было животное очарование — кладёшь руку ему на грудь, а волосы пружинят и щекочут. Идеальная игрушка для взрослой девочки!

Так она говорила себе, намеренно снижая пафос и лирику. Потому что на самом деле Поль привязалась и очень увлеклась. Но взрослой русской женщине увлечься молодым израильским самцом лишь чуть приличней, чем влюбиться в турецкого аниматора.

В четверг квартирная хозяйка пришла за коммунальными платежами и попыталась что-то объяснить Поль, но та не поняла. Пришлось позвонить Ави и передать трубку. Новость оказалось ожидаемой: городские власти наконец-то определились со сроками сноса её пристройки, и теперь Поль должна в течение двух месяцев подыскать себе новое жильё.

Ещё недавно она бы обрадовалась, не хотелось провести очередное лето в квартире со старым задыхающимся кондиционером, самое время найти что-нибудь новенькое. Но теперь, когда у неё был Гай, Поль не возражала бы некоторое время ничего не менять. «Остановись, мгновенье», вертелось в голове. Она суеверно думала, что тронь сейчас что-нибудь, сдвинь хоть один кирпичик, и хрупкое счастье рассыплется. Работает — не лезь, учат нас программисты.

Даже соседи, от которых она старалась держаться подальше, перестали быть неинтересными чужаками. Певица, к счастью, занималась теперь любовью чаще, чем вокалом — ученик задержался при ней в новом качестве, а она то ли простудилась, то ли перетрудила связки и немного охрипла. Поль сначала злорадствовала, но потом купила на рынке баночку тёмного эвкалиптового мёда и оставила на её пороге. С утра слышала за окном бурное обсуждение, певица долго сомневалась, не отравлено ли, но Дани, как опытный психонавт, предложил рискнуть, попробовал подарок на вкус и признал безопасным. А самое поразительное, что через три дня Поль заметила, как он ставит возле соседской двери новую банку, кажется, с акациевым мёдом.

Джулиен впервые выругался, и Поль чуть не померла от умиления. Она ещё помнила, как его вывозили в прогулочной колясочке, и его первые «има» и «дадди» на смеси иврита и английского. И вдруг он закричал: «Факин шит!», папа изумлённо переспросил: «Что ты сказал, Джулиен?», и он спокойно и чётко повторил: «Факин шит».

Тиква всё ещё ходила тихая, расцветать не спешила, и Поль решила, что затея с кукольником не удалась. Но однажды увидела, как на веранде трое пьют чай, и кукла деликатно стряхивает крошки пирога с колен гостьи. Забавно, что едва мир вокруг стал налаживаться, для Поль наступило время уходить. Возникающие связи густели, как заросли, переплетались и обретали гармонию, а Поль предстояло выбрать, присоединиться или уйти. Поскольку приживаться она не желала, пришлось собирать вещи.

Она не слишком обросла барахлом и прикинула, что двух чемоданов для переезда достаточно. Неспешно начала искать новый дом, а великодушный Ави взялся побыть переводчиком. Этой квартирой он в своё время тоже занимался, принял на себя бремя переговоров с хозяйкой, да так и нёс его до сих пор.

Гала, дама немолодая и суетливая, была тревожна, и потому могла позвонить ему в восемь утра, чтобы выяснить, не выбросила ли жиличка «вещи её покойной матери». Драгоценное наследство занимало отдельный шкаф, к которому Поль не прикасалась, но Гала всё равно навещала его раз в два месяца, в те дни, когда приходила забирать деньги за электричество и воду. А однажды Поль проснулась оттого, что в окно кто-то царапается. Подняла голову и увидела, что сквозь жалюзи в комнату заглядывает взволнованное йеменское лицо. Нет, это была не хозяйка, а её сестра, пожелавшая выяснить, что стало с портретом их покойной матери, висевшим над кроватью в прежние времена. У Галы она спросить не могла, поссорились лет десять назад, а Поль никакого портрета не застала, при ней комнату украшал пейзаж в оранжевых тонах. Начало казаться, что «покойная мать», это какой-то пароль, которого она не понимает. Вздохнуть бы облегчённо, расставаясь с беспокойной семейкой и прочими жильцами, но Поль в кои-то веки пожалела, что не удосужилась ни с кем подружиться. Узнать бы, кто нарисовал тот портрет, кем работает отец Джулиена, что кричит из окна Ривка и на чём сидел Дани, пока не завязал? Вот зачем бы ей, а?

К тому же Поль не понимала, где искать квартиру. Старый центр дорог, следовало углубляться на юг, но Поль слишком любила воздушный меренговый Тель-Авив, тянущийся от моря до Ротшильда — там, где есть колонны, белый камень, нежнейшая эклектика, наивно слепленная из классики, ар-деко, мавританского стиля и скреплённая Ближним Востоком. Человеку-выдумке здесь спокойно, собственная призрачность не так бросается в глаза на фоне сновидческой архитектуры. Во Флорентине многовато жизни и её следов — мусор, граффити, толпы, шум, шабат соблюдают кое-как, а Поль была важна эта еженедельная пауза. И от набережной дальше, хотя это, скорее, плюс. Для обитателя средней полосы жизнь возле моря необычайно притягательна, в ней и романтика, и статус. «До берега метров триста», — упоминаешь небрежно, и тут же становится неважно, беден твой дом или богат, велик или мал. Глаза собеседника подёргиваются дымкой, и он погружается в мечты об алых закатах и золотых рассветах, о штормах и шорохе прибоя, о бодрых утренних купаниях и пробежке и о любви на ночном пляже. Знаем, проходили.

О чём не догадывается мечтатель, так это о вездесущей плесени, которая поражает всё: пищу, одежду, любую вещь, пролежавшую на одном месте несколько недель. Об испорченных сумках и туфлях, о стирке, не сохнущей в доме, несмотря на жару, о солонках, в которые подсыпают рис — иначе соль слёживается и каменеет. И о деньгах, которые приходится проглаживать утюгом, отнюдь не ради магических ритуалов, а чтобы извести всё ту же плесень. И это не говоря о ветрах, сдувающих с балконов шезлонги и цветы. О призрачной угрозе цунами лучше не упоминать — это, пожалуй, взбодрит приунывшего романтика — на берегу недавно расставили предупреждения о том, что в случае чего нужно немедленно удалиться от воды на пятьсот метров. Сама идея жизни в виде гигантской волны, которая всё к чертям смоет, безусловно, соблазнительна, но плесень-то, плесень!

Поль так и не смогла уснуть, пытаясь что-нибудь решить, и перед рассветом не выдержала, выбралась из дома и спустилась к морю. На её глазах ночь начала стираться, будто копоть со стекла, с каждой минутой воздух светлел, темнота распадалась на серый и розовый, а потом сменилась голубым. В пять утра в камнях оказалось много людей, которые плескались в прибое, смеялись, перекрикивались и не беспокоились ни о чём. Разве что грустен был арабский юноша, склеивший русскую блондинку за сорок, которая оказалась слишком пьяной — глядел на неё, как голодный на подпорченную котлету, и прикидывал, можно ли где отъесть, чтобы не стошнило. Уединением и тишиной не пахло — двое суданцев прострекотали мимо, религиозная парочка чинно проплыла, прошли вопящие девушки неопределённо гопнической национальности. Ветер принёс обрывок песни из круглосуточной кафешки — неожиданно густое рычание под рэгги. Поль так удивилась, что вытащила телефон и открыла «Шазам», надеясь и распознать группу. Песню он и правда узнал, но оказалось, что в колонках играет Боб Марли, а гроулом орёт какая-то английская пьянь. Люди очень стараются делать музыку, и у многих получается, но город всё равно миксует лучше.

И Поль подумала, что, наверное, сможет жить и во Флорике, если будет смотреть поверх голов, поверх стен, покрытых граффити, поверх голосов — туда, где небо меняет цвет, где нет ничего постоянного и плотного, где всё временно, а значит, навсегда.

Она могла переехать в конце июня или на месяц раньше, Гала была готова вернуть ей последний чек. Но пока Поль сама не знала, чего хочет, поскорей найти новое место или потянуть время, наслаждаясь мгновением тишины — будто кружевная паутинка повисла между стеблей травы, и прямо сейчас она безупречна, но вот-вот подует ветер.

Поль уже смирилась с тем, что не запоминает людей, а только разговоры и впечатления, но иногда ловила себя на том, что путает виденное с услышанным и прочитанным, и всё вместе — со снами. Иногда слушала кого-нибудь и так хорошо представляла картинку, что потом попробуй разбери, чьими глазами на это смотрела. Или обыкновенный бытовой разговор снился настолько убедительно, что через пару дней его невозможно было отличить от реальности. Изредка удавалось установить подлинность по косвенным признакам: например, когда Машенька за столиком кафе смешно рассказывала о новеньком любовнике, они заказывали кофе с кардамоном, фиолетовое солнце быстро скатывалось за горизонт и закат отражался в начищенном медном кальяне; Поль цеплялась взглядом за этот отблеск, а их стол всё время покачивался, соскальзывая с неровностей золотистой драконьей спины, на которой располагалось всё заведение и весь Яффо.

Всё, кроме этой детали, в том вечере было абсолютно правдоподобным, и потому оставался шанс, что вся её жизнь, вместе с марганцовым солнцем и шатким столиком постепенно сползёт в сны, невозможное станет вполне вероятным, а реальность окончательно сделается недостижима. Поль одолевало предчувствие катастрофы — непонятно, откуда идущее, просто казалось, что она упустила нарастание энтропии, давно не выпалывала баобабы, не чинила стены, не штопала прорехи, и вот-вот всё рассыплется само по себе. И потому сейчас ей хотелось покрепче сесть в плетёное кресло, перелить последний глоток кофе из джезвы в чашечку и дослушать историю прежде, чем дракон вздрогнет, вытянет шею, сбрасывая с себя гладкие жёлтые камни Яффо, и проглотит солнце.

Похожий миг ускользающей гармонии Поль ощущала в Йом Кипур, когда весь мир замирал на сутки, но то глобальное переживание не чета её мелким личным инсайтам. В Израиле это был день искупления и поста, жизнь останавливалась настолько, что не летали самолёты, не ездили автомобили, замолкал эфир и всякая работа была запрещена. Тишина накрывала город около пяти вечера, когда жители приступали к вечерней трапезе, последней перед суточным постом. Поль тогда выходила на улицу и шла по проезжей части, пустой и чистой. Единственным механическим звуком оставался гул кондиционеров и оттого птицы, море и ветер становились особенно близки. Поль шла, и дома склонялись к ней, и темнеющее небо её обнимало, а дорога раскрывалась под ногами, как огромная длиннопалая ладонь.

А потом, конечно, люди появлялись, надевали белые одежды и шли в синагоги или садились на велосипеды и всю ночь и весь день катались по свободным трассам. Тогда Поль спускалась к морю и недолго, но вдумчиво разговаривала с Богом — благодарила и просила, обычно денег и терпеливо её любить. Закончив, возвращалась домой и постилась по-своему, нарушая общепринятый канон, зато следуя собственному: не ела, но пила воду, и писала очередную книжку. В интернет старалась не выходить, отключала уведомления в фэйсбуке и воцапе, хотя сеть всё же не блокировала — для текста надо было регулярно гуглить. Но любое общение решительно пресекала и только в прошлом году оскоромилась, потому что в почту упало письмо и программа показала отправителя. Её бессмертная любовь, её потерянное сердце, её грех двадцатилетней давности, огонь чресел и гастрит желудка, извините за тавтологию, это для ритма. Поль смотрела на заголовок, вспоминала и параллельно думала: «Как неохота». У них за океаном должен быть четвёртый час утра, его обычно в это время отпускает алкоголь, натурально осыпает, как рощу в сентябрь, он грустит, вспоминает про Час Быка и всякое утраченное былое. И это ещё полбеды. А что если там «родная, выезжаю»? Как объяснить, что они постарели и встреча принесёт только стыд и тоску, изгадив всю память, всю ихнюю великую страсть? Не открыть при этом письмо невозможно, и Поль открыла.

«Пол, — писал он, — вот ссылка на магазин, про который я говорил, если понравится, пришлю реферал, скинут процентов двадцать».

Поль подышала носом, понимая, что игнорировать невежливо, всё-таки письмо по делу, он же думает, что отправил неведомому приятелю, который этой ссылки ждёт. Поэтому посопела ещё минут пять и написала, что автоподстановка адресов — зло, а также «гмар хатима това» — хорошей записи в Книге Жизни, обнимаю.

Отослала и ощутила особую паузу на том конце… представила, что он видит отправителя и думает: лицемерная ты сука, сколько можно высасывать эмоции из прошлого века, уймись уже, фасолька моя плесневелая.

Прошло полчаса, в течение которого Поль одним полушарием мозга думала: «Зачееем», а творческое правое меж тем подвывало на манер «Гранатового браслета»:

«Любовь моя, я наконец-то постарела, округлилась и больше ничего не хочу, кроме вещей простых и обыденных — писать книжки и вернуть обратно лет двадцать.

Любовь моя, я тебя совершенно не помню, ты окончательно растворился в шестичасовом солнце нашей прежней любви и пребудешь там «всегда без морщин, молод, весел, глумлив», ровно как и я.

Любовь моя, это единственная доступная нам форма бессмертия, и не потерять её наша главная задача. Поэтому постарайся больше не ошибаться адресом.

P.S. Или хотя бы дай мне полгода, чтобы похудеть и сделать пластику».

И она всё ещё сидела, прижав уши, когда пришёл ответ: «Ох, это да:) Спасибо, и тебе тоже!»

Слава богу, расходимся.

Ох, а когда-то, когда-то. Плакала, болела, горела и таяла, а потом однажды наступил двухтысячный год, Поль завела себе компьютер, интернет, почтовый ящик и первым делом написала ему, тщательно срисовав электронный адрес с визитки: «Учусь писать письма». Отправила, попыталась залезть еще на какой-нибудь сайт, с диалапа получалось плохо, поэтому собралась уже отключиться, но перед выходом зачем-то проверила почту. А там ответ: «Давно пора» — или что-то вроде того.

Как если бы вы полжизни провели в молитвах, а потом ляпнули всуе: «О боже…», и ОН такой, небесным гласом: «Ась?» Ведь помереть недолго от полноты чувств.

И когда стало легко обмениваться словами, боль в её сердце начала угасать, рассасываться, уходить вместе с письмами и текстами. Она записывала её, пытаясь превратить в рассказы, сначала неловкие, потом всё более искусные, выверенные. Раздавала своим персонажам и поэтому её книги любили девочки — устами картонных фигурок боль говорила живым голосом. Иногда Поль думала, что должна написать настоящую правдивую повесть об этой любви, звучащую на одном дыхании, как песня, но потом вспоминала «Адмиралтейскую иглу»: Катя, Катя, отчего ты так напакостила?

«…Ибо после твоей книги я, Катя, тебя боюсь. Ей-богу, не стоило так радоваться и мучиться, как мы с тобой радовались и мучились, чтобы свое оплеванное прошлое найти в дамском романе».

Именно этого не желала Поль и потому не писала, но, не в силах забыть, подпитывала своим прошлым выдуманные истории, крошила, как булочку голубям, и насмешливо думала, что вот же, отлично конвертируется всё, из любого личного ада можно сделать текст и взять за него гонорар.

И всё-таки Джеф существует — и тот, юный, превращённый её усилиями в мифический персонаж, пригодный только для того, чтобы почесать об него сердце во время ПМС; и нынешний, постаревший, чужой, обычный, наверное, чувак на шестом десятке. Седой, полнеющий, с возрастным занудством и какими-нибудь предпенсионными политическими убеждениями, о которых она знать ничего не хотела, но без них у мужчин редко обходится, с повышенным давлением и шаловливой печенью — но Джеф был. Поль иногда сожалела, что не отпустила его тогда, на площади возле метро, ровно в тот момент, когда отвернулась, уходя. Насколько легче и чище была бы её жизнь без всего, пережитого после его отъезда. Если бы сразу решилась забыть, отделить эту часть своей души, поместить её во флакон тёмного стекла и поставить на холод. Тогда бы из неё выросла совсем другая женщина, не эта нынешняя Поль, а более сильная, здоровая и честная, умеющая принадлежать любимому всецело, пока он рядом, но прощаясь — проститься навсегда. Но не вышло, и теперь есть только такая Поль, слишком тревожная, неверная, а если честно, то и психованная маленько, чего уж там. И жизнь получилась грустная, но Джеф в ней был — в памяти, в письмах, зелёным значком в месенджере, аватаркой в инстаграме и редкими, раз в пару лет, лайками.

Каждый раз, видя его в сети, Поль улыбалась. Ничего не писала — после того как уже нельзя сказать «я люблю тебя», все остальные слова смысла не имеют. Но Поль всегда ему улыбалась. Джеф существует, и от этого казалось, что юность не прошла, медленно перерастая в зрелость, а в одночасье рассеялась в холодном январском воздухе, оставив её взрослой и усталой. Быть может, и фасолька не исчезла вся, её как-нибудь можно почувствовать, если оказаться в нужное время в нужном месте и вдохнуть колкий зимний ветер — вдохнуть глубоко, до боли в груди, до обожженного льдом горла, до слёз.

А пока удавалось только улавливать верную ноту и настраивать по ней текст, и в этом ли дело, или удача наконец-то повернулась к ней, но в начале мая написал издатель. Последняя рукопись оказалась настолько удачной, что в книгу Поль наконец-то решили вложить деньги. Предстояла рекламная кампания — интервью, встречи с читателями, съёмки, и для этого Поль надлежало приехать в Москву уже в конце месяца. Проект обещали уместить дней в десять, но её присутствие было необходимо. Таким образом планы определились безо всякого участия со стороны Поль: собрать вещи в чемоданы, оставить на хранение той же Машеньке, если найдёт место, или Ави, и уехать в Москву. Отработать, а потом вернуться и начать поиски квартиры… Если, конечно, стоит возвращаться. Это был отличный повод, чтобы пересмотреть свои желания — точно ли она хочет оставаться немой иностранкой, пусть и в лучшем городе на земле, или пришла пора окунуться в московскую жизнь? Поль пока не стала об этом думать, взяла билет, заказала отель на первое время и подсчитала дни — для Гая оставалось совсем мало времени.

Они виделись дважды в неделю, в среду и пятницу, вместе встречали шабат — чаще всего в городе, гуляя по затихающим улицам. Поль знала, что на Идельсон живёт парень, который выходит на балкон с гитарой и негромко поёт на английском в тот час, когда в домах зажигают субботние свечи. Она знала, что в доме-пагоде на Монтефиори на закате включат подсветку, и забавное эклектичное здание станет таинственным и лёгким. В парке Сюзан Даляль, названным в честь мёртвой наркоманки, сильнее запахнет чубушник и цветущие грейпфруты. Поль показывала Гаю всё, что любила в этом городе, а он, в свою очередь, водил её в клубы «для своих», в студии художников и домашние кафешки, спрятанные во дворах — в те места, которые сама Поль не нашла бы и за десять лет жизни в Тель-Авиве. А потом они неизменно шли к нему, выключали свет и ложились в постель; Поль закрывала глаза и чувствовала, что уплывает, улетает, исчезает, растворяется в сумерках, теряет возраст и память, становясь ветром в его руках, тёплым, ласковым и неуловимым. Вот только ночевать никогда не оставалась, то ли не хотела пугать его своим утренним видом, то ли стеснялась, что захрапит.

…Накануне последней встречи Поль вывозила свои вещи из дома на улице Аронсон, и помогать ей пришёл Ави. Она не сомневалась, что исчезнет так же тихо, как и жила, но соседи вдруг оказались у неё во дворике и устроили страшную суету. Тиква испекла пирог и принесла в подарок, улыбаясь таинственно и нежно, и волосы её вились, мягко спускаясь на плечи. Дани помог донести чемодан до машины, певица неожиданно обняла Поль, прижав её к мягкой груди. Джулиен прокричал: «Бай-бай!» и даже Ривка высунулась из окна и произнесла прощальную речь, которая рассмешила Ави. Когда отъезжали, Поль увидела, что кукольник вышел на веранду и машет рукой на прощанье, марионетка повторяет его жест, а маленькая чёрненькая Мици глядит ей вслед золотыми глазами.

— Что тебе сказала божья старушка, Ави? — спросила Поль. — Она всё время на меня сердилась за что-то.

— Сказала «наконец-то, наконец-то ты нашла мужчину», — усмехнулся он. — Сильно злилась, что тратишь время впустую. Извини, говорит, за горшки, но зла не хватало, что сидишь дома одна и не имеешь семьи, как положено хорошей еврейской девочке.

— Вот ведьма, — восхитилась Поль. — Я думала, Дани хулиганит, а это она клюкой своей орудовала!

На самом деле Поль не могла опомниться от удивления. Казалось, она невидимка, а на самом деле люди прекрасно всё замечали, имели мнение на её счёт и даже успели по-своему привязаться.

Ави забрал её вещи к себе, в его квартире кладовка была лишь чуть меньше, чем прежняя комната Поль. А сама она пошла к Машеньке, та согласилась приютить её на несколько ночей.

Вечером сидели на крошечном балкончике, пили «Ламбруско» и болтали. Розовое закатное солнце окрашивало светлые Машенькины кудри в клубничный блонд, и Поль жалела, что не умеет рисовать — можно бы сфотографировать, но хотелось зафиксировать и свет, и линию, и волшебное состояние «здесь и сейчас». Тель-Авив весь наполнен сиюминутной правильностью, на любом углу с человеком может приключиться уникальное переживание. Солнце отразилось в окне, прошла девушка, нарисованная одним росчерком чёрной туши, алый цветок медленно упал с дерева и опустился под ноги, кто-то заиграл на дудочке в ночи, море вынесло в ладонь гладкую перламутровую ракушку — и всё, ты в говно, как выражалась Поль, сражён ускользающей красотой и готов рыдать.

Разговор тёк неспешно и вроде бы ни о чём, но через полчаса Машенька, потянувшись за оливкой, констатировала:

— Да ты втюрилась в кого-то.

Она не знала про Гая, Поль почему-то не хотела говорить о нём — то ли считала случайной связью, то ли стеснялась. И сейчас она подумала, не рассказать ли, но осознала, что не готова. Мелькнул нелепый страх — вдруг он ей тоже приснился, придумала его, взбесившись от одиночества и недотраха, или, романтично говоря, сочинила себе параллельную реальность, и если облечь историю в слова, окажется, что она несовместима с этим миром. Мелькнёт драконий хвост, вылезет несоответствие, небывальщина, которая покажет Поль, что на самом деле ничего не было. Поэтому она только улыбнулась, а Машенька, настроенная на романтический лад вторым бокалом шипучки, пояснила:

— Молчишь так, будто есть о чём.

А на следующий день было последнее свидание, и Поль спешила на встречу, всерьёз опасаясь, что правда всё придумала. Но нет, он был, и точно такой, как она помнила — живой, горячий, сильный, более реальный, чем весь остальной мир. И потому, когда на площади Бялик у фонтана, он наконец разомкнул объятия, и Поль ускользнула, ей показалось, что и жизнь немножко закончилась. Так, не слишком явно, но что-то схлопнулась. И уже возле Машенькиного дома она отчаянно пожалела, что такая дура — заигралась, ради красоты момента так и не взяла его телефон. Господи, хоть бы в фейсбуке добавила! Немое приключение показалось вычурным идиотизмом, Поль ругала себя и успокоилась только одной мыслью: «я знаю, где он живёт. Если что, приду к нему под окна и буду кричать». В глубине души Поль верила, что не потеряет его. Это было бы обидно, да и трудно в современном мире потерять человека, если он сам того не захочет — слишком много вокруг нас социальных связей. Правда, она не подумала, каково Гаю, который совсем ничего не знал и остался ни с чем, но она вообще редко думала о том, каково это — быть с ней.

В ночь перед отлётом Поль неожиданно для себя сделала то, от чего зарекалась — написала Джефу письмо.

«Время такое, душа моя, что пишешь письма на адреса, забытые лет десять назад. Более поздние — чересчур живые, фейсбук приносит фотографии, и при первом же взгляде понятно, что мне нечего сказать этим отяжелевшим мужчинам, слишком многозначительным для подлинной силы и слишком тревожным для хороших любовников. Да и не станут они слушать эльфа, оказавшегося поддельным — ведь настоящие не стареют и кудри их не распрямляются в отсутствие химической завивки.

Ты же помнишь меня прямоволосой, и пишу тебе я, прежняя, тому, каким ты был в январе, в самый тяжёлый год из всех моих, не считая того, когда мама умерла, а я переехала.

Я опять уезжаю, а ведь почти прижилась. Научилась печь пирожки, поверишь ли. Мама однажды сказала: «Тесто наощупь должно быть как женская грудь», и более никаких рецептов не оставила, но мне, ты знаешь, хватило — каждая женщина учит дочь всего одной вещи, и мне с моей повезло.

Недавно вдохнула ночной воздух, а он горячий. Пришёл хамсин, весна закончилась, вот где горе. После Песаха дождей не жди, Кинерет в этом году не наполнился, а ведь осталось всего полметра. Бедное озеро с пресной водой, жители пустыни вечно его вычерпывают до дна и всё время ждут, что однажды зимой оно всё же нальётся до краёв и тогда откроют дамбу Дгания, чтобы выпустить лишнее. Я надеялась, что это случится скоро, и кто-нибудь меня отвезёт смотреть на воду, которую ждали почти четверть века (последний раз она открылась в 1992 году). Вооот, а потом подумала-подумала, и знаешь что? да ну его нафиг. Плохой был год — ты уехал. Ну и прочее: гайдаровская реформа, когда цены взлетели, Югославию разорвало и многих убили, и в Карабахе столько людей погибло, совок весь переколбасило, Грузия воевала Абхазию, Приднестровье запылало, а главное, Марлен Дитрих умерла. Вдруг не к добру эта Дгания.

Я утром улетаю в Москву. В садике Сюзан Даляль цветут грейпфруты и густой сладкий запах накрывает белую площадь, где не будет меня. И на Бялик я не приду, не поздороваюсь с жёлтой рыбой, у которой тёмное пятно на боку. Но как окажусь в Москве, поеду на Арбат. Не сразу, не в первый день, но поеду обязательно, и пройду его весь, от Арбатской до Смоленки, мимо «Праги», мимо Театра Вахтангова и булочной, снова пройду насквозь, в самый последний раз. А возле аптеки оглянусь и, может быть, увижу нас.

Видишь, у меня большие планы и будущее определено — не этого ли я желала?

Не этого. Я желала никогда не стареть, любить тебя, иметь свой дом и оставаться тощей. Ничего не вышло, ничего.

Вышли, вот видишь, книги, буквы, в которых мы с тобой молоды и прекрасны, как два персонажа Китано — ты со своим мечом, и я твоя кукла с маленькими ступнями, которые помещались на ладонях. Помещаются и сейчас, но не на твоих, и никто из нас о том не жалеет.

Я надеюсь, душа моя, что ты себя помнишь. Меня — не нужно, обязательно помни себя, красивого, худого, любимого, весёлого и всем чужого. Хорошо бы ты остался таким ещё где-нибудь, кроме моей памяти, которая ненадёжна (хотя я всё записала).

С тех пор прошла целая жизнь, в которой я любила только буквы и город, на этот раз взаимно. От нас с тобою в ней не осталось ничего, даже мир, бывший для нас подложкой, рассыпался, иссохла трава — ложе наше, сгорели кипарисы и кедры — стены наши и кровля, шумные базары и площади городов наших опустели, и бесполезно спрашивать стражей, где возлюбленный мой — он в прошлом, и там, где была нефть по восемьдесят, теперь она по тридцать пять.

Поэтому, прощаясь, я тебя не целую, ухожу из твоего сна, нашептав на ухо песенку, из-за которой много плакала тогда, «Tears In Heaven». Проснёшься в слезах, знай, это мои.

Обнимаю длинными руками, ничего не бойся,

Ф.

P.S. Любила. Не забудь — я забыла, а ты помни: очень тебя любила».

Написала и не отправила.

* * *

Москва встретила Поль дождём, прекрасным, щедрым и прохладным, то есть скверной погодой, по местным меркам, но для неё идеальной. В Тель-Авиве уже наступила летняя сушь, и теперь Поль наслаждалась тяжёлыми каплями, мгновенно промочившими её насквозь.

В такси не отлипала от окна, Москва казалось великолепной, даже уродливые окраины были по-своему хороши, потому что просторны и огромны. На Калининском, который Поль так и не научилась называть Новым Арбатом, полыхало столько рекламных экранов, что они, кажется, перекрывали электрический бюджет всего Тель-Авива.

Её отельчик прятался во дворах на Садовом, и она шла, припадая к стенам, как бродячая кошка — всё здоровенное, жуткое и грохочет. Зато номер кошке бы понравился — крошечный до изумления, вмещающий только двуспальную кровать. Расположена она была примерно в метре от пола, так, что к ней вела приступка, где-то внизу ютился столик, и на этом номер заканчивался. Зато в нём имелся свой туалет с душем, вода из которого вытекала за дверь, пропитывая ковролин.

А самая главная фишка номера — голубой потолок, расписанный белыми облаками и ангелами, в центре которого зачем-то прорезали маленькое окно. Поль потратила некоторое время, пытаясь сообразить, чем в конструкции дома вызваны эти архитектурные извращения, не говоря о дизайне, но так и не придумала. И только ночью, когда улеглась на чудовищное ложе, поняла, что находится внутри «секретика». В детстве девчонки делали ямки, выстилали их журнальными страницами с картинками и складывали туда что-нибудь ценное — осколки зеркальца, красивые камешки, хрустальную пробку от графина. Сверху ямку закрывали большим куском стекла, который ещё пойди найди, и засыпали землёй, но так, чтобы оставалось окошко, сквозь которое можно заглянуть внутрь. И когда солнце удачно высвечивало «секретик», он сиял.

С утра ей предстояла встреча с самыми близкими людьми, которые остались у неё в этом городе — с парикмахером и косметологом. Один должен был восстановить её кудри, другой лицо. В Израиле не было спроса на завивку, и за полтора года волосы Поль выпрямились, вернув ей ощущения юности, отнюдь не радостные — вечную борьбу с тонкими прядями, которые не желали укладываться и мгновенно пачкались, так что голову впору мыть дважды в день. Поль забыла об этой каторге с тех пор, как в Москве появилась дорогущая завивка, не портящая волосы, и теперь при случайном взгляде в зеркало её настигал флэшбэк. Только сейчас под гладкой чёлкой было взрослое лицо, и Поль пугалась, будто засыпала девочкой, а проснулась женщиной, и жизнь вся куда-то делась, утекла сквозь пальцы, ничего не исправила, а юность забрала. Хотя нет же, у неё есть Гай, но всё равно она чувствовала, что не нажила ни мудрости, ни опыта, и всякое понимание даётся ей только наощупь. Ступать по тёплому песку, чувствовать, как ветер гладит щёки, осторожно трогать лицо спящего юноши — это она понимала. Понимала запах Мияке, огни, проскакивающие за оком машины, музыку попсовую из колонок, море, шуршащее, как бесконечное дерево дождя — а жизнь нет, не понимала, не знала, и не хотела знать.

А потом московская жизнь понеслась с обычной своей скоростью — галопом, день за днём Поль ходила на встречи, эфиры, выступала в книжных магазинах перед нежными девочками, которых оказалось неожиданно много, и отвечала на их вопросы, стараясь не врать. Они спрашивали о любви, дружбе и о том, что делать, когда тебя никто не понимает, а Поль терялась, потому что не имела готовых решений, и сама, кажется, за всю жизнь ни разу не справилась с дружбой и любовью как следует. Кого и чему она могла научить, если друзья для неё всегда отходили на второй план, когда появлялся мужчина — Поль поднимала на него взгляд и переставала видеть всех остальных. Это как в фотошопе, когда инструментом «блюр» стирают замусоренный фон — мир вокруг единственной фигуры размывается и становится несущественен. Прежняя жизнь осыпалась на глазах, и люди, отработав, уходили в кулисы, а какой-нибудь чувак закрывал солнце и оставался единственным светом — на эту ночь, на месяц, а когда и дольше.

По её меркам выходило, что любовь, которая не разнесла в клочки твою прежнюю жизнь, не любовь вовсе, а так, перепихнуться. Но разве же это правильно? Не оттого ведь, что страсть её настолько сильна, просто нормальные отношения у неё не получались, а выдавать своё увечье за эталон — грех.

«Понимание» же Поль и вовсе считала переоценённым, хотела даже рассказать им про Гая и секс без слов, но вовремя опомнилась, подростки всё-таки, невинные души. Да и тем, кто постарше, она бы не рискнула ничего говорить, безнравственность нынче не в тренде. Ровесники Поль ещё играли по старым правилам — те, кому выпало советское детство и постперестроечная юность, легче относятся к порокам. У её поколения был откат после лживых восьмидесятых, тоскливых и лицемерных, когда все врали всем насчёт морали и нравственности, и в дальнейшем всякое непотребство воспринималось как свобода. Тогдашние юнцы бравировали грехом и продолжают по сию пору отчётливо гордиться аморальностью. А у нынешнего молодняка, напротив, откат после разнузданных девяностых и родителей-трикстеров, они устали от грязи, желают нормы — полюбить друг друга, жениться, родить и окрестить детей, жертвовать на благотворительность, защищать слабых, вести честный бизнес (кстати, что это?). Они не понимают, с чего бы цинизм — это круто, им реально кажется, что хорошо быть хорошим, говорить правильные вещи и делать добро. Зато из хрупких девочек девяностых выросли славные кругленькие домохозяйки с латентной криминальностью в крови, какую ни возьми, такая дерзкая и пожившая под своим халатиком в цветах. Но Поль надеялась, что они не последние розы порока на земле, ещё несколько лет всеобщей цензуры, и нынешние румяные подосиновики тоже пресытятся благопристойностью и расцветут в мухоморы. Она не желала им стать негодяями, но капелька чёрного юмора и нонконформизма ещё никому не вредила.

Терпеливо пережила фотосессию — при нынешних возможностях фотошопа, достаточно только присутствовать в кадре, а дальше уже обработка превратит растерянную неловкую женщину в кудрявую принцессу, пусть и немолодую, но милую. По вечерам писала ответы для интервью, разбиралась с почтой, а потом шла в ближайшее кафе и вместо того, чтобы романтично потягивать белое вино с ломтиком сыра, сжирала огромный чёрный бургер или цыплёнка-корнишона — жадно, как лисица. Точно как раньше, когда приезжала в Тель-Авив и питалась вредной едой, потому что «в путешествиях не толстеют».

Во время одного из таких варварских ужинов ей позвонили, на экране высветился незнакомый номер, но Поль уже привыкла, это могли быть пиарщики, которые в издательстве менялись так часто, что не имело смысла записывать их телефоны. Быстро проглотила кусок мяса и сказала: «Даааа» сытым голосом. На том конце был какой-то мужчина, который после паузы произнёс её имя, сообщил, что это он, и замолчал. Поль доброжелательно подбодрила: да, я слушаю. «Типа не узнала», — хмыкнул он, и тут она, конечно, сообразила.

Нико наблюдал за её фейсбуком с фэйкового аккаунта, поэтому знал о приезде в Москву, а чтобы она не сбросила звонок с его номера, не поленился вытащить симку из планшета. Но Поль, наверное, ответила бы в любом случае, потому что, оказывается, совершенно забыла, почему злилась на него, и даже обрадовалась. Нет, суть конфликта она помнила, но теперь казалось, что гнев её был не слишком адекватен его проступку. Ну расстались, ну нашёл кого-то — жизнь продолжилась. Так что она легко согласилась повидаться. Скажем, в понедельник, вечером. К тому моменту рекламная горячка должна закончиться.

Правда, чуть позже Поль обнаружила, что не так уж безразлична к будущей встрече — в следующие дни она перестала обжираться на ночь и ещё разок навестила косметолога. Та, будучи по первой профессии неврологом, принимала Поль в разных удивительных местах — например, в раковом корпусе платной московской клиники, в которой у неё был кабинет физиотерапии. Необычайно тихое и спокойное место, а главное, процедуры там обходились Поль дешевле, чем в салоне красоты, где расчёт шёл через кассу. Она лежала, чувствуя, как лицо покрывают холодным гелем, массируют микротоками, подкалывают тут и там; слушала, как переговариваются между собой медсестрички, то и дело забегающие в кабинет: «Мужчина из восьмой? А увезли, захлебнулся ночью. Бельё смени». Косметолог успокоительно пояснила:

— Не обращайте внимания, отёк лёгких так по-простому называют.

И Поль не обращала, смерть не имела к ней никакого отношения, и не могла иметь. Смерть — это для других, а она пока слишком живая, чтобы беспокоиться. Её поражала граница, возникающая вокруг тех, кто внезапно заболевает. Только что болтали с подругой о чём попало, и вдруг она тихо говорит: «У меня нашли…», и ты уже не можешь трепаться о мужчинах, платьях и сплетнях. Кажется, теперь нужно только вполголоса справляться о здоровье и аккуратно помогать, ставить цветы на столик возле кровати и сбегать через час. Может она, подруга, не хочет «о душе», ей бы ещё всего этого смешного, разноцветного и мелкого, но что-то отделило её от живых и мешает приблизиться. Похоже, это страх — хочется верить, что там, возле смерти, не такие люди, как мы. С нами-то — обычными, без невидимых смертных печатей, — этого не произойдёт. С нами и с теми, кто любим.

Поль вспомнила Гая — он не то что живой, он — жизнь, как она может прекратиться и не быть? Разве только в старости, когда исчезнут желания, останутся одни потребности, а цели сведутся к необходимости дойти от кровати до туалета и не упасть. Интересно, в какой момент она, Поль, со всеми своими тревогами и амбициями свернёт на путь к дементной старушке, и успеет ли она осознать этот момент. Или правильнее спросить, успела ли?

Да ну, блин, надо было, в самом деле, ехать в салон.

…Встречала Нико на Курском вокзале, за турникетами — сама предложила неизвестно зачем, а теперь стояла, как дура, а мимо сновали люди с сумками, то и дело её задевая. И только потом поняла, что скучает. Незачем стало ездить в Подмосковье, маминой квартирой успешно распоряжается агентство, а ей, оказывается, не хватало горького железнодорожного воздуха и металлического женского голоса: «Электропоезд “Москва — Петушки” отправляется из десятого тупика». А ещё сообразила, что высматривает не долговязую фигуру Нико, а девчонку в юбке-ламбаде и белых туфельках на шестисантиметровых каблуках. Но та всё не шла, и когда появился Нико и повёл её к Атриуму, Поль некоторое время оборачивалась на стеклянные двери. Нет, не приехала.

Он, конечно, ничего, не заметил, увидел только её волнение и принял на свой счёт. Нико был из тех мужчин, которые считают, что переспав однажды с женщиной, навсегда получаешь ключ к её спальне. Старая любовь не ржавеет и всё такое. И теперь, усевшись за столик итальянской кафешки, Нико заговорил снисходительно и чуть недовольно. Поль выбрала это место потому, что любила тамошние фисташковые эклеры, а о цене не подумала — после Тель-Авива средний московский счёт вызывал умиление. О том, что Нико вечно экономит, она забыла, и вспомнила, когда он принялся бурчать, рассматривая правую сторону меню:

— Три евро за чашку кофе! Да вся пачка столько стоит, поехали ко мне, я в сто раз лучше сварю!

— Но я не хочу кофе через полтора часа, — пожала плечами Поль. На самом деле с языка едва не сорвалось: «Не ной, я заплачу», но вовремя опомнилась.

Едва занесла нож над эклером, Нико откинулся в кресле и начал допрос:

— Ну что, наелась иммигрантской жизни? И как тебе среди евреёв? На родинку рвануло?

На самом деле он действительно скучал по ней и был безумно рад, когда она приехала и согласилась повидаться. Но сейчас видел её, такую спокойную, слегка загоревшую и вполне довольную жизнью, и раздражение в нём нарастало. Она серьёзно думает, что можно вот так пропасть на полтора года, а потом как ни в чём ни бывало вернуться и начать всё сначала?

Поль было расстроилась, а потом опомнилась и наблюдала за ним с весёлым изумлением. Она умудрилась смотаться в другую страну, написать пару книжек и сотню колонок, встретить Гая, в конце концов, а он даже старую майку не выбросил, всё та же, с мордой волка на груди. И серьёзно думает, что их роли остались прежними — виноватая Поль и бесценный Нико, вольный казнить и миловать.

Она рассматривала его лицо, видела брезгливую складку у губ, слушала сварливый голос и так погрузилась в размышления, что совершенно потеряла нить разговора. Нико увидел её расфокусированный взгляд и решил, что девушка поплыла, пора переходить к решительным действиям. Протянул руку, чтобы погладить по щеке — она сразу таяла, когда он трогал её лицо, но Поль от неожиданности шарахнулась и отмахнулась вилкой. Так и не научилась есть левой и обходилась с приборами по-американски: сначала нарезала еду на кусочки, а потом перекладывала вилку в правую руку. «Иначе мимо рта проношу», — объясняла она, и Нико это раньше забавляло. А теперь она дёрнулась, небрежно извинилась и помахала официанту.

— У меня карточка, я заплачу, а ты оставь чаевые, — сказала она.

Нико из принципа заспорил: пятнадцать минут два кофе несли, хрен им, а не чаевые за такое обслуживание, но потом сдался и принялся выгребать из карманов мелочь. Поль вздохнула, положила сто рублей поверх чека и встала из-за стола. Когда вышли на улицу, Нико было потянул её в сторону вокзала, но Поль остановилась, потыкала в телефон и улыбнулась:

— Извини, я на такси, через три минуты придёт. Страшно рада была повидаться, ты замечательный.

— А ты буржуйка совсем, раньше всё больше на метро каталась.

— Буржуйка — это печь, а я просто спешу очень.

— М-да, жёстко с тобой жизнь обошлась, злая стала, — с сожалением сказал Нико.

Он до последнего не верил, что она смоется, но тут возле них притормозило такси, и Поль нырнула в машину, захлопнула дверцу и помахала ему через стекло.

«Ишь ты, сука какая».

Поль и правда предпочитала метро, но сейчас хотела исчезнуть без объяснений. В конце концов, было ведь месяца три или четыре, когда она его по-честному любила. Ладно, полгода. И хотя бы ради этого не стоило его обижать.

Поль доехала до Александровского сада и медленно пошла по Воздвиженке вниз, на Калининском спустилась в переход и сразу возле «Праги» свернула на Арбат.

Она прошла его насквозь, как и обещала, и никого не встретила, кроме тёплого июньского вечера. У неё было много свободы сейчас, Поль всей кожей чувствовала ветер возможностей, который дует для всех и всегда, в любую минуту жизни, но ощутить его почти невозможно, потому что есть множество ограничивающих стен, у каждого свои. Сдерживают обязательства, недостаток сил, таланта, денег, красоты, образования, здоровья и прочие обстоятельства, которые крепче железа и тяжелей камня. Но именно сейчас Поль знала, что её стены стали проницаемы и у неё есть выбор. Можно остаться и ещё раз попытаться быть успешной на московской литературной ниве. Можно уехать, выучить, наконец, язык, чтобы птичий щебет наполнился словами и смыслами, найти несложную работу, позволяющую жить просто, но бестревожно. Или медленно стариться, превращаясь в полубезумную средиземноморскую старуху с полусотней медных браслетов на обеих руках. Ах, да, можно наконец-то выйти замуж и начать почти совсем новенькую жизнь с чистого листа. Нельзя только увидеть ту девочку, что бежит по Арбату навстречу своей бесконечной любви, бежит, не оглядываясь, почти не касаясь земли, и не может остановиться.

А ночью Поль разбудил сигнал воздушной тревоги. Услышала рёв сирены, и первая мысль была: «Ну твою же мать, и сюда дотянулись». Уехала, называется, с Ближнего Востока. И только через полминуты, не меньше, Поль сообразила, что орёт приложение в её телефоне — «Цеве адом», «красный свет», оповещающее израильтян о ракетах. Поль настроила его так, чтобы оно срабатывало, когда Тель-Авив начнут обстреливать, а то вдруг не услышит настоящую сирену, пропустит самое интересное. И вот теперь оно вопило, пока Поль судорожно отключала звук. Понадеявшись, что не поставила на уши весь отель, села в кровати и стала листать новостные израильские сайты. Примерно через полчаса узнала, что в Тель-Авиве имело место ложное срабатывание системы.

А потом как-то случайно зашла на сайт «Аэрофлота» и взяла билет на послезавтра, на среду.

Её издательские дела были закончены, последнего дня хватило, чтобы подобрать хвосты и купить подарки для Машеньки и Гая, небольшие, в ручную кладь. Ави она собиралась привезти «Белугу» из дьюти-фри, для Машеньки — театральную помадку с цукатами. С Гаем было сложней, но тут кстати вспомнилась его анкета на сайте знакомств — авторское кино и книги, — так что она отправилась на Тверскую и в магазине «Москва» нашла альбом фотографий Нобуёси Араки, на удивление не слишком дорогой и весом даже меньше килограмма. Не вполне кино, конечно, зато на английском. Там была прелестная серия фотографий его жены, где сначала она, юная, спит на дне лодки, а в конце умирает от рака у него на руках. Поль подолгу смотрела на эти фото, пытаясь разглядеть, где прошла граница, отделившая нежную сексуальную девчонку от той, что лежит в чистой смертной постели, слишком белой и неизмятой для живых.

Зашла в «Zara» за свежей футболкой и удостоилась комплимента от продавца: «Вы так… необычно одеты». Осмотрела своё платье со сложно скроенным подолом, десяток медных браслетов на руке, тупоносые ботинки, и оправдалась: «Я из Тель-Авива». Отошла и рассмеялась, вспомнив, как объясняла свои странности соученикам на курсах иврита: «Я из Москвы». Теперь всё сошлось и для всего у неё есть объяснение. Она не отсюда и не оттуда, дом её там, где согреется сердце. Возле булочной на Арбате, возле пруда с кувшинками, в садике, где чубушник, у воды.

Бывают народы-переселенцы и народы-кочевники, когда они встречаются в пути, то и не отличишь, и те едут, и эти. Но разница в том, что у переселенцев дом есть, пусть он покинут или они к нему возвращаются, или собираются строить новый. Они в пути временно, даже когда это время растянулось на пару тысяч лет — у евреев был дом и в годы рассеяния.

У кочевников существует только идея дома, а его самого не будет, пусть они и отстроятся где-нибудь, и осядут. Поль любила рассматривать фотографии цыганских хором, это же в чистом виде идея, и живой человек туда неловко вписан. Сидит себе в уголке и не совсем понимает, как этим пользоваться, пусть и всё у него, как у людей. Вещей много, ни одна из них ему не нужна, просто положено для достоверности. Уют не получился, хотя всё вроде собрано для него. Удивляется каждый раз, когда по адресу его находит письмо или посылка — я что, серьёзно тут есть? По-настоящему живёт, пока в путешествии, а если зачем-то застрял на одном месте, ведёт себя странно: готовит всякую быструю дрянь, много врёт на непонятном языке, открывает дверь наружу, помолившись на всякий случай — никогда точно не зная, Тель-Авив там, дождливая Москва, Солнцево в снегах или другая неведомая земля, горящая под ногами. Одет тоже кое-как, потому что ни в чём не уверен, господин он или нищий, приехал или всё ещё в пути, молод или остепенился, жив или сам себе снится, задремав по дороге из одного мира в другой.

…В последний вечер Поль бродила по улицам и слушала голоса. Так странно понимать каждое слово, замечать сценки, за которыми скрываются сюжеты — банальные, но такие ясные. Парень стоит под окном и кричит приятелю: «Слушай, я тут бывшую встретил. Пошли бухать?!» Потом видит Поль и провожает заинтересованным взглядом, а друг сверху комментирует: «Вооот, а я о чём? Полно баб-то. Ой, извините, девушка. Девушек, я говорю… А не хотите познакомиться?»

У метро статная женщина страстно и едко говорит мужчине: «Искренности захотел? Ииииискренности, значит? Да гааавно ты после этого!», а он только гуще заливается краской.

Ветхая, но вполне разумная старушка останавливает Поль посреди улицы, чтобы поговорить о том оттенке синего, который в данный момент показывают на небесах.

Мужчина, по грубому седому затылку судя, под пятьдесят, быстро и крепко целует женщину, не красавицу, но лет на пятнадцать моложе. Куда попало, в щёки, в губы, в глаза, и она только коротко поворачивает голову, чтобы не угодил в нос, — в нос неприятно. И в том, как она напрягает шею и чуть отстраняет лицо, вся история их нелюбви.

Нужно возвращаться туда, где живёт её сердце, но как же быть с голосом города, с ясностью его посланий и этой чёртовой берлинской лазурью в разбеле — вот как это сказать на иврите? И бывает ли вообще в Тель-Авиве такое небо?

В аэропорт приехала за три часа, быстро прошла все формальности и отправилась гулять по магазинам и кафешкам, но ничего не купила, кроме подарочной водки, а потом вдруг нашла безымянный прилавок с едой и в необъяснимом порыве взяла огромный трёхэтажный сэндвич. Уже доедая, поняла, что совершила ошибку, и начала быстро перемещаться в сторону ближайшего туалета. Успела.

Потом, рассматривая побледневшую физиономию в зеркале над раковинами, вспомнила Джефа и развеселилась — вот оно, прощание с родиной. Да, не то что у Огиньского.

И едва подумала, как в голове зазвучали прелестные гордые звуки, имеющие на неё то же влияние, что и полунинская миниатюра «Пальто». На том месте, где клоун просовывает руку в рукав и поправляет на себе шарф, из глаз Поль неизменно изливались неудержимые слёзы какого-то механического характера. Вот и с полонезом то же самое. Но в нём, кроме печали, было такое торжество, что Поль всякий раз немедленно вытирала глаза, выпрямлялась и принималась танцевать. И теперь прямо в туалете нашла на ютюбе ролик и начала гарцевать, как горделивый пони.

И, делая очередную фигуру полонеза (как она его себе представляла), подумала, что камера наблюдения сейчас видит маленькую женщину, которая царственно поворачивает голову, поводит руками и вышагивает, а потом замирает, кланяется и сморкается в туалетное полотенце.

Испугалась, что снимут с рейса и сдадут в психушку, но тут объявили посадку, и Поль улетела без приключений.

Когда самолёт набрал высоту, наконец-то задалась вопросом, что происходит. Какого чёрта она, ещё три дня назад не имевшая никаких планов, кроме переезда в более приличный отель, вдруг сорвалась с места и помчалась в Тель-Авив. Нет, она и раньше пыталась это понять, но только здесь, в воздухе, между двух миров, в отсутствие интернета, звонков и сообщений, смогла подумать и осознать: соскучилась. И летит не куда-нибудь, а к мальчику своему, Гаю, который отсюда, с высоты десяти тысяч метров, полностью её устраивал. Страхи, связанные с его молодостью и собственными её несовершенствами, стали невидимы, а ровное тепло, которое он дарил, Поль чувствовала и здесь. Она была влюблена, вот что. Именно так это называется — не просто желание, свежий мальчик и излёт фертильности, — она снова влюбилась, и это следовало признать. Какая разница, сколько ему лет, детей им вместе не обрезать, не знакомиться с родителями, ничего не объяснять друзьям. Они были только вдвоём друг для друга, в разряженном воздухе, всегда весеннем, прохладном воздухе её бессмертной юности.

Всю дорогу в ней крепло единственное желание, ведущее её, как стрелку компаса — прилететь, ворваться в город и сразу же бежать в Сарону, туда, где, может быть, ждал Гай. Поль представляла, как увидит его лицо, по обыкновению задумчивое, как он поднимет глаза и засветится — он умудрялся сиять от любви откровенно, будто пятнадцатилетний. Раньше ей становилось неловко в такие моменты, это ведь всё равно что ребёнка обманывать. Но теперь она и сама была не старше и летела на его огонь не жадной тёмнокрылой нечистью, а такой же безмозглой искрой, чтобы слиться с его светом и сделаться неразличимой. Она больше не боялась и не стыдилась, что теряет голову от его запаха, что её главный наркотик — морская соль, слизанная с загорелого плеча. Она любила его, потому что любила жизнь, разве же это грех. Вдруг до головокружения захотелось ощутить, как его губы становятся прохладными перед оргазмом, а тело горит.

Едва дождалась посадки и разблокировки дверей, кивнула стюардессам и вошла в коридор, отмеченный красными следами, ведущими в противоположную сторону. Надписи на стенах, впрочем, гласили: «Вэлком ту Исраэл». Миновала контроль, багажа у неё не было, поэтому сразу поспешила к электричкам — следующая отходила вот-вот. Обычно она приезжала на самую южную станцию Тель-Авива и от неё шла на север, медленно проходя сквозь город, здороваясь и узнавая. Но сейчас, садясь в вагон, понимала, что нет времени для неспешной прогулки, нужно проехать чуть дальше, на остановку возле Сароны, и тогда она точно успеет к десяти, а то и пораньше. Гай, если он там, дождётся. Нет, никаких «если» — он там и дождётся. И тогда она скажет на чёртовом английском, что очень спешила к нему. Поль попыталась составить фразу на иврите, но слова попадались неловкие, не ложились на язык, и она подумала, что скажет просто: «Душа моя, я вернулась», на это её знаний хватит. И поцелует. А потом сразу — сразу! — запишет его телефон. А потом… и тут она делала монтаж, перескакивая через несколько сцен, и представляла, как осторожно укладывает голову к нему на грудь, прижимается щекой и замирает, слушая его быстрое счастливое сердце.

Встреча, которую она воображала раз за разом, была более плотной, чем окружающая жизнь, и дорога пролетела незаметно. Хотя рюкзак, отягощённый Араки и «Белугой», порядком натирал плечи, Поль не смогла усидеть, и уже стояла в тамбуре, когда объявили станцию «а-Шалом», и как только двери открылись, выскользнула на перрон, запрыгнула на эскалатор и поехала наверх.

Вокруг, как всегда, было много военных и полиции, но Поль давно не боялась людей с оружием и почти не замечала их. Она выбралась на улицу, быстро пошла к Сароне, и все светофоры нарочно придерживали для неё зелёные огоньки, открывая дорогу. Пару раз её напугала сирена скорой, мигалки встревожили красными и жёлто-голубыми сполохами, но Поль вспомнила их название, «чакалака» — нельзя же всерьёз беспокоиться из-за предмета с таким дурацким именем. На ходу включила покемонов, увидела манок на одном из покестопов и улыбнулась. Она и не сомневалась. Поль шла по этой второй карте, и мир вокруг немного смазывался, зато она отчётливо видела стрелочку, ведущую к Гаю. Она знала, что как только они встретятся, все её реальности, все сущности сольются и обретут целостность, закончится время рассеяния и начнётся обыкновенная долгая счастливая жизнь.

Обычно к десяти, если в будни, Сарона постепенно пустела, но сегодня людей было больше обычного, и чем ближе к хипстерскому рынку, тем плотней становилась толпа, и военных, полицию и врачей уже стало невозможно не замечать, но Поль всё ещё не хотела их видеть — никого, кроме Гая. И не хотела слышать никого, кроме него, чтобы он снова сказал «любовь моя», как умел он один, не боясь и не торгуясь — а точно ли это любовь? Да, точно.

Но в уши лезли слова, которые она зачем-то понимала — теракт, стрельба, раненые, мёртвые… Она ведь не хотела, ни одного из этих слов не желала знать. А птичка-радость, с самого утра певшая у неё в груди дурным голосом, наоборот замолчала, и Поль навсегда запомнила мгновение, когда песенка оборвалась.

Она прибавляла и прибавляла шагу, потом не выдержала и побежала, но время, до этого момента несущееся вскачь, вдруг замедлилось и стало вязким. Ей показалось, что даже рюкзак на спине потерял вес и не мешает, и она летит длинными прыжками, как гепард, но почему-то почти не движется; зато дракон просыпается и земля подрагивает под ногами, сползая с гибкого золотого хвоста с тёмным пятном на боку; и возлюбленный город медленно осыпается в бездну, а с запада идёт высокая мутная волна, смывающая пыль, жару, картонные домики, покестопы и саму жизнь, как неудачную акварель. Но даже это медленное время заканчивается, и она видит, как из дверей кафе выносят носилки, одни, другие, четвёртые, а она всё летит и летит им навстречу и не может остановиться, и никогда не остановится.

…Ты проснёшься под утро (на спине, — слёзы,

Как в детстве, натекли в уши)

И, вытирая их рукой, обнаружишь на ладони

Маленького — несколько палочек, кружок головы, улыбка —

Нарисованного шариковой ручкой пилота. И это

Будет значить не что иное,

Как то, что парашют таки раскрылся вовремя, моя голубка.[5]

02.07.2020 — 10.01.2021. Тель-Авив

Благодарности

Спасибо тем, кто читал эту книгу и сопереживал героям.

Если вам важно, то в теракте, случившемся в Сароне 8 июня 2016 года в 21:26, пострадали двадцать человек, не выжили четверо, но среди убитых не было юноши по имени Гай.

Единственный персонаж, о котором следует горевать — жёлтый кои с тёмным пятном на боку. В прошлом году он умер естественным образом. Ему и посвящается эта книга. Ему и тебе.

Примечания

1

Мазаль — счастье, везение, судьба.

2

Эксит — моя бывшая.

3

Мамаш — действительно

4

Бээмет — конечно.

5

Стихотворение на стр. 5 и 254 Сергея Круглова.

Content

Марта Кетро
Рассеянная жизнь

1. <Поль>

2. <Фасолька>

3. <Поль>

Благодарности

Примечания