Сара Гэй Форден

Дом Гуччи. Сенсационная история убийства, безумия, гламура и жадности

Посвящается Джулии

Sara Gay Forden

THE HOUSE OF GUCCI:

A SENSATIONAL STORY OF MURDER, MADNESS, GLAMOUR AND GREED

Copyright © 2001, 2000 by Sara Gay Forden.

Cover design by Bradford Foltz

© Борисова М.Э., Белолипцев М.С., перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

Глава 1. Одна смерть

В половине девятого утра понедельника, 27 марта 1995 года, Джузеппе Онорато сметал листья с дорожки перед зданием, в котором работал. Тем утром он явился в восемь часов, как и каждый рабочий день, и его первой задачей было открыть две большие деревянные двери здания на Виа Палестро, 20. В четырехэтажном здании в стиле Ренессанс располагались квартиры и офисы, и находилось оно в одном из самых щегольских районов Милана. Через дорогу, среди высоких кедров и тополей, раскинулись ухоженные газоны и извилистые тропки Городского сада – оазиса зелени и спокойствия среди городского смога и толчеи.

За выходные теплый ветер прошелся по городу, расчистив извечное облако смога и сорвав с деревьев последнюю сухую листву. Тем утром Онорато обнаружил, что дорожка перед зданием усыпана листьями, и бросился подметать их, прежде чем люди начнут заходить и выходить. Военная подготовка внушила Онорато сильное чувство долга и стремление к порядку, хотя и не сломила дух. В пятьдесят один год он был всегда опрятно одет и ухожен, аккуратно стриг свои белые усы и редеющие короткие волосы. Он приехал из Кастельдачча на север, как многие сицилийцы, в поисках работы и новой жизни. Отслужив четырнадцать лет в младшем командном составе, Онорато ушел в отставку в 1980 году и решил осесть в Милане, где несколько лет занимался случайными подработками. Швейцаром на Виа Палестро он устроился в 1989 году и теперь ездил на работу из северо-западной части города, где находилась их с женой квартира, на небольшом мотороллере. Это был спокойный человек с ясными синими глазами и приятной застенчивой улыбкой, и дорожку перед зданием он держал в безупречном порядке. Шесть отполированных до блеска ступеней из красного гранита, к которым вел внушительный парадный вход, сверкающие стеклянные двери и сияющий каменный пол фойе – во всем отражалось усердие Онорато. В глубине фойе у него была маленькая застекленная кабинка со столом и стулом, но он редко там находился: предпочитал все время трудиться. В Милане он никогда не чувствовал себя спокойно: город давал ему работу, но почти ничего больше. Онорато ощущал на себе предвзятость, которую жители севера испытывали к meridionali, то есть южанам, и одного взгляда хватало, чтобы его задеть. Он не вступал в споры и подчинялся вышестоящим, как его научили в армии, но головы никогда не склонял. «Я ничем не хуже других, – считал Онорато, – даже богатых или из влиятельных семей».

Подметая дорожку, Онорато поднял взгляд и заметил прохожего на другой стороне улицы. Он уже видел этого человека с утра, когда открывал парадные двери. Тот стоял возле маленькой зеленой машины, припаркованной поперек улицы, лицом к Городскому саду, напротив здания, где работал Онорато. Обычно машины выстраивались рядами на обочине Виа Палестро – улицы, на которой оставалась одна из последних бесплатных парковок в центре Милана. Машины здесь парковались под углом и лицом к обочине. Время было раннее, других автомобилей еще не было. Внимание Онорато привлек номерной знак: он болтался почти у самой земли.

«Интересно, – подумалось Онорато, – что этот человек делает здесь так рано?»

Чисто выбритый и одетый в приличное светло-коричневое пальто, мужчина все время смотрел в сторону Корсо Венеция[1], будто ждал кого-то. Рассеянно пригладив собственную редеющую шевелюру, Онорато не без зависти отметил густые волосы незнакомца, темные и волнистые.

С тех пор как в июле 1993 года на их улице взорвалась бомба, приходилось быть начеку. Взрыв машины, напичканной динамитом, потряс город, забрав жизни пяти человек и оставив от Павильона современного искусства лишь пыль, цемент и стальные балки. Тем же вечером еще один взрыв прогремел в Риме и ударил по Сан-Джорджо-ин-Велабро, базилике в историческом центре города. Позднее выяснилось, что эти взрывы связаны с еще одним, более ранним, произошедшим во Флоренции, на Виа деи Джеоргофили: тогда тоже были убиты пять человек и еще тридцать – ранены. Кроме того, взрыв уничтожил несколько десятков произведений искусства, которые хранились в здании. Это происшествие оказалось связано с главой сицилийской мафии, Сальваторе Риина по прозвищу Тото, которого незадолго до того арестовали за убийство Джованни Фальконе, главного следователя по делам мафии. Риина приказал подорвать несколько ценнейших культурных памятников в Италии, чтобы расквитаться за свой арест. В итоге его осудили и за убийство Фальконе, и за взрывы; сейчас он отбывает два пожизненных заключения. DIGOS, оперативная полиция Италии по противодействию терроризму, опросила всех portinai, то есть портье, в Виа Палестро. Онорато сказал им, что в тот день видел подозрительный фургон у ворот парка. С тех пор он держал в своей кабинке блокнот и делал записи обо всем, что замечал необычного.

– Мы ведь глаза и уши квартала, – говорил он своему сослуживцу, который часто заходил на чашку кофе. – Мы знаем всех прохожих, это наша работа – наблюдать.

Онорато развернулся и потянул на себя правую створку дверей, чтобы смести из-за нее последние листья. Зайдя за полуоткрытую створку, он услышал, как кто-то быстро прошагал по лестнице, а затем знакомый голос окликнул его:

– Buongiorno![2]

Обернувшись, Онорато увидел, как Маурицио Гуччи, владелец офисов на первом этаже, с неизменной бодростью взлетает по лестнице, взмахнув полами пальто.

– Buongiorno, Dottore[3], – улыбнулся Онорато в ответ и приветственно поднял руку.

Он знал, что Маурицио Гуччи принадлежит к знаменитой флорентийской семье, основавшей компанию по торговле предметами роскоши под своим именем. В Италии имя Гуччи всегда связывали с изяществом и стилем. Итальянцы гордились своей творческой натурой и многовековым мастерством, и имя Гуччи, наряду с Феррагамо и Булгари, неизменно означало качество и искусную работу. Кроме того, именно Италия подарила миру величайших дизайнеров, таких как Джорджо Армани и Джанни Версаче, – но фамилия Гуччи была известна уже много поколений, задолго до того, как родились эти знаменитые люди. Маурицио был последним из рода Гуччи, управлявшим семейным делом: двумя годами ранее он продал бизнес своим финансовым партнерам, которые планировали вывести фирму Гуччи на биржу. Оставив дело семьи позади, весной 1994 года Маурицио открыл собственную контору на Виа Палестро.

Жил Гуччи неподалеку, в собственном палаццо на Корсо Венеция. На работу он каждое утро ходил пешком и появлялся примерно с восьми до полдевятого утра. Иногда он отпирал входные двери своим ключом и поднимался наверх еще до того, как Онорато открывал тяжелые деревянные створки.

Онорато нередко воображал себе, каково это – быть Гуччи. Маурицио был богатым и привлекательным молодым человеком, и возлюбленная его была красавицей: высокой, стройной блондинкой. Она помогала Гуччи обставить офисы на первом этаже (в Европе так принято называть второй) антикварной китайской экзотикой, диванами и креслами в щегольской обивке, цветистым текстилем и дорогими картинами. Она часто навещала Гуччи во время обеда – в костюмах от Шанель и с безупречно уложенными белокурыми локонами. Эти двое казались Онорато идеальной парой с идеальной жизнью.

Стоило Маурицио Гуччи дойти до верхней ступеньки и шагнуть в фойе, как Онорато увидел в дверном проеме темноволосого мужчину. Этот человек поджидал Гуччи, осенило его. Почему только он остановился у подножия лестницы, там, где заканчивался широкий коричневый ковер и начиналась дорожка из серой ткани, закрепленная на каждой ступени медными рейками? Гуччи не заметил, как незнакомец остановился за его спиной; тот не окликнул его.

На глазах у Онорато мужчина распахнул пальто и выхватил пистолет. Он выпрямил руку, направляя дуло в спину Гуччи, и начал стрелять. Онорато стоял всего в паре шагов от него – неподвижно, с метлой в руках. Потрясенный, он был не в силах остановить нападавшего.

Прогремели три быстрых глухих выстрела, один за другим.

Окаменев от ужаса, Онорато мог лишь смотреть. Он видел, как первая пуля пробила пальто Гуччи над правым бедром. Вторая вошла прямо под левое плечо. Онорато заметил, как всякий раз в клочья разлеталась верблюжья ткань пальто Гуччи в том месте, куда в нее попадали пули. «В кино в людей стреляют совсем не так», – подумалось Онорато.

Гуччи обернулся, пораженный, и непонимающе взглянул на стрелявшего, явно не узнавая его, а затем уставился прямо на Онорато, точно спрашивая его: «Что происходит? За что? Почему я?»

Третья пуля задела его правую руку.

Гуччи со стоном сполз на пол, и убийца всадил последнюю, фатальную пулю ему в правый висок. Взглянув на пистолет, Онорато увидел на стволе длинный глушитель. Посмотрел на руку, сжимавшую оружие, – на длинные, холеные пальцы, на ухоженные ногти.

Мгновение, которое показалось вечностью, Онорато смотрел убийце в глаза. А затем услышал собственный голос:

– Не-е-ет! – вскрикнул он, отпрянув и вскинув левую руку, точно пытаясь сказать: «Я тут ни при чем!»

Убийца дважды выстрелил прямо в Онорато, а затем развернулся и бросился за дверь. Онорато услышал звон – это звякнули о пол гильзы.

«Поверить не могу! – подумал он. – Боли совсем не чувствую. Я и не знал, что это не больно, когда в тебя стреляют. – Ему стало интересно, больно ли было Гуччи. – Значит, так все и кончится. Значит, я умру. Жалко, конечно, что вот так. Это же нечестно».

Затем он понял, что так и остался стоять. Взглянул на свою левую руку: та странно свисала, и с рукава капала кровь. Онорато медленно опустился на гранитную ступень лестницы.

«Хотя бы не упал», – сказал он про себя и мысленно приготовился умереть. Подумал о своей жене, о днях службы, о виде на море и на горы из Кастельдачча. Лишь потом он понял, что всего лишь ранен: оба выстрела попали в руку, и смерть ему не грозила, – и его накрыло волной счастья. Он обернулся взглянуть на безжизненное тело Маурицио Гуччи. Труп лежал на самом верху лестницы в луже крови: в падении он вытянулся на правом боку, голова легла на руку. Онорато попытался позвать на помощь, но открыл рот и сам себя не услышал.

Пару минут спустя послышалась нарастающая сирена. Вскоре вой оборвался, и перед Виа Палестро, 20 с визгом затормозила полицейская машина. Из машины выскочили четверо карабинеров в форме, все с оружием в руках.

– Это был человек с пистолетом, – бессильно простонал Онорато с первой ступеньки, и полицейские кинулись к нему.

Глава 2. Династия Гуччи

Кровь ярко-красными брызгами в духе Джексона Поллока расписала двери и белые стены по обе стороны от входа, у которого лежал Маурицио. Гильзы россыпью валялись на полу. Владелец киоска через дорогу, в Городском саду, услышал крик Онорато и тут же вызвал карабинеров.

– Это Dottor Гуччи, – сказал им Онорато, указывая здоровой рукой наверх, где лежал неподвижный труп Маурицио, безвольно свесив левую руку. – Он мертв?

Один из карабинеров присел возле тела убитого и прижал пальцы к его шее; не почувствовав пульса, он кивнул. Адвокат Маурицио, Фабио Франкини, прибывший на назначенную встречу минутами ранее, с несчастным видом съежился на холодном полу возле тела клиента и просидел так четыре часа, пока вокруг работали сотрудники правоохранительных органов и «Скорой помощи». С прибытием «Скорой» и полицейского подкрепления перед зданием начала собираться толпа зевак. Врачи сразу позаботились об Онорато, поскорее забрав его в карету «Скорой помощи», прежде чем на месте совершения преступления появилась следственная группа. За осмотр тела Маурицио взялся капрал Джанкарло Тольятти, высокий и худой блондин с двадцатилетним опытом службы в убойном отделе. В последние несколько лет Тольятти в основном занимался расследованием убийств, связанных с враждующими кланами албанских иммигрантов в Милане. Это было его первое дело в кругах городской элиты: не каждый день в центре города хладнокровно убивают крупного бизнесмена.

– Кто убитый? – спросил Тольятти, склоняясь к трупу.

– Это Маурицио Гуччи, – ответил ему один из коллег. Тольятти поднял глаза и насмешливо улыбнулся.

– Ну да, а я Валентино, – съязвил он, вспомнив о вечно загорелом темноволосом модельере из Рима.

Имя Гуччи всегда ассоциировалось у него с флорентийским торговым домом, который занимался кожаными изделиями. Откуда взяться Гуччи в миланской конторе?

– Для меня это был просто труп, самый обыкновенный, – впоследствии заявлял Тольятти.

Он осторожно вынул забрызганные кровью газетные вырезки из безжизненной руки Маурицио, снял с него часы от Тиффани; они еще тикали. Пока он аккуратно изучал содержимое карманов убитого, явился прокурор Милана Карло Ночерино. На месте преступления царила сумятица: журналисты и операторы теснили и врачей, и карабинеров, и полицию. В Италии работают три вида правоохранительных органов: карабинеры, полиция и guardia di finanzia, или налоговая полиция. Боясь, как бы в суматохе не пострадали важные улики, Ночерино спросил, кто первым прибыл на место убийства. Таково одно из главных неписаных правил итальянской полицейской системы: та группа, которая первой явилась на место преступления, и занимается этим делом. Узнав, что первыми прибыли карабинеры, Ночерино быстро отпустил полицию и распорядился закрыть парадные двери в фойе, а тротуар перед входом оцепить, чтобы не подпускать прибывающую толпу. Затем он поднялся по лестнице к Тольятти, который осматривал тело Маурицио Гуччи.

Ночерино и следователи заметили, что из-за выстрела в висок убийство Маурицио выглядело как казнь в духе мафии. Кожа и волосы вокруг раны обгорели, что говорило о стрельбе с близкого расстояния.

– Здесь поработал профессиональный киллер, – сказал Ночерино, осмотрев рану, а затем пол, на котором следственная группа уже обвела мелом шесть гильз.

– Старый добрый colpo di grazia[4], – согласился капитан Антонелло Буччоль, коллега Тольятти. И все же они были озадачены. Слишком много выстрелов, целых два живых свидетеля: Онорато и девушка, которая чуть не столкнулась с убийцей в дверях, – не похоже на работу профессионала, который наносит «удар милосердия».

На осмотр тела Маурицио у Тольятти ушло еще полтора часа, а на то, чтобы узнать все подробности его жизни, – целых три года.

– Мы почти ничего не знали о Маурицио Гуччи, – позже говорил он. – Нам нужно было взять в руки его судьбу и открыть, точно книгу.

Чтобы понять Маурицио Гуччи и его происхождение, нужно понимать тосканский характер. Непохожие на дружелюбных эмилианцев, аскетичных ломбардцев и эксцентричных римлян, тосканцы часто бывают заносчивыми индивидуалистами. Они чувствуют, что представляют источник культуры и искусства всей Италии, и предметом их особой гордости является влияние на современный итальянский язык, в чем они многим обязаны Данте Алигьери. Их иногда называют «итальянскими французами»: высокомерными, самодостаточными и закрытыми от внешнего мира. Итальянский писатель Курцио Малапарте пишет об этих людях в своей книге «Maledetti Toscani», или «Проклятые тосканцы».

В «Аде» Данте описывает «флорентийский дух» Филиппо Ардженти: «он в мире был гордец и сердцем сух». Гордый флорентийский или тосканский дух может быть и саркастичным, и острым на язык; такие люди не лезут за словом в карман – как, например, Роберто Бениньи, оскароносный режиссер и исполнитель главной роли в фильме «Жизнь прекрасна».

В 1977 году автор из «Таун энд кантри» спросил у Роберто Гуччи, двоюродного брата Маурицио, могла ли семья Гуччи происходить из другого региона Италии. Роберто поразил этот вопрос.

– Это как спросить, может ли кьянти быть не из Ломбардии, – возмутился он. – Это будет уже не кьянти, а Гуччи не были бы Гуччи! – И он в гневе взмахнул руками: – Разве могли бы мы родиться не флорентийцами, если мы – те, кто мы есть?

Богатая многовековая история купеческого сословия Флоренции у Гуччи в крови. В 1293 году «Установления справедливости» объявили Флоренцию независимой республикой. Пока Медичи не взяли власть в свои руки, городом управляли arti – двадцать одна гильдия торговцев и ремесленников. Память об этих гильдиях осталась в названиях флорентийских улиц: это Виа Кальцаюоли (сапожники), Виа Картолаи (торговцы бумагой), Виа Тесситори (ткачи), Виа Тинтори (красильщики) и многие другие. В эпоху Возрождения Грегорио Дати, торговец шелком, писал: «Флорентиец, если он не торговец, не объехал весь мир, не повидал заморские страны и народы и не вернулся во Флоренцию хоть немного разбогатевшим, не заслужит здесь никакого уважения».

Для купца из Флоренции быть состоятельным было почетно, и богатство сопровождалось рядом обязанностей: финансировать сооружение общественных зданий, жить в большом палаццо с роскошными садами, а также спонсировать живописцев, скульпторов, поэтов и музыкантов. Эта любовь к прекрасному и гордость за его создание не уступили ни войне, ни чуме, ни потопам, ни политическим распрям. От Джотто и Микеланджело до современных мастеров в их мастерских искусство процветает и приносит плоды, а взращивают его именно торговцы.

– Во Флоренции девять человек из десяти торговцы, а десятый – священник, – шутил Альдо Гуччи, дядя Маурицио. – Гуччи настолько же флорентийцы, насколько Джонни Уокер шотландец, а флорентийцев не надо учить ни торговле, ни ремеслу, – продолжал он. – Мы, Гуччи, были купцами с 1410 года. Когда говоришь о Гуччи, то знаешь, что это не «Macy’s»[5].

Один из бывших сотрудников так отзывался о семье Гуччи:

– Это были простые, невероятно добродушные люди, но у них всех был этот ужасный тосканский характер.

История самого Маурицио начинается с его деда, Гуччио Гуччи. Родители Гуччио держали убыточную шляпную мастерскую во Флоренции в конце XIX века и едва сводили концы с концами. Гуччио сбежал из дома от банкротства отца и ушел матросом на грузовое судно, на котором добрался до Англии. Там он устроился на службу в знаменитый лондонский отель «Савой»[6]. Должно быть, его поражали постояльцы – их шелка и драгоценности, их неподъемный багаж. Кожаные чемоданы, саквояжи, шляпные коробки и тому подобное, украшенные гербами и подписанные громкими именами, заполоняли вестибюль гостиницы, которая стала Меккой для высшего общества викторианской Англии. Гости были богаты и знамениты – или хотели влиться в подобную компанию. Лилли Лэнгтри, любовница принца Уэльского, снимала в «Савое» номер за пятьдесят фунтов в год, где принимала гостей. Знаменитый актер сэр Генри Ирвинг часто обедал в ресторане отеля, а Сара Бернар заявляла, что «Савой» стал для нее «вторым домом».

Жалованье Гуччио было невелико, а работа тяжела, но он быстро учился, и этот опыт заметно отразился на его судьбе. Он вскоре обратил внимание, что постояльцы отеля привозят с собой багаж, говорящий об их вкусе и достатке. Ключ ко всему, как оказалось, крылся в горах чемоданов, которые носильщики перетаскивали по длинным коврам коридоров и перевозили в лифтах-подъемниках. О коже Гуччио много узнал в мастерских в своей флорентийской юности. Сыновья Гуччио рассказывали, что, покинув «Савой», он устроился в «Вагон-ли», европейскую компанию, управлявшую поездами, и путешествовал по Европе в спальных вагонах, обслуживая и изучая богатых пассажиров и их окружение – прислугу и багаж, после чего, скопив денег, вернулся во Флоренцию четыре года спустя.

На родине Гуччио влюбился в Аиду Кальвелли, швею и дочь соседа-портного. Его вполне устраивал тот факт, что у возлюбленной был четырехлетний сын Уго, отец которого умер от туберкулеза, не успев жениться на Аиде. 20 октября 1902 года, чуть больше года спустя после возвращения в Италию, Гуччио женился на Аиде и усыновил Уго. Жениху был двадцать один год, невесте – двадцать четыре. Она была уже беременна первым их ребенком, дочерью Гримальдой, – девочка родилась три месяца спустя. Аида подарила Гуччио еще четверых детей: один из них, Энцо, умер еще в детстве. После у них были только сыновья: Альдо родился в 1905 году, Васко – в 1907-м, а Родольфо – в 1912-м.

По словам Родольфо, первую работу во Флоренции Гуччио нашел в антикварной лавке. Затем он перешел в фирму, которая выпускала изделия из кожи, где научился азам торговли, прежде чем получил должность управляющего. Когда началась Первая мировая война, ему было тридцать три года и у него была большая семья, тем не менее его призвали в армию в качестве водителя. По завершении войны Гуччио, получивший место во «Франци» – флорентийской компании по производству кожаных изделий, – научился выбирать кожевенное сырье, обрабатывать и дубить кожу, а также работать с материалом разного вида и качества. Он быстро стал управляющим римским филиалом компании. В Рим ему пришлось отправиться одному: Аида отказалась переезжать и осталась дома с детьми. Гуччио навещал семью раз в неделю и собирался открыть свое дело во Флоренции – для клиентов, которые знали толк в хороших кожаных изделиях. В 1921 году, на воскресной прогулке с Аидой, Гуччио заметил, что на узкой улочке Виа делла Винья Нуова, которая соединяла фешенебельную Виа Торнабуони и площадь Гольдони на берегах реки Арно, сдавали внаем небольшой магазинчик. Супруги заговорили о том, чтобы занять это место. Потратив сбережения Гуччио – и, по словам одного источника, заняв у знакомого, – они открыли первую компанию под своим именем: Valigeria Guccio Gucci – «Магазин кожаных изделий Гуччио Гуччи». Позднее, в 1921 году, компания превратилась в Azienda Individuale Guccio Gucci, «частное предприятие Гуччио Гуччи». Район рядом с самой популярной в свете улицей Виа Торнабуони хорошо подходил, чтобы привлечь ту публику, которая нужна была Гуччио. На Виа Торнабуони с пятнадцатого по семнадцатый век строили свои палаццо самые богатые и знатные семьи города: Строцци, Антинори, Сассетти, Бартолини Салимбени, Каттани и Спини Ферони. В 1800-х на первых этажах их домов начали открываться дорогие рестораны и магазины. Так, «Кафе Джакоза» подает домашнюю выпечку и напитки высшему свету с самого своего открытия в 1815 году и по сей день. Джакоза, владельцы кафе и поставщики итальянской королевской семьи, изобрели коктейль «Негрони», названный в честь постоянного гостя, графа Негрони. Ресторан «Доней», открывшийся в 1927 году прямо напротив того места, где позже обосновался Гуччи, обслуживал аристократические семьи Флоренции; здесь собирался женский аналог исключительно мужского Жокей-клуба Флоренции. Совсем рядом для аристократии работал цветочный магазин «Меркателли». Многие другие компании на этой улице работают еще с тех времен: в том числе «Рубелли», где продаются качественные ткани из Венеции, парфюмерный магазин «Профумерия Инглезе» и «Прокаччи», известный своими восхитительными бутербродами с трюфелем. Богатые туристы из Европы останавливались в «Альберго Лондрес и Свисс», недалеко от которой, в свою очередь, находилось американское турагентство «Томас Кук и сыновья» на самом углу Виа дель Парионе.

Гуччио начал закупать высококачественные кожаные изделия у тосканских производителей, а также из Англии и Германии, чтобы продавать их туристам, которые стекались во Флоренцию так же, как и в наше время. В выбор Гуччио входили надежные и хорошо сделанные сумки и чемоданы по невысоким ценам. Если он не мог найти то, чего искал, то брал нужное под заказ. Он и сам стремился к элегантности: его изысканные рубашки и идеально выглаженные костюмы всегда выглядели безупречно.

– Это был человек с тончайшим вкусом, который все мы унаследовали, – вспоминал его сын Альдо. – И это сказывалось на всем, что он продавал.

Гуччио открыл небольшую мастерскую за магазином, где самостоятельно изготавливал товары в дополнение к импортным, а также открыл ремонтную мастерскую, которая быстро начала давать прибыль. Гуччио нанял местных мастеров, и его магазин быстро стал известен не только качественными товарами, но и услугами. Через несколько лет он снял помещение побольше за мостом Санта-Тринита, на другом берегу Арно – на улице Лунгарно Гуиччардини. Шестьдесят человек, работавших на Гуччио, получили распоряжение работать до поздней ночи, если понадобится, но выполнять все заказы, которых становилось все больше и больше.

В квартале Ольтрарно, к югу от реки Арно, располагалось множество небольших мастерских, которым нужна была речная вода для машин, обрабатывавших шерсть, шелк и парчу. Вдоль реки пролегали широкие бульвары, на юг тянулись улицы поменьше: здесь, в рабочем квартале, гремели топоры и пилы, здесь мыли и отбивали шерсть, здесь кроили, сшивали и лощили кожу. Здесь же обитали антиквары, багетчики и другие мастера. На другом берегу, вокруг площади Республики, располагалось торговое и финансовое сердце Флоренции – еще со Средних веков, когда здесь было представительство влиятельной торговой гильдии, которая управляла процветающей ремесленной сферой города.

Повзрослев, дети Гуччио приобщились к семейному делу – за исключением Уго, который не проявлял к нему интереса. Альдо проявил выдающееся торговое чутье, а Васко, которого прозвали Succube, то есть Подчиненный, взял на себя производство, хотя сам он по большей части предпочитал охотиться на просторах Тосканы. Гримальда, по прозвищу Pettegola – Сплетница, – стояла за прилавком в магазине вместе с молодой ассистенткой, которую нанял Гуччио. Родольфо был слишком юн для работы: став постарше, он счел себя выше этого и последовал за своей мечтой – кинематографом.

Гуччио растил детей в строгости: они обращались к нему на «вы», а не на «ты». За столом он требовал хороших манер и салфеткой, как кнутом, погонял тех, кто отступал от правил этикета. Когда семейство выезжало на выходные в загородный дом возле Сан-Кашано, по воскресеньям Гуччио запрягал деревянную двухколесную повозку, погружал в нее Аиду и детей и выдвигался вместе с ними через поля на утреннее богослужение.

– Это была сильная личность, требующая к себе уважения и сдержанности, – говорил один из его внуков, Роберто Гуччи.

Гуччио был запаслив: прошутто для него всегда нарезали самыми тонкими ломтиками, чтобы надолго хватило. Свои ценности он передал и детям: по семейной легенде, Альдо доливал в бутылки с минеральной водой воды из-под крана. Но и у Гуччио были свои удовольствия: одним из них была сытная тосканская кухня, которую Аида подавала для всей семьи на большой стол. Может быть, дело в бедной юности, но в зрелом возрасте Гуччио позволял себе полакомиться, так что и он, и Аида со временем располнели на ее аппетитной домашней еде.

– Я навсегда запомнил его с гаванской сигарой и бесконечной золотой цепочкой от часов вокруг пояса, – рассказывал Роберто.

Гуччио старался одинаково обращаться с Уго и своими родными детьми, но мальчик явно не хотел походить на отца, сестру и братьев. За крупное телосложение и грубые манеры братья прозвали его Prepotente – Задира. Когда Уго дал понять, что ему неинтересно помогать семье с магазином, Гуччио нашел ему должность у одного богатого клиента, успешного землевладельца барона Леви. Леви нанял Уго помощником управляющего на одну из своих ферм на окраине Флоренции. Для крепкого молодого человека этот путь казался идеальным. Вскоре Уго, уже женатый, начал хвастаться своим достатком. Гуччи, который все еще стремился рассчитаться по давним долгам, попросил у сына взаймы. Уго, который сам был не в лучшем положении, – он много тратил на свою расточительную подружку, за которой тайком ухаживал, – постыдился признаться отцу, что денег у него нет, и все равно пообещал дать ему в долг. Гуччио тем временем уже договорился с банком, которому был должен. Расплатившись по счетам, он пообещал, что вернет Уго деньги с процентами. Не знал он о том, что Уго, который не решился сказать отцу, что преувеличил свой достаток, украл 70 тысяч лир (значительная сумма по тем временам) из кассового ящика барона Леви. Он отдал отцу 30 тысяч лир, как тот и просил, а с остальным сбежал на три недели вместе с подружкой-танцовщицей, служившей на подтанцовке в местном театрике.

Барон Леви сообщил Гуччио, что всерьез подозревает Уго в краже, чем убил всю радость от выплаты старого долга. Гуччио поверить не мог, что его сын опустился до воровства, но факты не оставляли никаких сомнений. Он согласился возмещать барону ущерб по 10 тысяч лир в месяц.

Это был не единственный раз, когда Уго создавал родителям проблемы. В 1919 году молодой Бенито Муссолини основал «Итальянский союз борьбы», предшественник его партии; к 1922 году, когда Муссолини уже избрали в парламент, Национальная фашистская партия привлекла уже 320 тысяч последователей по всей Италии, в том числе чиновников, промышленников и журналистов. В нее вступил и Уго – может быть, бунтуя против отца – и стал ее местным представителем. Он злоупотреблял властью, чтобы давить на барона и других жителей местности, где когда-то работал, в любой момент вваливаясь с компанией пьяных товарищей, требуя еды и выпивки.

Гуччио тем временем едва сводил концы с концами. В 1924 году, на третий год работы магазина, часть поставщиков, которые поначалу поставляли товар в кредит, начали требовать оплаты. При этом не все клиенты Гуччио выплачивали долги, поэтому молодой торговец не мог позволить себе даже оплатить счета. Однажды вечером, собравшись с семьей и доверенными сотрудниками за закрытыми дверьми, Гуччио со слезами сообщил своему небольшому собранию, что вынужден будет закрыть магазин.

– Если не произойдет чуда, – сказал он, – мы не протянем и дня.

Всегда сильный и уверенный, Гуччио выглядел как «приговоренный к смертной казни», вспоминает жених Гримальды Джованни Витали. Он был местным земельным инспектором и хорошо знал семью: они с Уго вместе учились в школе, а с Альдо – в Римском католическом училище Кастелетти.

Витали работал на строительный бизнес своего отца и имел небольшие накопления на совместное будущее с Гримальдой. Он предложил выручить Гуччио. Тот скромно принял деньги в долг, от души поблагодарив будущего зятя за спасение их маленького предприятия. В течение нескольких месяцев он полностью вернул Джованни всю сумму долга. Когда дело пошло в гору, Гуччио расширил мастерскую и предложил своим работникам производить собственный товар на продажу. Он нашел умелых мастеров и собрал превосходную команду кожевенников – больше художников, чем ремесленников. Эти работники делали первоклассные сумки из тонкой лайки и настоящей замши, чехлы для телескопов со вставками для прочности по бокам, а также чемоданы, вдохновленные сумками «Глэдстоун», которые Гуччио запомнил на работе в Савое. В числе других товаров были кожаные ремешки для переноски пледов, коробки для обуви и ящики для белья: в те времена богатые туристы путешествовали со своим постельным бельем.

Дела шли так хорошо, что в 1923 году Гуччио открыл еще один магазин на Виа дель Парионе, а еще за несколько лет увеличил помещение на Виа делла Винья Нуова. За историю компании эта точка продаж переезжала несколько раз, под конец побывав в домах 47–49, где сейчас находятся бутики «Валентино» и «Армани».

Альдо вступил в семейное дело в 1925 году, в двадцать лет: он на тележке развозил товар покупателям в местные гостиницы, а также занимался несложными задачами в магазине – например, наводил порядок, иногда помогал с продажами и раскладывал товар на витринах.

С самого начала было ясно: Альдо любит совмещать приятное с полезным. Он не только научился быть хорошим продавцом, но и умело флиртовал с молодыми покупательницами. Стройный и симпатичный молодой человек с голубыми глазами, точеными чертами лица и широкой дружелюбной улыбкой мгновенно привлекал барышень, ступавших на порог магазина. Гуччио нравилось, как очарование Альдо влияет на бизнес, и он закрывал глаза на любовные похождения сына. Но затем одна из самых уважаемых клиенток, принцесса в изгнании Ирина Греческая и Датская, явилась в магазин и вызвала владельца на личный разговор. Гуччио тут же пригласил ее в свой кабинет.

– Ваш сын завел роман с моей служанкой! – упрекнула принцесса. – Этому нужно положить конец, или мне придется отправить ее домой: я за нее в ответе.

Гуччио не нравилась идея указывать Альдо, с какими девушками общаться, но обижать такую важную клиентку он не захотел, поэтому позвал сына в кабинет и потребовал объясниться.

Альдо впервые встретил Олвен Прайс, англичанку из провинции с рыжими волосами и ясными глазами, на приеме в британском посольстве во Флоренции. К тому же Олвен не раз бывала в магазине по поручениям хозяйки. Она родилась в семье плотника и училась на портниху и на возможность отправиться в другую страну работать служанкой с радостью согласилась. Альдо очаровали ее скромность и стеснительность, простота и мелодичный английский акцент. Он убедил девушку встретиться с ним наедине и скоро выяснил, что за тихим обликом скрывался смелый нрав. Молодые люди вскоре сошлись, проводя время за городом в любовных развлечениях. Альдо быстро понял, что отношения с Олвен – не мимолетный флирт, а нечто большее. Когда Гуччио и принцесса вызвали его на разговор, он поразил их обоих, объявив, что они с Олвен решили пожениться.

– Отныне Олвен не будет вашей заботой, – вежливо сообщил он принцессе. – Она моя, и заботиться о ней предстоит мне.

О том, что девушка была уже беременна, он умолчал.

Альдо привел Олвен в дом, поручив заботам своей старшей сестры Гримальды, и продолжил встречаться с ней лишь на тайных свиданиях за городом. Затем он отправился с невестой в Англию, знакомиться с семьей. Они обвенчались 22 августа 1927 года в маленькой церквушке в английской деревне Озуэстри, что недалеко от Уэст-Фелтона при Шрусбери, родного городка Олвен. Альдо было двадцать два, Олвен – девятнадцать. Их старший сын Джорджо, которого Альдо всегда звал il figlio del amore, плодом любви, родился в 1928 году. Затем были еще два мальчика: Паоло в 1931 году и Роберто в 1932-м. Однако браку не суждено было сложиться счастливо. И Альдо, и Олвен развлекались любовными похождениями, однако семейная жизнь во Флоренции все изменила. Во-первых, им пришлось жить с Гуччио и Аидой, а это значило, что Олвен пришлось уживаться с итальянским семейным укладом и подчиняться строгому авторитету свекра. Все они жили в доме старшего Гуччи на Пьяцца Верцайя, рядом с каменными воротами Сан-Фредиано, которые когда-то служили входом в окруженный стеной город. Затем пара переехала в собственный дом на Виа Джованни Прати, на окраине Флоренции, и на время напряженность пропала из отношений. Олвен полностью посвятила себя троим сыновьям, Альдо же все больше и больше увлекался семейным делом. Олвен так и не освоила итальянский как следует, а еще была болезненно застенчива, и ей было тяжело заводить друзей. Когда муж стал расширять горизонты в деловых контактах, в ней начала копиться жгучая обида и ревность.

– Альдо любил жизнь, а жена отбивала у него интерес ко всему, чем он хотел заниматься, – вспоминала Гримальда, старшая сестра Альдо. – Она никуда не хотела с ним ходить, вечно отговариваясь тем, что нужно было сидеть с детьми. Он вовсе не этого ожидал от брака.

Родольфо, младший сын Гуччио и Аиды, не проявлял интереса к семейному бизнесу, даже когда его братья и сестры уже помогали с работой в магазине на Виа делла Винья Нуова. Родольфо мечтал о другом. Его манила карьера киноактера.

– Я не создан стоять за прилавком, – возражал Родольфо, которого в семье называли Фоффо, своему отцу. Тот только качал головой. – Я хочу сниматься в кино.

Гуччио понятия не имел, откуда у его младшего сына такие мысли, и пытался разубедить его. В 1929 году, когда Родольфо было семнадцать, отец отправил его в Рим с посылкой для важного клиента. Итальянский режиссер Марио Камерини заметил красивого юношу в вестибюле римского «Отеля Плаза» и пригласил на прослушивание. Вскоре в дом Гуччи во Флоренции прислали телеграмму: Родольфо приглашали в студию. Гуччио эта телеграмма привела в ярость.

– Ты с ума сошел! – обрушился он на сына. – Мир кино – это сборище ненормальных! Может быть, тебе и повезет и у тебя будет минута славы – но что потом, когда тебя вдруг забудут и ты навсегда лишишься работы?

Но Гуччио понял, что его сын настроен решительно, и позволил ему отправиться в Рим на кинопробы. Пробы оказались успешными. Родольфо тогда носил короткие штаны, как было принято у мальчиков в те годы, поэтому для такого случая одолжил длинные брюки у своего брата Альдо. Съемочной группе Родольфо приглянулся, и ему дали роль в фильме «Рельсы»[7] – одном из шедевров раннего итальянского кино. Это трагическая история о молодых влюбленных, которые решают покончить с собой в дешевой гостинице возле железнодорожных путей. Чувствительное и выразительное лицо Родольфо идеально подходило для стилизованного кино той эпохи. После «Рельсов» молодой человек прославился комическими ролями: его уморительные гримасы и ужимки напоминали зрителю Чарли Чаплина. Снимался он под именем Маурицио Д’Анкора. Ни один из последующих фильмов Родольфо не имел такого успеха, как «Рельсы», хотя он и снялся в фильме «Наконец одни»[8] вместе с молодой итальянской актрисой Анной Маньяни, с которой, по слухам, у него был роман.

На съемках одного из своих ранних фильмов Родольфо встретил энергичную блондинку, которая играла эпизодическую роль. Она была полна жизни и необыкновенно свободна духом по тем временам; это была Алессандра Винклхауссен, снимавшаяся под именем Сандра Равель. Отец Алессандры был немцем и работал на химическом заводе; мать происходила из семьи Ратти из Лугано, что на северном берегу озера Лугано в италоязычной части Швейцарии. Вскоре после того, как Родольфо заметил Алессандру, они оказались вместе в кадре: это был фильм «Вместе в темноте»[9], ранний звуковой фильм о неугомонной молодой актрисе, которая по ошибке попадает не в тот номер в отеле и ложится в одну постель с Родольфо – который в жизни уже был влюблен в нее без памяти. Эта встреча в постели на экране закончилась романом в реальной жизни. Алессандра и Родольфо сыграли красивую свадьбу в Венеции в 1944 году. Всю церемонию снимали на пленку, в том числе моменты, когда молодожены пересекают лагуну на гондоле и когда радостно поднимают бокалы на званом ужине. Когда 26 сентября 1948-го у них родился сын, его назвали Маурицио – в честь псевдонима Родольфо.

В 1935 году, когда Родольфо еще занимался актерской карьерой и даже не думал обратиться к семейному бизнесу, Муссолини напал на Эфиопию. Это событие, хоть и произошло вдали от берегов Италии, всерьез сказалось на делах Гуччи. Лига Наций наложила эмбарго на международную торговлю с Италией, и пятьдесят две страны отказались поставлять итальянцам свои товары. Это лишило Гуччио качественной кожи и других материалов, нужных для производства эксклюзивных сумок и чемоданов. В ужасе, что его небольшое предприятие погибнет, как рухнула много лет назад шляпная мастерская отца, Гуччио, по некоторым свидетельствам, переоборудовал фабрику под производство сапог для итальянской армии, лишь бы не останавливать работу.

Кроме того, Гуччи начал изобретать альтернативы – так же поступили и другие итальянские предприниматели, например, его сосед Сальваторе Феррагамо, который выпустил самые примечательные модели обуви в самые тяжелые годы эмбарго. Феррагамо хватался за любой вариант, находчиво применяя пробковое дерево, рафию и даже целлофан от конфетных оберток для производства обуви. Гуччи нашли всех возможных поставщиков кожи в стране и начали использовать cuoio grasso, кожу жирового дубления, c местного кожевенного завода в Санта-Кроче. Молочных телят, специально выращенных в цветущей долине Валь-ди-Кьяна, откармливали в стойлах, чтобы не повредить шкуру. Затем эти шкуры дубили с внешней стороны и обрабатывали смазочными составами на основе рыбной муки. Так кожи становились мягкими, гладкими и гибкими, любые царапины чудесным образом исчезали с них, стоило только пальцем провести. Со временем Гуччи сделали cuoio grasso[10] своей визитной карточкой. Кроме того, Гуччио начал использовать в производстве другие материалы: рафию, плетеные каркасы и дерево – чтобы свести к минимуму расход кожи. Он делал сумки из ткани c кожаной окантовкой; заказывал специально сплетенную canapa, или пеньку, из Неаполя. Из такой ткани Гуччи создали линейку прочных, легких и узнаваемых саквояжей, которые сразу оказались в числе самых продаваемых товаров компании. Гуччио разработал первый фирменный принт компании, ставший прототипом для знаменитой эмблемы с двойной «G»: мелкие соединенные ромбы, которые печатали темно-коричневым на естественном темном фоне. Такой принт выглядел одинаково с любой стороны ткани. Помимо сумок и саквояжей, на которых основывался бизнес, Гуччио начал производить и другие товары. Он выяснил, что небольшие кожаные аксессуары, такие как ремни и кошельки, приносили неплохой доход, привлекая к магазину внимание тех, кому не нужны были крупные вещи.

В это время Альдо путешествовал по Италии и отчасти по Европе, чтобы изучить возможный интерес к делу семьи. Он заметил положительный отклик в Риме, затем во Франции, Швейцарии и Англии, что убедило его: оставаться только во Флоренции значит ограничивать возможности бизнеса. Если так много людей едут за Гуччи – пускай Гуччи приедет к ним! Он постарался убедить отца открыть магазины в других городах.

Гуччио был категорически против.

– А как же риски? Подумай, какие суммы придется вложить. Где нам взять на это деньги? Сходи в банк и узнай, дадут ли тебе такую сумму!

В ходе семейных споров Гуччио протестовал против всех идей Альдо, но сам за его спиной обращался к банкирам и говорил, что поддерживает план сына.

Наконец Альдо добился своего. 1 сентября 1938 года – всего за год до начала Второй мировой войны – магазин Гуччи открыл двери в Риме, на фешенебельной Виа Кондотти, 21, в историческом здании под названием Палаццо Негри. На тот момент из известных имен на Виа Кондотти были эксклюзивный ювелир Булгари и изготовитель дорогих рубашек Энрико Куччи, чьими услугами пользовались Уинстон Черчилль, Шарль де Голль и правящая семья – Савойский дом[11].

Задолго до своей dolce vita Альдо заметил, что столица Италии – излюбленное место отдыха мировой элиты. Пока отец вздыхал над счетами, Альдо настаивал: нельзя жалеть денег, если есть шанс сделать магазин Гуччи магнитом для богатых и утонченных туристов. Магазин занял два этажа; на входе установили стеклянные двойные двери с ручками из слоновой кости в форме башенки из оливок.

– Эти ручки, – вспоминал третий сын Альдо, Роберто, – были скопированы с дверей магазина на Виа делла Винья Нуова и стали одним из первых символов «Гуччи».

В больших застекленных витринах из красного дерева выставлялись товары «Гуччи»: дамские сумочки и аксессуары на первом этаже, подарки и саквояжи на втором. Пол первого этажа был покрыт роскошным винного цвета линолеумом; ковровая дорожка того же цвета устилала лестницу и коридор, ведущий в торговый зал второго этажа. Альдо переехал в Рим с Олвен и детьми, снял квартиру на третьем и четвертом этажах здания прямо над магазином. Сначала Олвен забрала детей домой в Англию, но решила вернуться в Италию с началом войны. Союзные державы считали Рим открытым городом[12] и поначалу не бомбили его. Пока Альдо держал магазин на плаву и добивался прибыли, его сыновья ходили в школу, где работали ирландские монашки, а Олвен вместе с группой ирландских священников спасала из плена солдат Союзной армии. Однако в последние недели войны Союзные силы начали бомбить железнодорожные станции на окраинах города. Альдо выслал жену и детей за город, но сам был вынужден вернуться в Рим: городское управление распорядилось, чтобы владельцы магазинов не прекращали работу.

Война разбросала семейство Гуччи. Уго, участник фашистского похода на Рим в 1922 году, стал представителем партии в Тоскане. Родольфо вступил в бригаду артистов и переезжал вместе с войсками, играя комические роли в ранних немых и звуковых фильмах. Васко же после недолгой военной службы разрешили вернуться на фабрику во Флоренцию, где он руководил производством обуви для военных нужд.

Когда война окончилась, Олвен была отмечена за особые заслуги. Она осталась верна своей итальянской семье, и, когда выяснилось, что Уго взят в плен британской армией и находится в Терни, она с помощью всех своих связей добилась для него сначала улучшения условий, а затем и освобождения. Кроме того, она ездила в Венецию вместе с Альдо спасать Родольфо, который после капитуляции Италии оказался там вместе с войсками.

Стране пришлось долго восстанавливаться. Фабрика на Лунгарно Гуиччардини оказалась отрезана от города, так как немцы при отступлении взорвали мосты во Флоренции, в том числе мост Санта-Тринита. Семье пришлось искать новое место, чтобы возобновить производство товаров из кожи. В это время Гуччио, потрясенный связью Уго с Фашистской партией, обратился к новому демократическому правительству Италии с просьбой наложить арест на долю Уго в компании за его деятельность во время войны. Наконец он вызвал пасынка на разговор, чтобы предложить ему участок земли и внушительную сумму денег в обмен на акции. Уго согласился, и их с отцом пути разошлись: он основал кожевенную мастерскую в Болонье, где занимался производством качественных сумок и аксессуаров из кожи, поставляя их как женщинам города, так и семейному бизнесу.

Актерская карьера Родольфо оказалась успешной, однако война резко изменила киноиндустрию. Ранние звуковые фильмы одержали победу над немым кино, и новые итальянские режиссеры-реалисты – Росселлини, Висконти и Феллини – не нуждались в особом стиле, которого требовали от актеров их предшественники. Вскоре оказалось, что молодому Гуччи не достается ни больших ролей, ни хороших сценариев. Ради жены и маленького сына Родольфо – по настоянию Алессандры – попросил у отца места в семейном бизнесе. Альдо, который всегда настаивал на том, чтобы дело оставалось семейным, уговорил отца принять Родольфо. Бизнес рос, Альдо и Гуччио нужна была подмога. Поначалу Гуччио устроил Родольфо на работу в магазин на Виа дел Парионе. Сын тут же возымел успех у дам, сраженных новым красивым и элегантным продавцом в магазине «Гуччи».

– Вы, случайно, не Маурицио Д’Анкора? Вы так на него похожи! – интересовались особенно смелые покупательницы.

– Нет, мадам, меня зовут Родольфо Гуччи, – отвечал тот, галантно кланяясь, и глаза у него польщенно блестели.

Гуччио в течение года понаблюдал за сыном и остался доволен его работой. Родольфо оказался целеустремленным, верным и внимательным к проблемам бизнеса, чем доказал свою надежность. В 1951 году Гуччио пригласил сына и его жену переехать в Милан, чтобы поручить им заниматься новым магазином «Гуччи» на Виа Монте Наполеоне. Расположенная в центре Милана, между Виа Алессандро Манцони и Корсо Маттеотти, Виа Монте Наполеоне служила главной торговой улицей Милана: здесь располагались элитные ювелиры, портные и кожевенники, а также другие предприятия, что ставило улицу на один уровень с Виа Торнабуони во Флоренции и Виа Кондотти в Риме. Новый магазин также был рассчитан на миланских деятелей литературы и искусства, которые собирались прямо за углом, в «Тратториа Багутта», которая часто служила местом встреч.

В это время затея Альдо с открытием магазина в Риме приносила плоды. Американские и английские солдаты, оставшиеся после войны, скупали кожаные сумки, ремни и кошельки от Гуччи ручной работы – именно такие сувениры им были нужны. Особенным успехом пользовались чемоданы из фирменной canapa с вешалками внутри: британские и американские военные перевозили в них форменную одежду. Дела во Флоренции поначалу шли хуже, чем в Риме, но вскоре счет сравнялся, когда американские туристы хлынули в Италию, чтобы посетить ее исторические и культурные достопримечательности, а заодно потратить свои многочисленные доллары в фешенебельных магазинах. Скоро главной проблемой Гуччи стал темп производства, чтобы успеть удовлетворить спрос. В 1953 году Гуччио открыл еще одну мастерскую, в районе Ольтрарно, на другом берегу реки. Эта мастерская в историческом здании на Виа делле Кальдайе играла важную роль в производстве Гуччи еще в 1970-х годах.

Виа делле Кальдайе – «котельная» – названа так из-за больших котлов, в которых здесь красили шерсть в XIII–XIV веках. Расположена эта улица к югу от площади Санто-Спирито. В палаццо, которое приобрел Гуччио, изначально был магазин, который торговал фетром и шерстью, а затем купеческая семья Бьюцци в конце 1500-х годов построила здесь просторный дворец Каса Гранде. В 1642 году здание перешло к кардиналу, а затем архиепископу Флоренции Франческо Нерли, которого Данте упоминает в «Божественной комедии». Еще два столетия дворец фигурирует в различных дипломатических отчетах. С начала XIX века палаццо принадлежало поочередно нескольким знатным флорентийским семьям, пока не перешло к Гуччио в 1953 году. Во многих комнатах стены были украшены старинными фресками; самая искусная из них покрывала стены и потолок больших комнат на втором этаже, где мастера Гуччи кроили гладкую cuoio grasso и шили изящные сумки. Этажом ниже, под сводами залов первого этажа, другие мастера занимались саквояжами.

Спрос повышался, Гуччи нанимал больше молодых мастеров и приставлял их подмастерьями к уже опытным кожевенникам. За всем этим присматривал capo operaio, или главный мастеровой. Каждая команда, состоявшая из подмастерья и проверенного кожевенника, была приписана к своему banco, или верстаку, и каждому мастеру выдавался значок с печатью Гуччи и личным номером – тем же, что на рабочем листке, в котором отмечалось рабочее время утром и вечером. К моменту, когда в 1971 году Гуччи открыл современную фабрику на окраине Флоренции, число его работников выросло больше чем вдвое и дошло до 130.

Тосканские кожевенники считали Гуччи самым надежным работодателем, который гарантировал пожизненную безопасность вне зависимости от взлетов и падений рынка.

– Это было все равно что на правительство работать, – вспоминал Карло Баччи, который устроился подмастерьем на Виа делле Кальдайе в 1960 году. – Если тебя нанял Гуччи – значит, жизнь устроена, – объяснял он со своим живым и ритмичным тосканским говором. – Другие компании давали людям расчет, если работы не хватало. А на Гуччи можно было положиться. Они производили и производили: знали, что все сделанное будет продано.

Сам Баччи, проработав на Виа делле Кальдайе больше одиннадцати лет, как и многие другие его сотрудники, открыл собственную кожевенную фирму и по сей день поставляет «Гуччи» товар.

– Мы приходили на работу в восемь-полдевятого утра, – вспоминал Данте Феррари, который также долго работал на Гуччи. – Перерыв на кофе в десять часов. Если capo operaio заметит тебя с panino[13] под столом – непременно составит жалобу! Не только потому, что ты тратишь рабочее время, но и потому, что грязными руками можно испортить кожу!

Кожевенники делились на тех, кто подготавливал шкуры, и тех, кто собирает сумки. В те времена при подготовке кожи необходимо было скоблить внутреннюю сторону драгоценных шкур, которые часто поставлялись с остатками животных тканей. Другие мастера кроили из кожи детали, а третьи – прижимали края специальным инструментом, чтобы места швов были тоньше и их проще было сшивать. Эта обработка называлась scarnitura.

Однако настоящим искусством занимались те люди, которые шили сумки. Каждый мастер отвечал за сборку всей сумки с начала до конца. Эта задача порой требовала сшить вместе целую сотню деталей и занимала в среднем десять часов.

– Каждый мастеровой отвечал за свою работу, и на сумке ставился его номер: если находили брак, то образец возвращали в работу. Не было никакой сборочной линии, где один пришивает карманы, а другой – рукава, – рассказывал Феррари. У него сохранилась коллекция черных блокнотов в картонной обложке, в которых он кропотливо зарисовывал и нумеровал каждый дизайн сумки при его создании, чтобы вести учет.

– Помимо швейной машины нужен был только стол, пара умелых рук да светлая голова, – вспоминал Феррари.

Большинство моделей сумок члены семьи Гуччи придумывали сами, но они с радостью принимали от работников на семейное рассмотрение и одобрение предложения новых дизайнов.

Скорее всего, так появилась сумка с бамбуковыми ручками, которую называли просто кодовым номером 0633. Точных сведений о том, кто и когда разработал этот дизайн, не сохранилось, но историк моды Аврора Фьорентини, которая участвовала в создании архива «Гуччи», называет годом ее создания 1947-й. Использовать бамбук начали, когда пришлось обратиться к новым материалам из-за предвоенного торгового эмбарго. Есть мнение, что первая «бамбуковая сумка» была придумана Альдо и тогдашним capo operaio, но с кожаной ручкой – вероятно, на основе сумки, которую Альдо привез из поездки в Лондон. На характерную форму сумки его вдохновил вид на седло сбоку. Еще одной особенностью стала жесткая конструкция сумки – больше похожей на небольшой чемодан и отличной от мягких сумок с менее твердым каркасом, которые Гуччи производили до этого. Бамбук, которому придавали форму вручную над огнем, добавил товарам Гуччи особый энергичный вид. Несколько лет спустя, в фильме «Путешествие в Италию» Роберто Росселлини 1953 года, молодая Ингрид Бергман появляется в кадре с сумкой с бамбуковой ручкой и зонтиком от Гуччи.

Гуччи дружили и тесно общались с мастерами, которые работали на них. Они часто бывали в мастерской, обращались к работникам по имени, хлопали старых опытных мастеровых по плечу и расспрашивали о делах семейных.

– Мы знали каждого работника поименно, узнавали об их детях, были знакомы с их проблемами и радостями, – рассказывал Роберто Гуччи. – Если кому-то нужна была помощь – купить машину или внести первый взнос за дом, – все приходили к нам. В конце концов, все мы ели с одного стола – хотя у некоторых все-таки была ложка побольше, – скромно добавлял он.

Васко Гуччи, взявший на себя управление фабрикой, разъезжал по Флоренции на популярном в те годы небольшом мотороллере «Мотом». Рабочие на Виа делле Кальдайе узнавали о приближении Васко по жужжанию и тарахтению, с которыми его мотороллер отталкивался от тесно поставленных зданий узкой улочки.

– Мы всегда говорили: «Uffa! Eccolo arrivato!»[14] – вспоминает Феррари. – Васко был хорошим психологом: он прямо чувствовал, интересно тебе то, что ты делаешь, или нет!

Работники любили и ненавидели семью Гуччи одновременно. Гордые и невероятно придирчивые к собственной работе, они все же старались изо всех сил, чтобы услышать искреннее «Браво!» от Гуччио, Альдо, Васко или Родольфо.

Весной 1949 года Альдо, который всегда искал новые возможности, отправился на одну из первых торгово-промышленных ярмарок в Лондоне. На глаза ему попался павильон, где выставлялись свиные кожи, и его поразил их эффектный рыжий цвет. Альдо заказал несколько таких кож у кожевенника, мистера Холдена из Шотландии, и спросил, могут ли они покрасить часть кож в разные цвета, в том числе в синий и зеленый.

– Кожевенник ответил: «Знаете, мальчик мой, мы таким никогда не занимались, но, если хотите, попробуем», – вспоминал Альдо. – Он представил мне шесть кож разного оттенка и сказал, качая головой: «Сами решайте; нам кажется, что это ужасно».

К тому же семейные счета указывают на то, что мистер Холден был поставщиком той самой кожи пегого цвета, которая стала фирменным знаком Гуччи. В семье рассказывают, что первый пятнистый образец получился по ошибке. При дублении что-то пошло не так, и на коже остались темные, чуть выпуклые пятна.

– Погодите-ка, а выглядит свежо! – сказал Альдо и распорядился сделать из этих кож сумки. Возможно, это решение было принято из скупости – есть предположение, что Альдо просто пожалел выбрасывать кожи, – но оно подарило компании новый отличительный знак, который спустя некоторое время чудесно защитил товар от подделки: такую расцветку сложно было сымитировать. Свиные кожи заняли такое место в бизнесе Гуччи, что в 1971 году Альдо и вовсе выкупил их производство.

Послевоенные годы стали для Альдо временем подъема в бизнесе и рождения того изобретательного маркетинга, который заставил весь мир услышать имя Гуччи. Гуччио старел, он считал нужным утвердить позиции во Флоренции. Ему не хотелось рисковать всем достигнутым ради далеко идущих планов Альдо, и он спорил с идеями сына. Раздражительно пыхтя гаванской сигарой, Гуччио театральным жестом тянулся в левый карман брюк – в правом он держал часы – и вытаскивал пустую руку:

– У тебя есть на это деньги? Если у тебя есть деньги – тогда делай что хочешь, – говорил он.

Тем не менее Гуччио неявно признавал, что у Альдо есть деловая жилка. Магазин в Риме процветал. Голливудские звезды, которые развлекались в столице, как показано в «Прекрасной жизни», добавили «Гуччи» престижа, а это привлекло еще больше клиентов. И постепенно Гуччио уступил. Он все еще горячо спорил с идеями Альдо по расширению торговли, но негласно поддерживал его и обращался в банки за поддержкой для его планов.

Тем временем Альдо начал раздумывать о загранице: Нью-Йорк, Лондон, Париж. Он мыслил так: зачем ждать, пока покупатель приедет к ним? Можно ведь самим направиться навстречу. Его мало беспокоило, где взять деньги на эти проекты. Невзирая на сомнения отца, Альдо верил, что его идеи окупятся.

Помимо своего прирожденного дара к торговле, Альдо унаследовал от отца верность качеству и девиз: «Цена забудется, а качество запомнится» – эти слова он золотым тиснением выводил на свиной коже и стратегически украшал ими стены магазинов.

Альдо продвигал также «концепцию Гуччи»: сочетания цветов и стилей, которые объединят всю их продукцию и станут отличительной чертой их имени. Источником множества идей для товаров Гуччи стали лошади и конюшни. Двойной шов, который использовали для сёдел, красно-зеленая тесьма, похожая на подпругу, а также металлические детали в виде соединенных стремян и удил стали частью стиля компании. Благодаря торговому гению Альдо родился миф, будто Гуччи были знатным родом седельщиков еще в Средние века, – и образ пришелся по вкусу элите, для которой работала компания. Сбруя и аксессуары для конной езды, которые начали выставлять в магазинах, только обогатили легенду о роде седельщиков и отчасти даже пошли в продажу. Миф живет и по сей день. Члены семьи Гуччи и бывшие работники до сих пор утверждают, что род Гуччи занимался сёдлами давным-давно.

– Я хочу сказать вам правду, – созналась Гримальда журналисту в 1987 году. – Мы никогда не были седельщиками. Род Гуччи происходит от семьи из района Флоренции Сан-Миниато.

Согласно истории флорентийских родов, Гуччи из Сан-Миниато еще в 1224 году были юристами и нотариусами, хотя возможно, как утверждает историк Фиорентини, что их история была приукрашена позднее. Фамильный герб Гуччи изображал синее колесо и розу на золотом знамени, расположенном поверх вертикальных полос: красной, синей и серебряной. Роберто вложил целое состояние в геральдическое исследование, чтобы добавить розу и колесо – символы поэзии и лидерства – на логотип компании. На первом логотипе компании был изображен носильщик с чемоданом в одной руке и дорожной сумкой в другой. Когда Гуччи добились успеха, скромного носильщика сменил рыцарь в доспехах.

К началу 1950-х годов сумка или чемодан от Гуччи указывали на безупречный стиль и вкус владельца. Принцесса Елизавета, будущая королева Англии, посещала магазин Гуччи во Флоренции – а также Элеонора Рузвельт, Элизабет Тейлор, Грейс Келли и Жаклин Бувье, невеста Джона Ф. Кеннеди. Связи Родольфо в сфере кинематографа привели новых клиентов, в том числе Бетт Дэвис, Кэтрин Хепберн, Софию Лорен и Анну Маньяни.

– Сразу после Второй мировой войны Италия стала центром производства высококачественных предметов роскоши: кожаной обуви и сумок ручной работы, золотых ювелирных украшений, – вспоминала Джоан Кейнер, продавец с многолетним стажем, в наши дни – вице-президент и директор раздела моды в «Нейман Маркус». – «Гуччи» стал одним из первых признаков статуса из Европы: после стольких лет скудости людям очень хотелось красоваться. Тогда я впервые услышала о Гуччи. Люди знали, что под этим именем они получают высокое качество за свои деньги. В это же время начали получать признание первые итальянские модельеры. В феврале 1951 года знатный молодой человек из Флоренции, Джованни Батиста Джорджини – в 1923 году он открыл закупочную контору для товаров из американских магазинов, а к концу войны управлял «Магазином подарков для Союзных войск» – организовал показ мод в собственном доме. Он устроил этот показ вслед за парижскими показами мод и пригласил ведущих журналистов в области моды, а также закупщиков из американских торговых домов, таких как «Бергдорф Гудман», B. Altman & Co. и I. Magnin. Журналисты были в восторге от стильных, но удобных моделей одежды, а закупщики телеграфировали домой с просьбами выслать денег. Показы Джорджини со временем превратились в первые показы прет-а-порте, где такие имена, как Эмилио Пуччи, Капуччи, Ирен Голицына, Валентино, Ланцетти, Мила Шон, Криция и другие, впервые прозвучали в свете хрустальных люстр в Белом бале Палаццо Питти.

Глава 3. Гуччи в Америке

Интерес к Гуччи в Штатах все рос, и Альдо решил расширить дело семьи в Америке, а именно – отправиться в Нью-Йорк. Американцы были у Гуччи любимыми клиентами. Они любили качество и стиль сшитых вручную кожаных сумок и аксессуаров. Альдо уговаривал Гуччио позволить ему открыть магазин в Нью-Йорке, но рука отца неизменно тянулась к левому карману.

– Хочешь рисковать – рискуй сам, я за это платить не стану, – раздражался Гуччио. – Если надо, иди в банк и спроси, будут ли они ради тебя подставляться! Может, ты и прав. В конце концов, я уже старый человек, – говорил он, когда смягчался. – Я старомоден, поэтому считаю, что лучшие плоды растут в своем саду.

И Альдо его отлично понял. По-своему, но Гуччио дал добро на его затею. Альдо отправился в Нью-Йорк – перелет тогда занимал почти двадцать часов с пересадками в Риме, Париже, Шанноне и Бостоне. Альдо встретился с юристом Фрэнком Дуганом и поделился своими планами, чтобы заручиться его помощью. Затем он приехал в город уже с братьями, Родольфо и Васко, и прошел с ними от начала до конца всю Пятую авеню, восторженно указывая на роскошные магазины.

– Представьте себе – имя Гуччи огромными буквами на этой шикарной улице! – говорил он. Братья остановились на небольшом магазине на 58-й Восточной улице, в доме 7. На саму улицу выходили две витрины. С помощью Дугана была учреждена первая компания Гуччи в Америке: Gucci Shops Inc., со стартовым капиталом в 6000 долларов. Новая компания получила право использовать торговую марку «Гуччи» на рынке США – это был единственный случай, когда такое разрешение было дано магазину за пределами Италии. В дальнейшем все отделения «Гуччи» за рубежом работали по расширенному договору франшизы.

Альдо послал телеграмму Гуччио во Флоренцию, чтобы сообщить, что они назначили его почетным президентом новой компании.

Гуччио пришел в ярость.

«Немедленно возвращайтесь домой, бестолковые мальчишки!» – написал он в ответ, обвинил сыновей в глупости и безответственности, напомнил им, что он еще жив, и пригрозил лишить наследства, если они не откажутся от своей безумной затеи. Альдо лишь отмахнулся от угроз и оскорблений отца. Он даже сумел зазвать старика Гуччи в последние дни его жизни в Нью-Йорк – посмотреть на новый магазин. Гуччио так воодушевился, точно идея с открытием в Нью-Йорке была его собственной, – он даже сказал друзьям, что так и было!

– Ого, Commendatore[15], – говорили ему друзья, обращаясь к нему в традициях старой итальянской монархии. – Вы невероятно проницательный человек!

– Он успел своими глазами увидеть, что идеи Альдо были не такими уж безумными, – вспоминала Гримальда.

У Гуччио, которому тогда было за семьдесят, были все поводы радоваться. Его дело на всех парах двигалось вперед. Имя Гуччи так же хорошо приняли в далекой Америке, как и в родной Италии. Трое его сыновей усердно работали и дарили ему внуков, которые однажды могли занять свои места в семейной компании. В семье рассказывают, что Гуччио всегда говорил, когда у него рождался внук: «Дайте ему понюхать кусочек кожи. Так будет пахнуть его будущее».

Гуччио отправил Джорджо, Роберто и Паоло работать в магазине: заворачивать и разносить заказы, как когда-то его сыновья. Он был твердо убежден, что научиться делу можно, только поднявшись с самого низа. В то время сын Родольфо, Маурицио, был совсем ребенком – он жил в Милане и к семейной школе Гуччи еще не приобщился.

В 1953 году, всего через пятнадцать дней после открытия магазина в Нью-Йорке, Гуччио скончался от сердечного приступа. Тем ноябрьским вечером он как раз собирался с Аидой в кино. Ему было семьдесят два года. Когда Аида поднялась узнать, почему муж так долго собирается, то нашла его неподвижно лежащим на полу в ванной. Врач сказал, что его сердце просто остановилось, как старые часы. Верная жена Гуччио последовала за ним через два года, в семьдесят семь. Бывший когда-то бедным посудомойщиком, Гуччио Гуччи стал миллионером и прославил свое дело на двух континентах. Его сыновья унаследовали созданную им империю, и он не застал тяжелые семейные ссоры, которые раздирали династию Гуччи годами позже. Но это сам Гуччио положил им начало: он часто стравливал своих сыновей друг с другом, так как верил, что дух соревнования их подстегнет.

– Он настраивал одного против другого, побуждал показать, какая кровь течет в их жилах, – вспоминал Паоло.

Кроме того, именно Гуччио начал первый крупный скандал в семье: он лишил всех прав на долю наследства в компании своего первого ребенка и единственную дочь, Гримальду. На момент смерти Гуччио Гримальде было пятьдесят два, и она преданно служила делу компании, много лет проработав в магазине, а ее муж Джованни помог спасти компанию от банкротства в 1924 году. Старик Гуччио передал своим сыновьям неписаное правило: женщина не могла иметь наследственного права на компанию. К своему потрясению, Гримальда выяснила, что ее братья получили равные доли в компании Гуччи; ей же достался дом за городом, участок земли и скромная сумма денег.

– Это был старомодный подход, – признавал ее племянник Роберто годы спустя. – Я никогда не видел, где это было прописано, но отец сказал мне, что женщина не имеет права быть партнером в компании Гуччи.

Не сумев договориться с братьями, Гримальда обратилась к адвокату, чтобы добиться своей доли. Но все ее усилия были тщетны. Позже она сознавалась, что неверно поняла ключевой вопрос, озвученный на заседании суда, и по неосторожности подписала отказ от своих прав на наследство в компании в обмен на денежную сумму – это событие надолго задело ее.

– Я ведь хотела принимать участие в развитии компании, которая родилась на моих глазах, – признавалась Гримальда. Она всем сердцем любила своих братьев и не ожидала, что они так с ней обойдутся.

– Она не получила долю в компании, зато ей досталось другое имущество, – много лет спустя возражал Роберто, – хотя, конечно, компания со временем выросла в цене и стоила гораздо дороже.

Смерть отца вызвала у его сыновей смешанные чувства. Хоть им и недоставало его твердой руки и совета, но они впервые в жизни почувствовали, что могут двигаться к собственным целям. Братья разделили дело между собой на три сферы влияния, и поначалу это устраивало всех троих. Альдо, которому, наконец, дали возможность следовать за мечтой и расширять компанию по всему миру, постоянно путешествовал. Родольфо управлял магазином в Милане, а Васко – фабрикой во Флоренции. Гармония воцарилась еще и потому, что Родольфо и Васко предоставили Альдо полную свободу действий: они не спорили с ним, если не считали, что он слишком отдаляется от ценностей и указаний, оставленных Гуччио.

Альдо перевез Олвен в Рим, на просторную виллу, которую построил по соседству с виллой Петаччи – внушительной резиденцией, где, по слухам, жила любовница Муссолини Клара Петаччи. Это был дом на Виа делла Камиллучча – спокойной зеленой улице, которая вела к холму на окраине Рима. На этой улице в наши дни располагаются самые элитные резиденции. Альдо не пробыл здесь долго: он путешествовал между Европой и Соединенными Штатами, открывая для имени Гуччи всё новые горизонты. Они с Олвен развелись гораздо позже, но к тому времени чувства уже угасли, и Альдо взял с собой в Нью-Йорк ассистенткой темноволосую продавщицу с Виа Кондотти. Звали ее Бруна Палумбо, и она была похожа на знойную итальянскую кинозвезду Джину Лоллобриджиду. Бруна стала спутницей Альдо и со временем переехала в его небольшую квартирку на Западной 54-й улице, в доме 25, напротив Музея современного искусства. Поначалу они скрывали, что живут вместе. Альдо боготворил Бруну, осыпал ее дорогими подарками и пытался разделить с ней свой восторг от устойчивого развития семейного бизнеса. Он уговаривал ее путешествовать вместе с ним, но она опасалась – отчасти ее тревожило собственное положение любовницы. В итоге, годы спустя, Альдо женился на Бруне в Штатах, хотя Олвен так и не дала согласия на развод. После этого Бруна иногда соглашалась сопровождать Альдо на званых вечерах и церемониях открытия: он представлял ее как миссис Гуччи.

Тем временем Родольфо держал магазин в Милане, а также создавал дизайны самых дорогих сумок и аксессуаров от Гуччи.

– У Родольфо был тончайший вкус, – вспоминал Франческо Джиттарди, который проработал на «Гуччи» восемнадцать лет и был управляющим магазином в Милане под началом Родольфо с 1967 по 1973 год. – Это он изобрел застежки из 18-каратного золота для сумочек из крокодиловой кожи. Он обожал свои дизайны и часами сидел над ними.

Родольфо оставался самым большим романтиком из троих братьев и продолжал одеваться как актер, отдавая дань своему прошлому. Он носил бархатные пиджаки необычных цветов: например, травянисто-зеленый с золотым – с блестящими шелковыми платками в нагрудном кармане. Летом он появлялся в элегантных бежевых льняных костюмах и броских соломенных шляпах.

Васко тем временем начал производить на фабрике во Флоренции вещи по собственным дизайнам. Здесь же под его началом с 1952 года работал Паоло, сын Альдо. Свободное время Васко все еще посвящал своим увлечениям: охоте, обширной коллекции винтовок и своему «Ламборгини»; за все это Васко дали новое прозвище: Мечтатель.

Из троих сыновей Гуччио именно Альдо стал локомотивом всего бизнеса: он принимал почти все важные решения, хотя всегда советовался с братьями.

– Альдо всегда предпочитал действовать с согласия всей семьи, – рассказывал Джиттарди. – Он сам выдвигал идеи, но решения принимал только семейный совет. При этом Альдо обычно позволяли делать по-своему: у него было отличное чутье, особенно, что касается того, где стоит открыть магазин.

Альдо путешествовал между Соединенными Штатами и Европой; в 1959-м он перевез римский магазин на Виа Кондотти, 8, где он сейчас и находится: напротив знаменитого кафе «Греко» и в нескольких шагах от Испанской лестницы. В 1960 году он закрепил первый успех «Гуччи» на Пятой авеню, открыв новую точку продаж в отеле «Сент Реджис» на углу 55-й улицы. В течение года после этого магазины «Гуччи» открыли свои двери в итальянском городе-курорте Монтекатини, на лондонской Олд-Бонд-стрит и в «Роял Поинсиана Плаза» в Палм-Бич. Первый магазин «Гуччи» в Париже, на улице Фобур-Сент-Оноре, недалеко от Вандомской площади, появился в 1963 году. Второй открылся в 1972 году на пересечении Рю Фобур-Сент-Оноре с улицей Рояль.

Усердно работая, Альдо редко брал больше трех-четырех выходных в год. Он ежегодно пересекал Атлантический океан не меньше дюжины раз, держал квартиры в Лондоне и Нью-Йорке, а затем купил поместье на океанском побережье в Палм-Бич – по его словам, только там он мог как следует расслабиться. На вопрос о том, есть ли у него хобби, он только смеялся. Даже если он оказывался в Палм-Бич в воскресенье, то всегда находил повод отправиться в магазин, чтобы проверить бумаги или товар. Раз в две-три недели он встречался с Родольфо и Васко во Флоренции, чтобы обсудить дела. Места жительства во Флоренции у него уже не было, и он останавливался в «Отель де ля Виль» на Виа Торнабуони, который открылся в начале 1950-х как конкурент старейшим и лучшим отелям города, «Эксельсиор» и «Гранд».

Как и отец, Альдо звал своих сыновей в семейное дело. Благодаря Олвен все они бегло говорили на английском и даже называли отца «дэдди». Своего младшего сына, Роберто, Альдо привез в Нью-Йорк помогать с открытием магазина на 58-й Восточной улице. Роберто остался почти на десять лет – в 1962 году он вернулся во Флоренцию, чтобы учредить новый административный отдел и новые салоны при головном офисе «Гуччи». Кроме того, в конце 1960-х Роберто открыл первую франшизу компании в Брюсселе: это было успешное предприятие, впоследствии послужившее моделью для развития франшизы «Гуччи» в Соединенных Штатах. Он также учредил во Флоренции бюро жалоб, куда клиенты могли обратиться с любыми проблемами по поводу товаров или услуг «Гуччи». Альдо все больше полагался на Роберто, которому дал прозвище Санни – Сынок.

В 1956 году Роберто женился на Друзилле Кафферелли – утонченной и благочестивой голубоглазой красавице из знатной римской семьи. У них было шестеро детей: Козимо (1956), Филиппо (1957), Уберто (1960), Мария-Олимпия (1963), Домитилла (1964) и Франческо (1967). Из всех сыновей Альдо Роберто был самым послушным и консервативным, он питал больше всего уважения к родителям. Паоло прозвал своего правильного и набожного брата il Prete – Священник. Даже Альдо иногда находил характер своего Санни слишком угрюмым. Летом Роберто с женой и детьми жили на Вилле Багаццано – в семейном доме Друзиллы на окраине Флоренции. Зимой они переезжали в городскую квартиру.

– Когда мы приглашали Альдо пообедать или поужинать в свой загородный дом, – вспоминал Роберто, – он смотрел на изображения Девы Марии на стенах в столовой и повторял: «Боже, Роберто, я как будто на кладбище!»

Джорджо приезжал к Роберто ненадолго, на стажировку. С ним приезжала Ориетта Мариотти – его первая жена и мать двух его сыновей, Алессандро 1953 года рождения и Гуччио – 1955-го. Ориетта готовила спагетти на всю семью в маленькой съемной квартирке Гуччи, чтобы накормить ужином все большое семейство, как это делают в Италии. Но Джорджо не выдержал темпа жизни в Нью-Йорке. Вскоре он вернулся в Италию, взял на себя управление магазином в Риме и стал присматривать за матерью, которую возил паромом отдыхать на побережье в Порто-Санто-Стефано.

– Джорджо был очень робок, – вспоминает Шанталь Скибинска, которую Альдо в 1974 году нанял директором по связям в Европе и международным модным координатором. – На него давил грандиозный характер отца.

Альдо, как и Гуччио, оказался строгим и авторитарным отцом. Однажды, когда Паоло провинился в четырнадцать-пятнадцать лет, Альдо в наказание отдал в другие руки его собаку. Узнав, что собаки больше нет, Паоло плакал целую неделю.

– Мой отец был строже с сыновьями, чем с подчиненными, – признавал Роберто.

На удивление, именно Джорджо первым вырвался из семьи, когда стал взрослым. Несмотря на робость, это был независимый духом человек. Его отец и дядя Родольфо были в ярости, когда в 1969 году он решил открыть свой собственный магазин, «Гуччи Бутик», вместе с Марией Пиа, бывшей продавщицей «Гуччи», которая затем стала его второй женой. Бутик Джорджо открылся в Риме, на Виа Боргоньона, расположенной параллельно Виа Кондотти, немного к югу, и его задумка несколько отличалась от остальных магазинов «Гуччи». Этот бутик был ориентирован на более молодых покупателей, и его ассортимент включал много недорогих аксессуаров и подарков. Джорджо и Мария разработали собственную линейку сумок и аксессуаров, которые производились на фабрике «Гуччи». Бунта Джорджо было достаточно, чтобы назвать его предателем, хотя он и меркнет на фоне того раздора, который начался в семье позже.

Когда журналист спросил Альдо о Джорджо и втором магазине в Риме, Альдо ответил:

– Он паршивая овца в этой семье. Он променял круизный лайнер на шлюпку, но он еще вернется!

И Альдо оказался прав. В 1972 году семейная компания поглотила «Гуччи Бутик», хотя им все еще управляли Джорджо и Мария Пиа.

Паоло, средний сын Альдо, которого часто называли самым творческим из троих, еще мальчиком работал с клиентами в римском магазине, а затем осел во Флоренции. Там он работал на фабрике на своего дядю Васко, где и раскрылся его талант дизайнера. Идеи Паоло пошли в производство и вскоре превратились в целую линейку товаров от Гуччи. Зная, каково жить с неугомонным и авторитарным отцом, Паоло поначалу не хотел переезжать в Нью-Йорк: ему было достаточно работать над дизайнами дома, во Флоренции. В 1952 году он женился на местной девушке Ивонн Мошетто; у них родились две дочери: Элизабетта в 1952 году, Патриция – в 1954-м.

Лишенный почтительности и дипломатичности своих братьев, Паоло жестоко невзлюбил деспотизм отца. Детский опыт работы в магазине в Риме оказался для него унизительным: он с неохотой проявлял галантность к клиентам, зачастую влиятельным и знаменитым. Вопреки правилу Гуччио, он даже отрастил усы: его дед ненавидел, когда мужчины отращивали волосы на лице.

Дела у Паоло шли прекрасно, пока ему давали полную свободу разрабатывать и производить новую продукцию; он даже создал первые для компании товары массового производства. В свободное время он держал почтовых голубей в голубятне, которую построил возле дома во Флоренции, – со временем в шарфах с его дизайнами появились изображения соколов и голубок. Однако Альдо быстро понял, что надолго удержать Паоло в семейных рамках не получится.

– Альдо всегда говорил о Паоло, любителе лошадей: это чистокровный скакун, но, увы, объездить себя он никогда не даст, – вспоминал Франческо Джиттарди, давний работник «Гуччи».

Казалось, энергия и идеи Альдо неиссякаемы. В Нью-Йорке, если не надо было давать интервью или вылетать на открытие нового магазина, он вставал в 6:30–7:30 утра, завтракал в квартире на 54-й улице вместе с Бруной – та следила за его питанием, занималась стиркой и в принципе заботилась о его нуждах. После завтрака Альдо первым делом направлялся – в Нью-Йорке и в любом другом городе – в магазин «Гуччи», где, здороваясь, называл каждого работника по имени.

– Никогда не говорите покупателю: «Чем я могу вам помочь?» – учил он продавцов. – Всегда начинайте с «Доброе утро, мадам!» или «Доброе утро, сэр!».

Затем он проводил проверку товара и витрин, после чего принимал звонки с других континентов у себя в офисе. Однажды он зашел в магазин, продававший товары «Гуччи» по франшизе, провел пальцем по полке и обнаружил слой пыли. Контракт франшизы был немедленно разорван.

Фантазия Альдо непрерывно работала над новыми товарами, новыми местами для точек продаж, новыми маркетинговыми стратегиями. Он расхаживал из стороны в сторону – днем по кабинету, ночью по спальне – и останавливался лишь записать то, что нужно было сделать.

– Он был сам себе отдел маркетинга, – говорил о нем бывший работник.

– Он всегда врывался в магазин широким шагом, – вспоминала Шанталь Скибинска. – По лестницам в римском магазине он ходил через ступеньку, а то и через две, и подчиненные трепетали при виде его.

Своим примером Альдо внушал работникам преданность своей работе и убеждение, что все они трудятся над делом, которое любят и которым стоит гордиться. Он относился к подчиненным как к семье, чем заслужил их неукоснительную верность: такова была управленческая модель в итальянских семейных предприятиях.

– Он поощрял всех, кто на него работал, и каждому обещал что-то лично, – вспоминал один бывший работник Альдо. – Поэтому все трудились очень старательно.

Некоторые, впрочем, разочаровывались, когда понимали, что можно всю жизнь усердно работать, но стать частью семьи не получится: системы фондовых опционов тогда не существовало.

Энергичный и деятельный Альдо мог быть как любящим и по-отечески заботливым управляющим, так и жестким, авторитарным тираном.

– Мне был двадцать один год, когда я пришла работать к Альдо, – рассказывала Энрика Пирри, говоря о первых днях работы на Виа Кондотти. – Он мне был как отец или старший брат.

Энрика вспоминала, что всегда могла прийти к нему за помощью – она даже попросила у него денег в долг, чтобы вылатить взнос за свою первую квартиру, и Альдо не отказал.

– Хотя он был и строгим, – замечала она. – За ошибки он мог накричать, довести до слез. Но у него всегда находилось на нас время, с ним можно было пошутить. Он любил посмеяться.

Альдо, сохранявший в себе игривость и озорство ребенка, очаровывал трудных клиентов в бутиках и тут же высмеивал за глаза – чем смущал своих подчиненных, которые с трудом сдерживались от смеха при покупателях. Из-за этого в отношениях «Гуччи» с клиентами сложился своеобразный тон, который впоследствии не раз попадал в заголовки газет.

Как-то на официальном приеме в Лондоне одна англичанка задала Альдо невинный вопрос: почему у Гуччи всегда столько детей, и Альдо с готовностью ответил: «Потому что в Италии мы начинаем заниматься любовью очень рано!» – и был в явном восторге от выражения ее лица.

Альдо любил женщин, и у него было много любовниц. Согласно истории компании, он даже устроил одну из своих возлюбленных в роскошных апартаментах на окраине Рима, в которые у него был собственный тайный вход – из коридора прямо в спальню, чтобы пройти незамеченным мимо прислуги и детей. Альдо бессовестно флиртовал и приветствовал симпатичных ему редакторов модных журналов, целуя в губы. Он умел быть галантным: ведь он никогда не забывал, что женщины – лучшие клиенты «Гуччи».

– Это был такой пройдоха, – с улыбкой вспоминала Энрика Пирри. – Он прекрасно знал, что каждый поцелуй руки у богатой леди из Палм-Бич – это еще одна проданная сумочка!

Кроме того, Альдо мастерски приукрашивал правду ради мысли, которую хотел донести; скорее всего, именно он старательнее всех продвигал истории о благородном роде седельщиков. Доменико де Соле – действующий генеральный директор «Гуччи», который был очень близко знаком с Альдо, будучи еще молодым юристом, представлявшим семью, а затем и компанию – вспоминал, как Альдо на голубом глазу противоречил всяческой логике и любым доказательствам обратного.

– Он был из тех, кто может зайти в дом из-под проливного дождя и заявить тебе прямо в лицо, что сегодня чудесная погода, – рассказывал де Соле.

Когда Альдо злился, он расхаживал по комнате еще быстрее обычного, скрестив руки на груди, фыркая себе под нос и непрерывно потирая подбородок пальцами: «Кхм, кхм, КХМ!» Когда он, наконец, взрывался, лицо его краснело до лилового оттенка, вены на шее вздувались; он выкатывал глаза и молотил кулаком по столу, ломая все, что ни попадалось ему под руку. Однажды он по неосторожности разбил свои же очки; увидев, что они сломаны, он еще несколько раз с силой приложил ими об стол.

– Вы не знаете Альдо Гуччи! – рычал он. – Если я решил, так все и будет!

Бывшим работникам даже случалось видеть, как Альдо в гневе метал утюги и пишущие машинки.

Скупость Гуччио отчасти передалась и его сыну. В Нью-Йорке Альдо любил обедать – один или с сотрудниками – в рабочей столовой при отеле «Сент Реджис», где подавали горячий обед за полтора доллара. Он также поддерживал «Праймбургер» и закусочную Шрафта, в которой заказывал клаб-сэндвич и горячий пирог с яблоком. Еще одним его фаворитом был сэндвич с ростбифом в заведении Рубена на 58-й Восточной улице, через дорогу от магазина. Поход в дорогой ресторан – «21» или «Каравеллу» – считался важным событием, и его скаредность иногда казалась людям противоречивой.

– Он мог сэкономить на закусках для пресс-конференции, а потом потратить целое состояние на межконтинентальный звонок, чтобы обсудить приглашения, – вспоминал Логан Бентли Лессона, американский писатель, проживавший в Италии: Альдо нанял его в 1968 году заниматься связью с прессой, сделав его первым человеком на этой должности.

Альдо был всегда безупречно одет и впечатляюще выглядел в своих итальянских костюмах и рубашках, сшитых на заказ. Зимой он носил фетровые шляпы, кашемировые пальто, синие водолазки и серые фланелевые брюки. Летом его наряд составляли мастерски сшитые хлопковые костюмы светлых цветов и белые мокасины. Поначалу он отказывался от обуви, произведенной «Гуччи», в пользу традиционных итальянских моделей – обычно модельных туфель из Италии. Мокасины в ту эпоху считались слишком женственной обувью. Однако к концу 1970-х годов Альдо решил дополнить свой внешний вид парой блестящих туфель с пряжкой. Его часто можно было увидеть с цветком в петлице.

– Костюмы всегда сидели на нем чуть-чуть в обтяжку, в нем было чуть многовато лоска, – вспоминал Лессона.

Альдо нравилось, когда в Италии его называли dottore, а в Соединенных Штатах – «доктор Альдо», и он пользовался своей почетной степенью бакалавра экономики в колледже Сан-Марко во Флоренции. В 1983 году Альдо получил звание доктора и в Америке: это была почетная степень доктора социальных наук в магистратуре и Университетском центре Городского университета Нью-Йорка.

Стремление Альдо открывать все новые магазины не угасало. Он нашел для своего бизнеса Родео-драйв, тогда еще тихую улицу в Беверли-Хиллз, до того как та наполнилась шикарными магазинами; в октябре 1968-го по случаю открытия на ней нового магазина состоялся прием и показ мод с участием знаменитостей. Магазин в Беверли-Хиллз, чуть отдаленный от тротуара в северной части Родео-драйв, был создан для звезд. Перед ним располагалась открытая зеленая веранда, где скучающие мужья могли ждать своих жен и любоваться калифорнийскими девушками. За огромными дверьми из стекла и бронзы располагался изящный интерьер с изумрудно-зеленым ковром и восемью подсвечниками в духе Джотто, из муранского стекла и флорентийской бронзы. Родольфо даже нанял съемочную группу, чтобы запечатлеть церемонию открытия.

За год до того сбылась многолетняя мечта Гуччи: открыл свои двери магазин во Флоренции, на Виа Торнабуони. Самый роскошный и по сей день, этот магазин украшали изящные входные двери, пастельный декор, блестящие витрины из орехового дерева и выдвижные зеркала. Оформленный кожей и неизменной красно-зеленой тесьмой лифт перевозил семью и персонал между четырьмя этажами кабинетов и торговых залов. В кабинете Роберто даже установили систему видеонаблюдения, чтобы он мог следить за торговым этажом со всех ракурсов.

– Видно было вообще все, – с усмешкой вспоминал Роберто, – но через три года профсоюз заставил меня убрать систему: сказали, что это вмешательство в частную жизнь сотрудников.

На открытии магазина на Виа Торнабуони сотрудников «Гуччи» нарядили в униформу: для мужчин – белая рубашка, черный пиджак и галстук, а также черные с серым полосатые брюки; для женщин – юбочный костюм-тройка, винного цвета зимой и бежевого летом. Продавщицы всегда носили простые туфли на каблуках, а не мокасины от Гуччи: тогда было не принято одевать сотрудников в то же, что предлагалось покупателям.

Открытие на Виа Торнабуони было изначально назначено на декабрь 1966 года, но его пришлось перенести из-за печально известного ноябрьского потопа: воды Арно вышли из берегов и хлынули на город, из-за чего пострадали бесценные произведения искусства и исторические архивы, а местные магазины и конторы оказались затоплены водой на полтора-два метра. Когда утром 4 ноября 1966 года послышался сигнал тревоги, из всей семьи во Флоренции были только муж Гримальды Джованни, а также Роберто, Паоло и Васко.

Вместе они спасли на сотни тысяч долларов товара, перетащив его из подвала магазина на Виа делла Винья Нуова на верхний этаж.

– Переезд на Виа Торнабуони ожидался через несколько недель, и весь товар еще был на Виа делла Винья Нуова, – вспоминал Джованни.

Когда они поднимали последние ящики из подвала наверх, ковролин у них под ногами начал вздуваться и пузыриться. Когда же работа была окончена, все уже стояли по пояс в воде.

– В магазине была катастрофа, но девяносто процентов товара нам удалось спасти, – вспоминал Паоло, – и не пришлось тратиться на ремонт, потому что мы собирались открывать новое помещение на Виа Торнабуони через пару месяцев. В общем-то, мы легко отделались.

К счастью, фабрика на Виа делле Кальдайе стояла на возвышении и практически не пострадала. Потоп схлынул, но поток заказов продолжал прибывать. Мастера на Виа делле Кальдайе работали сверхурочно и все равно не справлялись. Семья Гуччи вскоре поняла, что пора расширяться, и в 1967 году компания приобрела площадку в Скандиччи, пригороде Флоренции. Джованни, мужу Гримальды, поступил заказ построить здесь новую фабрику для растущей империи Гуччи – современный завод на 150 тысяч квадратных метров с помещениями для разработки, производства и хранения продукции. Кроме того, Альдо хотел видеть в этом здании гостиничные места и помещения для встреч, чтобы дважды в год проводить собрания работников компании со всего мира; впрочем, этот проект не был воплощен в жизнь.

В 1966 году с помощью итальянского художника Витторио Аккорнеро Родольфо создал еще одну икону «Гуччи» – шарф «Флора». В один прекрасный день княгиня Монако Грейс Келли навестила магазин в Милане – Родольфо тут же появился из кабинета и кинулся встречать гостью, чтобы показать ей залы. Когда экскурсия была окончена, Родольфо обратился к княгине и предложил сделать ей подарок. Та попыталась возразить, но Родольфо настаивал, и, наконец, княгиня сказала:

– Раз уж вы настаиваете, как насчет шарфа?

Однако княгиня Грейс не знала, что компания «Гуччи» почти не занималась шарфами – за исключением маленьких квадратных шарфов в 70 сантиметров длиной, с узорами в виде стремян, с железнодорожными или индийскими мотивами. Родольфо показалось, что такой шарф не подойдет княгине. Он растерялся и попытался выиграть время, спросив, какой именно шарф хотелось бы гостье.

– Не знаю, – ответила та, – может быть, какой-нибудь с цветами?

Родольфо запаниковал. Он не знал, что ему делать.

– Видите ли, княгиня, – сказал он и очаровательно улыбнулся, – мы сейчас как раз работаем над таким шарфом. Как только он будет закончен, я обещаю вам, что вы, именно вы станете его первой обладательницей!

С этими словами он вручил ей сумочку с бамбуковыми ручками и распрощался. Как только княгиня вышла за дверь, Родольфо позвонил Витторио Аккорнеро, с которым познакомился, еще будучи актером.

– Витторио, можешь сейчас же прибыть в Милан? Произошло настоящее чудо!

Аккорнеро приехал из близлежащего города Кунео, и Родольфо рассказал ему о визите княгини Грейс.

– Витторио, – сказал он другу, – мне нужен от тебя шарф, на котором будет взрыв цветов! Я не хочу геометрически правильный дизайн, я хочу взрыв. Хочу, чтобы цветы было видно под любым углом.

Аккорнеро согласился попробовать, и, когда он вернулся с готовым рисунком, Родольфо увидел ровно то, что себе представлял: поразительное изобилие цветов. Тогда он попросил Фьорио, одного из лучших мастеров шелкографии в районе Комо, к северу от Милана, напечатать этот рисунок на большом квадрате 90 на 90 сантиметров. Фьорио разработал технику, похожую на шелкотрафаретную печать, которая позволяла печатать более сорока отдельных цветов так, чтобы не растекались оттенки. Когда шарф был готов, Родольфо из рук в руки передал его княгине. И хотя ни изначальный дизайн, ни первый шарф с тех пор не были найдены, но «Флора» подтолкнул «Гуччи» к работе с шелком: впоследствии этот дизайн был перенесен на предметы одежды, сумки, аксессуары и даже ювелирные украшения. Приобрела популярность и его уменьшенная версия, известная как «мини-Флора». Кроме того, этот дизайн положил начало целой линейке легкой одежды, созданной несколько лет спустя. Аккорнеро начал создавать для «Гуччи» по два-три шарфа в год.

К середине 1960-х Гуччи стали популярны среди утонченной элиты, которая ценила их продукцию – качественную, элегантную и практичную. Однако тот самый предмет, который сделал «Гуччи» всемирным признаком статуса, тогда еще оставался на втором плане: речь о классических туфлях на низком каблуке с металлической пряжкой на подъеме. Мужские туфли такого фасона – классические мокасины на низком каблуке – назывались «модель 175». Вскоре появилась и женская, более изящная разновидность модели.

– К «Гуччи» тогда еще не пришла слава, – вспоминал Логан Бентли Лессона. – Фирма была известна состоятельной публике, но не верхушке среднего класса.

Считается, что эта модель обуви была создана в ранних 1950-х годах работником фабрики, родственники которого работали на производстве обуви; она была пущена в производство и продавалась в Италии за сумму, по нынешним временам равную примерно 14 долларам. Когда Гуччи ввели туфли в продажу в нью-йоркском магазине, в моде были каблуки-шпильки, и новинка показалась причудливой и почти не продавалась. Однако утонченные женщины вскоре оценили красоту и комфорт этих недорогих мокасин на низком каблуке.

Оригинальные женские мокасины от Гуччи под рабочим названием «модель 360» были сделаны из мягкой и гибкой кожи и украшены пряжкой-трензелем; по верху туфли шли два объемных шва, которые сужались ближе к пальцам, а затем расходились. В 1968 году изначальная модель была несколько изменена и получила название «модель 350» – это и были те самые так называемые «статусные туфли», которым так часто подражали впоследствии: чуть более шикарная модель с наборным кожаным каблуком, к которому крепилась тонкая золотая цепочка; такая же украшала носок туфли. Эти мокасины производили в семи вариантах из разной кожи (телячьей, страусиной, свиной, крокодиловой, лаковой и велюра), а также в нескольких новых расцветках, в числе которых был необычный розовато-бежевый и бледный желтовато-зеленый оттенки. Газета «Интернэшнл геральд трибюн» встретила эту новинку длинной статьей с большой фотографией: «Гуччи выпустили новые мокасины, ради которых стоит съездить в Рим», – писала в ней Хиби Дорси, известный обозреватель моды.

К 1969 году компания «Гуччи» продавала приблизительно 84 тысячи пар в год в десяти магазинах в США, из них 24 тысячи – только в Нью-Йорке. К тому времени «Гуччи» стала одной из редких итальянских фирм, державших магазин в Нью-Йорке, вместе с дизайнером одежды Эмилио Пуччи, чьи яркие графические принты прославились благодаря Джорджини и показам мод в Белом зале. Модный мир Нью-Йорка заговорил о «Гуччи-Пуччи».

Некоторым казался загадочным этот бум на мокасины от Гуччи, который продолжался до самых семидесятых, даже ранних восьмидесятых годов. Пол Вулард, тогдашний первый заместитель директора «Ревлон» и большой энтузиаст во всем, что касалось обуви, поражался тому, как «Гуччи» удалось превратить в модный тренд, казалось бы, обыденное и повседневное. «Это ведь простые итальянские мокасины», – сказал он газете «Нью-Йорк таймс» в 1978 году.

Альдо всегда считал, что мода на эти туфли пошла благодаря женам богатых итальянских промышленников, надевавшим их в путешествия. Их подкупали низкий – меньше дюйма – каблук, удобство и универсальность: мокасины выглядели блестяще как с юбкой, так и с брюками.

Туфли от Гуччи стоили всего тридцать два доллара – самый недорогой и заметный признак статуса из всех доступных.

– Такие символы всегда были наполовину секретом, о них знали только те женщины, которые воспринимали одежду всерьез; для них это было знаком принадлежности к кругу, – писала модная журналистка Юджиния Шеппард в те времена. Удобная рабочая обувь, которая выглядела стильно и стоила недорого, быстро покорила секретарш и библиотекарш. Однако этот успех принес новые проблемы. Лессона вспоминает:

– В магазины начало приходить столько секретарш и продавщиц, чтобы скупить мокасины, что постоянных покупателей просто теснили, и им это не нравилось.

Еще одна вспышка гениальности подсказала Альдо заключить сделку с отелем «Сент Реджис» и выкупить стойку для сигар и газет, где осенью 1968 года открылся обувной бутик. Так у работающих женщин появилось место, где можно было примерить обувь, и это дало магазину на Пятой авеню возможность снова принимать свою постоянную публику.

Вскоре туфли привлекли конгрессменов и парламентских журналистов Вашингтона, из-за чего залы Конгресса прозвали «Лощина Гуччи». В 1985 году мокасин «Гуччи» был выставлен в Метрополитен-музее в Нью-Йорке, на выставке, составленной Дианой Вриланд. Этот мокасин по сей день остается в составе постоянной экспозиции музея.

Мужчинам тоже понравилась идея обзавестись символом статуса, так что Гуччи создал мужскую версию мокасин. Новое отделение «Гуччи» в Беверли-Хиллз еще даже не успело открыться, когда Фрэнк Синатра отправил своего секретаря приобрести мокасины, чтобы добавить их к коллекции из сорока пар обуви от Гуччи. Кроме того, Гуччи разработали мужские ремни, украшения, лоферы для вождения и даже мужскую версию сумочки, которую назвали «портфелем для документов». Ред Скелтон приобрел набор темно-красных чемоданов из крокодиловой кожи, Питер Селлерс – крокодиловый чемодан-дипломат. Лоренс Харви заказал «чемодан-бар» с отделами для бутылок, стаканов и ведерка со льдом. Сэмми Дэвис-младший приобрел два белых кожаных дивана наподобие тех, что украшали магазин в Беверли-Хиллз. Среди других именитых клиентов «Гуччи» были: спортсмен Джим Кимберли, Нельсон Даблдэй, Герберт Гувер III, Чарльз Ревсон, сенатор Барри Голдуотер, а также кинозвезды Джордж Гамильтон, Тони Кертис, Стив Маккуин, Джеймс Гарнер, Грегори Пэк и Юл Бриннер.

Как только сумки и туфли от Гуччи стали устойчивым символом статуса, компания переключилась на прет-а-порте – эта трудная задача затянулась на десятилетия. В середине 1960-х Паоло разработал дизайны первых костюмов от Гуччи, в основном из кожи или с кожаными деталями. Одно из первых своих платьев Гуччи представили на открытии магазина в Беверли-Хиллз в 1968 году. Платье-колокол с длинным рукавом было сшито из блестящего шелка с цветочным узором из тридцати одного цвета. Три золотых цепочки на пуговицах из перламутра подчеркивали перед и горловину в казацком стиле; сплошная заливка цветочного узора окружала воротничок, рукава и подол юбки. Еще один фасон украшали пуговицы в виде подков. На следующий год Гуччи представили первое платье-платок, состоявшее из четырех платков с традиционными для компании узорами с цветами и насекомыми.

Летом 1969 года Гуччи впервые представили ткань с монограммой GG – эта монограмма произошла от старой canapa с напечатанными на ней ромбами. В новой ее версии две буквы «G» располагались друг к другу цифрой 69, составляя ромбовидный узор. Новую ткань с монограммой использовали в целой линейке дорожных сумок, окантованных популярной на тот момент свиной кожей; в линейке присутствовала косметичка для женщин и несессер для мужчин – примерно то же в то время выпустил Луи Виттон. Гуччи представили багажную линейку восхищенной публике на модном симпозиуме в Смитсоновском институте; институт даже пригласил Альдо в Вашингтон на награждение. В качестве рекламного хода Гуччи пустили на ковровую дорожку моделей – мужчин и женщин, одетых в брюки и юбки из той же ткани с монограммами, что и сумки и чемоданы у них в руках. Показ был встречен шквалом аплодисментов.

Первую коллекцию образов Гуччи выпустили в июле 1969 года, в рамках римской недели высокой моды. Костюм был удобным и практичным: Альдо хотел, чтобы женщины носили одежду от Гуччи каждый день недели, а не только по особым случаям.

– Элегантность – это как манеры, – часто говорил он. – Нельзя быть вежливым только по средам или четвергам. Если вы элегантны, то всю неделю. Если нет – тогда другое дело.

В коллекцию входили удобный светлый брючный костюм из твида с жакетом, окаймленным перчаточной кожей, а также длинная кожаная юбка с подтяжками и подолом из лисы, удобные короткие юбки и сорочки, а также замшевый лиф и юбка, которые соединялись на талии застежками.

Модная колумнистка газеты «Интернэшнл геральд трибюн» Юджиния Шеппард восторгалась новой коллекцией и особенно расхваливала черный кожаный плащ с рукавами реглан и красно-синим холщовым поясом, который сочетался с одной из самых популярных сумочек от Гуччи. Шеппард также обращала внимание публики на новые эмалевые украшения и часы с циферблатами из малахита и тигрового глаза.

К началу 1970-х продукция «Гуччи» включала в себя все, от брелоков за пять долларов до поясов-цепочек из 18-каратного золота, весом почти в килограмм и стоимостью в несколько тысяч долларов. За следующие десять лет разнообразие товаров от Гуччи росло головокружительными темпами.

– Сложно было выйти из магазина «Гуччи» с пустыми руками: здесь можно было найти вещи на любой вкус и в любой ценовой категории, – вспоминал Роберто. – В «Гуччи» было все, кроме белья, чтобы одеть человека с головы до ног на любой случай, от домашних посиделок до рыбалки, конного выезда, лыжного спуска, игры в теннис, поло, даже дайвинга! У нас было больше двух тысяч разных товаров.

К 1970-м годам компания «Гуччи» превратилась в символ статуса на двух континентах. Десять собственных магазинов «Гуччи» открыли свои двери в главных столицах по всему миру, а первая франшиза компании действовала в Брюсселе под бдительным надзором Роберто. Президент Джон Кеннеди даже назвал Альдо «первым послом Италии в США» благодаря популярности изящного классического стиля «Гуччи».

Глава 4. Юношеский бунт

– Берегись, Маурицио, – пригрозил Родольфо. – Я выяснял, кто она такая, и мне совсем не нравится то, что я узнал. Мне рассказали, что это вульгарная и самовлюбленная карьеристка и на уме у нее одни деньги. Маурицио, она тебе не пара.

Маурицио едва держал себя в руках: он переминался с ноги на ногу, ему хотелось выбежать из комнаты. Он ненавидел ссориться, особенно со своим деспотичным отцом.

– Papà, – ответил он, – я не могу ее бросить. Я ее люблю.

– Любишь! – фыркнул Родольфо. – Любовь тут ни при чем: она просто хочет прибрать к рукам твои деньги. Но этому не бывать! Ты должен забыть ее. Как насчет того, чтобы слетать в Нью-Йорк? Представь, сколько женщин там можно встретить!

– С тех пор как Mamma умерла, тебе до меня и дела нет! – вспылил Маурицио, стараясь не заплакать от злости. – Ты только и думаешь, что о бизнесе. Тебя никогда не волновало, что для меня важно, что я чувствую. Ты просто хочешь сделать из меня робота, который будет подчиняться твоим приказам. С меня хватит, папа! Я останусь с Патрицией, нравится тебе это или нет!

Родольфо потрясенно смотрел на сына: робкий и застенчивый Маурицио еще ни разу не возражал отцу. Но сейчас он развернулся на месте, выбежал из комнаты и взлетел по лестнице так решительно, как никогда раньше. Он готов был собрать вещи и уйти из дома. Спорить с отцом было бесполезно, но Патрицию он бы не бросил. Лучше порвать все связи с Родольфо.

– Я вычеркну тебя из завещания! – прогремел отец ему вслед. – Ты меня слышал?! Ни цента от меня не получишь – ни ты, ни она!

Патриция Реджани очаровала Маурицио своими фиалковыми глазами и хрупкой фигурой, еще когда они впервые встретились; это было 23 ноября 1970 года. Для него это была любовь с первого взгляда; для нее – первым шагом к тому, чтобы завоевать одного из самых завидных холостяков Милана и одно из самых звучных имен Италии. Ему было двадцать два года, ей – двадцать один.

На первом приеме у своей подруги, Виттории Орландо, Маурицио был знаком почти со всеми. Квартира семьи Орландо располагалась на Виа дель Джардини, престижной зеленой улице в самом сердце города, где жили богатейшие предприниматели Милана. Большинство гостей – сыновей и дочерей главных семейств города – Маурицио знал в лицо. Летом та же компания собиралась на пляжах Санта-Маргерита-Лигуре, на побережье Лигурийского моря, что примерно в трех часах пути на машине от Милана. Там они собирались в Баньо-дель-Ково, популярной купальне с рестораном и дискотекой, где выступали главные поп-звезды того времени: Патти Право, Милва и Джованни Батисти.

Маурицио не пил и не курил, а мастерство светской беседы тогда еще не освоил. Он был высок и неуклюж, и у него не было опыта в отношениях – не считая разве что пары юношеских влюбленностей. Родольфо быстро пресекал все его романтические похождения и не раз наставлял общаться только с девушками из хороших семей.

На том вечере Маурицио было заскучал – но затем в зале появилась Патриция, одетая в ярко-красное платье, выгодно подчеркивавшее все изгибы ее фигуры. Молодой человек не мог отвести от нее глаз. Он стоял в стороне с бокалом в руке, в своем нелепом смокинге без лацканов, и рассеянно беседовал с сыном какого-то состоятельного дельца – но смотрел, как Патриция беседует и смеется со своей компанией. Ее фиалковые глаза, подчеркнутые броским макияжем с темными стрелками и густым слоем туши, время от времени стреляли в его сторону и тут же отводили взгляд. Она делала вид, будто не замечает, как этот молодой человек с отросшими до шеи темно-русыми волосами следит за ней с самого ее появления. И она знала, кто это такой: ей уже рассказала Виттория, которая жила с Патрицией в одном доме.

Наконец Маурицио наклонился к другу и шепотом спросил:

– Что это там за девушка, похожая на Элизабет Тейлор?

– Это Патриция, – с улыбкой ответил друг, проследив взгляд Маурицио, застывший на красном платье, – дочь Фернандо Реджани, владельца крупной транспортной компании в Милане. Ей двадцать один, и, сдается мне, она не занята.

Маурицио никогда не слышал о Реджани и не привык ухаживать за девушками: обычно они интересовались им первыми, но набрался смелости и через весь зал направился туда, где Патриция беседовала с друзьями. Его шансом стал высокий и тонкий бокал пунша, который он взял со столика с напитками и протянул Патриции.

– Почему я вас раньше не видел? – спросил Маурицио и едва коснулся ее пальцев своими, передавая прохладный бокал. Так он пытался спросить ее, нет ли у нее молодого человека.

– Может, вы меня просто не замечали, – уклончиво ответила Патриция и взмахнула пышными ресницами. Ее фиалковые глаза неотрывно смотрели ему в лицо.

– Вам когда-нибудь говорили, что вы очень похожи на Элизабет Тейлор?

Патриция рассмеялась, польщенная сравнением – хотя и слышала его не впервые, – и одарила молодого человека долгим взглядом.

– Уверяю вас, я гораздо лучше, – ответила она и дерзко надула свои красивые губы, обведенные по контуру темно-красным. По коже у Маурицио пробежали мурашки. Совершенно очарованный, он смотрел на нее в немом восхищении и трепете. Судорожно пытаясь сказать хоть что-нибудь, он неловко спросил:

– А к-к-кем работает ваш отец? – и зарделся, поймав себя на легком заикании.

– Водителем грузовика.

Патриция хихикнула, а затем откровенно рассмеялась над озадаченным лицом Маурицио.

– Но… а я думал… Разве он не бизнесмен? – промямлил тот.

– Какой вы глупый, – со смехом ответила Патриция. Ее окрылило чувство, что она привлекла не только внимание, но и интерес.

– Поначалу он мне совсем не понравился, – сознавалась она позже. – Я была обручена с другим. Но когда я рассталась с тогдашним женихом, Виттория рассказала мне, что Маурицио от меня без ума – и все потихоньку началось. Я любила его больше всех мужчин на свете, несмотря на то, кем он стал и сколько ошибок совершил.

Друзья Патриции вспоминали, что девушка и не скрывала: она хотела замуж не просто за богатого, но за именитого человека. Один ее друг рассказывал:

– Патриция встречалась с одним моим другом, богатым промышленником, но ее матери он показался недостаточно знатным, и Патриция его бросила.

Маурицио и Патриция начали ходить на совместные свидания с еще одной парой из тех, что бывали в Санта-Маргерита. Вскоре Патриция поняла, что он не так свободен, как ей казалось.

Мать Маурицио, Алессандра, умерла, когда ему было всего пять лет, и молодой человек вырос под заботливым, но строгим присмотром отца. Здоровье Алессандры стало ухудшаться, когда они с Родольфо только начали наслаждаться новой жизнью в Милане: близкие семьи рассказывали, что после кесарева сечения, пережитого при рождении Маурицио, у нее развилась опухоль матки. Постепенно рак распространился по всему организму, ничего не оставив от очаровательного лица и безупречной фигуры. Когда Алессандра оказалась в больнице, Родольфо часто водил Маурицио навещать ее.

Алессандры не стало 14 августа 1954 года; открытые источники называли причиной ее смерти пневмонию. Ей было всего сорок четыре. На смертном одре она попросила Родольфо, которому тогда было сорок два, дать ей слово, что ни одну другую женщину Маурицио не назовет Mamma. Родольфо был глубоко потрясен. Он с горечью рассказывал друзьям, что Алессандра подарила ему лучшие годы его жизни и покинула их с Маурицио, когда самое лучшее могло быть еще впереди. Отношения супругов не всегда были безупречны, но Родольфо боготворил свою жену.

Гуччио и Аида беспокоились, что Маурицио будет недоставать материнской любви: Родольфо не стал ни жениться, ни искать себе постоянную спутницу жизни. И хотя время от времени он встречался с женщинами – чаще всего это были давние знакомые со времен актерской карьеры, – но ограничивал эти отношения из страха, что сын начнет ревновать или мучиться одиночеством. Родольфо рассказывал: стоило ему заговорить с женщиной, как маленький Маурицио начинал нетерпеливо дергать его за полы пиджака. У Маурицио тогда уже была гувернантка Туллия, простая крепкая девушка – она осталась с семьей после смерти Алессандры, чтобы помочь Родольфо растить сына. Когда Маурицио ушел из дома, Туллия продолжала заботиться о Родольфо. Маурицио и Туллия находили общий язык, но второй матерью она ему не стала – Родольфо бы этого не потерпел.

Маурицио жил с Родольфо в светлой квартире на десятом этаже, на улице Корсо Монфорте в Милане; это была узкая улочка, на которой рядами возвышались палаццо восемнадцатого века, перемежаясь с редкими магазинами. Родольфо нравилась квартира: не только потому, что от нее было недалеко до магазина «Гуччи», но и потому, что через дорогу располагалась prefettura – управление полиции. Похищения детей у богатых и выдающихся людей Италии были тогда не редкостью, и Родольфо утешало чувство, что помощь придет прямо из дома напротив. Квартира была небольшой: места в ней как раз хватало для Родольфо, Маурицио, Туллии и Франко Солари, личного водителя и помощника Родольфо. Она была обставлена со вкусом и без лишнего шика: Родольфо не был склонен к излишествам. Каждое утро он одевался в свой яркий костюм, завтракал вместе с сыном и персоналом, а затем пешком шел за несколько кварталов в магазин «Гуччи» на Виа Монте Наполеоне. Вечером он возвращался поужинать – и всегда требовал, чтобы Маурицио не выходил из-за стола, пока не доест. Если тому звонили друзья, а семья была еще за столом, на звонки отвечала Туллия.

– Il signorino, – говорила она, что смущало и раздражало Маурицио, – ужинает и не может подойти к телефону.

После ужина Маурицио торопился к друзьям, а Родольфо уходил в подвал здания, где у него располагался собственный кинозал. Он любил раз за разом пересматривать свои старые немые фильмы, вспоминая о восхитительных днях молодости вместе с Алессандрой. Родольфо все так же часто уезжал в деловые поездки, поэтому детство его сына было одиноким и грустным.

Смерть матери травмировала Маурицио. Еще многие годы он не мог даже произнести слово Mamma. Если он хотел спросить у отца что-то о матери, то говорил quella persona – та женщина. Родольфо поставил в подвале старое оборудование для монтажа и начал составлять все фрагменты кинопленок, которые смог найти, чтобы показать Маурицио, какой была его мать. Он смонтировал сцены из своих старых немых фильмов, запись их свадьбы в Венеции, а также записи из семейного архива, на которых Маурицио с матерью играли на окраине Флоренции. Из этих частей он собрал полнометражный фильм о семье Гуччи и назвал его Il cinema nella mia vita – «Кино в моей жизни». Этот кинофильм стал делом жизни Родольфо, первостепенным проектом, над которым он трудился и который дорабатывал много лет.

Однажды воскресным утром – Маурицио тогда было лет девять или десять, и он учился в частной школе – Родольфо пригласил весь его класс на первый показ фильма в кинотеатре «Амбашатори», который располагался под торговой галереей Витторио Эммануэле, совсем недалеко от их дома. Впервые в жизни Маурицио увидел свою мать такой, какой никогда не видел: эффектной кинозвездой, романтичной юной невестой, счастливой молодой матерью… его матерью. Когда фильм закончился, отец с сыном пешком отправились домой. Как только они зашли в квартиру, Маурицио бросился на диван в гостиной и разрыдался. Mamma! Mamma! Mamma! – повторял он в слезах, пока не устал плакать.

Маурицио взрослел, и Родольфо рассчитывал, что сын начнет помогать ему в магазине после школы и на выходных – так, как было принято в семье Гуччи. Родольфо отдал его в подмастерья синьору Брагетта, значимому лицу в магазине на Виа Монте Наполеоне, чтобы тот научил мальчика искусно паковать посылки.

– Брагетта был прекрасным упаковщиком, – вспоминал Франческо Джиттарди, который тогда управлял магазином в Милане. – Даже простой брелок за 20 тысяч лир покупатель забирал домой в такой обертке, точно то было украшение от Картье.

Отношения Родольфо с Маурицио были тяжелыми и скрытыми от посторонних, ревность отца создавала напряжение. Родольфо до ужаса боялся, что Маурицио похитят, и приказывал Франко сопровождать Маурицио на машине даже на велосипедную прогулку. По выходным и праздникам отец с сыном уезжали в поместье, которое Родольфо скупил по частям в Санкт-Морице. На протяжении нескольких лет Родольфо вкладывал свою долю уверенно растущей прибыли компании в покупку земли на холмах Сувретты, одной из самых эксклюзивных частей Санкт-Морица, пока не собрал свою уютную территорию почти в две сотни квадратных метров. В этих местах держали загородные дома Джанни Агнелли, председатель автопроизводителя «Фиат», дирижер Герберт фон Караян и Ага-хан Карим-Шах; рассказывают даже, что Агнелли не раз пытался выкупить у Гуччи их территорию. Родольфо назвал первый шале, построенный им на Сувретте, Chesa Murézzan, то есть «дом Маурицио» на местном швейцарском диалекте. Он лично выбирал и перевозил плиты светлых, с персиковым оттенком, плит из близлежащей долины, чтобы возвести внешние стены. Под самым карнизом он расположил герб семьи и королевскую лилию, символ Флоренции. Родольфо и Мурицио наведывались в Chesa Murézzan, пока несколько лет спустя не был построен второй дом, Chesa D’Ancora. Этот дом располагался выше на склоне, и из его окон открывался вид на живописные долины Энгадина; украшен он был деревянными балконами и деревянными же выступающими балками. Тогда Chesa Murézzan стал домом для прислуги, а гостиную превратили в огромный кинозал для любимых фильмов Родольфо. При этом Родольфо заглядывался на шале по соседству: очаровательный деревянный домик со ставнями, вручную расписанными цветами в старинном стиле, и очаровательным газоном с голубыми цветами. Это шале называлось L’Oiseau Bleu[16], построено оно было в 1926 году, и в нем обитала пожилая женщина, которая за несколько лет продала Гуччи землю в Санкт-Морице. Родольфо постепенно сдружился с этой женщиной, заходя к ней на чай и бесконечные полуденные беседы. Он видел в L’Oiseau Bleu то самое место, где ему хотелось провести старость.

Стараясь научить Маурицио ценить деньги, Родольфо ограничивал его в средствах и давал очень небольшие суммы на карманные расходы. Когда Маурицио повзрослел и научился водить машину, отец купил ему горчично-желтую «Джулию», популярную модель «Альфа-Ромео». Это была надежная и престижная машина, и она у итальянцев много лет ассоциировалась с национальной полицией, которая заказывала «Джулии» для своих патрулей, – но Маурицио мечтал о «Феррари». Кроме того, Родольфо установил сыну строгие правила: в школьные годы по будним дням Маурицио должен был возвращаться домой задолго до полуночи. Авторитарный и даже невротический характер отца давил на Маурицио, он ненавидел просить у него даже о мелочах. Его лучшим другом и товарищем стал человек на двенадцать лет старше него – Луиджи Пировано, которого Родольфо в 1965 году нанял водителем для деловых поездок. Маурицио было тогда всего семнадцать. Когда у него заканчивались карманные деньги, Луиджи одалживал ему, сколько было нужно, а также оплачивал его штрафы за парковку и давал машину для свиданий с девушками – и все это улаживал с Родольфо.

Родольфо переживал за Маурицио, который получал свою ученую степень по юриспруденции в Католическом университете Милана: ему казалось, что сын слишком наивен и доверчив. Однажды он позвал, чтобы по-отечески с ним побеседовать.

– Никогда не забывай, Маурицио. Ты – Гуччи. Ты не такой, как все. Множество женщин захотят прибрать тебя к рукам – тебя и твое состояние. Будь осторожен, ведь кругом полно женщин, которые занимаются тем, что ловят в свои сети молодых людей вроде тебя.

Летом, пока ровесники Маурицио отдыхали на итальянских пляжах, Родольфо отправлял его в Нью-Йорк помогать дяде Альдо, который занимался американским отделением компании «Гуччи». Маурицио никогда не давал отцу поводов волноваться – до того самого вечера на Виа дель Джардини.

Поначалу Маурицио не решался рассказать Родольфо о Патриции. Каждый день, как и раньше, отец и сын ужинали вместе. Чувствуя нетерпение сына, Родольфо неизбежно переставал спешить, затягивая ужин как можно дольше, пока Маурицио изнемогал от волнения. Как только Родольфо заканчивал есть, Маурицио с извинениями срывался из-за стола и убегал на свидание с Патрицией, которую один его друг называл «карманной Венерой».

– Куда ты? – окликал его Родольфо.

– Гулять с друзьями, – неопределенно отзывался Маурицио.

Тогда Родольфо уходил в кинозал в подвале и трудился над своим шедевром. Пока он снова и снова пересматривал фрагменты черно-белых фильмов, Маурицио спешил к своей folletto rosso – «рыжему бесенку», как он прозвал ее за то красное платье, в котором она была в первую их встречу. Она называла его «мой Мау». Они часто ужинали в «Санта Лючиа», траттории с домашней кухней в центре города – это место долгие годы было у Маурицио любимым. Он без интереса жевал свой ужин, пока Патриция с наслаждением уплетала сытную домашнюю пасту или ризотто, недоумевая, почему у ее друга нет аппетита. Лишь позже она узнала, что Маурицио ужинал дважды: один раз дома с отцом, а второй с ней. Патриция очаровала его: она была всего на пару месяцев младше, но казалась гораздо более опытной и сведущей. Если он и замечал, что ее темная соблазнительная красота была плодом часов в парикмахерской и перед зеркалом за косметичкой – ему было все равно. Даже в юности Патриция выглядела искусственно и вычурно. Общие друзья только гадали, что Маурицио в ней находил, когда она убирала накладные ресницы, распрямляла начес и снимала высокие каблуки; но Маурицио обожал в ней все. Он сделал ей предложение на втором свидании.

Родольфо не сразу заметил перемену, которая произошла в Маурицио. Однажды он подошел к сыну со счетом за телефон в руке:

– Маурицио! – рявкнул он.

– Si, Papà? – удивленно ответил Маурицио из другой комнаты.

– Это ты столько звонишь по телефону? – спросил Родольфо, когда сын заглянул в его кабинет.

Маурицио покраснел и не ответил.

– Маурицио, отвечай. Посмотри на эти счета! Это возмутительно!

– Papà, – вздохнул Маурицио, поняв, что момент настал. Он зашел в комнату. – У меня есть девушка, и я люблю ее. Я хочу на ней жениться.

Патриция была дочерью Сильваны Барбьери, рыжеволосой женщины из простой семьи, которая выросла, помогая отцу в ресторане в Модене – городе в Эмилии-Романье, в паре часов пути от Милана. Фернандо Реджани, сооснователь успешной транспортной компании с главным управлением в Милане, часто заезжал в этот семейный ресторан пообедать или поужинать, когда бывал в городе проездом. Он сам был родом из Эмилии-Романьи, и ему нравилась как аппетитная местная кухня, на которой он вырос, так и симпатичная рыжеволосая дочка владельца, которая проплывала между столиками и пробивала чеки на кассе. И хотя Реджани был старше пятидесяти, да к тому же женат, но он не смог устоять перед Сильваной, которой тогда было восемнадцать. Она считала его похожим на Кларка Гейбла.

– Он так ревностно за мной ухаживал, – вспоминала Сильвана, рассказывая, что их отношения продлились не один год. Она уверяет, что Патриция, которая родилась 2 декабря 1948 года, была на самом деле дочерью Реджани, но тот не мог признать ребенка, поскольку был женат. Однако, рассказывая о своем детстве, Патриция всегда называла Реджани своим patrigno, то есть отчимом. Сильвана вышла замуж за соседа Мартинелли, чтобы у дочери была фамилия, и сбежала со своим Кларком Гейблом в итальянскую деловую столицу.

– Я была возлюбленной, любовницей и женой одного человека, и только одного, – утверждала Сильвана. Она переехала вместе с дочерью в квартирку на Виа Тозелли в полупромышленном районе недалеко от главного управления компании Реджани.

С годами Реджани сколотил неплохое состояние благодаря «Блорт» – своей компании, названной по инициалам четверых основателей, которые еще до войны собрали средства на свой первый грузовик. И хотя впоследствии немецкая армия конфисковала у компании грузовики, после войны Реджани сумел восстановить дело, поочередно выкупая доли у партнеров, пока он не оказался единственным владельцем компании. Он стал уважаемым членом миланского делового и религиозного сообщества, щедро жертвовал на благотворительность и заслужил титул commendatore — командора. Жена Реджани скончалась от рака в феврале 1956 года, и к концу года Сильвана вместе с Патрицией въехала в его комфортабельный дом на Виа деи Джардини. Несколькими годами позже Реджани тихо обвенчался с Сильваной и удочерил Патрицию.

Сильвана с дочерью выяснили, что в доме они не одни. В 1954 году Реджани усыновил ребенка родственников, которые не могли заботиться о мальчике. Тринадцатилетний Энцо, трудный и неуправляемый ребенок, тут же невзлюбил новоприбывших.

– Сильвана будет твоей новой учительницей, – сказал ему Фернандо.

– Чему это она будет меня учить? – возмутился Энцо. – Она глупа и делает грамматические ошибки!

Энцо не ужился и с Патрицией: дети постоянно ссорились, и жизнь в доме Реджани стала невыносимой. Сильвана, которую растили в традиционном духе строгих правил и наказаний, безуспешно пыталась взять Энцо под контроль. Наконец она отправилась к Реджани.

– Мальчик не очень способный, он плохо учится в школе, – сказала Сильвана, и Энцо отправили в школу-интернат.

Патриция, которая пришла в восторг от нового отца и от семейной жизни, покорила сердце Фернандо. Он бессовестно баловал дочку – та с обожанием называла его Papino. Когда девочке исполнилось пятнадцать, отец подарил ей белую норковую шубу, которой она тут же похвасталась перед одноклассниками по «Колледжио делле Фанкуилле» – частной школе для девочек в восточной части Милана, рядом с городской консерваторией. На восемнадцатый день рождения Патриция обнаружила перед домом спорткар «Лянча-Фульвиа Загато», перевязанный огромной красной лентой. Девочка дразнила отца, донимала его неловкими вопросами о религии.

– Papino, а если Христос вечен, то зачем нужны его деревянные фигурки? – спрашивала она, и отец ворчал что-то в ответ. – Papino, а тот деревянный Христос, которого ты целовал на Пасху, когда-то был деревом!

И, пока Реджани пыхтел от гнева, дочка бросалась ему на шею:

– Papino, в воскресенье я пойду с тобой в церковь!

Реджани баловал Патрицию, а Сильвана – воспитывала. Сильвана перевезла дочь из Модены в Милан, от самой же Патриции зависел следующий шаг: в гостиные лучших семейств города. Патриция стала живым воплощением амбиций своей матери. Но машины, меха и другие символы статуса только вызывали волну слухов среди одноклассников Патриции: те громко шептались о простом происхождении ее матери и смеялись над ее вычурным стилем. Вечерами Патриция плакала матери в плечо.

– Что у них есть, чего нет у меня? – тоскливо спрашивала она. Сильвана отчитывала дочь и напоминала ей, что они оставили позади совсем другую жизнь – в маленькой квартирке на Виа Тозелли.

– Слезами ничего не добьешься, – учила она. – Жизнь – это бой, и нужно сражаться. Важна только самая суть; не слушай злые языки, они ведь тебя не знают.

Окончив школу, Патриция поступила на курсы переводчиков. Она была умна и обучаема, но ее больше всего интересовали развлечения. Одногруппники вспоминали, как она вваливалась в аудиторию в восемь утра, скидывала с плеч очередную нарочито пышную шубу и демонстрировала откровенное коктейльное платье в стразах, которое не снимала с прошлой ночи.

– Она развлекалась где-то каждый вечер, – рассказывала Сильвана, качая головой. – Выходила в гостиную попрощаться, прижимая шубу к груди, и говорила: «Papà, я ушла гулять». Фернандо смотрел на часы и отвечал ей: «Хорошо, но в четверть первого я запираю двери; если к этому времени не будешь дома – ночуй хоть на лестнице!» Когда дочь уходила, он смотрел на меня и говорил: «Вы меня держите за идиота, но я знаю, почему она так прячется за своей шубой. Тебе не следует отпускать дочь гулять в таком виде!» В этом всегда была виновата я!

И хотя Патрицию мало волновала учеба, она без труда освоила английский и французский в дополнение к итальянскому, радуя своего papino Реджани хорошими оценками. В то же время в Милане заговорили о ней и ее скандальном поведении.

– Впервые я встретила Патрицию на свадьбе своей подруги, – вспоминала ее бывшая знакомая. – Она была в чудесном вуалевом платье лавандового цвета – а под платьем ничего. По тем временам это было непристойно!

Маурицио был воспитан отцом в строгих правилах, тогда как все парни в компании знали, что за девица эта Патриция. Поговаривали даже, что знали слишком хорошо, но Маурицио отказывался слушать. Он был от нее без ума.

Родольфо был потрясен, когда Маурицио заявил ему о своей любви к Патриции.

– В твои-то годы?! – прогремел он. – Ты еще молод, ты даже не доучился и не начал стажироваться в семейном деле.

Маурицио слушал молча. Родольфо хотел выучить его и однажды передать ему компанию «Гуччи». Он видел, что ни один из сыновей Альдо с задачей не справится – и Альдо знал это ничуть не хуже.

– И кто же твоя счастливица? – недовольно спросил Родольфо. Маурицио ответил – имя ничего не сказало отцу: он надеялся, что вся эта история пройдет сама и сыну надоест его пассия.

Пожалуй, в глазах Родольфо ни одна женщина не была достойна Маурицио. Какое-то время он надеялся, что сын женится на подруге детства Марине Пальма – та потом вышла за Ставроса Ниархоса; ее родители жили в Санкт-Морице, недалеко от Родольфо. Марина и Маурицио играли вместе еще в раннем детстве.

– Только в ней Родольфо видел достойную партию своему сыну, – вспоминала Лилиана Коломбо, сначала работница Родольфо, а после – верная секретарша Маурицио. – Родольфо мечтал, что Маурицио женится на Марине, потому что та была из хорошей семьи и он знал ее отца. Насчет Патриции Родольфо не мог быть уверен.

Примерно через полтора месяца после начала отношений Маурицио и Патриции произошло то, что заставило скопившееся напряжение выплеснуться открыто. Патриция пригласила Маурицио на выходные в Санта-Маргерита, где у ее отца была небольшая двухэтажная вилла с утопавшей в цветах террасой и видом на воду. В этом доме, обставленном изящной венецианской мебелью, Патриция встречалась с друзьями.

– Этот дом напоминал портовый город, – вспоминала Сильвана. – Нандо приносил домой фокаччу, я делала целые подносы маленьких сэндвичей – и через пару часов не оставалось ни крошки!

Но в те выходные Патриции было все равно, сколько народа соберется в доме, ведь ее волновал лишь один человек: тот, кто не пришел. Она позвонила Маурицио домой и спросила, не случилось ли что-нибудь. К ее удивлению, он сам подошел к телефону.

– Я сказал отцу, что хочу приехать к тебе, и он меня не отпустил, – робко сказал Маурицио.

Патрицию изумила и возмутила эта покорность:

– Ты же взрослый мужчина! Тебе на все нужно спрашивать разрешения? Мы ведь любим друг друга, а тебе вдруг запрещено приехать ко мне искупаться? Может, просто приедешь на один день?

В воскресенье Маурицио, наконец, приехал. Он пообещал отцу, что вернется к вечеру, но за ужином Патриция уговорила его остаться на ночь. Когда Родольфо понял, что сын не собирается домой, он позвонил сам. Трубку взяла Сильвана, и Родольфо обрушился на нее, требуя позвать к телефону отца Патриции. Когда Фернандо Реджани подошел к телефону, отец Маурицио прорычал:

– Я не в восторге от того, что происходит между моим сыном и вашей дочерью. Она отвлекает Маурицио от учебы.

Реджани попытался успокоить Родольфо, но тот перебил его.

– Basta! Скажите своей дочери, что ей нельзя больше видеться с моим сыном. Я-то знаю, что она хочет от него только денег – и она никогда их не получит. Никогда! Слышали?!

Фернандо Реджани был не тем, кто способен проглотить обиду, а обвинение Родольфо глубоко его задело.

– Вы слишком грубы! Будто вы не знаете, что не у вас одного в мире есть деньги, – возразил он. – Моя дочь может видеться с кем пожелает. Я доверяю ей и ее чувствам, и если она хочет встречаться хоть с Маурицио Гуччи, хоть с кем угодно еще, то она вправе это делать! – прокричал он и бросил трубку.

Маурицио, который слышал весь этот разговор, пришел в ужас. Тем вечером Патриция увела его танцевать на пляж, но он никак не мог расслабиться, а наутро уехал с рассветом и направился в Милан. В тревожном ожидании он открыл массивную деревянную дверь в кабинет отца. Родольфо тяжело глянул на сына из-за своего антикварного деревянного стола и произнес те слова, из-за которых сын и ушел из дома.

Меньше чем через час Маурицио поставил большой чемодан с красно-зелеными фирменными полосками на порог дома Патриции на Виа дель Джардини и позвонил в дверь. Когда Патриция открыла ему, ее изумило увиденное: и тяжелый чемодан на пороге, и печальные голубые глаза возлюбленного.

– Я все потерял! – воскликнул Маурицио. – Мой отец сошел с ума. Он лишил меня наследства, он оскорбил нас обоих: я даже не могу передать тебе, что он мне сказал.

Патриция молча обняла его, погладила по затылку. А затем обвила руками его шею и улыбнулась в глаза.

– Мы с тобой как Ромео и Джульетта, а наши семьи – как Монтекки и Капулетти, – сказала она и сжала его руку, чтобы успокоить дрожь, а затем нежно поцеловала.

– Что же мне теперь делать, Патриция? – пожаловался Маурицио, чуть не плача. – У меня за душой ни цента!

Патриция взглянула на него серьезнее.

– Заходи, – сказала она и потянула его за руку в гостиную. – Отец скоро вернется домой. Ты ему нравишься. Нам надо с ним поговорить.

Фернандо принял дочь и молодого Гуччи в своем кабинете – простой, но изящно обставленной комнате с книжными полками, антикварным письменным столом из дерева, двумя маленькими креслами и диваном. Несмотря на то, как Фернандо разозлили оскорбления Родольфо, Маурицио ему в самом деле нравился.

– Commendatore Реджани, – тихо произнес Маурицио. – У меня вышла размолвка с отцом, и он выгнал меня из дома и из семейного бизнеса. Я еще учусь, и работы у меня нет. Я люблю вашу дочь и хочу жениться на ней, хотя теперь мне нечего ей предложить.

Внимательно выслушав Маурицио, Фернандо расспросил его о ссоре с Родольфо. Он верил словам юноши – и в том, что касалось размолвки, и насчет чувств к Патриции. Ему было жаль Маурицио.

– Я дам тебе работу и впущу тебя в свой дом, – наконец сказал он, тщательно подбирая слова, – при условии, что ты окончишь учебу и что вы с моей дочерью будете держаться друг от друга подальше. Я не потерплю никаких глупостей под своей крышей, и, если они начнутся – наш договор расторгнут.

Фернандо строго взглянул на юношу. Тот молча кивнул.

– Что же касается свадьбы – об этом мы еще поговорим: во-первых, я до сих пор зол из-за того, как со мной обошелся твой отец, а во-вторых, я хочу быть уверен, что вы оба настроены серьезно. Этим летом мы с Патрицией уедем в долгое путешествие, и если ты все еще будешь влюблен, когда мы вернемся, тогда мы подумаем.

В той манере, которой потом следовал всю взрослую жизнь, Маурицио разорвал отношения с Родольфо, который критиковал его и ограничивал, и нашел новый источник силы и защиты: Патрицию и ее семью. Семье Реджани Маурицио показался таким добродушным и уязвимым, что они рады были принять его в свою жизнь и спасти от гневливого и необдуманного поведения Родольфо. Диван в кабинете служил Маурицио постелью еще несколько месяцев: днем он работал на Реджани, а ночью занимался учебой.

Новости о том, что влюбленные теперь живут под одной крышей, разлетелась по миланскому обществу как пожар. Друзья Патриции заваливали ее вопросами: каково это, жить вместе со своим молодым человеком? Патриция незаметно играла свою роль.

– Papà следит, чтобы мы даже близко мимо друг друга не проходили, – жаловалась она, упиваясь жадным вниманием слушателей. – Мы с Маурицио совсем перестали видеться. Днем он работает на Papà, а по ночам готовится к экзаменам.

Пока Маурицио изучал основы работы в транспортной компании, Родольфо всерьез переживал: он не мог принять то, что Маурицио бросил его так рано и готов был отказаться от всего, что его ожидало, ради какой-то женщины. Гордость не давала Родольфо пойти на примирение. Он скучал по совместным ужинам с сыном, поэтому все дольше и дольше засиживался вечерами в кабинете, а повару отдавал распоряжение готовить холодный ужин, который затем ел в одиночестве, обычно довольствуясь фруктами и сырной тарелкой. Когда братья Альдо и Васко заходили его навестить, беспокоясь из-за ссоры между отцом и сыном, Родольфо пресекал эти разговоры.

– Для меня этого bischero, этого болвана, больше не существует, ясно вам?! – кричал он.

– Отец Маурицио не принял меня не за то, что я была Патрицией Реджани, но за то, что я была женщиной, которая украла его любимого сына, – позже рассказывала Патриция. – Маурицио впервые в жизни не подчинился его слову, и это приводило его в ярость.

Тем временем Реджани с дочерью отправились путешествовать по всему миру. Когда они вернулись в сентябре 1971 года, Патриция и Маурицио любили друг друга еще сильнее прежнего. Управляющие Фернандо подтвердили, что Маурицио показал себя серьезным работником и сообразительным молодым человеком. Он не работал вполсилы, принимаясь даже за тяжелый ручной труд, например разгрузку контейнеров в порту. Проблемы компании он воспринимал как свои, старательно координируя расписания водителей. Через несколько дней после возвращения домой Реджани пригласил дочь в кабинет на разговор.

– Va bene, – сказал он, – хорошо. Вы оба убедили меня, что настроены серьезно. Я одобряю твой брак с Маурицио. Очень жаль, что Родольфо такой упрямец, ведь он по собственной вине потерял сына, а я обрел.

Свадьба была назначена на 28 октября 1972 года, и под внимательным надзором Сильваны приготовления к церемонии шли быстро. Когда Родольфо понял, что Маурицио не откажется от своей возлюбленной, он решился на крайние меры. Однажды утром, в конце сентября 1972 года, он отправился на встречу с кардиналом Милана Джованни Коломбо – и не для того, чтобы спросить духовного совета. После долгого ожидания в здании прямо за Миланским собором, под высокими торжественными сводами зала перед кабинетом кардинала, Родольфо изложил свою просьбу:

– Ваше высокопреосвященство, – попросил он кардинала, – мне нужна ваша помощь. Брак между моим сыном и Патрицией Реджани нужно предотвратить!

– На каких основаниях? – спросил кардинал Коломбо.

– Он мой единственный сын, мать его умерла, и он все, что у меня есть, – дрожа, сказал Родольфо. – А эта Патриция Реджани ему не пара, и мне страшно. Только вы теперь можете их остановить!

Кардинал выслушал Родольфо.

– Простите, – сказал он, наконец, и встал, показывая, что аудиенция закончена. – Если они любят друг друга и хотят пожениться, я никак не могу этого предотвратить.

И с этими словами он указал Родольфо на дверь.

Горюя по потерянному сыну, Родольфо ушел в себя. В то же самое время Маурицио точно заново родился. Он получил ученую степень в юриспруденции в миланском Католическом университете. За те месяцы, которые он прожил с семьей Реджани, он осознал, что мир не вертится вокруг его отца. Он повзрослел, ощутил больше контроля над собой и своим будущим – хоть и не в связи с семейной компанией. У него все получалось, и ему нравилось работать с отцом Патриции, к которому он привязался. А Реджани привязались к нему: Маурицио даже называл Фернандо Papà Baffo[17] за его пушистые седые усы – правда, всегда за глаза.

– Маурицио честно говорил, что ему нравится разгружать грузовики! – удивлялся один из его друзей. – Это были годы студенческого движения в Италии. В Милане, как и везде, начались протесты и стычки между бандами, даже применялся слезоточивый газ прямо в центре города. Маурицио в протестах не участвовал: его восстанием была Патриция, – говорил о нем друг. – Он уже обрел свою независимость.

И все же Маурицио был не вполне в ладу с собой. За несколько дней до свадьбы с Патрицией он наведался на исповедь в Дуомо – великолепный миланский собор четырнадцатого века. Он зашел в величественный полутемный неф и направился к одной из кабинок для исповеди около стены. Ему нравилось чувство конфиденциальности, нравилось быть одним из многих, слышать тихие голоса, легкое эхо шагов, видеть игру света в высоких витражах.

– Простите меня, падре, ибо я согрешил, – пробормотал он, встав на колени на невысокой обитой скамейке в исповедальне. Он опустил голову к сплетенным пальцам рук, стоя перед выцветшей бордовой шторкой. – Я нарушил одну из десяти заповедей: я ослушался отца своего. Я собираюсь жениться против его воли.

Базилика Санта-Мария-делла-Паче – здание четырнадцатого века из красного кирпича – стояла в зеленом внутреннем дворе прямо позади здания миланского суда, построенного в XX веке. По итальянской традиции Сильвана покрыла церковные скамейки бордовым бархатом и украсила букетами полевых цветов. Papino Реджани раскошелился и нанял «Роллс-Ройс» старого образца, чтобы отвезти дочь к церкви, а также шестерых служащих во фраках, которые провожали гостей к их местам. За церемонией следовал недолгий прием в залах Ордена Сан-Сеполькро прямо под церковью, а затем пять сотен гостей собирались за ужином при свете канделябров в клубе Деи Джардини – том самом миланском клубе для встреч, в котором двадцать три года спустя, при ярком свете и грохочущей музыке, прошел первый за долгое время показ современной моды от дома Гуччи.

Свадьба Маурицио и Патриции была одним из самых значимых общественных событий года, однако ни один из родственников жениха на нее не явился. Семья Патриции, зная, что Родольфо против этого брака, не прислала ему приглашения. Рано утром того дня Родольфо позвал своего водителя Луиджи и под случайным предлогом распорядился отвезти его во Флоренцию.

– Казалось, будто весь город справляет эту свадьбу, – вспоминал Луиджи. – Родольфо ничего не оставалось, кроме как уехать.

Церковь была полна друзей и знакомых Патриции – Маурицио же пригласил только одного своего учителя и пару друзей по школе. Дядя Васко прислал ему серебряную вазу.

Патриция была уверена, что Родольфо придет.

– Не переживай, Мау, – утешала она жениха. – Все еще сложится. Подожди, пока не появятся внуки: вы с отцом непременно помиритесь.

И Патриция была права – однако она была не из тех, кто полагается на случай. Она заручилась поддержкой Альдо, который всегда стоял за семейный дух в бизнесе. Альдо приглядывал за Маурицио, и его впечатлила решимость племянника в противостоянии отцу. А еще он начинал осознавать, что никто из его сыновей не горит желанием ни переезжать с ним ради бизнеса в Соединенные Штаты, ни продолжать его дело: Роберто осел во Флоренции с женой Друзиллой и выводком детей, Джорджо обосновался в Риме и управлял там двумя бутиками, а Паоло работал на Васко во Флоренции.

В апреле 1971 года Альдо намекнул в интервью для «Нью-Йорк таймс», что ищет себе преемника, потому что его сыновьям хватает собственной работы в компании. Он сказал, что мог бы обучить молодого племянника, который как раз заканчивает колледж. «Может, пока он не нашел себе несимпатичную девицу и не заделался семьянином, – добавил он, – стоит предложить ему задачу стать моим преемником». Для Маурицио это было явным намеком.

Альдо решил поговорить с Родольфо.

– Родольфо, тебе уже за шестьдесят, и Маурицио – твой единственный сын. Он твоя настоящая ценность. Пойми, Патриция не такая уж и плохая девушка, и я уверен, что она всерьез его любит.

Он поглядел на брата: тот замкнулся и смотрел в ответ упрямо. Альдо понял, что добиться перемирия будет непросто.

– Фоффо! – резко сказал он. – Не глупи! Если ты не вернешь Маурицио обратно в круг семьи, то поверь мне: ты просто закончишь свои дни одиноким и несчастным человеком.

С тех пор как Маурицио ушел из дома, прошло два года. Тем вечером он вернулся домой ужинать в уютную мансардную квартирку в центре Милана, на Виа Дурини, которую им подарил Реджани. Патриция встретила его загадочной улыбкой.

– У меня для тебя хорошие новости, – сказала она. – Твой отец хочет завтра с тобой увидеться.

Маурицио был изумлен и счастлив.

– Благодари своего дядю Альдо… ну и меня тоже. – И Патриция кинулась к нему в объятия.

На следующий день Маурицио направился за несколько кварталов в офис отца над магазином «Гуччи». Он беспокоился, не зная, что они скажут друг другу, – но беспокоился зря. Отец тепло поприветствовал его с порога, как будто между ними ничего не произошло: так, как было заведено у Гуччи.

– Ciao, Маурицио! – с улыбкой сказал он. – Come stai? Как твои дела?

Они оба не стали упоминать ни о размолвке, ни о свадьбе. Родольфо спросил о Патриции.

– Не хотели бы вы с Патрицией жить в Нью-Йорке?

У Маурицио загорелись глаза.

– Ваш дядя Альдо хотел бы пригласить вас к себе и попросил помочь, – добавил Родольфо.

Маурицио был на седьмом небе. Меньше чем через месяц молодожены переехали в Нью-Йорк. Несмотря на свое нетерпение попасть в Манхэттен, Патриция была не в восторге от третьеразрядного отеля, в который Родольфо поселил их, пока они не нашли квартиру.

– Твоя фамилия Гуччи, а мы должны жить как бедняки? – пожаловалась она мужу. На следующий же день она перевезла его в Отель «Сент Реджис», на углу Пятой авеню и 55-й улицы, в двух шагах от магазина «Гуччи». Оттуда они перебрались на одну из съемных квартир Альдо, где прожили около года, пока Патриция не заприметила роскошную квартиру в Олимпик-Тауэр – небоскребе из стекла цвета бронзы, построенном Аристотелем Онассисом. Ей понравился вид элегантного швейцара у дверей и панорамные окна во всю стену с видом на Пятую авеню.

– Ах, Мау, я хочу здесь жить! – воскликнула она и кинулась мужу на шею. Тот покраснел, стесняясь агента по недвижимости.

– Ты с ума сошла! – запротестовал он. – Как я приду к отцу и скажу, что хочу купить пентхаус на Манхэттене?

– Если тебе не хватит смелости, то я сама к нему пойду! – отрезала Патриция.

Когда она обратилась с этим к Родольфо, тот пришел в ярость:

– Вы меня разорить хотите!

– А вы подумайте, это ведь прекрасное вложение, – спокойно возразила Патриция. Родольфо покачал головой, но обещал подумать. Через два месяца Патриция получила желаемое: двухэтажные апартаменты в 150 квадратных метров. Она отделала стены кремовой тканью под замшу, украсила комнаты современной мебелью с затемненным стеклом, а на диваны и полы постелила леопардовые и ягуаровые шкуры. Она с удовольствием разъезжала по Нью-Йорку в машине с личным водителем и номерными знаками «Мауриция»; в общем, нью-йоркская жизнь ей была по вкусу. Однажды в интервью для телевидения она созналась, что ей «лучше плакать в «Роллс-Ройсе», чем радоваться на велосипеде». В дальнейшем она получала и другие подарки от Родольфо: вторая квартира в Олимпик-Тауэр, участок земли на склоне в Акапулько, где ей хотелось построить дом, ферму «Черри Блоссом» в Коннектикуте и двухуровневый пентхаус в Милане.

Щедрость Родольфо была вполне традиционна для Италии: итальянские родители обычно дарят детям на свадьбу жилье. До свадьбы взрослые дети, как правило, живут с родителями. Жильем в подарок может стать как часть семейного дома, так и кооперативная квартира и даже собственный дом. Разумеется, богатые родители иногда дарят загородные виллы и даже недвижимость за рубежом помимо основного жилья.

Ссора Маурицио с Родольфо из-за Патриции привела к тому, что молодожены поначалу жили в миланской квартире, которую им подарил Papino Реджани. Патриция раздражалась, считая, что они заслуживают большего. После примирения отца с сыном квартира в Олимпик-Тауэр и другие подарки указывали на то, что Родольфо пытается загладить вину – и, как считала Патриция, поблагодарить ее за все, что она сделала для Маурицио.

– Родольфо был ко мне все более и более щедр, – вспоминала она. – Каждый подарок был благодарностью за то счастье, которое я дарила мужу. И в частности – молчаливой признательностью за мой дипломатический ход с Альдо.

Однако у Патриции не было права собственности ни на квартиры в Нью-Йорке, ни на склон в Акапулько, ни на ферму в Коннектикуте, ни на пентхаус в Милане. Все это принадлежало «Кейтфилд ЭйДжи», офшорному холдингу семьи со штаб-квартирой в Лихтенштейне. Передавая семейное имущество холдинговым компаниям, Гуччи оставляли богатство семьи при себе. То есть, к примеру, если невестка уходила из семьи, ей было бы крайне непросто законным образом заполучить то, что ей «подарили», на самом деле передав холдинговой компании.

Патриция любила Маурицио и восхищалась щедростью Родольфо, поэтому ее тогда мало беспокоили вопросы собственности. Она посвятила себя тому, чтобы быть хорошей женой и матерью. Алессандра, их с Маурицио первая дочь, родилась в 1976 году, и назвали ее в честь матери Маурицио, чем поистине осчастливили Родольфо. Вторая дочь, Аллегра, появилась на свет в 1981 году.

– Мы жили душа в душу, – рассказывала Патриция. – Мы были верны друг другу, и вместе нас ничто не тревожило. Он позволял мне брать в свои руки дом, общество, девочек. Он дарил мне бездну внимания, подарков, любящих взглядов… Он прислушивался ко мне.

В честь рождения Аллегры Маурицио сделал самое смелое свое приобретение: яхту «Креол» с тремя мачтами, 64 метра длиной. Эта яхта когда-то принадлежала греческому магнату Ставросу Ниархосу. Моряки поговаривали, что это самый красивый корабль в мире – хотя, когда Маурицио и Патриция впервые увидели «Креол», судно выглядело полуразваленной старой посудиной. Маурицио купил яхту по относительно небольшой цене – меньше чем за миллион долларов – у датского реабилитационного центра для наркозависимых, которому судно стало не нужно. Яхту отправили из датской верфи, где Маурицио увидел ее впервые, в лигурийский порт Специя на первоначальный ремонт. Маурицио планировал вернуть «Креолу» былую красоту.

Изначально эта яхта была построена по заказу Александра Кокрана, богатого американского производителя ковров, известной английской судостроительной компанией «Кэмпер энд Николсон». Ей дали имя «Вира», и это было одно из самых больших судов, построенных в то время. Но история этого корабля оказалась связана с трагедией. Кокран скоропостижно скончался от рака, а наследники вскоре продали судно. После этого оно несколько раз сменило имя и владельцев; по окончании войны, когда судно было выведено из состава военно-морских сил, его вернули на коммерческий рынок. Ставрос Ниархос, полюбивший этот корабль, приобрел его у немецкого бизнесмена в 1953 году, восстановил и назвал «Креолом». Он заменил тесную рубку просторной кабиной из тика и красного дерева, в которой свободно помещалась большая спальня и мастерская. Ниархос не любил спать в подпалубных помещениях: он всегда боялся утонуть во сне. Стоит ли верить морской примете, что менять кораблю имя – дурная примета («Креол» переименовывали трижды), только Ниархоса постигла трагедия. В 1970 году его первая жена Евгения покончила с собой, отравившись медикаментами, прямо на «Креоле». Несколькими годами позже его вторая жена Тина, младшая сестра Евгении, тоже свела счеты с жизнью на этом корабле. Скорбя об утрате, Ниархос возненавидел яхту и больше не ступал на ее палубу. В итоге он продал ее датскому флоту, откуда она перешла в пользование реабилитационного учреждения. Маурицио приобрел «Креол» в 1982 году.

Предвкушая идиллические круизы на «Креоле», когда яхту отремонтируют, Патриция все же беспокоилась, не оставила ли трагическая кончина двух жен Ниархоса следа на ауре корабля. Она всегда прислушивалась к астрологам и экстрасенсам, поэтому уговорила Маурицио пустить на борт корабля ясновидящую Фриду, чтобы та изгнала злых духов, которые, по ее убеждению, все еще обитали на судне. «Креол» тогда извлекли из воды для ремонта, и судно стояло в ангаре на верфи города Специя, точно кит, выброшенный волнами на берег. Когда все трое взошли на палубу, Фрида попросила всех, включая членов экипажа, которые сопровождали их с фонариками, отойти назад. Затем она вошла в транс и начала медленно расхаживать по палубе, зашла в главную каюту и в один из коридоров, невнятно бормоча. Патриция, Маурицио и двое членов экипажа молча следовали за ней чуть позади. Рабочие обменивались скептическими взглядами.

– Открой, открой дверь! – вдруг воскликнула Фрида. Маурицио и Патриция озадаченно переглянулись. Они стояли посреди пустого коридора, в котором не было никакой двери. Зато рабочий-сицилиец вдруг побелел как мел. Он сказал, что до перестройки корабля дверь была именно здесь. Компания последовала за Фридой дальше: та заходила в каюты и что-то бубнила. Наконец она резко остановилась возле кухни и закричала:

– Оставь меня в покое!

Сицилиец в ужасе посмотрел на ясновидящую, а затем обернулся к Маурицио.

– Здесь нашли тело Евгении, – прошептал он. Вдруг все судно точно просквозило порывом холодного ветра, и собравшимся стало зябко.

– Да что тут происходит? – воскликнул Маурицио, пытаясь понять, откуда мог взяться поток холодного воздуха. «Креол» находился в закрытом ангаре, где не было ни открытых дверей, ни окон, чтобы создать сквозняк. В этот самый момент Фрида вышла из транса.

– Все кончено, – сказала она. – Злых духов на «Креоле» больше нет. Дух Евгении обещал мне отныне оберегать корабль и его команду.

Глава 5. Раздор в семье

Пока Маурицио еще учился на юриста в Милане, империя Гуччи росла на глазах. В 1970 году Альдо начал новое десятилетие открытием роскошного магазина на северо-восточном углу Пятой авеню и 54-й улицы. Новый магазин «Гуччи» появился на месте обувного бутика «И. Миллер», в шестнадцатиэтажном здании «Эолиан-холл», под номером 689 на Пятой авеню. Альдо обратился в архитектурную мастерскую Вайсберга и Кастро, которая славилась тем, что переустраивала помещения лучших магазинов на модных торговых улицах Нью-Йорка. Архитекторы придали магазину современный вид: для этого потребовалось много стекла, импортного травертина[18] и нержавеющей стали, обработанной под бронзу.

В поисках средств для дальнейшего расширения дела, Альдо в 1971 году созвал совет директоров, чтобы пересмотреть одно старое правило, установленное покойным отцом семейства: о том, что владеть компанией мог только член семьи.

– Компания уже стоит около тридцати миллионов долларов; думаю, пора выпустить часть на биржу, – сказал Альдо братьям: те слушали его молча. – В американской компании можно продать сорок процентов и оставить себе шестьдесят. Если начать с десяти долларов за акцию, за год мы легко дойдем до двадцати! – воодушевленно добавил он. – К тому же сейчас самое время. Имя Гуччи стало означать статус и стиль – и не только среди звезд Голливуда, но и среди банкиров и маклеров! Нельзя сбавлять обороты: нужно не отставать от конкурентов. Вырученные деньги можно пустить на укрепление позиций в Европе и США, а можно перебраться в Японию и на Дальний Восток!

Родольфо и Васко выразительно переглянулись через ореховый переговорный стол, украшавший кабинет над магазином на Виа Торнабуони, где собирались директора компании. Слова Альдо не убеждали, как бы красноречиво он ни говорил. Глубоко консервативные, они не понимали, в чем смысл таких решительных планов брата. Компания «Гуччи» позволяла им жить с комфортом, и рисковать доходом им не хотелось. Большинством в две трети они не только отвергли идею Альдо, но даже договорились не продавать доли в компании людям не из семьи ближайшие сто лет. Альдо, разумеется, не тратил времени на обиды. Он и сам привык, и сыновей учил всегда двигаться вперед.

– Переверни страницу! – убеждал он мальчиков. – Продолжай и не оборачивайся. Хочешь – поплачь, только стреляй!

«Стрелять» означало у него действовать и бороться, и сам он всегда поступал именно так. Компанию «Гуччи» он расширял с невероятной быстротой. В 1971 году открылись новые магазины в Чикаго, затем в Сан-Франциско и Филадельфии. В 1973 году Альдо открыл третью торговую точку на Пятой авеню в Нью-Йорке, рядом со своим обувным магазином в доме 699. Новый магазин продавал модные украшения, а бутик в 689-м доме – чемоданы и аксессуары. Также Гуччи открыли первую франшизу в США, в том числе бутики «Гуччи» в специализированных магазинах «Джозеф Маньин» в Сан-Франциско и Лас-Вегасе. Альдо как на публике, так и в кругу близких хвастался самой важной силой «Гуччи»: она оставалась полностью семейной компанией.

– Мы работаем как итальянская траттория, – заметил он однажды. – Вся семья на кухне.

Теперь Альдо мог заняться своей мечтой: открыть новые горизонты для компании на Дальнем Востоке, и прежде всего в Японии. Уже не первый год покупатели из Японии заполняли магазины «Гуччи» в Италии и Америке. Поначалу даже проницательный Альдо недооценивал важность японских потребителей для компании.

– Я как-то обслуживала клиента-японца в римском магазине, – вспоминала Энрика Пирри. – Когда клиент отвернулся, Альдо помахал мне рукой. «Vieni qui! – сказал он. – Иди сюда! Тебе что, больше нечем заняться?»

Пирри скривилась в ответ и помотала головой. Гость в этот момент разглядывал коллекцию пестрых сумок из страусиной кожи.

– Они были и правда ужасны, но в шестидесятых такие были в моде, – вспоминала Пирри. – Мужчина все смотрел на эти сумки и повторял: гм, гм, гм! Я сказала доктору Альдо, что хочу доработать с этим клиентом. И, когда я вернулась, японец купил примерно шестьдесят сумок разом! Это была наша самая большая продажа за все время.

И вскоре Альдо заговорил по-новому. В 1974 году он заявил «Нью-Йорк таймс», что у японских клиентов «превосходное чувство вкуса».

– Я говорю своим работникам, что японцы – аристократия среди покупателей, – добавил он в интервью в 1975 году. – Они не особенно красивы, но прямо сейчас именно они заняли место знати.

Кроме того, Альдо ввел правило, согласно которому нельзя было продавать больше одной сумки в одни руки: он выяснил, что люди приезжали из Японии к Гуччи, набирали сумок, а затем перепродавали их втридорога на родине. Альдо осознал, что компании «Гуччи» пора самой отправляться в Японию.

Японский предприниматель Тёитиро Мотояма предложил Альдо открыть совместное предприятие и создать сеть магазинов в Японии. Это партнерство должно было стать важным и долгосрочным: оно могло проложить невероятному успеху Гуччи дорогу на Дальний Восток. В 1972 году Мотояма основал первый магазин «Гуччи» в Токио по договору франшизы. Первый гонконгский магазин открылся в 1974 году, тоже в сотрудничестве с Мотоямой. Империя Гуччи теперь насчитывала четырнадцать магазинов и сорок шесть бутиков по франшизе, раскиданных по всему миру.

Всего за двадцать лет Альдо превратил «Гуччи» из компании с шестью тысячами долларов и магазинчиком в отеле «Савой Плаза» в блистательную империю, которая покорила Соединенные Штаты Америки, Европу и Азию. Больше всего Гуччи преуспели в Нью-Йорке, где у них теперь были три бутика на Пятой авеню – между 54-й и 55-й улицами: это место «Нью-Йорк таймс» назвала «чем-то вроде городка Гуччи».

К середине семидесятых ранняя философия Альдо «клиент всегда прав» переросла в аристократическую строгость, которая быстро привлекла к себе внимание. Альдо устанавливал свои правила, хоть они порой и шли вразрез с тем, что было принято в торговле. К примеру, он не принимал товар обратно, не соглашался на возврат денег или скидки. Самое большее, что мог сделать покупатель, – это обменять покупку в течение десяти дней с чеком – это при том, что другие люксовые бренды, такие как «Тиффани» и «Картье», обещали возврат денег в течение тридцати дней. Желающие оплатить покупку чеком вынуждены были ждать, пока кассир позвонит в банк и получит подтверждение, что клиенту доступна нужная сумма. По субботам же продавец просто сообщал клиенту, что придержит товар и доставит ему в понедельник, как только банк одобрит чек. Еще одна внутренняя практика «Гуччи» возмущала персонал: в конце рабочего дня работники тянули жребий из стеклянных шариков, и, если работник вытягивал черный шарик – его сумку обыскивали перед выходом из магазина.

Больше всего клиентов раздражало то, что в 1969 году Альдо ввел в своих магазинах обязательный обеденный перерыв с 12:30 до 13:30. Эту традицию он привез из Италии, где многие магазины и по сей день закрываются с часу до четырех дня.

– Снаружи магазина выстраивалась очередь, люди барабанили в дверь, чтобы мы открылись, – вспоминает Франческо Джиттарди, который в середине семидесятых несколько лет был управляющим магазином. – Я смотрел на часы и отвечал: еще пять минут.

Альдо заявлял, что экспериментировал со временем перерыва и в итоге решил отпускать всех своих работников на обед одновременно. Таким образом, по его словам, он одновременно продвигал семейный стиль управления, которым так гордился, и не позволял, чтобы из-за посменных перерывов замедлялось обслуживание. Кроме того, он не хотел, чтобы покупатель, войдя, не встретил своего любимого продавца.

– Мы пытались урегулировать обеденные часы для своих работников, но некоторые просто отказывались обедать до середины дня, – рассказывал он «Нью-Йорк таймс». – Поэтому я решил, что клиенты нас поймут, и теперь все работники обедали в одно и то же время.

Такой подход не только не повредил бизнесу Гуччи, но и вызвал к ним еще больше уважения.

«В чем загадка Гуччи?» – гадала «Нью-Йорк таймс» в декабре 1974 года, описывая, как клиенты занимали очереди в три ряда у прилавков магазина, пока Альдо стоял рядом и «поправлял свой голубой галстук в знаменитых подковках, любуясь тем, как норковые шубы сталкиваются у кассы с синими джинсами». К Рождеству толпа становилась еще больше: тогда Альдо лично удостаивал вниманием своих клиентов и собственноручно подписывал подарочные упаковки.

Покупатели толпами ломились в магазины «Гуччи» – и покидали их в ярости, недовольные сервисом. Одной из причин тому была привычка Альдо нанимать детей из выдающихся итальянских семей, но без опыта работы. Он заманивал их обещаниями шикарной работы в Нью-Йорке и предлагал снять для них жилье неподалеку от магазина. Но долгий рабочий день, небольшое жалованье и строгое управление Альдо начали быстро давать о себе знать, и неопытные молодые люди теряли терпение и такт в присутствии клиентов. Иногда они посмеивались у покупателей за спиной, перемывая им кости по-итальянски, – чем, впрочем, грешил и сам Альдо, – думая, что их не понимают.

В некоторых кругах Нью-Йорка появилось даже излюбленное соревнование: кого хуже обслужили в «Гуччи». К 1975 году сервис в компании настолько испортился, что журнал «Нью-Йорк» посвятил четыре страницы и обложку статье о «Гуччи», озаглавленной: «Самый грубый магазин в Нью-Йорке». «Персонал «Гуччи» в совершенстве овладел мастерством уничтожения одним холодным взглядом, демонстрируя покупателям, что их не считают за людей», – писала журналистка Мими Шератон. Несмотря на грубое обращение, отмечала она, «покупатели возвращаются снова и даже щедро платят!»

Когда Альдо наконец согласился дать Шератон интервью, та опасалась встречи с человеком, которого в определенном обществе прозвали Императором. Ее пригласили в сдержанно оформленный бежевый кабинет. Сам Альдо поднялся ей навстречу из-за полукруглого стола; он ничем не напоминал того мужчину в темных очках, который пятнадцать лет назад давал одно из первых интервью прессе в своем аскетичном кабинете над римским магазином на Виа Кондотти.

Он был одет в блестящей синей гамме: яркий гиацинтово-синий костюм из хлопка, нежно-голубая рубашка и лазурный галстук, оттенявший его ясные синие глаза. Лицо у него розовело, словно от волнения. Альдо поразил Шератон своей жизнерадостностью.

– Я совсем не ожидала увидеть такого очаровательного, полного жизни и энергии, хорошо сохранившегося для своих семидесяти лет мужчину, – сознавалась она. – Он был гораздо ярче обстановки вокруг.

В самой театральной манере, местами даже разыгрывая в лицах, Альдо изложил гостье пятисотлетнюю историю семьи Гуччи, в том числе прошлое своих предков-седельщиков. Он подчеркнул, что Гуччи гордятся качеством своей работы и вниманием к мелочам.

– Все должно быть безупречно! – сказал он с широким жестом. – Каждый кирпич в этих стенах должен знать, что принадлежит Гуччи!

Несмотря на обаяние и магнетизм Альдо, Шератон сделала вывод, что в нем и есть источник печально известного снобизма в магазинах Гуччи. Ее статья заканчивалась так: «Грубость работников «Гуччи» явственно отражает то, что доктор Гуччи считает гордостью, а весь остальной мир называет заносчивостью». Альдо был так восхищен статьей – он счел ее превосходной рекламой для себя, – что отправил писательнице букет цветов.

Альдо не только открывал новые магазины, но и разрабатывал новые категории продукции. Он вновь собрал братьев в комнате для семейных совещаний и предложил им обдумать идею собственного парфюма «Гуччи». Как обычно, Родольфо и Васко оказались против.

– Мы занимаемся кожей, – возражал Васко, который считал, что Альдо слишком импульсивен и его надо сдерживать. – Что мы вообще знаем об ароматах?

– Духи – это же новая передовая область среди предметов роскоши, – настаивал Альдо. – Среди наших покупателей большинство женщин, а всем известно, что женщины любят парфюм. Если выпустить престижный и дорогой аромат, он будет продаваться.

Васко и Родольфо неохотно сдались, и в 1972 году родилась новая компания: Gucci Perfume International Limited. В том, чтобы войти в сферу парфюмерии, Альдо видел двойной интерес. Он находил ее потенциально прибыльным расширением ассортимента в дополнение к бизнесу в сфере кожаных изделий; кроме того, он хотел с помощью парфюмерной компании ввести в дело своих сыновей, не уступая им слишком много власти. Робкие возражения братьев на предложение впустить младшее поколение Гуччи в семейный бизнес были только на пользу его собственным детям. Васко было все равно: у него не было признанных наследников, а Родольфо в то время воевал с Маурицио из-за его решения жениться и слишком злился на сына, чтобы отдать ему долю в бизнесе.

Еще одну важную категорию продукции в компанию «Гуччи» внесла встреча Альдо с человеком по имени Северин Вундерман, которая состоялась в 1968 году. Вундерман вырос в неблагополучной среде, потому его философией по жизни было «В любой драке бей первым». Он родился в семье иммигрантов из Восточной Европы и осиротел в четырнадцать лет. Детство и юность его прошли между Европой и Лос-Анджелесом, где жила его сестра. В восемнадцать лет он устроился в компанию по оптовой продаже ручных часов «Ювения» (сейчас не существует) и рано понял, что часы – это бизнес, в котором можно хорошо заработать.

Вундерман встретил Альдо в период, когда работал на французскую компанию по производству часов «Алексис Барфелай». Во время деловой поездки в Нью-Йорк, за которую он успел встретить таких людей, как Картье, Ван Клиф и многие именитые ювелиры на 47-й улице, Вундерман решил посетить представителей «Гуччи», которые собирались в отеле «Хилтон». Он не привык к новым кнопочным телефонам, поэтому по ошибке позвонил напрямую Альдо. К изумлению Вундермана, Альдо сам взял трубку, и мужчины разговорились.

– Альдо ждал звонка от человека, который должен был познакомить его с девушкой, поэтому думал, что я не могу говорить прямо и тяну время, – вспоминал Вундерман.

Он рассказывал, что Альдо, крайне нетерпеливый по натуре человек, все не мог понять, почему же звонящий никак не перейдет к делу. Наконец он вспылил и на флорентийском диалекте выпалил что-то в духе «Кто ты, мать твою, такой?» Вундерман отлично его понял: он тогда был в отношениях с одной женщиной из Флоренции.

– Я такого обращения не терплю, – рассказывал он, – поэтому сразу ответил ему тем же:

– А ты, мать твою, кто такой?!

– Ты где?! – рявкнул Альдо.

– Внизу! – огрызнулся Вундерман.

– Ну, так поднимайся ко мне, и я тебе все кости переломаю!

Вундерман направился вверх по лестнице: он знал, что бить надо первым.

– В общем, я хватаю его, он меня, а потом мы смотрим друг на друга и начинаем хохотать; так и началось мое знакомство с Альдо и с семьей Гуччи, – вспоминал Вундерман.

Их дружба с лихвой перекрывала чисто деловые отношения. Они были не только друзьями и спарринг-партнерами: Альдо стал для Вундермана учителем, а Вундерман для Альдо – ближайшим конфидантом.

В 1972 году Альдо выдал Вундерману лицензию на производство и продажу часов под брендом «Гуччи». Вундерман учредил собственную компанию «Северин Монтр Лимитед» в Ирвайне, штат Калифорния, и за двадцать пять лет сделал часовой бизнес Гуччи одним из главных в своей сфере. Его смекалка и яркий непредсказуемый характер приводили его на закрытые швейцарские часовые производства, позволяли организовывать нужные операции по производству и продаже, открывали для него торговые выставки, благодаря которым он врывался в часовую индустрию. «Гуччи» стал первым модным брендом, занявшим важное место в швейцарском часовом деле.

– У каждой крупной часовой компании в мире была хотя бы одна успешная модель, редко у кого было две. У нас же было одиннадцать! – рассказывал Вундерман.

Первые часы от Гуччи, сделанные под новой лицензией, назывались «Модель 2000» и продавались при поддержке «Американ Экспресс», причем беспрецедентным способом: прямой отправкой покупателю. В считаные дни продажи часов «Гуччи» взлетели с пяти тысяч до двухсот тысяч экземпляров. Эти часы даже попали в «Книгу рекордов Гиннесса»: за два года их продали более миллиона. Вскоре появились и женские часы, известные как часы-кольцо. Циферблат таких часов крепился к золотому браслету и шел в комплекте с кольцами нескольких цветов, которые можно было прикрепить к часам. Дело мгновенно пошло в гору – как для Вундермана, так и для Гуччи, у которых оставались 15 процентов роялти: немало даже по сегодняшним меркам.

– Если бы вы назвали имя Гуччи в Ошкоше, штат Висконсин, – вспоминал Вундерман, – вам бы ответили: да, они еще и обувь делают!

Вскоре Вундерман, проницательность которого развилась в деловую интуицию, личным самолетом путешествовал между своим офисом в Лондоне и швейцарским производством, стараясь использовать свои рабочие будни на сто процентов. И хотя консервативное сообщество швейцарских часовщиков воспринимало его в штыки, лучшие рестораны и отели всего мира быстро открывали перед ним свои двери: в ответ на особую учтивость при обслуживании он оставлял щедрые чаевые.

Вундерман сохранил лицензию на часовой бизнес, полученную от Гуччи: первую и единственную, выданную Гуччи на продажу часов, – на двадцать девять лет. К концу 1990-х годов часовое производство «Гуччи» набрало в сумме двести миллионов долларов с продаж, а роялти составили около тридцати – они и стали главным доходом компании в тяжелые времена. Тем временем Вундерман сколотил свое состояние, приобрел роскошные дома в Калифорнии, Лондоне, Париже и Нью-Йорке, а затем и собственный замок на юге Франции.

В 1970-х годах трагическое событие резко изменило разделение собственности в компании «Гуччи»: 31 мая 1974 года, в шестьдесят семь лет, скончался от рака легких Васко. По итальянскому закону в отношении наследства его треть участия в компании отошла его вдове Марии. Детей у них не было. Альдо и Родольфо предложили выкупить у Марии ее долю, чтобы компанией владела только семья; они почувствовали облегчение, когда она согласилась. Альдо и Родольфо разделили на двоих контрольный пакет империи Гуччи, каждому досталось по 50 процентов; это разделение во многом повлияло на будущее «Гуччи». Родольфо еще упорствовал в своей размолвке с Маурицио и отказывался отдавать сыну долю в компании, однако Альдо считал, что пора привести мальчиков в семейное дело. Он разделил десять процентов своих акций между тремя сыновьями, отдав по 3,3 процента Джорджо, Паоло и Роберто. Он поступил как щедрый и честный отец, не думая о том, что уступает свою власть. Любой из его сыновей мог теперь объединиться с Родольфо и составить большинство в 53,3 процента на семейном собрании. В то же самое время двое старших братьев учредили ряд офшорных холдинговых компаний, в которые вложили свои акции «Гуччи». Группа «Вангард Интернэшнл Маруфэкчуринг», обосновавшаяся в Панаме, была в собственности Альдо, «Англо-Америкэн» принадлежала Родольфо.

Когда производство часов в одночасье взлетело, планы Гуччи на собственный парфюмерный бизнес были отложены: семье не хватало ни денег, ни опыта в этой сфере. Альдо отказывался бросать затею: в 1975 году он заново учредил Gucci Parfums SpA[19] и выдал первую лицензию на разработку и продажу первого аромата Гуччи компании «Меннен». Собственность в новой компании разделили поровну между Альдо, Родольфо и троими сыновьями Альдо, и каждому досталось по 20 процентов.

Альдо, как и его сыновья, втайне считал, что половина долевого участия Родольфо в компании несоразмерна его вкладу в семейное дело. Поэтому Альдо планировал все больше прибыли компании вкладывать в парфюмерное дело, чтобы под ее прикрытием развить новый бизнес. Для этого он оставил за собой право разрабатывать и продавать новые линейки сумок и аксессуаров не только в магазинах «Гуччи», но и в парфюмерных. К тому же ему хотелось помочь своему сыну Роберто – тот содержал семью из шести человек, – так что Альдо назначил его президентом «Гуччи Парфюмс». Новая линейка называлась Gucci Accessories Collection («Коллекция аксессуаров Гуччи», GAC). Роберто управлял бизнесом из Флоренции, а Альдо занимался его развитием в Нью-Йорке. В новые линейки вошли косметички, сумки-шоперы и другие похожие товары из пропитанной холщовой ткани с отпечатанной на ней монограммой Гуччи, отделанные знаменитой кожей коричневого или темно-синего цвета и полосатой тесьмой. Эта коллекция стала известна как GAC или «холщовая» коллекция. Она была дешевле в производстве, чем привычные для «Гуччи» кожаные сумки и аксессуары ручной работы, и должна была расширить круг покупателей компании. План был таков: продавать косметички и сумки-шоперы вместе с другими товарами в парфюмерных магазинах и универмагах рядом с ароматами «Гуччи».

«Коллекция аксессуаров Гуччи», этот изначально разумный и хорошо продуманный шаг, который в 1979 году казался своевременным, в итоге выбил Гуччи из равновесия – как бизнес, так и семью. Выпуск GAC ознаменовал тот момент, когда Гуччи утратили контроль над фактором «качества» в своем производстве. Роберто вводил в эту коллекцию все больше и больше товаров, в том числе ручки и зажигалки, а дочерняя парфюмерная компания вскоре начала приносить больше прибыли, чем основная. На тот момент большая часть бизнеса Гуччи была основана или на собственных магазинах семьи, или на франшизе. Договорившись с Альдо, бизнес-леди Мария Манетти Фарроу, которая управляла магазинами франшизы «Гуччи» в «Джозеф Маньин», начала оптом распространять GAC для более широкого круга розничных торговцев. Манетти Фарроу сама была флорентийкой, в ней была деловая хватка и жажда успеха, и вскоре она прославилась в американской торговле своим управлением оптовой продажей GAC. Она была хорошо знакома с процессом как производства, так и распространения товара, поэтому подняла продажи коллекции с нуля до 45 миллионов оптовых продаж всего за несколько лет: холщовые сумки она закупала напрямую у главной компании во Флоренции и продавала в универсальные и специализированные магазины в Штатах, начав с восьмидесяти точек продажи. К тому моменту, как Гуччи отобрали у нее свой бизнес, она уже продавала 600 тысяч экземпляров в год, в том числе холщовые вещмешки, которые стоили 180 долларов за штуку и блестяще продавались, разошлись в две с лишним сотни городов в США. Больше трехсот торговых компаний закупали GAC у Манетти Фарроу, и продажи составляли больше ста миллионов долларов. К концу десятилетия холщовые сумки «Гуччи» продавали больше тысячи магазинов по всей стране.

– Я обратилась к покупателю, который особо не путешествовал, к тому, который не решался даже зайти в магазин, – объясняла Манетти Фарроу.

К концу 1980-х годов именно GAC стали тем товаром, попавшим в массовую продажу в универмаги и магазины косметики, который у профессиональных закупщиков ассоциировался с «обложкой» «Гуччи».

«Коллекция аксессуаров Гуччи» усугубила и еще один феномен: подделку. Скопировать недорогие холщовые сумки было проще, чем сложные кожаные вещи ручной работы, – и вскоре на рынок хлынули дешевые подделки. Кошельки с инициалами GG и сумки с красно-зеленой тесьмой наводнили рынок и магазины Флоренции, заполонили магазины недорогих аксессуаров в крупных городах США. Альдо знал, что подделки могут погубить его бизнес.

– Каково женщине купить дорогую сумочку и через три месяца на каждом углу видеть ее дешевые копии? – замечал он в интервью для журнала «Нью-Йорк».

Судебная война с подделками стала для Гуччи долгой и яростной. В одном только 1977 году они завели тридцать четыре судебных дела за полгода, в том числе ходатайство о закрытии фабрики по изготовлению туалетной бумаги с брендом Гуччи. Прецедент сложился несколькими годами раньше, когда Гуччи подали в суд на сеть магазинов «Федерейтед департмент сторз» за то, что те подписывали буханки хлеба фразой «Гуччи-Гуччи-Гу». С производителем, который продавал холщовые сумки под брендом «Гуучи», Альдо судиться не стал: это показалось ему смешным. А вот ботинки «под Гуччи» из Венесуэлы, футболки «Гуччи» из Майами и поддельный магазин «Гуччи» в Мехико его уже не развеселили.

– Солидные любители выгоды, – рассказывал Роберто Гуччи газете «Нью-Йорк таймс» в 1974 году, – и в их числе – жена бывшего президента Мексики, брали бракованные товары в так называемом магазине Гуччи в Мехико, пытались принести их в починку к нам в Нью-Йорк и уже там выясняли, что купили подделку.

Уже за первую половину 1978 года стараниями Гуччи были конфискованы более двух тысяч сумок и ликвидированы четырнадцать итальянских производств, занимавшихся их подделкой. Но, сражаясь за свое доброе имя, семья Гуччи упустила самую серьезную угрозу, которая скрывалась в их же рядах. Творческий и взбалмошный Паоло, недовольный тем, что ему не удалось занять серьезное место в компании, вступил в борьбу со своим дядей Родольфо, под началом которого он работал, – как по поводу роли креативного директора компании, так и по поводу деловых стратегий. Родольфо считал себя креативным главой компании и не принимал от Паоло ни предложений, ни критики. Полученные в подарок от Альдо 3,3 процента в компании какое-то время устраивали Паоло, но вскоре он начал пользоваться статусом акционера во время семейных собраний, чтобы вносить свои идеи в вопросах разработки, производства и продаж.

К тому времени Паоло расстался с женой и оставил ее с двумя дочками, а сам нашел новую подружку: Дженнифер Падлфут, пухлую светловолосую англичанку, мечтавшую о карьере певицы. Острая на язык Дженни сама уже пережила один распавшийся брак. Паоло обвенчался с ней на Гаити в 1978 году; при этом ему пришлось получить гражданство страны, так как развод с Ивонн был сложным, если не невозможным вопросом: они были обвенчаны Римской католической церковью. Через пять лет у Паоло и Дженни родилась дочь Джемма.

Когда в 1974 году Васко не стало, к Паоло перешло управление фабрикой в Скандиччи, на окраине Флоренции. Из застекленного кабинета Паоло был виден отдел заказов, где огромные часы на стенах показывали время во всех магазинах «Гуччи» по всему миру. Из другого окна открывался вид на отдел закупок, где заказывали ткани и драгоценные кожи: страусиные и крокодиловые из Индонезии и Северной Африки, свиные из Польши, кашемир из Шотландии, рулоны ткани с монограммой GG из города Толедо в Огайо, где ткань делали водонепроницаемой на заводах «Файрстоун». По другую сторону зала находилась студия дизайна – калейдоскоп цветовых колес и образцов ткани, которые крепились к стенам вперемежку с набросками сумок, пряжек, часов, скатертей и фарфоровой посуды. Из окна в кабинете Паоло открывался идиллический вид на капустные поля, холмистую тосканскую местность, усеянную виллами и кипарисами; вдали виднелись темные взгорья Апеннин.

Внизу, на самой фабрике, гудели швейные машины и стучали прессы для вырубки; и всё это на фоне жужжащих вентиляторов, которые разгоняли клеевые пары. В одном углу рабочие мастерски обрабатывали газовой горелкой жесткие бамбуковые стебли, обжигая и смягчая их, чтобы получились изящные изгибы ручек для знаменитых сумок от Гуччи. Взад-вперед катались тележки с товаром на разных стадиях производства – что-то отправлялось на склейку, что-то на сшивку, вырезку и отделку кожаными и металлическими деталями. За исключением современных прессов и оборудования для вырубки кожаных деталей, мастера на фабрике использовали все те же технологии, которые переняли с фабрик на Виа делле Кальдайе и Лунгарно Гуиччардини. После проверки каждый экземпляр помещали в белую фланелевую упаковку и готовили к отправке – так делают и по сей день.

Для работников, которые видели, как Паоло спешит из магазина и офисов на Виа Торнабуони на фабрику в Скандиччи и обратно, он был ярким, приятным и незаурядным человеком, который запоминался тем, что фонтанировал идеями и пробегал мимо в своих мокасинах с монограммой Гуччи по собственному дизайну. Его работники быстро запомнили, что Паоло, как и отец, может быть как восторженным, так и яростным. После успешной презентации он оборачивался к ассистентке по дизайну и говорил: «Они аплодируют мне, но я-то знаю, что все это сделали вы». Но если все та же ассистентка начинала ему перечить, он мог швырнуть ей в лицо ворох набросков и выставить из комнаты.

С виду спокойный и созерцательный образ жизни, который вел Паоло на холмах Тосканы, скрывал под собой настоящие бури. Паоло считал, что компании недостает взгляда в будущее и хорошего планирования, он обвинял своего дядю Родольфо в полном отсутствии организаторских способностей. Отца, напротив, он считал прирожденным лидером, которому давали плохие советы.

– Мой дядя был прекрасным актером, но отвратительным бизнесменом, – однажды заметил Паоло. – Ему хватило ума окружить себя хорошими людьми, но лидером он не был. А вот мой отец был полной его противоположностью: прирожденный лидер, но советчики у него были ужасные.

Каждый день он писал письма из Флоренции в Милан своему дяде Родольфо, чтобы пожаловаться: «Гуччи» следует лицензировать и выпустить линейку товаров подешевле для модной молодежи; «Гуччи» следует открыть новую сеть магазинов по примеру успешного магазина Джорджо в Риме. Паоло не только продвигал свои идеи по развитию бизнеса, от которых быстро отказывались, но и пользовался положением в семейном совете, чтобы задавать неловкие вопросы насчет финансов компании. Мировые продажи компании были огромными, фабрика во Флоренции работала на всех парах, Гуччи нанимали сотни работников со всего света, но казна компании почему-то вечно оставалась пустой. В тот год, когда Паоло и Дженнифер поженились, «Гуччи Шопс Инкорпорейтед» в Америке показала рекордный оборот в 48 миллионов долларов – и нулевую прибыль. Как такое возможно? – вслух гадал Паоло. Более того: он считал, что на месячное жалованье, которое получали они с братьями, почти невозможно прожить. Альдо не давал сыновьям много денег, приучая их к скромности и сдержанности. Время от времени он радовал их премией. «Давайте-ка порадуем мальчиков!» – весело говорил он и прибавлял к их зарплате в конце месяца небольшую сумму.

Осязаемой прибыли все не было, и это нагнетало беспокойство в семье. Родольфо винил в отсутствии результатов Альдо и его стремление расширять компанию. Создание Gucci Parfums дорого обошлось семье, а Родольфо, который владел лишь 20 процентами компании, доставалась слишком малая часть дохода – 80 процентов уходили Альдо и его сыновьям. Паоло с братьями, в свою очередь, завидовали Родольфо и его половине в главной компании, которую они считали личной заслугой Альдо. Письма с жалобами от Паоло загромождали стол в миланском офисе, и постепенно Родольфо потерял терпение.

Рассказывают, что началом большого конфликта стала незначительная история, которую работники «Гуччи» даже не сочли необычной. Однажды, явившись в магазин на Виа Торнабуони, Паоло распорядился убрать с витрины одну из любимых сумок Родольфо, так как с ним, Паоло, не обсудили ее дизайн. Когда Родольфо заметил перемену, он потребовал ответа: кто посмел тронуть его витрины? Узнав, кто это был, он пришел в ярость. Вскоре Родольфо при всех отчитал Паоло прямо на пресс-конференции, чем вынудил его удалиться. Еще одна встреча в отделе дизайна во Флоренции – и в воздух полетели сумки, причем прямо в открытое окно и на газон перед зданием. Этот день вошел в историю «Гуччи»: утром сторож обнаружил разбросанные на земле сумки и вызвал полицию – он решил, что «Гуччи» ограбили.

– Это было обычное дело, – говорил один бывший работник «Гуччи», вспоминая про летающие сумки. – Такое происходило постоянно.

Но письменная критика и вызывающее поведение Паоло наконец вывели Родольфо из себя. Он позвонил племяннику по телефону и в гневе потребовал явиться в свой офис в Милане. Когда Паоло явился в кабинет Родольфо на Виа Монте Наполеоне, Родольфо не стал тянуть.

– С меня довольно твоей дерзости! – вскричал он. – Я больше не стану тебя терпеть. Если не можешь жить в Италии, то убирайся к своему отцу в Нью-Йорк!

Паоло накинулся на него в ответ, требуя показать финансовые отчеты.

– Я директор и акционер «Гуччи», – парировал он. – Я имею право знать, что происходит в компании! Куда деваются все те миллионы, которые сюда стекаются?

Паоло позвонил отцу и заявил, что Родольфо препятствует его участию в делах компании, подрывает его работу как директора по дизайну и все делает без его ведома. Миротворец Альдо спустил проблему на тормозах и пригласил Паоло к себе в Нью-Йорк.

– Тебе нужно отдохнуть, Паоло, – добродушно посоветовал он в трубку. – В Америке хорошо жить и работать; ты сможешь взять на себя аксессуары и дизайн. И Дженни здесь понравится: может, она добьется успеха как певица.

Паоло и Дженни пришли в восторг. Альдо отвел им квартиру всего в пяти минутах пешком от магазина на Пятой авеню, сделал Паоло вице-президентом по продажам, управляющим директором Gucci Shops Inc. и Gucci Parfums of America – и назначил соответствующее жалованье. Паоло был счастлив и полон идей, как использовать почти безграничный потенциал американского рынка. Шел 1978 год.

В 1980 году Альдо открыл шикарный новый магазин напротив 54-й улицы, на Пятой авеню в доме 685: это было бывшее здание «Коламбиа Пикчерз», которое он выкупил в 1977 году. Рабочие расчистили первые четыре этажа шестнадцатиэтажного здания, настроили лифты и другие удобства для жильцов верхних этажей. Новые балки из стали и бетона, которые пришлось поставить на опустевшем пространстве, чтобы придать зданию устойчивость, обошлись в 1,8 миллиона долларов. Наконец магазин был закончен: в его просторном атриуме, между двумя стеклянными лифтами, расположился огромный гобелен «Суд Париса», сотканный в 1583 году для великого герцога Франческо де Медичи. Первые три этажа, переустройство которых поручили нью-йоркским архитекторам Вайсбергу и Кастро, украшали стекло, травертин и скульптурная бронза. На первом этаже были выставлены сумки и аксессуары, на втором располагался мужской отдел, на третьем – женский. Этот декор сохранился до 1999 года, пока нынешнее управление компании не закрыло магазин на реставрацию.

Альдо вложил в это предприятие больше 12 миллионов долларов, шесть из которых ушли только на коллекцию живописи, размещенную на четвертом этаже магазина, в «Галерее Гуччи», обустроенной римским архитектором Джулио Савио. Савио много лет сближал искусство и торговлю, а также устраивал для друзей импровизированные ужины со спагетти после концертов итальянского тенора Лучано Паваротти, с которым он тоже был дружен. Постепенно из дружеских собраний эти вечера переросли в торжественные мероприятия – как, например, в 1978 году, в день премьеры оперы «Дон Паскуале» с Беверли Силлс[20]. Гуччи поучаствовали в этом событии: они спонсировали торжественный ужин и устроили показ мод после оперы.

Встречать VIP-гостей Альдо нанял Лину Росселлини, жену Ренцо Росселлини, который приходился братом режиссеру Роберто Росселлини: Альдо был убежден, что личные связи будут для Гуччи лучшей рекламой. Миссис Росселлини – а все называли ее именно так – была хорошо знакома с нью-йоркским обществом и всегда гостеприимно встречала важных клиентов в «Галерее». Она с утонченной вежливостью приглашала их расположиться на мягких бежевых диванах и в глубоких креслах, а официанты в белых перчатках подавали им кофе и шампанское на травертиновые столики. Гости могли полюбоваться подлинниками де Кирико, Модильяни, Ван Гога, Гогена, полотнами других мастеров, а также избранной коллекцией ювелирных изделий от Гуччи и их сумок, сделанных из эксклюзивной кожи и украшенных 18-каратным золотом – стоили такие экземпляры от трех до двенадцати тысяч долларов.

– Вы спросите: где же те, кто купит всю эту роскошь в разгар экономического упадка? – сказал Альдо американскому журналу «Женская одежда на каждый день» (Women’s Wear Daily, WWD) накануне открытия – и сам отвечал на свой вопрос так: – Я часто говорю о красивых женщинах: только пять процентов из них по-настоящему красивы. Так же и с людьми, у которых есть настоящие возможности. Это только пять процентов человечества. Но пяти процентов достаточно, чтобы мы были счастливы.

Так он предсказал тот факт, что в августе 1981 года компания «Гуччи» в Штатах возьмет планку в 55–60 миллионов долларов к концу финансового года.

Одним из любимых занятий Паоло было лично передавать VIP-клиентам «Гуччи» позолоченный ключ – еще одно изобретение Альдо, – который отпирал дверь в «Галерею». Очень скоро маленький золотой ключик – а их было отлито меньше тысячи – стал предметом особой необходимости в определенных кругах Нью-Йорка.

«Гуччи» к тому времени считались верхом стиля и шика; в американском сознании они отложились как пик роскоши. В 1978 году все персонажи фильма «Калифорнийский отель» Нила Саймона носят с собой чемоданы «Гуччи» и даже упоминают само имя. В экспозиции фильма «Манхэттен» (1979) Вуди Аллена камера проходит мимо сверкающих витрин «Гуччи» на Пятой авеню. Мокасины от Гуччи носил президент Рональд Рейган; его жена Нэнси каждый день выходила в свет с бамбуковой сумкой, а по особым случаям появлялась в атласных туфельках от Гуччи и с украшенной бисером сумочкой. Весь мир запомнил шутку актера Сидни Пуатье: когда он отправился путешествовать в Африку, журналист спросил его, как он чувствует себя на земле своих предков. Актер прожег журналиста взглядом и ответил: «Пока я хожу по ней в туфлях от Гуччи – прекрасно». А в 1978 году в газете «Дейли ньюс санди» светская колумнистка Сюзи назвала пианиста Питера Дучина «Гуччи от мира оркестра». В 1981 году журнал «Тайм» писал, что новая малогабаритная модель «Фольксваген» на четыре места «больше похожа на мокасин от Гуччи, чем на автомобиль».

Паоло наслаждался жизнью в Нью-Йорке, но его дядя и не собирался забывать развязанную им войну. Родольфо задело легкомысленное решение Альдо и тот факт, что Паоло бросил свою должность в Италии, не предупредив и не подобрав себе замену. И теперь, когда Маурицио снова был у Родольфо на хорошем счету, старший Гуччи больше не желал мириться с тем, что Паоло имеет больше власти в компании, чем его собственный сын. В апреле 1978 года Родольфо собственноручно написал Паоло письмо, в котором уволил его из итальянской компании за неисполнение обязанностей на фабрике во Флоренции. Это письмо было практически объявлением войны Альдо: оно показало, что Родольфо задет до глубины души.

Паоло получил это письмо в Нью-Йорке однажды утром, когда вышел из дома и собирался в магазин. Новости не напугали его, только придали решимости. «Если он хочет погубить меня – я погублю его», – сказал он Дженни и поклялся лишить Родольфо положения в компании, пользуясь властью своего отца. Он предполагал, что растущая значимость их парфюмерного бизнеса и прибыльная «Коллекция аксессуаров Гуччи», в которой Родольфо принадлежала лишь пятая часть, ослабят позиции дяди в компании.

Но дело было в том, что отношения с отцом у Паоло были немногим лучше. Маурицио угождал Альдо – Паоло же с ним ссорился. Их обоих раздражала совместная работа. Альдо был авторитарным и старался охватить все, у него было крайне четкое видение того, как все должно быть.

– Мне ничего не давали делать, – жаловался Паоло, – у меня не было никакой власти.

Когда Паоло решил внести разнообразие и стал набивать сумки цветной бумагой вместо белой, то обрушил на себя гнев Альдо:

– Ты что, не знаешь, что цвет имеет свойство тускнеть? Что за идиот! – кричал тот.

Или, когда Паоло вернул партию товара, пришедшую с опозданием, Альдо пришел в ярость:

– Мы работаем с этими поставщиками много лет, с ними так нельзя!

Они не могли сойтись и на бюджете на рекламу и каталог: Альдо предпочитал любой рекламе «Гуччи» сарафанное радио. Единственное, пожалуй, что устраивало Альдо, – это достойные внимания витрины, которые оформлял Паоло; но и то пока Паоло не нанял молодого и симпатичного оформителя, а Альдо уволил его в первый же рабочий день. В социальных кругах Нью-Йорка Альдо был единственным Гуччи, который добился признания. Пресса прозвала его «гуру Гуччи», и он один появлялся в толпе на всех модных мероприятиях «Гуччи».

Паоло считал своего отца невыносимым тираном и раздумывал, что ему делать. Вернуться во Флоренцию было исключено. Он уже собрал круг друзей и знакомых в Нью-Йорке, поэтому искал возможности начать делать что-нибудь под собственным именем. Вскоре семья прознала о его планах.

– Альдо, что там задумал твой bischero? – прокричал Родольфо в телефонную трубку у себя в офисе в Скандиччи. От местных поставщиков он узнал, что Паоло обсуждал с ними собственную линейку товаров и что это были не просто фантазии. У Паоло уже были и дизайны, и цены, и даты доставки. Планы на распространение были наполеоновскими: по некоторым свидетельствам, он планировал сотрудничать даже с супермаркетами.

Альдо бросил трубку. Он был возмущен. Паоло прогадал, воображая себе реакцию отца: вместо того чтобы объединиться с ним против Родольфо, тот разозлился на сына. И хотя Альдо с Родольфо непрерывно ссорились, если нужно было защитить благополучие компании – они объединялись. Они оба увидели в Паоло угрозу имени Гуччи и всему, чего они добились. В гневе Альдо ударил кулаком по столу. Он так много сделал для Паоло – и вот благодарность!

Он позвонил Паоло в офис над магазином на Пятой авеню. Он его рева содрогнулись стены:

– Bischero! Ты уволен! Ты идиот, если решил с нами тягаться! Поразительный идиот! Больше я не стану тебя защищать.

– Зачем ты позволяешь им меня топить?! – огрызнулся Паоло. – Я лишь хочу улучшить компанию, а не разрушить ее. Уволишь меня – я создам свое дело, и тогда посмотрим, кто был прав!

Он вылетел из магазина и позвонил своему адвокату, Стюарту Шпайзеру. Несколько дней спустя они подготовили все бумаги для оформления нового товарного знака: PG – Паоло Гуччи.

Довольно скоро Паоло получил письмо об увольнении от собственного отца: официальное письмо от совета директоров на дату 23 сентября 1980 года. Когда Паоло понял, что рассчитываться с ним после двадцати шести лет работы на компанию никто не собирается, то снова направился в суд и подал иск на главную компанию в Италии – и тем еще больше убедил Родольфо в том, что представляет опасность. Семья собрала совет директоров во Флоренции – куда Паоло приглашен не был – и выделила около восьми миллионов долларов на борьбу с предприятием Паоло. На собрании был и Джорджо, который старался не вмешиваться в семейные дрязги, и Роберто, который считал, что Паоло зашел слишком далеко в попытках сделать все по-своему. Он пытался вразумить брата:

– Нельзя быть одновременно с нами и против нас. Если уж играешь – уважай правила игры. Нельзя бороться с компанией и оставаться в ней. Хочешь идти своим путем – тогда продавай свои акции.

Паоло только раздражало это давление.

– В компании все защищают свои интересы – и я не понимал, почему не могу озаботиться своими, – говорил он.

Родольфо пригласил на собрание и Маурицио, хотя тот даже не был акционером. Незадолго до этого Родольфо диагностировали рак простаты; и хотя он еще принимал активное участие в делах, но хотел как можно скорее ввести в игру сына.

– Нужно бороться с Паоло изо всех сил, – сказал он Маурицио один на один. – Его нужно разгромить быстро и радикально. Он угрожает всему, что у нас есть, а я не буду жить вечно.

Родольфо к тому времени было уже семьдесят, и в попытках остановить рак он проходил курс интенсивной лучевой терапии.

Компания «Гуччи» вступила в бой против Паоло – нанимая юристов, мгновенно предупреждая всех лицензиатов, с которыми тот выходил на связь, что любые попытки торговать под именем Паоло Гуччи будут пресечены. Родольфо лично написал всем поставщикам «Гуччи», что с любым, кто будет сотрудничать с Паоло, немедленно разорвут отношения. Война с подделками была ничем по сравнению с этой. Семейная ссора переросла в самую настоящую торговую войну. За следующие десять лет семейная баталия явила общественности тайный мир того, что обычно оставалось личным делом семьи: все увидели и смену союзников, и внезапные предательства, и примирения. Пресса часто называла эти события «Далласом на Арно»[21], хотя происходящее больше напоминало интриги Никколо Макиавелли во Флоренции эпохи Возрождения.

Глава 6. Ответный удар Паоло

Пока Гуччи планировали защиту и выходили на линию фронта, Паоло решительно и без рассуждений двинулся к своей цели: сделать себе имя. Его первой атакой стал судебный иск в 1981 году за право использовать собственное имя. К 1987 году его исков против собственного отца и компании «Гуччи» было уже десять. Когда отец с дядей начали подрывать его попытки найти поставщиков, он стал производить продукцию по своим дизайнам на Гаити – как выяснила его семья, там он даже сам взялся за подделку товаров «Гуччи».

Тем временем Альдо и Родольфо сцепились из-за парфюмерной компании Гуччи, которая играла все более важную роль. Хоть Родольфо и признавал, что своим уровнем жизни по большей части обязан Альдо, он в то же время завидовал уверенности и власти старшего брата и хотел бы быть ничем не хуже него. С гением старшего брата ему было не сравниться, но он не принимал и недолюбливал тот контроль, который Альдо установил над делом. Родольфо беспокоило и то, как мало влияния на компанию оказывает его единственный наследник Маурицио.

Когда началась борьба против Паоло, Родольфо пытался взять под свое управление те вопросы в бизнесе, которые от него ускользали. Он выяснил стратегию Альдо: перевести львиную долю дохода «Гуччи» в дочернюю «Гуччи Парфюмс», в которой у Родольфо было лишь двадцать процентов, а у Маурицио – вовсе ничего. Родольфо уговаривал Альдо увеличить его часть в парфюмерном бизнесе, но тот отказывался.

– Не вижу причин отнимать у своих сыновей их долю, чтобы побольше отдать тебе, – говорил он.

Не сумев увеличить свою долю в парфюмерной компании, Родольфо решил добиться влияния другим путем. Он нанял адвоката, молодого итальянца Доменико де Соле, который сделал успешную карьеру в Вашингтоне. Де Соле был первым человеком в жизни Родольфо, не считая Паоло, который решился возразить Альдо. Де Соле родился в Риме и был сыном генерала итальянской армии родом с юга страны, из маленького городка Чиро в Калабрии. В детстве де Соле много путешествовал по Италии вместе с семьей по работе отца, поэтому знал, что мир не заканчивается на Калабрии, бедном регионе, страдавшем к тому же от мафии. Получив юридическое образование в Римском университете, де Соле решил получать магистерскую степень в Гарвардской школе права – по совету друга Билла Макгерна, который там учился.

Де Соле приняли в Гарвард на стипендию. Яркий, деятельный и амбициозный молодой человек быстро увидел, что Америка – это страна возможностей.

– Мне нравилось в Штатах, – рассказывал он позднее. – Они стали частью меня как личности. Мои ровесники-итальянцы были помешаны на mamma и pasta, а для меня Америка стала чем-то новым и волнующим.

В кругу друзей он часто цитировал исследование, которое показало, что большая часть богатых людей в Америке сами добились своего положения, в то время как в Европе такие люди чаще всего уже рождались богатыми. Он понял, что его амбиции и энергия просто созданы для бескрайних возможностей Америки. А еще ему нравилась мысль оказаться за тысячи километров от матери, которую он называл волевой и властной.

– Для американцев поступление в колледж – это как обряд посвящения, – замечал де Соле. – Как сейчас помню свою ужасную комнату в общежитии в Дейн-Холле. (Позже он переехал в Стори-Холл.) Мать приехала меня навестить, огляделась и сказала: «Твоя спальня все еще ждет тебя дома». Тогда-то я и понял, что возвращаться не хочу!

– Де Соле – американец на двести процентов, – рассказывал о нем давний коллега Аллан Таттл, который в наше время является штатным советником компании «Гуччи» по правовым вопросам. – Из достаточно закрытого общества он выбрался в более открытое, и сейчас он уже скорее американец, чем итальянец, особенно учитывая, как он тянется к этой системе.

Де Соле усердно учился, в 1970 году окончил магистратуру, затем какое-то время проработал в Нью-Йорке на «Клири, Готтлиб, Стин энд Хэмилтон», после чего переехал в город Вашингтон и устроился в уважаемое юридическое бюро «Ковингтон энд Берлингс». Он нашел квартиру на Эн-стрит в Джорджтауне – как раз напротив тогда жил сенатор Джордж Ф. Кеннеди. В июне 1974 года на свидании вслепую он познакомился со своей женой, Элеонор Ливитт, и немедленно влюбился в ее ясные голубые глаза, сильный характер и мировоззрение белой англосаксонской протестантки. Де Соле казалось, что с этой девушкой он окажется в сердце Америки.

Де Соле было тридцать, он был на семь лет старше Элеонор. Но он покорил ее сердце.

– Он был очаровательным, ярким и внимательным, – говорила она. Как карьеристку с перспективами в «Ай-Би-Эм», ее впечатлили трудолюбие и решимость де Соле: ведь «Ковингтон энд Берлингс» принимали в свои ряды всего одного иностранца в год. Вскоре после встречи де Соле познакомил Элеонор с родителями, которые приехали навестить его в Вашингтоне и остались на полтора месяца. Матери де Соле Элеонор сразу понравилась, о чем она тут же сообщила сыну. К августу состоялась помолвка, а в декабре 1974-го – свадьба в епископальной церкви на территории Вашингтонского кафедрального собора. Жених был во фраке и белом галстуке, невеста – в свадебном платье своей матери.

Получив допуск к практике, де Соле устроился в «Паттон, Боггс энд Блоу» – молодую, активно развивающуюся контору на Эм-стрит: сейчас она называется «Паттон энд Боггс». Контора пользовалась хорошей репутацией и много работала на международном уровне, чем и заинтересовала де Соле. Он твердо решил, что станет совладельцем фирмы – что было смелой идеей в растущей конторе на триста сотрудников, – и работал без отдыха.

– Стать совладельцем было моей главной целью, – рассказывал он. – Я работал старательнее всех, не делая перерывов, я был просто одержим работой.

Преуспев в этой задаче в 1979 году, де Соле стал адвокатом по налоговым делам – а это одна из самых сложных областей профессии для иностранца в Америке – и стал привлекать в контору выгодные дела, так как работал с крупными итальянскими компаниями, которые собирались расширить свое влияние в США.

С Гуччи де Соле встретился через год, во время поездки в Милан. Там он познакомился с главным местным юристом, профессором Джузеппе Сена. В один прекрасный день Сена пригласил его на семейное собрание Гуччи. Собравшись, семья расположилась группками за длинными столами для совещаний, поставленными квадратом посреди комнаты: Альдо, его сыновья и их консультанты по одну сторону, а Родольфо, Маурицио и их консультанты – по другую. Де Соле и Сена сидели во главе собрания. Поначалу де Соле мало внимания уделял встрече: он сидел, склонив голову, и читал под столом газету. Но когда обстановка начала накаляться и Сена понял, что вряд ли чего-то добьется, то предложил де Соле самому вести собрание. Согласившись, де Соле отложил газету.

Он был прямолинеен и серьезен, и семейство Гуччи ничуть его не испугало. Правда, и он их особо не впечатлил – поначалу. Умный и успешный в своей сфере, де Соле был лишен лоска и элегантности. Это в Америке можно было добиться всего одним усердием, а вот итальянские деловые и личные отношения все еще были сильно обусловлены родословной и положением в обществе. Правильное имя, правильный адрес, правильные друзья и правильный стиль – все это составляло итальянский взгляд на bella figura – умение правильно выглядеть в любой момент. Гуччи смерили де Соле взглядом, приметили его растрепанную бороду, потертый и плохо сидящий американский костюм, а также белые носки с черными официальными ботинками. Но когда Альдо попробовал вклиниться в разговор вне очереди, де Соле сухо произнес:

– Сейчас не ваша очередь высказываться, мистер Гуччи. Будьте добры подождать.

Родольфо смотрел на эту сцену с восторгом и изумлением. Когда собрание окончилось, он догнал де Соле на выходе из здания и немедленно нанял, забыв и про дешевый костюм, и про белые носки.

– Человек, который способен вот так возразить Альдо, просто обязан работать на меня! – взволнованно твердил он. Вместе с де Соле Родольфо разработал кампанию по присоединению «Гуччи Парфюмс» к «Гуччио Гуччи»; этот ход усилил и упрочил контроль Родольфо над прибыльной GAC: вместо двадцати процентов он получил половину.

Возмущенный противодействием брата, Альдо позвал Паоло в свой офис в Палм-Бич, чтобы попросить о содействии на следующем собрании акционеров, на котором он надеялся поставить Родольфо на место. Сам Родольфо явиться не мог, так что попросил де Соле прервать опуск на островах Флориды и появиться на собрании, чтобы представлять его интересы. Все трое расположились за маленьким столом для переговоров в глубине длинного узкого кабинета Альдо, поделенного пополам письменным столом.

Паоло был не в настроении угождать отцу. Его верность компании и семье была подорвана тем, что он считал нечестным отношением к себе. Он заявил Альдо, что отдаст за него голос, если ему позволят работать под своим именем.

– Почему я должен помогать тебе бороться с Родольфо, если сам ты не даешь мне даже дышать? – спросил Паоло отца, тот вскочил с места и нервно расхаживал по кабинету. – Если я не могу работать в компании, то дай мне работать отдельно! Ты сам меня уволил, я тебя об этом не просил, – горячился Паоло.

Альдо ускорил шаг. Он не мог принять мысли, что его собственный сын пытается ему указывать. Окончательно выйдя из себя, он вернулся за стол и схватил первое, что попалось ему под руку на огромной столешнице: это была пепельница из свинцового хрусталя, дизайн которой разработал сам Паоло.

– Сукин ты сын! – взревел Альдо и швырнул пепельницей в сына через всю комнату. Хрусталь врезался в стену за столом для переговоров, осыпая Паоло и де Соле градом осколков.

– Ты с ума сошел! – прокричал Альдо, багровея, и вены вздулись у него на шее. – Почему ты не делаешь так, как я тебе скажу?

Этот случай разрушил все надежды Паоло на то, чтобы договориться с семьей. С того самого момента он решил, что дом Гуччи будет повержен. Он знал, что семья встанет против него: только он мог показать им, как сильно они ошиблись.

Альдо переживал из-за ссоры. С деловой точки зрения она лишала компанию ценных ресурсов и энергии, да к тому же портила имидж. На личном же уровне ему просто больно было вести войну с собственным сыном. Он верил в силу семьи и больше всего хотел примириться с Паоло. И решился на перемирие: пригласил Паоло и Дженни к себе в Палм-Бич между Рождеством и Новым годом в конце 1981 года. Отец и сын тепло поздоровались, как было принято у Гуччи – так, словно между ними ничего не произошло. Альдо позвонил Родольфо в Милан и поздравил с праздниками. А затем перешел к делу.

– Фоффо, мы только что обстоятельно поговорили с Паоло. Думаю, он готов вернуться в семью. Пора положить войне конец.

Они договорились предложить Паоло эту идею и в январе так и поступили. Они резко изменили саму структуру империи Гуччи: главная компания «Гуччио Гуччи» и все дочерние, в том числе «Гуччи Парфюмс», объединялись в единую компанию, «АО Гуччио Гуччи», которую и зарегистрировали на бирже. Трое сыновей Альдо получали по 11 процентов всего бизнеса, Альдо оставлял себе 17, а Паоло был назначен заместителем председателя новой компании. Кроме того, под «Гуччи Парфюмс» открылось новое отделение, которое должно было называться «Гуччи Плюс» и получить право выдавать лицензии. Директором этой компании должен был стать Паоло, чтобы все лицензии, которые он уже выдал от имени «Гуччи», были включены в компанию. Ему также пообещали с процентами выплатить долг за увольнение и назначить годовое жалованье в 180 тысяч долларов. Казалось, чего еще мог пожелать Паоло? По условиям соглашения обе стороны конфликта отзывали свои претензии друг к другу и Паоло отказывался от права производить и рекламировать продукцию от своего имени.

Паоло продолжал искать подвох. И его сомнения подтвердились, когда ему разъяснили, что все его предложения по дизайну должны быть одобрены советом директоров, президентом которого был Родольфо. Но все же Паоло решил согласиться. Соглашение он, наконец, подписал в середине февраля – но перемирию не суждено было продлиться долго.

Совет директоров «Гуччи» пригласил Паоло в марте 1982 года и сообщил, что он должен предоставить подробный список всех линеек продукции, производство которой он уже заказал, а также всех своих новых идей для линейки «Гуччи Плюс». Паоло очень старался и подготовил все материалы, но встреча прошла не так, как он ожидал. Совет отклонил все его предложения, объясняя, что сама идея линейки товаров по низким ценам «идет вразрез с интересами компании». Паоло был как никогда разозлен: он чувствовал, что его обманули. Впоследствии де Соле это отрицал, вспоминая, как разрушительны оказались для компании действия Паоло.

Довольно скоро собрание акционеров лишило Паоло полномочия подписи от лица компании. Он оставался членом совета, но лишался права на управление и на производство по собственным дизайнам. Получив неустойку за увольнение, через три месяца он снова оказался уволен.

– Я чувствовал себя идиотом, – сознавался Паоло. – Все обещания и заверения моего дяди оказались пустым звуком.

К моменту, когда 16 июля 1982 года во Флоренции, на Виа Торнабуони, над магазином «Гуччи», произошло то самое собрание, атмосфера в семье накалилась до предела. Паоло лишился управляющей роли в компании, но пользовался положением акционера, чтобы влиять на деловые решения. Итак, в тот день Альдо, Джорджо, Паоло, Роберто, Маурицио и остальные директора компании собрались за одним ореховым столом, а летний зной был ничуть не менее гнетущим, чем атмосфера в комнате. Альдо расположился в кресле во главе длинного стола для переговоров, справа от него сел его сын Роберто, а слева – брат Родольфо. Паоло сидел по другую сторону стола, между Джорджо и Маурицио.

Альдо открыл собрание и попросил секретаря зачитать протокол предыдущей встречи; предложение было одобрено. Затем Паоло спросил, может ли он высказаться – и за столом тут же начали шептаться и переглядываться.

– Зачем? Что ты хочешь сказать? – раздраженно спросил Альдо.

– Я хочу сказать, что меня как директора этой компании лишают права изучать и даже видеть документы и отчетность по ней, – заявил Паоло. – Прежде чем мы продолжим, я хочу прояснить, что я имею в виду.

Его слова встретили неодобрительными возгласами.

– Кто эти двое загадочных акционеров в Гонконге, которые получают деньги от компании? – выпалил Паоло.

Возгласы стали громче. Паоло заметил, что секретарь – им был Доменико де Соле – не ведет записей, и воскликнул:

– Почему вы не записываете мои вопросы? Я требую вести протокол собрания!

Де Соле оглядел кабинет, увидел, что никто с требованием не согласен, и проигнорировал его. Тогда Паоло извлек из портфеля диктофон, включил его и начал проговаривать то, чем был недоволен. Затем он швырнул на стол список вопросов.

– И я требую, чтобы это было внесено в протокол! – прокричал он.

– Выключи немедленно! – взревел Альдо, а Джорджо протянул руку через стол, чтобы выхватить у Паоло диктофон, но по оплошности сломал его.

– Ты что, рехнулся?! – разозлился Паоло. Альдо сорвался с места и кинулся к нему. Маурицио вскочил на ноги, боясь, что Паоло бросится на Джорджо и Альдо, поэтому взял кузена в захват со спины. Добравшись до Паоло, Альдо попытался вырвать диктофон у него из рук, и в драке Паоло в кровь расцарапали лицо. Увидев кровь – пусть самую малость – компания все же успокоилась. Маурицио и Джорджо отпустили Паоло; тот схватил портфель и кинулся бежать из комнаты, крича ошеломленным работникам, чтобы те вызвали полицию.

Выхватив телефон у телефонистки, Паоло позвонил своему врачу и адвокату, а затем спустился на лифте на первый этаж, прямо в магазин «Гуччи». По пути к выходу он пересек весь зал, крича пораженным продавцам и покупателям:

– Вот, посмотрите! Вот что произошло на собрании акционеров «Гуччи»! Меня пытались убить!

Затем он кинулся в местную больницу к своему врачу за помощью и стал требовать, чтобы его раны сфотографировали. Паоло тогда был пятьдесят один год, Джорджо – пятьдесят три, Альдо – семьдесят семь, Родольфо – семьдесят, а Маурицио – тридцать три.

Когда Паоло пришел домой вечером, бледный и облепленный пластырями, Дженни была в ужасе.

– Я не могла в это поверить. Взрослые мужчины, а подрались как хулиганы!

– Ничего страшного с лицом Паоло не случилось, – рассказывал де Соле много лет спустя. – Это была просто царапина, но происшествие раздули до масштабов катастрофы.

Всего несколько дней спустя Стюарт Шпайзер, адвокат Паоло, подал в Нью-Йорке новый ряд исков против «Гуччи». На этот раз в числе обвинений было покушение и нанесение телесных повреждений, а также нарушение соглашений – ведь ему отказывали в праве на сведения о финансах компании, несмотря на должность директора.

За все свои обиды Паоло требовал 15 миллионов долларов: тринадцать за нарушение контракта – так называемое предложение мира он называл ловушкой с целью убрать его с дороги – и еще два миллиона за избиение. К несчастью для Альдо, пресса мигом подхватила шум.

«Это вам уже не Даллас! – писал журнал «Пипл». – За блестящей маской дома Гуччи скрывается семейная вражда». «Жестокая потасовка в доме Гуччи», – добавлял римский «Мессаджеро». «Драка между братьями Гуччи», – рассказывал «Коррьере делла сера». Суд Нью-Йорка в итоге отказался заслушивать дело на тех основаниях, что все произошло в Италии, однако история оказалась вынесена на суд общественности по обе стороны Атлантики. Среди важных клиентов «Гуччи» многие растерялись и встревожились. Джеки Онассис послала Альдо телеграмму всего с одним словом: «Почему?», что вошло в историю компании. Князь Монако Ренье тоже обратился к семье с предложением помощи.

На следующий день после того, как пошли слухи, покупатели со всего света собрались в главном офисе «Гуччи» в Скандиччи, где должен был состояться показ осенней коллекции. Когда Альдо узнал, что ему придется иметь дело не только с исками от Паоло, но и с прессой, весь завод слышал его разъяренный рев.

– Если он хочет со мной судиться – видит Бог, я буду судиться с ним! – прогремел Альдо в трубку тому, кто позвонил ему сообщить новости. Наступив на горло собственному недовольству тем фактом, что Родольфо добился большего влияния на «Гуччи Парфюмс», – компанию, которая в 1982 году стала частью АО «Гуччио Гуччи», – Альдо нанял де Соле защищать себя и компанию «Гуччи» против исков Паоло. На следующий же день он дал интервью журналу «Женская одежда на каждый день» (WWD) и свел конфликт к мелочи.

– Какой отец не отвешивал сыну затрещины в воспитательных целях? – сказал он, подкрепив свой имидж патриарха компании. Он добавил, что семья почти пришла к соглашению с Паоло. Однако он не осознавал, как далеко тот готов зайти, чтобы добиться своего, – ведь Паоло только вышел на тропу войны.

В годы работы на «Гуччи» Паоло тайно собирал и исследовал всю финансовую отчетность, до которой смог добраться. Он хотел знать все о компании изнутри, хотел сделать собственные выводы о том, как вести дела. Выяснив, что миллионы долларов облагаемых налогом доходов утекают в офшорные компании через систему поддельных счетов, он решил вооружиться этим знанием в войне за право свободно использовать свое имя. В первый раз юристы «Гуччи» победили: дело было закрыто, а бумаги засекречены. Паоло не сдался: в октябре 1982-го он оплатил часть работы юристов из суммы, выплаченной ему компанией за увольнение, и подал изобличающие доказательства в Нью-Йоркский федеральный суд, чтобы подкрепить свой иск о незаконном увольнении. Он надеялся, что улики заставят Альдо передумать и либо пригласить его назад в компанию, либо дать ему право запустить собственную линейку.

– Эти бумаги нужны были лишь затем, чтобы на него надавить, – сознавался Паоло позднее.

Паоло заставил разделиться не только семью, но и ее близкое окружение. Одни осуждали Паоло за то, что тот сдал отца властям, другие считали, что его вынудили к этому шагу.

– Паоло связали руки, – рассказывала Энрика Пирри, которая признавалась в особой симпатии к среднему сыну Альдо. – Может, он и не был гением семьи, но вкладывался он больше всех. Если он и сдал отца, то только потому, что тот его вынудил.

– Никто Паоло не обманывал, – возражал де Соле. – Он действовал за спиной у семьи, и пришлось убедиться, что он не раздаст всю компанию. Он вел нечестную игру.

В бумагах, которые обнародовал Паоло, было четко видно, что Гуччи скрывают прибыль. Панамские компании с официальным адресом в Гонконге существовали под видом творческих поставщиков «Гуччи Шопс Инкорпорейтед». Изобличающее письмо от Гуччи в адрес главного бухгалтера компании в Нью-Йорке, Эдварда Стерна, приподняло завесу, скрывавшую махинации: «Чтобы обосновать услуги, на которые составлялись эти счета, и задокументировать подразумеваемые требования компании, придется выслать на одобрение в «Гуччи Шопс Инкорпорейтед» ряд дизайн-проектов. Это нужно лишь для того, чтобы создать записи о деятельности [курсив наш]», – писал Стерн.

В 1983 году, когда здоровье Родольфо ухудшилось, налоговое управление и прокуратура взялись за личные и профессиональные налоговые обязательства Альдо. Эдвард Стерн умер задолго до того, как дело было закрыто, но при расследовании нашлось достаточно улик, чтобы дело передали в следственный совет присяжных.

Из всех исков, которые подал Паоло на семейную компанию, всего один дошел до судебного разбирательства. Только в 1988 году судья районного суда Нью-Йорка Уильям Коннер вынес решение по этому делу. Коннер нашел справедливый выход из семейной войны, которая затянулась уже больше чем на десять лет: он запретил Паоло Гуччи использовать свое имя как торговый знак или коммерческое наименование, чтобы среди потребителей не возникало путаницы в связи с торговой маркой «Гуччи». С другой стороны, он позволил Паоло Гуччи выступать под своим именем в качестве дизайнера продукции и продавать ее под отдельной торговой маркой, в название которой не входило бы имя «Гуччи».

«Со времен Каина и Авеля в семейных ссорах всегда случаются нерассудительные и импульсивные решения, ожесточенные баталии и бессмысленное разрушение в итоге, – писал Коннер в своем судебном решении. – Это дело – лишь одно столкновение в одной из самых известных семейных войн нашего времени», – продолжал он, указывая на то, что семья Гуччи на тот момент имела «проблемы юридического характера, которые приходилось оспаривать в судах и арбитражах по всему миру, что стоило безумно дорого как семье, так и ее компании».

Решение Коннера дало Паоло полномочия производить и продавать товары под торговой маркой «Дизайны Паоло Гуччи». Паоло, натура творческая, оплатил рекламу в номере «Женская одежда на каждый день» от 30 ноября 1988 года, в котором опубликовал стихотворение под названием «Торговому сообществу». Это стихотворение предвестило его дебют в роли независимого дизайнера.

В среду, десятого августа,

В год восемьдесят восьмой,

В открытом письме «Гуччи Америка»

Распорядились своим статусом и судьбой.

Они одержали победу

В судебном споре, и вот

Паоло Гуччи, бывший совладелец

И член семьи, получил от ворот поворот [sic!]

Но я доволен исходом,

Ведь моя достигнута цель:

Я могу создавать одежду и товары для дома

От имени торговой марки в своем лице.

Федеральный суд Нью-Йорка

Вынес решение, что

Я могу быть отныне свободен

И следовать за мечтой.

Моя связь с компанией и именем Гуччи

Двадцать пять лет спустя наконец оборвалась.

И, как независимый дизайнер, я буду

Трудиться, мои дорогие клиенты,

Чтобы и дальше радовать вас.

После переговоров с «Гуччи Америка»

О неприкосновенности лейбла и имени,

Я надеюсь, теперь мои достижения

Будут считаться лично моими.

Отныне под именем «Паоло Гуччи»

Каждый покупатель сможет найти

Безупречное качество и надежность,

А также пример изысканности.

Помимо торгового заявления,

Своим необычным посланием я хочу вас заверить,

Что для вас, сведущая и утонченная публика,

Я всегда держу открытыми двери.

Я горжусь своим традиционным подходом

И рад сообщить вам, что именно я

И «Дизайны Паоло Гуччи» готовы

Дать вам то, чего не даст «та другая» компания.

Подводя итог, я замечу, как странно

Все обернулось: все мы стали другими.

Но я знаю, что однажды «Гуччи Америка»

Непременно заплатит за мое имя[22].

Предсказание Паоло о том, что «Гуччи Америка» выкупит его имя, сбылось всего через восемь лет. После решения суда он немедленно взялся за дело, готовясь учредить собственный бизнес, – даже снял торговую точку премиум-класса на Мэдисон-авеню в Нью-Йорке и платил за нее три с небольшим года, – однако магазин так и не открылся. Его карьера и личная жизнь пошли под откос: бизнес ждал застой, а затем провал; брак с Дженни вскоре рухнул. Паоло нашел себе еще одну англичанку, по имени Пенни Армстронг – юную рыжеволосую работницу конюшни, которую он нанял приглядывать за чистокровными жеребцами в Распере, своем поместье в Сассексе на восемьдесят акров. У Паоло и Пенни родилась дочка Алисса. Паоло пригласил Пенни жить в свой дом; Дженни он вышвырнул за дверь, буквально выкинув коробки с ее вещами на улицу под дождь. В яростном протесте Дженни послала сестру забирать вещи и расположилась с десятилетней дочерью Джеммой в необустроенных роскошных апартаментах за три миллиона долларов, которые семейная пара купила в 1990 году в Метрополитен-Тауэр в Нью-Йорке. Из окон квартиры открывался живописный вид на Центральный парк, но на стенах видны были трубы и проводка, которые Дженни пыталась закрыть заемной золотой парчой. Когда в 1991 году Дженни подала на развод, Паоло прекратил платить по счетам. В марте 1993 года он даже ненадолго сел в тюрьму за долг по алиментам в 350 тысяч долларов. В ноябре того же года правоохранительные органы обыскали нью-йоркское владение Паоло, Миллфилд-Стейблз в Йорктаун-Хайтс, и обнаружили больше сотни истощенных, неухоженных арабских скакунов, которых Паоло оставил без ухода, чтобы доказать Дженни, что у него нет денег заплатить ей. Около пятнадцати лошадей даже не были полностью выкуплены. Паоло объявил себя банкротом.

– Вот что надо знать о Гуччи, – рассказывала Дженни прессе в 1994 году. – Это полные безумцы, жуткие манипуляторы и не очень-то умные люди. Им надо все контролировать, но они сразу разрушают то, чего добиваются. Они просто все портят, только и всего!

Мучимый долгами и проблемами с печенью, Паоло удалился в темные коридоры Распера – по словам Пенни, у него не было денег даже заплатить за электричество и телефонную связь. Власти конфисковали из Распера запущенных и оголодавших лошадей, некоторых из которых даже пришлось усыпить.

– Я потратила последние тридцать пенсов на молоко, и что будет со мной завтра – я не знаю, – сознавалась Пенни итальянской газете в 1995 году.

Адвокат Паоло, Энцо Станкато, с горечью замечал, что когда он только начал работать с Паоло, то вообразил, будто нашел золотую жилу.

– Всего год назад я был на седьмом небе от счастья: я работал на Гуччи! И вдруг оказалось, что я практически содержу этого человека: покупаю ему одежду, галстуки, рубашки и костюмы. В Нью-Йорк он приехал ни с чем, я его одевал. Он пришел ко мне и сказал: «Я болен, у меня проблемы с печенью. Нужна пересадка, иначе мне не выжить».

С операцией Паоло опоздал: он умер в лондонской больнице от хронического гепатита 10 октября 1995 года. Ему было шестьдесят четыре. Похороны состоялись во Флоренции, на маленьком кладбище в Порто Санто-Стефано на тосканском берегу – там же, где покоилась мать Паоло Олвен, умершая всего парой месяцев раньше. В ноябре 1996 года суд по делу о банкротстве одобрил продажу всех прав на имя Паоло Гуччи АО «Гуччио Гуччи» за 3,7 миллиона долларов – компания с готовностью выплатила эту сумму, чтобы закончить войны с Паоло раз и навсегда. Несколько человек также пытались выкупить торговый знак – звучных имен среди них не было, – в том числе Станкато и бывшие лицензиаты, которым Паоло обещал права на свое имя. Один из них почти дошел до Верховного суда, оспаривая сделку, но в итоге проиграл дело.

Тем не менее ни кончина Паоло, ни покупка компанией его имени и торговой марки не прекратили междоусобных войн в семье Гуччи. Конфликт просто перекинулся на другую часть семьи. Ссора с Паоло и его выход из семейного бизнеса произошли как раз тогда, когда в этом бизнесе появился его двоюродный брат, молодой Маурицио, – и ему предстояло вступить в семейную войну.

Глава 7. Победы и поражения

Вечером 22 ноября 1982 года в «Синема Манцони» в Милане собралась публика – не менее тысячи трехсот человек. В ожидании гости взволнованно шептались. Родольфо распорядился, чтобы Маурицио и Патриция пригласили гостей на показ финальной версии своего фильма Il cinema nella mia vita – «Кино в моей жизни».

Были разосланы официальные письменные приглашения на показ, которые начинались сентиментальной фразой: «Никогда нельзя забывать о важности своей души и своих чувств. Жизнь бывает как бескрайнее поле, в котором зерно, которое ты посеял, часто прорастает в стороне от всего доброго».

Проработав в Нью-Йорке с Альдо семь лет, в 1982 году Маурицио, Патриция и их дочери переехали обратно в Милан. Здоровье Родольфо становилось все хуже, хотя его болезнь тщательно скрывалась. Доктор из Вероны, который лечил опухоль кобальтом, внезапно скончался, и Родольфо принялся за отчаянные поиски нового лекарства. Он просил Маурицио вернуться в Милан, чтобы начать новую ступень в развитии компании «Гуччи».

Родольфо проявил к Маурицио и Патриции великодушие, превратив показ фильма в общественное событие. Он хотел перечеркнуть старые ссоры и показать всем друзьям и знакомым из Милана, что принимает молодую пару с распростертыми объятиями.

Патриция любезно приветствовала гостей: она блестяще выглядела в платье от Ив Сен-Лорана с брошью «Глаз истины» от Картье. Все шло именно так, как ей мечталось. Примирившись с Родольфо, ее муж оказался в идеальном положении, чтобы стать «свежей кровью» в управлении компанией, которая, на ее взгляд, несколько померкла за время правления Альдо и Родольфо. Для Патриции премьера в «Синема Манцони» символизировала начало новой эпохи, которую она называла «эпохой Маурицио».

Свет в зале погас, с шорохом поднялся бархатный занавес. Документальный фильм начинался сценой, в которой маленький Маурицио бежал и падал в снег в Сент-Морице рядом с Родольфо. Всего несколько месяцев назад он лишился матери.

«Фильм, который вы увидите, – это печальная история любви; и я хотел бы, чтобы эта история никогда не заканчивалась… История человека, который решил рассказать сыну о его семье, помочь ему увидеть мир с нужной стороны», – объяснял рассказчик, пока экран заполняли черно-белые фотографии Гуччио, Аиды и их детей, собравшихся за большим обеденным столом в самой первой мастерской во Флоренции. Дальше шли вырезки из немых фильмов, в которых играли Родольфо и его жена – под псевдонимами Маурицио Д’Анкора и Сандра Равель. Далее современные съемки показывали, как росла компания «Гуччи»: открытие магазина на Виа Торнабуони; Родольфо в миланском магазине на Виа Монте Наполеоне, поздравляющий менеджера Джиттарди с успешной продажей; Альдо в модной шляпе, входящий через вращающуюся дверь в магазин «Гуччи» на Пятой авеню; затем пестрая толпа, одетая в «Гуччи», танцующая диско в семидесятых; затем Маурицио и Патриция, которые командовали ремонтом своей новой квартиры в Олимпик-Тауэр; крестины Алессандры и Аллегры. Фильм завершался идиллической сценой: Родольфо и Алессандра, а рядом – маленький мальчик, сидящий на безупречно подстриженном газоне в Чеза Муреццан в Сент-Морице и играющий с рукояткой от старой кинокамеры. Рассказ Родольфо завершался трогательной репликой: «Если мне и осталось научить тебя еще чему-нибудь, то это помочь тебе понять, как тесно связаны любовь и счастье и что жизнь не всегда проживается в десятилетиях, не всегда даже в месяцах; порой она вся – в солнечном утре, когда ты смотришь, как растут твои дочери… Истинная мудрость сокрыта в понимании, что делать с настоящими богатствами мира, которых не обменять и не продать: с сокровищами жизни, юности, любви и дружбы. Эти сокровища нужно ценить и оберегать до конца наших дней».

Весь фильм был отражением характера Родольфо: романтичного, вычурного и масштабного. Его шедевр, его признание в любви к покойной жене и к сыну, символизировал и примирение с этим самым сыном. Но в нем было и послание Маурицио: Родольфо видел, что у того есть и амбиции, и усердие, и умение обращаться с деньгами. На киноэкране было напоминание отца сыну не забывать, что Родольфо под конец жизни начал ценить как что-то истинно важное.

– У каждого человека, – говаривал он, – есть три главнейших вещи, которые всегда должны быть в гармонии между собой: сердце, разум и кошелек. Если все три элемента не в ладу друг с другом, жди беды.

Свет зажегся, показывая впечатленные и растроганные лица гостей.

– Когда же следующий показ? – спросил у Родольфо один из них.

– Посмотрим, посмотрим, – ответил тот, печально улыбаясь. Только самые близкие люди знали, что болезнь разрушала его изнутри, что он обошел множество клиник в поисках лекарства, которое продлило бы ему жизнь. Он стал быстро уставать, на лице залегла печать грусти. Он продолжал постоянно навещать кабинет на Виа Монте Наполеоне, но все больше времени любил проводить в Сент-Морице – там он, наконец, выкупил у пожилой соседки очаровательный L’Oiseau Bleu – и готов был уступить Маурицио больше места в бизнесе.

Маурицио вернулся из Милана в Нью-Йорк, горя желанием приступить к новым обязанностям. Дядя Альдо многому его научил, и между ними сложились теплые, уважительные отношения, хотя Альдо, как и своим сыновьям, не мог не указывать Маурицио его место.

– Vieni qui, avvocatino, – звал он Маурицио, когда хотел с ним побеседовать. – Иди сюда, маленький адвокат, – и махал ему рукой, как ребенку, подшучивая над юридическим образованием племянника, хотя Маурицио тогда был единственным в семье, у кого было оконченное высшее образование. В отличие от сыновей Альдо, которые противились тирании отцов, племянник был послушен, и Альдо это нравилось. Маурицио сознавал, что если он хочет быть учеником Альдо, то нужно учиться уживаться с его тяжелым характером. И понимал, что за труды будет награда.

– С моим дядей приходилось не жить, а выживать, – сказал он однажды. – Где он работает на сто процентов, ты должен работать на сто пятьдесят, чтобы доказать, что ты не хуже его.

И он выжидал, зная, что не всегда к цели ведет кратчайший путь.

Все такой же нерешительный и замкнутый, Маурицио многое перенял от Альдо, что помогло ему проявить собственную харизму, очарование и умение заражать энтузиазмом окружающих. Альдо стал для Маурицио наставником еще более важным, чем Родольфо.

– Разница между отцом и дядей была в том, что дядя был человеком рынка, разработчиком, – вспоминал Маурицио. – У него… было совершенно особое влияние на людей. Он был человечным, творческим, чувствительным. Именно он построил компанию с нуля, и я понимаю, как ему удавалось наладить контакт со всеми, с кем он работал, – и с клиентами тоже. Меня больше всего поражало то, как он отличался от моего отца: тот всегда и во всем был актером. Дядя Альдо не играл роли: для него все было по-настоящему.

Чем более открытым и эксцентричным становился Альдо, тем более вдумчив и замкнут был Родольфо, который почти не перечил брату напрямую. Он снова и снова в ярости звонил Маурицио, чтобы поехать с ним во Флоренцию и восстать против очередной попытки Альдо злоупотребить властью. Луиджи Пировано, верный водитель Родольфо, выводил их блестящий серебристый «Мерседес» на автостраду А1, которая вела от Милана на юг.

– Ну, в этот раз он зашел слишком далеко! Я ему все выскажу, – возмущался Родольфо. Маурицио успокаивал его, а Луиджи лишь молча слушал, двигаясь дальше по автостраде: сперва по равнинам Болоньи, а затем извилистыми горными дорогами через Апеннинские горы во Флоренцию. Три часа спустя он влетал в ворота и проезжал мимо охраны фабрики в Скандиччи; гнев Родольфо к тому моменту уже стихал, и решимость пропадала.

– Ciao, carissimo![23] – неизменно приветствовал он брата и крепко обнимал его.

– Foffino![24] А ты что здесь делаешь? – удивленно улыбался Альдо. Родольфо пожимал плечами, выдумывал отговорку про новую сумку, над дизайном которой он как раз работал, и приглашал брата обедать.

К семидесяти семи годам Альдо ничуть не устал, хоть и питал больше интереса к вечеринкам и благотворительным приемам, чем к будничному управлению компанией. Он отменил полуденный перерыв в магазине в Нью-Йорке в 1980 году и познакомил с именем Гуччи простого покупателя – однако, положив всю жизнь на развитие компании, он начал искать выгоды и для себя. Все больше времени он проводил с Бруной и дочерью Патрицией в доме у моря в Палм-Бич, а также занимался садом, общался с друзьями и все еще пытался обменять свой коммерческий статус на артистическое призвание.

– Мы не дельцы, мы поэты! – провозглашал Альдо, давая интервью за своим мозаичным столом в кабинете на Виа Кондотти. – Я хочу стать как святой отец, а папа римский всегда говорит о себе во множественном числе.

Сертификаты в строгих рамках, теснившиеся на пустых белых стенах, сменились полотнами семнадцатого и восемнадцатого веков на бархате цвета жженой умбры; своды потолка украсила фреска. Гербовая печать Гуччи висела рядом с ключом от города Сан-Франциско, который Альдо получил в 1971 году от мэра города Джозефа Алиото.

Пока Альдо почивал на лаврах, кто-то должен был планировать будущее компании, и таким преемником стал Маурицио, подталкиваемый Родольфо и Патрицией. К тому времени, как в 1982 году он вернулся в Милан, ветер перемен обновил облик итальянской модной индустрии, коснувшись даже модных показов «Альта Мода», которые проводились тогда в Риме, и прет-а-порте показов Джорджини во флорентийском Белом зале. Внимание моды переключилось в Милан, итальянскую промышленную и финансовую столицу, где появлялся один именитый дизайнер за другим: Таи и Розита Миссони, основательница «Крициа» Мариучча Манделли, Джорджо Армани, Джанни Версаче и Джанфранко Ферре. Валентино, который начал свой модный бизнес в Риме в 1959 году, сменил Милан на Париж, где провел первый показ сначала высокой, а затем и повседневной моды.

Организаторы миланских модных презентаций отняли у Флоренции проводившиеся дважды в год показы женских повседневных коллекций, что обозначило конец показов в стиле Белого зала и сделало Милан новым центром женской моды. После войны индивидуальный пошив сошел на нет, и молодые дизайнеры начали заполнять творческую нишу. Началось все с новаторских стилей для брендовых коллекций, которые выпускали небольшие итальянские производители одежды в Северной Италии: Армани, Версаче и Джанфранко Ферре – все они работали на некрупные производства. Спрос на законодателей моды показал этим дизайнерам, что на своем имени можно заработать. Бизнес расцвел и начал приносить плоды, и молодые дизайнеры начали открывать ателье на самых модных улицах Милана; в числе прочих Армани устроился на Виа Боргонуово, Версаче – на Виа Джезу, Ферре – на Виа делла Спига, а «Крициа» – на Виа Даниэле Маньин. Они не покладая рук вдохновенно работали над своими новыми дизайнами вместе с верной командой, собираясь поздними вечерами в последних семейных тратториях в центре Милана: «Биче» на Виа Боргоспессо, «Торре ди Пиза» – на улице Богемиан Брера, «Санта Лючия» – недалеко от собора – все эти заведения по сей день популярны в модной и деловой сфере.

Армани и Версаче стали соревнующимися лидерами миланской моды. Версаче гордился своими яркими, броскими и дерзкими моделями; Армани создавал спокойные, сдержанные и элегантные образы. Версаче покупал впечатляющие палаццо в Милане и на близлежащем озере Комо, чтобы наполнить их драгоценными произведениями искусства в своем вычурном барочном стиле. Армани, который прославился как «Король бежевого цвета», предпочитал спокойное уединение в Ломбардии на окраинах Милана или на острове Пантеллерия недалеко от Сицилии, который он обустроил, оставаясь верным своему скромному минимализму.

Итальянская мода наполнилась новой энергией. Новое вливание денег помогло именам дизайнеров зазвучать, чему способствовали фотографы-новаторы, топ-модели и глянцевые рекламные кампании. Семейные фирмы по производству аксессуаров – такие как «Фенди» и «Труссарди» – приняли новый способ ведения дел и лишили начавших устаревать Гуччи доли их рынка. В те времена «Прада», которую в 1978 году заполучила Миучча, внучка основателя Марио Прада, казалась простой фирмой по производству чемоданов.

Маурицио понимал: чтобы выдержать конкуренцию, «Гуччи» нужно найти новый путь. Это имя еще означало шик и стиль, но та роскошь, символом которой оно было в шестидесятых и семидесятых, начала забываться. Задачей Маурицио в Милане стало воплотить давнюю мечту Альдо: сделать имени Гуччи такую же славу среди прет-а-порте, как в сфере аксессуаров. Патриция, ненасытный потребитель дизайнерской одежды, давно уговаривала Маурицио взять в компанию именитого дизайнера.

– Для Гуччи повседневная одежда стала настоящим испытанием, – вспоминала Альберта Баллерини, которая начала работать над первыми предметами одежды для «Гуччи» еще с Паоло в 1970-х годах и по сей день остается в компании руководителем отдела прет-а-порте. Спортивная коллекция Паоло оказалась успешной, но составляет лишь незначительную часть бизнеса.

Баллерини рассказывала, что однажды в конце 1970-х годов Паоло собрал всех своих работников в дизайнерской студии на фабрике в Скандиччи и сказал:

– Моему двоюродному брату Маурицио пришла в голову безумная идея. Он хочет нанять дизайнера со стороны.

– А может, идея и не безумная, – высказалась Баллерини.

– Он все говорит о каком-то Армани, – продолжал Паоло. – Кто это вообще?

И, когда никто не дал ему ответа, Паоло заключил:

– Он нам не нужен.

Паоло продолжал разрабатывать коллекции еще несколько сезонов, а на один даже пригласил молодого кубинского дизайнера Маноло Верде. Но отношения в семье портились, и в 1978 году Паоло уехал из Флоренции в Нью-Йорк, утратив всякое влияние на работу компании. Несколько сезонов семья пыталась справиться самостоятельно, сотрудничая с Баллерини и внутренними работниками, но вскоре стало ясно, что без помощи не обойтись.

Маурицио снова внес предложение о том, что «Гуччи» надо нанять известного дизайнера, чтобы освежить свой образ. Он был знаком с работами Армани и считал, что у такого дизайнера получится создать тот простой и изящный стиль спортивной одежды, который подойдет «Гуччи». Правда, к тому времени Армани уже занялся собственным быстро развивающимся бизнесом. И Гуччи начали искать дизайнера открыто.

Выводя «Гуччи» на новую территорию повседневной одежды, Маурицио должен был четко провести грань: ему нужно было возродить имя Гуччи на изменившемся рынке моды, но он не хотел, чтобы новый дизайнер затмил собой бренд или отпугнул постоянную публику. Ему хотелось, чтобы «Гуччи» стал признанным законодателем моды, не утратив своего роскошного образа.

В июне 1982 года Гуччи наняли Лучиано Сопрани, дизайнера из Эмилии-Романьи, центрального региона Италии. В своей работе с повседневной одеждой Сопрани отличался ограниченной палитрой цветов и мастерской работой с тонкой тканью, похожей на вуаль. Той же осенью Маурицио подготовил компанию к первому показу мод в Милане. Он хотел заявить о «Гуччи» в миланском модном сообществе и уйти от Флоренции, которую считал провинциальной.

В конце октября 1982 года «Гуччи» показали в Милане первую коллекцию Сопрани с африканскими мотивами. Ее представляли неподвижные манекены, выставленные на подиумах в окружении двух с половиной тысяч красных георгинов, привезенных из Нидерландов. Коллекция мгновенно завоевала коммерческий успех.

– Никогда не забуду тот первый показ, – рассказывала Альберта Баллерини, которая много лет проработала на «Гуччи» и помогала разрабатывать и организовывать коллекции одежды. – Павильон был открыт всю ночь, измотанные покупатели, хромая, все приходили и приходили, и мы работали круглые сутки. Покупали много, слишком много; мы добились невероятных продаж. Это было началом славной эпохи.

Итальянская пресса расхвалила новое направление «Гуччи» за умение идти в ногу со временем: «В критический момент Гуччи отбросили свои флорентийские корни и обратились к Милану как к лаборатории новых идей и предпринимательских стратегий, – писала Сильвия Джакомини в «Ла Республика». – Они решились включиться в плеяду миланской моды и воспользоваться всем, что только мог предложить город».

«Гуччи радикально обновили свой образ», – сообщала, увидев коллекцию, Хиби Дорси в «Интернэшнл геральд трибьюн». Альдо, что было ему несвойственно, остался дома в Риме: он подхватил простуду, и новую стратегию компании уважаемым журналистам в сфере моды разъяснял Маурицио.

– Мы хотим, чтобы Гуччи задавали тренды, а не следовали им, – рассказал он. – Мы не модные дизайнеры, и мы не хотели бы создавать моду, но мы хотим стать ее частью, ведь в наши дни мода – это способ быстрее покорить свою публику.

Но Дорси не была в восторге от влияния Сопрани. Ей не удавалось выделить общую тему в той россыпи образов, которую представили Гуччи.

«Новый образ резко расходится с классическим – и бессмертным – стилем «кожаная юбка и цветная шелковая блуза». Новый стиль можно рассматривать с разных сторон, в том числе видеть в нем колониальный взгляд – дизайнерское подражание «Смерти на Ниле» Агаты Кристи», – писала Дорси. Она отметила, что самым стоящим внимания элементом экспозиции стала новая линейка сумок от Гуччи, выдержанная в общем стиле: белый и бежевый цвет и отсутствие монограммы GG.

Маурицио нанял Нандо Мильо, который в то время заправлял ведущим агентством модных коммуникаций и продвижения, чтобы тот разработал для него кампанию – это шло вразрез со стратегией Альдо использовать личные связи. Когда Альдо увидел фотографии, сделанные именитым модным фотографом Ирвингом Пенном, он пришел в ярость.

– Этот человек явно не знает, что такое «Гуччи», – заявил он и в гневе написал Пенну язвительное письмо. Однако Альдо опоздал: рекламная кампания уже была подхвачена множеством журналов о стиле и моде. В ней участвовала топ-модель того времени Розмари Макгрота, отснятая на фирменном для Пенна белом фоне. Маурицио отказался отменять кампанию. Следующие четыре рекламных кампании, в одной из которых участвовала Кэрол Альт, были отсняты учеником Пенна, молодым Бобом Кригером, и выполнены в том же духе. Новые фотосессии запечатлели чистый, свободный и спортивный образ – тот самый, о котором думал Альдо в семидесятых. Они мало напоминали современную рекламу «Гуччи» с ее напором и сексуальностью.

В течение следующих лет Маурицио провел еще одну реформу в компании – не такую эффектную, но не менее важную: он распорядился отсмотреть тысячи товаров и дизайнов, чтобы привести в порядок сметы.

– Компания решила, что нужно ввести внутренний контроль над продукцией, которую она разрабатывает и продает, – вспоминала Рита Чимино, которая много лет отвечала в «Гуччи» за коллекции дамских сумочек и по сей день работает на своей должности. До этого бизнес был сосредоточен вокруг каждого из членов семьи отдельно, и ни координации, ни управления между этими лагерями не было. У Родольфо был свой персонал и свои поставщики, которые работали по его распоряжениям, у Джорджо вместе с Альдо – свои, а Роберто, глава «Коллекции аксессуаров Гуччи», занимался своим направлением. Это дало такое разнообразие и смешение продукции, что объединяло их лишь имя Гуччи – и это далеко уводило от гармонии в стиле, которую продвигал Альдо.

– Я работала вместе с Маурицио, составляя каталог всей продукции и пытаясь навести в ней хоть какой-то порядок. Маурицио очень ясно видел, какими должны быть предметы роскоши от Гуччи.

И вскоре влияние Маурицио было замечено. В декабре 1982 года ежемесячный деловой журнал «Капитал» вывел на обложку историю Маурицио, рассказав о нем как о молодом наследнике модной династии.

Патриция была в восторге от статьи: этот текст подчеркнул то, что она и так чувствовала. Ей хотелось, чтобы Маурицио стал ведущей фигурой в миланской индустрии моды.

– Да, он был слабым, но я-то не была, – говорила Патриция. – Я дотянула его до должности президента «Гуччи». Я была общительна, а он не любил общаться, я всегда была на людях, а он – всегда дома. Я была представительницей Маурицио Гуччи, и этого хватало. Он был как ребенок, которого только звали Гуччи и которого надо было мыть и одевать.

– Эпоха Маурицио началась, – твердила она и ему, и каждому, кто готов был слушать. Она двигала его вперед, была его тайным советником. Еще когда о Маурицио не знали в миланском обществе, Патриция играла роль жены знаменитости: она прогуливалась по городу на машине с личным водителем, одетая в костюмы от Валентино и Шанель. Светская пресса прозвала ее «Джоан Коллинз с Монте Наполеоне». Маурицио и Патриция переехали в подаренный Родольфо светлый пентхаус Галлериа Пассарелла в центре Милана, над торговой площадью Сан-Бабила. Окруженный террасой с садом пентхаус Патриция украсила деревянными панелями, а потолок был расписан, словно небеса на картинах Тьеполо. Квартиру заполнил антиквариат, бронзовые статуэтки и вазы в стиле ар-деко.

– Патриция очень помогла Маурицио, – вспоминал Нандо Мильо. – Он был застенчив и сдержан, в обществе держался неловко, а она знала, как произвести впечатление. Патриция была его двигателем. Она хотела сделать из Маурицио человека. Она говорила ему: нужно показать всем, что ты лучший.

Патриция убедила Маурицио дать ей разработать линейку золотых украшений от Гуччи «Золотой крокодил». В линейку вошли крупные отдельные изделия, украшенные узором под крокодиловую кожу и инкрустированные драгоценными камнями. Патриция надеялась, что «Золотой крокодил» станет для «Гуччи» тем же, чем стали три золотых обода для «Картье»: фирменным товаром, по которому узнавали бренд. Украшения «Золотой крокодил» продавались в магазинах «Гуччи» и были непомерно дорогими: отдельные экземпляры могли стоить до двадцати девяти миллионов лир (больше 15 тысяч долларов в пересчете), но все равно выглядели как броская бижутерия. Продавцы «Гуччи» только качали головами, раскладывали украшения в витрины и гадали, кто станет такое покупать.

К концу апреля 1983 года компания «Гуччи» открыла новый бутик на Виа Монте Наполеоне, напротив уже существующего магазина, который все так же продавал сумки и аксессуары. Новый магазин, расположенный на углу – сейчас помещение занимает магазин одежды «Ле Копэн», – торговал расширенной коллекцией одежды от Лучиано Сопрани. Компания убедила городское дорожное управление закрыть для движения автомобилей одну из главных торговых улиц Милана для открытия бутика. На тротуарах появились столики и стулья, а также каскады гардений. Прилегающая улица Виа Багуттино, пересекавшая Виа Монте Наполеоне, тоже была перекрыта и представляла собой импровизированный ресторан, где рекой лилось шампанское и официанты в белых перчатках подносили гостям серебряные подносы с устрицами и икрой. В тот день именно Маурицио встречал гостей и общался с собравшимися. Родольфо тайно отправился в Мадоннину – одну из лучших частных клиник Милана – несколькими неделями раньше.

Родольфо ненадолго покинул клинику в сопровождении медсестер, чтобы мельком взглянуть на новый магазин перед открытием. Нетвердой походкой он прошелся по просторному торговому залу – с одной стороны его поддерживала Туллия, с другой Луиджи, – разглядывая декор и здороваясь с работниками поименно.

– Одежда на нем висела, он очень исхудал, – вспоминала Лилиана Коломбо, которая тогда работала помощником секретарши Родольфо, Роберты Кассоль.

Маурицио распорядился, чтобы никто ни в коем случае не навещал Родольфо в больнице, не считая себя самого, своего американского адвоката Доменико де Соле и близкого помощника Жана Витторио Пилоне. Последний был уроженцем Венеции и построил прибыльный бухгалтерский бизнес в Милане, работая на многие старейшие семьи промышленников. Маурицио доверял Пилоне и не решался ни принять решение, ни организовать встречу без его поддержки.

Пока Маурицио скрывал от всего мира близкую кончину своего отца, Родольфо не понимал, почему остался совсем один. Из всех его подчиненных в Италии только Роберта Кассоль и Франческо Джиттарди зашли навестить его в палате, в которую Маурицио и Патриция распорядились доставить два огромных куста белой азалии в горшках.

Родольфо до самого конца держался достойно, даже в последние дни своей жизни появляясь в коридорах клиники в шелковом халате с шейным платком. Стаи юристов и бухгалтеров вились вокруг него, помогая отдать последние распоряжения, но Родольфо оставался невозмутим. Он постоянно звал к себе своего брата Альдо, который после открытия магазина на Монте Наполеоне вернулся в Штаты на неделю раньше, даже не заглянув проведать его. В субботу, седьмого мая, Родольфо впал в кому. Маурицио и Патриция кинулись к его постели, но он их уже не узнавал. На следующий день явился Альдо – и обнаружил, что Родольфо зовет его по имени.

– Альдо! Альдо! Dove sei, Альдо? – звал он. – Где ты?

– Я здесь, Фоффино, я здесь! – воскликнул Альдо, склоняясь над младшим братом, лицом прямо к его невидящим глазам. – Скажи мне, братец, скажи, что мне для тебя сделать, как мне тебе помочь?

Родольфо уже не мог дать ответа. Рак победил его. Он умер 14 мая 1983 года, в возрасте семьдесяти одного года. Базилику в романском стиле на Сан-Бабила заполнили скорбящие, и гроб Родольфо пронесли четверо его верных подчиненных, в том числе Луиджи и Франко. По окончании церемонии гроб отвезли во Флоренцию для погребения в фамильном склепе. Эпоха прошла – и началась новая.

Глава 8. Маурицио берется за дело

Для Маурицио, которому тогда было тридцать пять лет, смерть отца стала и потрясением, и облегчением. Маурицио был единственным предметом отцовской любви – навязчивой, собственнической и авторитарной, и Родольфо держал сына под строгим контролем. Всю жизнь их отношения были формальными и сдержанными. Маурицио не решался возражать отцу или просить его о чем-то – он так и обращался к Луиджи Пировано, водителю Родольфо, или к его же секретарше Роберте Кассоль, если нужны были деньги на мелкие расходы.

– Я всегда говорила: Родольфо дал сыну дворец, но не дал денег на его содержание, – говорила Кассоль. – Маурицио вечно просил у меня денег, потому что боялся попросить у отца.

Даже повзрослев, Маурицио все так же вскакивал с места, когда отец заходил в комнату. Его единственным бунтом против Родольфо была женитьба на Патриции, которую Родольфо все же принял, пусть и не без недовольства. Хоть он так никогда и не сблизился со своей невесткой, но видел, что она любит Маурицио и что они счастливы вместе, а Алессандра и Аллегра растут в любящей семье.

Родольфо оставил Маурицио многомиллионное наследство: поместье в Сент-Морице, квартиры в Милане и Нью-Йорке, примерно 20 миллионов долларов в швейцарских банках и половину империи Гуччи, прибыль от которой стремительно росла. Помимо всех богатств, которые по тем временам стоили в сумме больше 350 миллиардов лир (или 230 миллионов долларов), Родольфо оставил Маурицио простой, но символичный подарок: сделанный в тридцатых годах кошелек из крокодиловой кожи с монограммой Гуччи. Дед Родольфо, сам Гуччио, подарил ему этот тонкий черный кошелек. В застежку был вправлен старинный английский шиллинг – напоминание о днях работы Гуччио в отеле «Савой». Теперь пришла очередь Маурицио распоряжаться деньгами.

Взять такое дело в свои руки значило самому принимать решения: впервые в жизни Маурицио был свободен в выборе. Однако ему недоставало опыта: до этого всем за него распоряжался Родольфо. Более того, в эпоху Маурицио решения стали значительно тяжелее. То, чему учил его Альдо в Нью-Йорке, было полезно – но в другие времена. Мир при Маурицио оказался далеко не так прост. Конкуренции в торговле предметами роскоши было больше, а междоусобные войны Гуччи становились всё кровопролитнее.

– Больше всего Родольфо ошибся в том, что не проявил доверия к Маурицио раньше, – говорил советник Маурицио Жан Витторио Пилоне, когда давал интервью в своем офисе в Милане незадолго до своей смерти в мае 1999 года. – Он крепко держался за свой кошелек и не давал Маурицио и шанса самостоятельно встать на ноги.

– Случалось, что на Маурицио давили масштабы решений, которые он вынужден был принимать, – добавляла Лилиана Коломбо, ставшая верной секретаршей Маурицио. – Родольфо все и всегда делал за него.

Перед смертью Родольфо переживал, что, несмотря на все старания привить Маурицио понимание ценности и смысла денег, ему не удалось этого сделать. Хоть он и был лишен делового гения, которым был одарен Альдо, но все же сумел сколотить состояние, в которое входили и земли в Сент-Морице, и скрытые счета в швейцарском банке. Родольфо гордился тем, что всегда только клал деньги на свои счета и никогда ничего с них не снимал, но он не мог поручиться, что сын поведет себя так же. Он видел, что Маурицио способен легким движением руки растратить миллионы, что он одержим внешними признаками успеха, а не сутью дела. Кроме того, Родольфо боялся, что Маурицио погубят жестокие семейные распри.

– Маурицио был славным и чувствительным юношей, – вспоминал Пилоне. – Его отец боялся, что такой характер сделает его уязвимым.

Многие советники Родольфо рассказывали, что в последние месяцы жизни он отзывал их в сторону и просил присмотреть за Маурицио, когда его не станет, и эти просьбы не очень-то возвышали Маурицио в их глазах.

Однажды – Родольфо тогда еще активно участвовал в делах, но уже часто ездил в Верону лечиться от рака – он вызвал на разговор Алана Таттла, коллегу де Соле по «Паттон, Боггс энд Блоу» в Вашингтоне. Таттл был судебным юристом и защищал Родольфо, Альдо и компанию «Гуччи» в суде против Паоло, так что был близко знаком с семьей. Он только что вернулся из отпуска в Венецию, расположенную всего в часе езды от Вероны. Родольфо встретил Таттла в городе и пригласил пообедать вместе холодным дождливым днем. Только возвратившийся из жаркого солнечного Вашингтона, Таттл оказался не готов к такой погоде.

– Родольфо буквально отдал мне плащ, потому что у меня не было своего, – рассказывал он.

Двое пообедали в местном ресторане, а затем направились на долгую прогулку вдоль извилистых венецианских каналов. Родольфо рассказал, как годы назад именно здесь женился на Сандре Равель, и вспомнил, как по берегам каналов выстроились поздравители и забрасывали их гондолу цветами.

– Он знал, что умирает, хотя и не сказал мне об этом, – говорил Таттл. – Он вкратце рассказал мне о Маурицио и о своих беспокойствах на его счет. Он хотел, чтобы мы с Доменико де Соле позаботились о его сыне.

Закончив речь, Родольфо сел в водное такси, изящно взмахнул рукой и исчез.

– Он всю жизнь был актером, – замечал Таттл. – Вся эта сцена была прекрасно поставлена и очень трогательна.

Позже тот же монолог услышал и де Соле.

– Родольфо было страшно, – рассказывал он. – Он понимал, что у Маурицио нет чувства меры.

Поначалу Родольфо не доверял Патриции, но в итоге решил ей открыться. Сама она рассказывала, что Родольфо сказал ей так: «Когда у него появятся деньги и власть, он изменится. Ты поймешь, что твой муж стал другим человеком». Патриция ему тогда не поверила.

Поначалу, после смерти Родольфо, Альдо внимательно следил за Маурицио. Он знал, что смерть младшего брата пошатнет достигнутый, несмотря на войны с Паоло, статус-кво. Они поровну поделили бизнес, основываясь на простых принципах: во-первых, компания должна оставаться в руках семьи и только члены семьи имели право решать, как развиваться, в какую сторону и с какой продукцией. Во-вторых, бизнес был поделен на две четко определенные части: Альдо управлял американской компанией «Гуччи» и розничной продажей, а Родольфо занимался «Гуччио Гуччи» и производством в Италии. Такое разделение сфер влияния хорошо работало; когда Родольфо умер, компания «Гуччи» вела крайне успешную торговлю. Под ее началом работали двадцать собственных магазинов в крупных столицах мира, сорок пять магазинов по франшизе от Японии до США, были прибыльная беспошлинная торговля и успешный оптовый бизнес, связанный с GAC. Сражения с Паоло утихли, и у Альдо нашлось время насладиться ролью патриарха семьи.

– Я был локомотивом, а вся семья – моим поездом, – довольно заключал он позднее. – Локомотив без состава бесполезен, а состав без локомотива – он попросту не двинется с места!

Альдо надеялся, что, несмотря на смерть Родольфо, дела «Гуччи» будут идти так же, как и раньше. Он недооценил три фактора. Первый: желание Маурицио вывести компанию за рамки семейных правил, которые до того приносили делу успех. Второй: решимость Паоло завоевать право вести дела под своим именем. И третий: отношение Налогового департамента США к уклонению от уплаты налогов. Прежний порядок сохранился в «Гуччи» едва ли на год.

До того как Родольфо не стало, о том, что его сын унаследует 50 процентов в компании, не заходило речи. Родольфо прямо говорил своим сотрудникам: после его смерти Маурицио получит все, «но ни минутой раньше». По опыту Альдо и Паоло он мог судить о том, чем чревата слишком ранняя передача власти. Он был убежден, что Альдо поспешил отдать своему сыну собственность, чем и нарушил равновесие, и сам поклялся не совершить ту же ошибку.

Завещание Родольфо было найдено не сразу после смерти, однако Маурицио, его единственный сын, все равно считался наследником по итальянским законам о наследстве. Через несколько лет после смерти Родольфо, когда Маурицио оказался завален юридическими проблемами в связи с наследством, группа следователей налоговой полиции Италии обнаружила завещание в сейфе компании, который пришлось открывать паяльником, так как ключ не удалось найти. Родольфо записал свою последнюю волю собственноручно, своим витиеватым почерком, и все оставил, как и ожидалось, своему «unico, adorato figlio» – единственному обожаемому сыну. Кроме того, Родольфо оставил распоряжения своим верным домашним, в частности Туллии, Франко и Луиджи.

На первом семейном совете, состоявшемся после кончины Родольфо, Маурицио, Альдо, Джорджо и Роберто напряженно окидывали друг друга оценивающими взглядами. Несмотря на краткую речь Маурицио о том, как он хочет работать вместе со всеми на будущее «Гуччи», остальные не восприняли его всерьез.

– Avvocatino! – сказал Альдо. – Не увлекайся. Тебе еще нужно многому научиться.

Никого не удивило, что Маурицио получил в наследство 50 процентов компании, но все раскрыли рты от изумления, когда Маурицио продемонстрировал им подписанные акции, доказывая, что отец незадолго до смерти переписал всю свою долю на него – и сэкономил около 13 миллиардов лир (8,5 миллиона долларов) в налогах на наследование. Семья усомнилась, не подделаны ли подписи.

Маурицио остался недоволен тем, что ему не удалось заручиться поддержкой семьи на совете, и вскоре он отправился на личную встречу с Альдо в Рим. Он надеялся, что дядя даст ему благословение на планы осовременить «Гуччи». Одна из римских помощниц Альдо подслушала их разговор: пренебрежительно качая головой, Альдо указал Маурицио на дверь.

– Hai fatto il furbo, Maurizio, ma quei soldi non te li godrai mai, – сказал он. – Ты очень умен, Маурицио, но этих денег тебе не видать!

Маурицио не испугало противодействие родни: он разработал новый план превращения «Гуччи» в глобальную фирму по торговле предметами роскоши с профессиональным международным управлением, поставленной на поток разработкой, производством и распространением, а также сложными маркетинговыми техниками. Образцом для подражания стала для него французская семейная фирма «Гермес», которая в своем развитии не отказалась ни от семейного характера, ни от высокого качества товаров. Маурицио хотелось вернуть «Гуччи» на один уровень с «Эрмес» и «Луи Виттон»; его пугала мысль остаться на одном уровне с Пьером Карденом, французским дизайнером итальянского происхождения, который вошел в историю моды, разработав знаменитый жакет «Бар» для «Кристиан Диор», а затем превратил торговлю своим именем практически в искусство, продавая автографы на всем – от косметики и шоколада до бытовой утвари.

Идея Маурицио по развитию «Гуччи» была хороша; вопрос был в том, как ее воплотить. Компания была разделена между членами семьи, и каждый защищал свое право следовать собственному представлению о том, что для «Гуччи» лучше. И хотя у Маурицио оказалась самая большая доля в компании – 50 процентов, – руки у него были связаны. Напротив него за столом переговоров находился Альдо, владелец 40 процентов в Guccio Gucci SpA; у Джорджо, Роберто и Паоло было по 3,3 процента. В «Гуччи Америка» у Альдо было 16 %, а у его сыновей – по 11,1 %. Маурицио почти ничего не мог сделать без их консенсуса, а им его идеи были не по душе. «Гуччи» держалась благодаря былой славе и приносила внушительную прибыль, которой хватало на жизнь, – и никто не видел нужды ничего менять.

И все же Маурицио настойчиво следовал своим планам – насколько мог. С помощью Роберты Кассоль он обновил рабочий состав «Гуччи». Как и отец, он не любил конфликтов, поэтому попросил Кассоль уволить многих опытных сотрудников, которые, по его мнению, уже не соответствовали изменившейся индустрии предметов роскоши.

– В детстве он передавал через меня то, чего не решался сказать отцу; теперь же он говорил мне: Роберта, пора дать расчет тем-то и тем-то, – рассказывала Кассоль. – Это была хрупкая, нерешительная личность.

В то же время положение самого Альдо в «Гуччи Америка» пошатнулось. В сентябре 1983 года на основании судебных материалов, поданных Паоло, Налоговый департамент США начал проверку по финансовым делам Альдо Гуччи и магазинов «Гуччи». К 14 мая 1984 года Департамент юстиции уполномочил прокуратуру США возбудить дело в Верховном суде. Альдо, который был крайне умен в деловых вопросах, не понимал американского отношения к налогам, хотя и получил гражданство Соединенных Штатов в 1976 году. Обычный итальянец относится к правительству со скепсисом и недоверием, поэтому считает, что платить налоги – все равно что бросать деньги коррупционерам почти безвозмездно. Американская поговорка «Есть лишь две надежных вещи в жизни: смерть и налоги» итальянцу просто была непонятна, особенно в 1980-х годах. В наши дни правительство Италии пытается навести порядок в вопиющей неуплате налогов, а в те времена человек считался тем умнее, чем больше ему удастся не заплатить государству. Этим почти хвастались. Де Соле, который мыслил скорее как американец, чем как итальянец, занимался налоговым законодательством и пытался донести до Альдо серьезность ситуации.

– Я прочел целый доклад всему семейству в отеле «Галлия» в Милане, – рассказывал де Соле, – и объяснил им, что это серьезная проблема. Мне ответили: «Не говорите глупостей! Альдо – прекрасный человек и много сделал для общества, его не тронут». «Вы не понимаете, – говорил я им. – Америка – это вам не Европа. Речь идет о серьезном правонарушении, Альдо Гуччи посадят за решетку!»

Никто не воспринял слова де Соле всерьез, и «гуру Гуччи» просто отмахнулся от разговора.

– Ты всегда был таким пессимистом, – снисходительно заметил он де Соле, который продолжил работать в компании и после смерти Родольфо.

– Альдо оставался все тем же тираном и отказывался это обсуждать, – вспоминал Пилоне.

Тем временем де Соле выяснил, что, помимо нелегального вывода миллионов долларов из «Гуччи Америка» в собственные офшорные компании, Альдо сам обналичил чеки на имя компании на сотни тысяч долларов.

– Альдо жил как король, но на каждом шагу крупно мошенничал! – говорил де Соле. – Этим он навлекал катастрофу и на себя, и на компанию.

Де Соле умолял Альдо одуматься. Он позвал Альдо и Бруну в Вашингтон, где вместе с женой – та тогда жила в городе Бетесда, штат Мэриленд – пригласил их в гости на ужин.

– Я сказал Альдо: пойми же, я ничего против тебя не имею, – рассказывал де Соле. В какой-то момент в ходе ужина Бруна в слезах отвела де Соле в сторону и попросила все ей объяснить.

– Я сказал ей: простите, но он и правда рискует тюремным сроком, – сообщал де Соле. – Альдо отрицал реальность. Он считал «Гуччи» своей личной игрушкой. Для него не было границы между личным и корпоративным – он считал, что раз отстроил все это с нуля, то заслуживает пожинать плоды своих трудов.

По словам де Соле, поначалу он не мог убедить даже Маурицио в том, что последствия для Альдо будут серьезными.

– Ты не понимаешь, – объяснял ему де Соле. – Если Альдо окажется в тюрьме, он не сможет больше управлять компанией. Что-то надо делать!

Наконец Маурицио сдался. Уязвимость Альдо в налоговом вопросе шла на пользу его далеко идущим планам по обновлению «Гуччи». С помощью Пилоне и де Соле он построил план по захвату совета директоров. Единственным способом заполучить власть было договориться с кем-то из двоюродных братьев. Но с кем? Джорджо был слишком сдержан, консервативен и верен Альдо. Раскачивать лодку он бы не стал. Роберто был еще консервативнее, к тому же его заботило будущее его шестерых детей. Оба они были слишком довольны текущим положением дел в «Гуччи». Единственным вариантом был Паоло, отщепенец в семье, который не разговаривал с Маурицио уже два года – с того самого скандала на совещании. Но Маурицио знал и о том, что Паоло был прагматиком и испытывал финансовые трудности: полученную от «Гуччи» неустойку за увольнение он уже растратил. И Маурицио решил обратиться к нему с предложением. Он взял телефон и набрал номер Паоло в Нью-Йорке.

– Паоло, это Маурицио. Мне кажется, нам нужно поговорить. У меня есть идея, которая решит и твои, и мои проблемы, – сказал он. Они договорились встретиться в Женеве утром 18 июня 1984 года.

Паоло и Маурицио прибыли на место, в отель «Ричмонд», почти одновременно. За столиком на террасе с видом на Женевское озеро Маурицио изложил Паоло свой план по созданию новой компании, «Гуччи Лицензинг», со штаб-квартирой в Амстердаме, чтобы решить налоговые вопросы: эта компания контролировала бы все лицензии, выдаваемые от имени «Гуччи». Маурицио получил бы 51 процент контроля над компанией, Паоло – остальные 49 % и должность президента. В обмен Маурицио просил Паоло отдать свои 3,3 % голосов на совете акционеров «Гуччио Гуччи» в пользу Маурицио и его 50 %. Тогда Маурицио выкупил бы долю Паоло чуть позднее за 20 миллионов долларов. Наконец, Паоло и Маурицио должны были отказаться от любых исков в отношении друг друга. Кузены завершили встречу рукопожатием и договорились, что отдадут своим адвокатам распоряжение готовить нужные документы.

Свое соглашение они подписали через месяц, в офисе банка «Кредит Суисс» в Лугано, где Паоло вложил свои сертификаты акций, а Маурицио сделал добросовестную выплату в два миллиона долларов. Маурицио получил бы контроль над акциями в новой компании, «Гуччи Лицензинг», когда она будет учреждена, и выплатил бы Паоло еще 20 миллионов до обговоренной суммы в 22 миллиона долларов. При этом он получал голос Паоло и, следовательно, контроль над компанией «Гуччи».

Совет акционеров «Гуччи Америка» собирался в Нью-Йорке каждый год в начале сентября. На повестке собрания было всего несколько пунктов: принятие результатов первого полугодия 1984 года, план на открытие новых магазинов и назначение нескольких работников.

Роберто вспоминал: раньше, когда делом управляли Родольфо, Васко и Альдо, собрания были приятной семейной встречей: трое братьев собирались вместе, чтобы поставить печать под всем, что хотел сделать Альдо.

– Между ними было такое доверие, что они просто соглашались со всем, чего он хотел, не протестуя, а затем отправлялись в город развлекаться.

В выходные перед собранием совета акционеров «Гуччи Америка» Доменико де Соле тайно слетал в Сардинию, где Маурицио и Пилоне следили за отборочными турами: выбирали итальянскую команду для Кубка Америки по парусному спорту. Они остановились в отеле «Черво» в Порто-Черво, который построил Ага-Хан вместе с расположенным неподалеку Порто-Ротондо, – эти эксклюзивные места отдыха считаются одними из лучших в Италии. Построенная по плану деревня Порто-Черво простирается от центральной площади, окруженной кафе, ресторанами и дизайнерскими бутиками, выкрашенными в один и тот же нежно-розовый цвет, с видом на залив, на котором стоят на якоре роскошные яхты и моторные лодки богатых итальянских отдыхающих. На суровых взгорьях, высящихся из воды, виднеются залитые солнцем террасы и ухоженные сады роскошных частных вилл. Искусственный стиль Порто-Черво и Порто-Ротондо, свойственный итальянским нуворишам, контрастирует с естественной сдержанной красотой Сардинии.

Днем Маурицио, Пилоне и де Соле мчались на скоростном катере Пилоне, «Магнум 36», по пенистым волнам, обгоняемые шустрыми гоночными катерами; вечером они ужинали при свечах на террасах Порто-Черво и обсуждали свой план, который был на удивление прост. Де Соле, секретарь совета директоров «Гуччи Америка», отправится в Нью-Йорк и явится на совет акционеров как представитель Маурицио. С представителем Паоло он уже виделся, и тот пообещал голосовать заодно с де Соле. Затем де Соле внесет предложение распустить текущий состав совета и назначить Маурицио председателем американского управления «Гуччи». Поскольку на их стороне будет большинство голосов, другие члены совета не смогут им ничего противопоставить. Согласно протоколу, Альдо лишится своей власти над «Гуччи».

Несколько недель спустя в Нью-Йорке план прошел гладко – даже лучше, чем они ожидали. Совет собирался в переговорной «Гуччи» на тринадцатом этаже здания магазина на Пятой авеню. Перед началом собрания де Соле представил доверенность, позволявшую ему голосовать от имени Маурицио. Через несколько минут то же сделал и представитель Паоло. Альдо находился этажом ниже, у себя в кабинете: он решил не присутствовать на собрании, ожидая обычной рутины. Вместо себя он отправил исполнительного директора «Гуччи», Роберта Берри.

Де Соле попросил слова. С огромного портрета основателей компании, висевшего на стене позади стола для переговоров, усмехался, попыхивая сигарой, сам Гуччио Гуччи.

– Я хотел бы вынести на повестку собрания предложение о роспуске совета акционеров, – буднично произнес де Соле.

Берри округлил глаза, изумленно открывая рот.

Предложение почти тут же поддержал доверенный Паоло.

– Я… я… я прошу сделать перерыв в заседании! – пробормотал Берри, а затем выскочил за дверь и кинулся в кабинет Альдо рассказывать о случившемся.

Альдо оживленно болтал по телефону с кем-то в Палм-Бич; когда Берри перебил его, он повесил трубку.

– Доктор Гуччи! Доктор Гуччи! Вам сейчас же нужно наверх! – выпалил Берри. – У нас революция!

Альдо молча выслушал своего подчиненного.

– Если так все сложилось, то незачем и подниматься. Мы ничего не сделаем, – сухо ответил он. Альдо ошибся в Маурицио: он боялся, что молодой племянник совершает серьезную ошибку.

Берри вернулся и безуспешно попытался прервать собрание на том основании, что адвокат Альдо, Милтон Гульд из престижной юридической конторы в Нью-Йорке, не смог присутствовать на собрании по случаю еврейского праздника. Де Соле и представитель Паоло проголосовали за то, чтобы распустить совет и назначить Маурицио Гуччи председателем «Гуччи Шопс Инкорпорейтед».

Альдо вышел из здания; он был бледен. Его собственный племянник, тот самый, в котором он когда-то видел преемника, устроил против него переворот. Маурицио стал ему врагом.

Вскоре после этого события Альдо встретился с Джорджо и Роберто; к несчастью, они лишь поняли, что ничего нельзя изменить: Маурицио вместе с Паоло успешно взяли компанию под контроль. На следующем собрании «Гуччио Гуччи» во Флоренции все произошло по тому же сценарию.

Семья Гуччи заранее договорилась и подписала соглашение в Нью-Йорке 31 октября 1984 года – это соглашение было заверено собранием акционеров во Флоренции уже 29 ноября. Маурицио получил четыре из семи голосов в совете директоров и был назначен председателем «Гуччио Гуччи». Альдо назначили почетным президентом, а Джорджо и Роберто – вице-президентами. Джорджо оставался управляющим магазином в Риме, а Роберто – администратором компании во Флоренции.

Маурицио был вне себя от счастья: именно этого он и добивался. У Альдо остался важный титул, но его фактически лишили влияния; двоюродные братья оставили при себе свои роли в компании, а ему, Маурицио, досталась власть. Даже больше: он сумел превратить акции Паоло в фактор устойчивости. Пресса, которая упоенно обсуждала семейные междоусобицы, заговорила о Маурицио как о герое: «Нью-Йорк таймс» назвала его «примирителем семьи», изобразив образцом спокойствия среди шумных распрей, которыми полнились колонки светских новостей.

Маурицио созвал собрание руководящих сотрудников во Флоренции, пригласив около тридцати человек в овальный конференц-зал, который работники в шутку называли Залом Династии, отсылая к популярному на тот момент сериалу. Сотрудники компании собрались за большим деревянным столом в окружении темных стен, облицованных деревом, и четырех мраморных бюстов, которые символизировали четыре континента. Маурицио рассказал собравшимся работникам офисов и фабрики, какой ему виделась новая компания «Гуччи».

– «Гуччи» – как хороший гоночный автомобиль, – нерешительно начал он, глядя на давно знакомые лица вокруг, и попробовал привести знакомый им пример. – Скажем, как «Феррари». А мы ведем ее, как водят «Чинквеченто».

(«Чинквеченто» была маленькой и практичной моделью «Фиата», появившейся после войны.)

– Но сегодня за руль «Гуччи» сел новый водитель. И с правильным мотором, правильными деталями и правильной механикой мы выиграем эту гонку! – сказал он и широко улыбнулся: тема стала ему ближе. В конце своей речи он спросил у молчаливой публики, нет ли вопросов. Изо всех собравшихся – кто-то нервно ерзал на месте, кто-то откашливался – Маурицио остановился взглядом на Никола Ризикато: этот человек начинал служащим в миланском магазине и дошел до должности управляющего на Виа Торнабуони. Ризикато был уже не молод, и Маурицио вырос у него на глазах.

– Что, Никола, и вы промолчите? Неужели вам нечего мне сказать? – улыбнулся Маурицио, с теплом смотря на пожилого мужчину в ожидании одобрения.

– Нет, я комплиментов не раздаю, – сухо отрезал Ризикато, чем выразил проблему многих своих коллег. С Альдо и Родольфо они привыкли к спонтанности и фамильярности, поэтому не понимали, как им реагировать на притчу Маурицио про «Феррари».

В декабре того же года «Журнал Уолл-стрит» опубликовал подробное разоблачение, посвященное финансовым преступлениям Альдо Гуччи: сообщалось, что Альдо находился под следствием федерального суда за вывод примерно 4,5 миллиона долларов из казны компании в период с сентября 1978 года по конец 1981-го. В статье отмечалось, что Альдо заявлял о годовом доходе меньше чем в 100 тысяч долларов, «а это небольшая сумма для человека его статуса».

Итальянская пресса тоже подхватила эти новости. В Америке «Гуччи» находилась на своем пике – и, возможно, близилась к падению. «Впервые в истории имя Гуччи прозвучало не рядом со словами «стиль» и «шик», а в связи с настоящим преступлением», – писал итальянский еженедельник «Панорама» в январе 1985 года.

Маурицио попросил де Соле, которому безоговорочно доверял, занять место нового президента американского отделения «Гуччи» с особым поручением: искоренить беспорядок в налоговых делах компании, подготовить ответ на обвинения в уклонении от уплаты налогов, а также нанять профессиональных управляющих. До появления де Соле президентом компании «Гуччи Шопс Инкорпорейтед» была женщина по имени Мари Саварин, бухгалтер и верная помощница Альдо на протяжении многих лет. Возможно, Саварин была единственной женщиной, которой доверял Альдо: доверял настолько, что дал ей право ставить за себя подпись.

Де Соле согласился на просьбу Маурицио с одним условием: он хотел оставить себе дом и должность в юридической компании в Вашингтоне, а новыми корпоративными делами заниматься на неполную ставку. Теперь де Соле ездил в Нью-Йорк раз в неделю. Он нанял нового главного финансового администратора, человека по имени Арт Лешин, чтобы тот помог навести порядок в счетах компании.

– Мы пришли на место и за голову схватились! – рассказывал де Соле. – Это была катастрофа, полный хаос. Ни инвентаризации, ни бухгалтерской отчетности. У нас ушло несколько месяцев, чтобы хоть немного разобраться в происходящем. Альдо управлял компанией интуитивно – и был так гениален в маркетинге, что ему это удавалось!

Поездки де Соле в Нью-Йорк раз в неделю растянулись в работу с понедельника по пятницу. Его жена Элеонора терпеливо собирала ему в дорогу чистые вещи и встречала дома на выходные – с полным чемоданом грязного белья. Постепенно де Соле и вовсе перевез семью в Нью-Йорк.

В 1986 году, наводя порядок в компании, де Соле перерегистрировал американское отделение «Гуччи» под новым названием: «Гуччи Америка». В январе 1988 года отделение «Гуччи Америка» выплатило налоговой службе 21 миллион долларов задолженностей по налогам и штрафам, исправляя проступки, совершенные семьей с 1972 по 1982 год. В обмен де Соле получил обещание от налоговых органов освободить компанию от всей остальной ответственности за этот период. Компании пришлось влезть в долги, чтобы рассчитаться с налоговой службой, но де Соле сумел расширить и направить деятельность «Гуччи». Он выкупил шесть независимых франшиз «Гуччи», увеличил количество магазинов в США до двадцати, а также отнял у Марии Манетти Фарроу право оптового распространения GAC. Судебное дело вышло отвратительное, зато прямая выручка мгновенно выросла. Де Соле также расторг лицензию на продажу сигарет, выданную от имени семьи табачной компании Р. Дж. Рейнольдса: де Соле был убежден, что ассоциация «Гуччи» с табаком убьет популярность бренда в Штатах. Впоследствии такая лицензия была выдана «Ив Сен-Лоран». К 1989 году в отчете отделения «Гуччи Америка» значились 145 миллионов годовых продаж и прибыль около двадцати миллионов долларов – и это несмотря на то, что семейные ссоры были в самом разгаре.

Пока де Соле решал проблемы с «Гуччи Америка», Маурицио от имени компании участвовал в итальянской ассоциации, которая спонсировала яхту, соревновавшуюся за Кубок Америки по парусному спорту. Гонка привлекла внимание итальянских зрителей, когда в 1983 году итальянская яхта «Азурра» приняла участие в элитной регате, заработав целое состояние своим спонсорам: крупнейшему производителю автомобилей в Италии «Фиат» и виноделам «Чинзано». Вошедшая в историю регата заинтересовала высший свет США и Европы – именно ту публику, на которую работали Гуччи. Маурицио решил использовать регату, чтобы показать, какой мощью обладает ярлык «Сделано в Италии», поэтому пригласил других корпоративных спонсоров – в том числе тогдашнего химического магната Монтедисона и производителя пасты Буитони. В новой ассоциации Маурицио стал директором по имиджу, и свою роль он воспринял всерьез, представив Италию не только как страну с богатой историей искусств и ремесел, но и как развивающийся источник передовых технологий. Ассоциация приобрела судно «Виктори», которое уже хорошо показало себя в предыдущем Кубке Америки. На основе этого судна они смоделировали собственную яхту, «Италия», которая позднее вышла в трех моделях. К тому же ассоциация наняла профессионального шкипера, веронца Флавио Скалу, и блестяще обученный экипаж.

К недовольству Альдо, Джорджо и Роберто, – все трое считали, что спонсорство будет лишь огромной растратой денег и времени, – Маурицио занялся разработкой формы для экипажа и привлек к этому делу значительную часть персонала «Гуччи». Каждый из предметов одежды прошел технические испытания, чтобы точно выдержать нагрузку работы на гоночной яхте и выглядеть при этом прекрасно. Гоночное снаряжение команды должно было ярко переливаться цветами итальянского флага, когда матросы будут наматывать и разматывать лебедками тросы.

– Проект поручили именно мне, – со вздохом вспоминала Альберта Баллерини. – В моем распоряжении была группа энтузиастов, которые увлеклись этой регатой. Мы разработали и произвели полную экипировку для команды – от футболок до пиджаков, брюк и сумок. Никогда я не видела таких нарядных моряков!

Трехцветный образ, который «Гуччи» подарила экипажу «Италии», так бросался в глаза, что судно быстро прозвали «яхтой Гуччи». Участие «Прада» и их корабля «Луна Росса» в Кубке Америки 2000 года в Окленде сильно напоминает то, чего Маурицио надеялся добиться вместе с ассоциацией и «Италией».

В октябре 1984 года в Сардинии, на Изумрудном берегу, было проведено отборочное соревнование, чтобы выбрать представителя Италии на Кубке Америки. Гуччи обосновались в Порто-Черво, где всего несколько месяцев назад планировали восстание Маурицио, Де Соле и Пилоне.

Через несколько дней ожесточенных соревнований «Италия» выиграла отборочный тур, к всеобщему изумлению обогнав даже бывшего фаворита, «Азурру».

К несчастью, «Италия» не просто не победила в Кубке Америки: она прославилась тем, что одна из ее моделей затонула в порту после перевозки в австралийский город Перт, откуда должна была начаться регата. В день старта подъемный кран, который поднимал судно, опрокинулся, и яхта погрузилась в воду под собственным весом. Когда ее извлекли, ущерб уже был нанесен, и починить ее к началу регаты было невозможно.

Ресторан «Кафе Италия», которым Маурицио управлял в Перте во время регаты, оказался куда успешнее: он быстро стал главным местом встреч и любимым питейным заведением всех участников Кубка. Скатерти, посуда, хрусталь и фарфор – все было импортировано из Италии специально перед гонкой, в том числе повара и официанты, а также все продукты, включая минеральную воду, вино и пасту.

Когда Маурицио не был занят затеей с Кубком Америки, он полностью посвящал себя новой ответственной роли в «Гуччи». Он работал по двенадцать-пятнадцать часов в сутки и постоянно был в разъездах, неутомимо следуя мечтам привести компанию к успеху. Обед и ужин для него были поводом назначить деловую встречу. Он выезжал в командировки даже по выходным, чтобы попасть на открытие или переделку магазина; он положил на алтарь работы личную жизнь, любимый спорт и семью.

Как и предсказывал Родольфо, Маурицио изменился. Он обращался за советом к де Соле и Пилоне, а на попытки Патриции направлять его все сильнее раздражался. В молодости Маурицио рассчитывал, что Патриция его поддержит, придав ему сил, чтобы он мог противостоять собственному отцу. Когда же он добился влияния, жена вдруг сама заняла место его отца: она указывала ему, что делать, как и когда, критиковала его решения и помощников. Вся семейная компания принадлежала ему – и он чувствовал себя как под гнетом.

– Патриция его просто мучила, – вспоминал де Соле. – Она настроила его против дяди, против двоюродных братьев, против всех, кто, по ее мнению, обращался с ним не так, как надо. На посвященных «Гуччи» званых вечерах она могла сказать: «Мне не предложили шампанское первой – значит, они тебя не уважают!»

– Она стала донимать Маурицио, – подтверждал Пилоне. – Это была амбициозная женщина, она хотела иметь вес в компании. Я не давал ей вмешиваться, говорил: женам тут не место, и она меня за это ненавидела.

Тем временем Патриция не могла забыть то, о чем ее предупреждал Родольфо. Она наконец признала: свекор был прав насчет Маурицио. Одержимый мечтой преобразить «Гуччи», ее муж забыл обо всем остальном – и о своих родных в том числе. Он не принимал ее мнений и советов, между ними возникла стена.

– Он хотел, чтобы Патриция говорила ему только «браво», а она постоянно его отчитывала, – рассказывала Роберта Кассоль. – Она стала неприятным человеком.

Де Соле и Пилоне сменили Патрицию в роли верных советников, за что та их возненавидела. Движимая собственными амбициями, она видела себя сильной женщиной за плечом у слабого мужчины – и вдруг оказалась не у дел.

– Маурицио стал переменчивым… заносчивым и неприятным, – вспоминала она. – Он перестал заходить домой пообедать, выходные проводил со своими «гениями». Он располнел и стал хуже одеваться… Он окружил себя посредственными людьми. Пилоне был первым из них, и понемногу он изменил моего Маурицио. Я поняла это, когда Маурицио перестал со мной делиться, начал говорить со мной холодно. Мы перестали разговаривать, между нами возникли холод и безразличие.

Та, кого Маурицио называл своим Folletto rosso, стала strega piri-piri – ведьмой из детских мультиков.

22 мая 1985 года, в среду, Маурицио открыл платяной шкаф в своем миланском пентхаусе и собрал небольшой чемодан. Он сказал Патриции, что уезжает на пару дней во Флоренцию, попрощался с ней и поцеловал на прощание дочек: девятилетнюю Алессандру и четырехлетнюю малышку Аллегру. На следующий день они беседовали по телефону; казалось, ничего необычного не происходит.

На следующий день один доктор, близкий друг Маурицио, зашел к Патриции сказать, что Маурицио не вернется на выходные – и, возможно, не вернется вовсе. Патриция была потрясена. Доктор попытался утешить ее и даже предложил бутылочку валиума, которую извлек из маленького черного портфеля. И доктор, и портфель были немедленно вышвырнуты за порог. Патриция понимала, что они с Маурицио охладели друг к другу, но и вообразить не могла, что муж бросит ее и детей. Через несколько дней Сьюзи, хорошая подруга Патриции, пригласила ее пообедать и передала от Маурицио еще одно послание.

– Патриция, Маурицио не вернется домой, – сказала она. – Он просит тебя собрать пару чемоданов с его вещами: он пришлет водителя забрать их. Это его последнее слово.

– Скажи мне, где его искать, – отрезала Патриция. – Пусть, по крайней мере, скажет мне это в лицо.

В июле Маурицио позвонил договориться о встречах с детьми на выходных. В сентябре – пришел домой и пригласил Патрицию на игру в поло, которую спонсировали «Гуччи», предложив ей вручить кубок победителю. За неделю, которую он провел дома, супруги смогли, наконец, обсудить свои отношения. Он пригласил ее на ужин в «Санта Лючию», уютную тратторию, в которой проходили их первые свидания.

– Мне нужна свобода! Свобода! Свобода! – втолковывал он. – Как ты не понимаешь! Сперва отец указывал, что мне делать, а теперь ты. За всю свою жизнь я ни разу не был свободен! В юности я не порадовался жизни, так что теперь хочу делать то, что мне вздумается.

Патриция слушала его молча; пицца на столе остывала. Маурицио объяснял: он не уходит от нее к другой, просто чувствует себя ущемленным ее беспощадной критикой и жаждой командовать.

– Какой тебе надо свободы? – наконец ответила она. – Хочешь сплавляться на байдарках в Большом каньоне, купить красную «Феррари»? Да делай ты что хочешь! Твоя семья и есть твоя свобода!

Патриция не могла понять, зачем Маурицио право возвращаться домой в три часа ночи – он ведь и так всегда засыпал в одиннадцать перед телевизором. Она подозревала, что его соблазнил избыток влияния в торговле предметами роскоши и уважение, которым он пользовался у новых подчиненных в офисе.

– Ему мешал мой интеллект, – сказала она после. – Он хотел быть номером один, и ему казалось, что он нашел тех, кто даст ему эту возможность!

– Поступай как знаешь, – наконец холодно сказала Патриция. – Но не забудь: ты в долгу передо мной и перед детьми.

Она казалась ледяной и невозмутимой, но весь ее мир рушился прямо на глазах.

Супруги договорились пока ничего не говорить детям. Затем Маурицио ушел. Сначала он снял себе жилье в Милане, на обсаженной деревьями Форо Бонапарте, потом переехал в маленькую квартирку на Пьяцца Бельгиойозо – хотя при своих постоянных командировках он редко там ночевал. В Галлериа Пассарелла за вещами он так и не вернулся: просто заказал себе новые рубашки, костюмы и обувь.

Когда Маурицио ушел из дома, Патриция нашла утешение в неожиданной союзнице – новой подруге из Неаполя по имени Пина Оримма. Патриция и Маурицио встретились с ней за много лет до того на острове Искья, вблизи неаполитанского побережья, на спа-курорте, известном своими горячими источниками и грязевыми ваннами. Пина была родом из семьи промышленников, которые занимались пищевым сектором; Патриция нашла в ней живую и интересную собеседницу. Несколько лет подряд они проводили все лето на Капри, где Пина помогла Патриции выбрать дом. Неаполитанская язвительность и остроумие Пины, а также ее мастерство гадать на картах Таро развлекали Патрицию часами – и ей становилось легче смириться с уходом Маурицио.

– На Капри Пина навещала меня каждый день, – вспоминала Патриция. – Мы разговаривали часами; она была остроумна и всегда меня веселила.

Женщины стали закадычными подругами, и Пина часто бывала у Патриции в Милане или сопровождала в поездках. Патриция убедила Маурицио, чтобы тот позволил Пине открыть франшизу «Гуччи» в Неаполе: Пина управляла своей франшизой несколько лет, после чего передала партнеру. Когда в 1981 году родилась Аллегра, Пина находилась рядом. И когда Маурицио ушел из дома, именно к Пине Патриция кинулась за утешением. Когда Патриция отчаялась настолько, что подумывала покончить с собой, Пина отговорила ее.

– Она была рядом, когда я была в самой тяжелой депрессии, – рассказывала Патриция позднее. – Она спасла мне жизнь.

И хотя Патриция прекрасно себя чувствовала в соревновательной среде того общества, которое ждало ее в Милане, в нем она не могла расслабиться и нашла не так много друзей, которым готова была довериться всем сердцем. Если ей действительно хотелось выговориться, она обращалась к Пине. Когда подруги не было рядом, они часами беседовали по телефону.

– Я верила ей. С ней мне не приходилось следить за словами, – вспоминала Патриция. – Я все ей рассказывала и знала, что она не будет сплетничать.

В первые годы после разрыва Патриция и Маурицио еще делали вид, что они супруги, притворялись перед окружающими, поэтому иногда выходили в свет вдвоем. Она наряжалась в лучшее, когда он заходил навестить дочерей, а когда он уходил – запиралась в комнате, падала в постель и часами рыдала. Раз в месяц Маурицио переводил около 60 миллионов лир (около 35 тысяч долларов) на счет Патриции в банке, но ей все равно начинало казаться, что все достигнутое ускользает от нее. Она завела себе ежедневники от Картье, которые приобретались ею каждый год: обтянутые темной телячьей кожей с маленькой фотографией самой Патриции на обложке. Она начала записывать каждую свою встречу с «Мау» – она все еще называла его именно так, – и это превратилось в настоящую одержимость.

Распавшийся брак был не единственной проблемой Маурицио. Альдо и его сыновья не собирались сдаваться без боя. В июне 1985 года они передали государственным органам подробное досье с именами главных свидетелей, которое указывало на то, что Маурицио подделал подпись отца на сертификатах акций, чтобы не платить налог на наследство. Альдо планировал не дать Маурицио захватить компанию, показав ему, что он получил свои 50 процентов в бизнесе нелегально.

Ключевым именем в этом досье стала Роберта Кассоль, проработавшая на «Гуччи» больше двадцати лет. Она начинала простой продавщицей и поднималась по карьерной лестнице, пока не стала помощницей Родольфо. Кассоль занималась всеми личными и деловыми вопросами Родольфо, а заканчивая работу в офисе, проводила долгие вечера вместе с Родольфо в его киностудии в подвале, записывая и переписывая на машинке сценарий фильма. Когда здоровье Родольфо стало хуже, Кассоль часто ездила с ним в Сент-Мориц, помогая разбирать письма и другие бумаги, даже когда он не мог сам приходить в офис.

В первые месяцы после того, как Родольфо не стало, Кассоль работала бок о бок с Маурицио – так же, как и с его отцом. Когда Маурицио изложил свои планы на обновление бизнеса, Кассоль попросила о повышении до коммерческого директора. Однако их отношения испортились. Для Маурицио Кассоль ассоциировалась с отцом и с прошлым, ему хотелось привести новых людей со свежими идеями, и он искал молодых и мотивированных профессионалов, которые заменили бы старую гвардию «Гуччи» и двигали компанию к его мечте. И Маурицио отказал Кассоль в ее просьбе.

– Нам нужен свежий воздух, – ответил он и указал ей на дверь. Они разругались и расстались на очень дурной ноте.

– В жизни важно уметь сосчитать до десяти, – много лет спустя замечала Кассоль, признавая: она при этой размолвке повела себя не лучшим образом. Тогда она злилась на то, что после ее многолетней преданности Родольфо его сын просто не нашел ей места в своих новых планах на компанию.

– Он не мог видеть рядом с собой никого, кто напоминал бы о прошлом, – замечала Кассоль.

В августе начальник полиции Флоренции, Фернандо Сергио, пригласил Кассоль в свой кабинет. Кассоль приехала из Милана поездом, путешествие заняло у нее три часа. Когда она вошла в кабинет, у Сергио на столе было досье на сорок страниц, старательно подготовленное Альдо, Джорджо и Роберто. Они обвиняли Маурицио в подделке отцовской подписи, чтобы избежать налогов на наследство на сумму примерно 13 миллиардов лир (то есть 8,6 миллиона долларов).

– Можете ли вы подтвердить то, что здесь написано? – спросил Сергио.

– Могу, – нервно ответила Кассоль.

– Расскажите мне, как это было.

Кассоль сделала глубокий вдох.

– 16 мая, через два дня после смерти Родольфо Гуччи, его сын Маурицио Гуччи и его советник Жан Витторио Пилоне попросили меня подделать подпись Родольфо Гуччи на пяти сертификатах акций, изданных на его имя. Это было в офисе «Гуччи» в Милане, на Виа Монте Наполеоне. Я решила, что не смогу подделать подпись сама, поэтому предложила доверить это моей ассистентке Лилиане Коломбо. Тем же утром, в доме Пилоне на Корсо Маттеотти, Коломбо подделала эти подписи. Но подделка вышла плохо, сертификаты были испорчены, и пришлось печатать новые. Так что два дня спустя, через двадцать четыре часа после похорон, опять же в доме Жана Витторио Пилоне, Коломбо подделала подписи вторично, на сертификатах акций Guccio Gucci SpA, Gucci Parfums и еще нескольких зеленых сертификатах, назначения которых она не знала.

Досье указало на еще одного важного свидетеля – его Сергио пригласил к себе в тот же день. Джорджо Кантини, один из управляющих «Гуччи» во Флоренции, хранил у себя ключи от сейфа компании, который находился во флорентийском офисе «Гуччи». В этом сейфе, старом черном «Вертхайме», изготовленном в Австрии в 1911 году, хранились самые важные документы компании.

Кантини сообщил начальнику полиции, что документы были в сейфе с 14 марта 1982 года по 16 мая 1983 года, когда, уже после смерти Родольфо, они были им переданы Маурицио. Когда Сергио заметил, что сертификаты акций были подписаны Родольфо 5 ноября 1982 года, Кантини немедленно выразил свое недоверие:

– Impossibile, signore! – воскликнул он. Кантини был единственным, кроме самого Родольфо, у кого был ключ от сейфа, и он никому не открывал дверцу. Было странно даже представить, чтобы мучимый болезнью Родольфо в свободное время отправился во Флоренцию, открыл сейф своим ключом, чтобы забрать и потом заменить сертификаты акций – при этом не поставив Кантини в известность.

Сергио понял, что дело оказалось чересчур сложным для работника его уровня, и передал его своим коллегам в Милан, где якобы и была совершена подделка. Восьмого сентября 1985 года миланский суд наложил арест на пятидесятипроцентную долю Маурицио в компании на время расследования предполагаемой подделки. Маурицио, решивший, что Кассоль объединилась с его родней и мстит ему лично, составил полный негодования ответ на бумаге для документов президента «Гуччио Гуччи», проставив наверху страницы печать компании. Тем временем Альдо, Роберто и Джорджо, которым оказалось мало уголовного расследования, начатого их стараниями, подали против Маурицио гражданский иск. С помощью адвокатов Маурицио удалось снять арест 24 сентября, но для него эта война только начиналась.

Годом раньше, захватив власть в совете директоров, Маурицио думал, что щедро поступил с Альдо: выделил ему почетную должность и позволил остаться в своем президентском кабинете на 24-м этаже в нью-йоркском здании «Гуччи». Когда он узнал, что досье на стол Сергио положил именно Альдо, он был беспощаден. Он рассказал де Соле, что произошло, и тот отправил работников, которые за ночь собрали вещи Альдо и вышвырнули «гуру Гуччи» из его президентского кабинета. Когда работники магазина в Нью-Йорке с утра пришли на работу, за резным деревянным столом Альдо сидел Доменико де Соле.

– Они снова развязали войну, – говорил он. – Я сказал Альдо, что надо быть рассудительным и поступать честно: если он начнет судебную тяжбу, я буду его противником. Он все говорил, что ему нравится то, что я делаю, что он видит, как я стараюсь навести порядок. Но мне кажется, что его подставили собственные дети – хоть он и говорил не раз, что считает их глупыми. Он выступил против нас в суде, и я его изгнал, – буднично добавлял де Соле.

С одобрения Маурицио он запретил Альдо заходить в здание, а также выпустил пресс-релиз, в котором сообщалось, что управление «Гуччи» «решило прекратить участие Альдо в делах компании», так как возникали непонимания в вопросах представительства. Затем руководство «Гуччи Америка» подало в суд на Альдо и Роберто за вывод более миллиона долларов из фонда компании ради личной выгоды.

Когда о произошедшем узнала Бруна Палумбо, она позвонила Марии Манетти Фарроу, бывшей распространительнице GAC, – женщины были дружны между собой.

– Произошло ужасное, – сказала Бруна и дрожащим голосом попросила Марию поставить свечку Богоматери. После тридцати двух лет трудов на собственную компанию Альдо указал на дверь его же племянник.

В 1980-х «Гуччи» больше прославились междоусобными войнами, чем торговлей. Новые подробности семейных дрязг заполоняли колонки светской хроники. Пресса наслаждалась наплывом новостей. Казалось, чем громче и внушительнее заголовки, тем больше покупателей рвутся в магазины «Гуччи».

«Вот и еще один эпизод нового и поистине итальянского варианта «Династии» с настоящими людьми вместо актеров», – писала «Республика», сравнивая скандал с популярным в Европе американским телесериалом. Несколько дней спустя в ней прозвучало: «G – это не Гуччи, G – это guerra[25]». По словам лондонской «Дейли экспресс», «Гуччи» была многомиллионной компанией, в которой было больше беспорядка, чем в римской пиццерии».

«Это такое побоище, в котором на входе свиньи, а на выходе – фарш», – цитируя одного английского комика, писала другая газета. Даже флорентийская «Ла Нацьоне», газета из родного города Гуччи, непочтительно замечала на целом развороте, посвященном династии: «За деньги можно купить все – но не переливание голубой крови».

К тому времени Альдо, который, наконец, осознал весь масштаб своих проблем с законом и налогами в США, решил, что пора навести в доме порядок. В декабре 1985 года он пригласил Джорджо и Роберто встретиться с ним в Риме. Он перешел сразу к делу и сообщил, что решил уступить свои акции «Гуччи» сыновьям, и на то было две причины. Во-первых, он боялся, что текущее расследование налоговых органов приведет к серьезным штрафам, наложенным на его имущество; он хотел облегчить свой портфель, но сохранить все в семье. Во-вторых, ему было уже восемьдесят, и он хотел защитить сыновей от непомерно больших налогов на наследство – особенно после истории с Маурицио. Он говорил: «Зачем мне отдавать деньги налоговой службе?»

Восемнадцатого декабря 1985 года по тайному договору Альдо разделил оставшиеся у него 40 % в Guccio Gucci SpA между Джорджо и Роберто. Он уже отдал 10 процентов троим сыновьям в 1974 году, когда не стало Васко. В итоге этого договора Роберто и Джорджо досталось по 23,3 процента в итальянской главной компании, оставляя Паоло лишь изначальные 3,3 процента. Кроме того, у всех троих было по 11,1 % в «Гуччи Шопс Инкорпорейтед». Альдо оставалось 16,7 процента в «Гуччи Шопс Инкорпорейтед», а в итальянской компании – ничего. Кроме того, Альдо с сыновьями поделили доли участия в разных компаниях «Гуччи» за рубежом: во Франции, Великобритании, Японии и Гонконге. У Маурицио было 50 процентов в «Гуччио Гуччи» и «Гуччи Шопс Инкорпорейтед», а также то, что принадлежало Родольфо в зарубежных компаниях. Паоло подозревал, что к нему относятся хуже, чем к братьям: он уже заявлял при всей семье: «Если папа после смерти ничего мне не оставит… Я соберу команду адвокатов и буду судиться, если понадобится, хоть пятьдесят лет!»

Чтобы избежать дальнейших столкновений с Паоло, Роберто и Джорджо договорились использовать при голосовании только свои 3,3 процента на собраниях «Гуччио Гуччи».

Тем временем договор Маурицио и Паоло распался в ноябре 1985 года, в один солнечный день в Женеве – в день итоговой встречи, на которой они должны были заключить договор и пожать друг другу руки. Посыльные от Паоло и Маурицио метались между двумя лагерями по коридорам отделения «Кредит Суисс» в Лугано, где находились на условном счету акции Паоло. Согласно официальным документам, которые впоследствии подал Паоло, Маурицио не соблюдал условий их договора и якобы отстранил его от участия в новой компании, «Гуччи Лицензинг Сервис», которая должна была быть основана при участии Паоло. Шли часы, а дело не двигалось к соглашению, которое вручило бы Маурицио 53,3 процента и контроль над компанией. Наконец, уже поздно ночью, когда рабочий день давно завершился, а банковские служащие валились с ног от усталости, Паоло закончил дело, которое казалось ему издевательством. Он разорвал черновик договора, над которым они работали, собрал свою команду консультантов и ушел прочь, забрав с собой свои сертификаты акций. Несколько дней спустя Паоло снова подал иск против Маурицио, заявляя, что его двоюродный брат захватил контроль над компанией в нарушение их договора, и требуя, чтобы назначение Маурицио председателем «Гуччи» было признано недействительным.

Маурицио, уже поняв динамику семейных раздоров, был готов к ссоре с Паоло и держал про запас еще одну сделку, но с Джорджо. На собрании 18 декабря 1985 года он предложил новый сценарий, при котором компания назначала исполнительный комитет из четырех человек: его самого, Джорджо и доверенного управляющего от каждого из них. Джорджо получил бы должность вице-президента, а исполнительный комитет обеспечивал бы совместное управление компанией. На это предложение согласился даже Альдо.

На новогодние праздники Маурицио уехал с чувством, что ему удалось достичь устойчивого решения – хотя бы временного. Между тем в отношениях с Патрицией тоже наметилась оттепель, пока супруги притворялись парой ради дочерей. В сентябре Маурицио часто бывал дома, и они договорились провести новогодние праздники вместе в Сент-Морице. Патриция знала, как Маурицио любит этот уголок в горах, и надеялась, что там они смогут примириться, поэтому принялась за украшение дома к Рождеству. Когда она закончила работу, Чеза Муреццан сверкала красно-золотыми гирляндами, свечами, украшениями из мха и омелы. Патриция с Алессандрой поставили у камина елку, нарядили ее стеклянными шарами с золотыми узорами и десятком настоящих миниатюрных свечек. Маурицио обещал посетить с Патрицией полуночную мессу – она любила эту традицию, и сердце ее пело от мысли, что между ними все может стать как прежде. Она купила в подарок Маурицио золотые запонки с бриллиантами и сапфирами, и ей не терпелось увидеть его лицо, когда он откроет подарок.

Вечером 24 декабря Маурицио, ни слова не говоря, улегся спать в десять вечера, так что Патриция отправилась на мессу одна. На следующее утро, по своему обычаю, Гуччи пригласили сотрудников открыть подарки, чтобы позже распаковать свои в кругу семьи. Маурицио подарил Патриции брелок с яхты «Италия» и антикварные часы. Патриция не знала, обижаться или злиться: она ненавидела старинные часы, а брелок был уж просто оскорблением! Тем вечером они должны были вдвоем отправиться на званый ужин, но Маурицио идти отказался. Патриция решила, что пойдет одна, и уже на ужине узнала от друга, что Маурицио планировал уехать на следующий день. Дома Патриция накинулась на мужа с бранью, и тогда он схватил ее за шею, оторвав от пола хрупкое тело жены, прямо при девочках, которые испуганно жались в дверях:

– Così cresci! – взревел он. – Расти повыше!

– Тяни-тяни! – прохрипела Патриция в его хватке, стиснув зубы. – Мне не помешает чуть прибавить в росте!

Новогодние праздники, которых она ждала с такой надеждой, были окончены. Как и их брак: 27 декабря 1985 года Патриция пометила в дневнике как день, когда все окончательно рухнуло.

– Только последний мерзавец мог бросить жену на Рождество, – жаловалась она много лет спустя.

На следующее утро она проснулась и увидела, что Маурицио собирает вещи. Он сказал ей, что уезжает в Женеву. Уходя, он отвел Алессандру в сторону и сказал ей:

– Папа больше не любит маму, поэтому он уходит. У папы есть новый красивый дом, и ты всегда можешь туда прийти: один день живи со мной, один день с мамой.

Алессандра разрыдалась; Патриция была поражена прямотой мужа – особенно учитывая, что они договорились ничего не говорить детям о размолвке. В этот день началась их война за детей – война, которая оставила след на всей семье. Маурицио обвинял Патрицию в желании забрать у него дочерей, та же возражала, что его приезды так расстраивают девочек, что лучше ограничить их общение с отцом. Бывшая гувернантка семьи добавляла:

– Патриция не подпускала к Маурицио детей, потому что хотела заставить его вернуться домой.

Если Патриция использовала против Маурицио детей, тот в ответ использовал против нее имущество. Он решил закрыть от нее и Сент-Мориц, и яхту «Креол» – только не стал ей об этом сообщать. Однажды Патриция привезла девочек в Сент-Мориц и обнаружила, что в дверях новые замки. Слуги, которых она позвала, отказались ей открывать, сославшись на запрет господина Гуччи пускать ее на свою территорию. Патриция вызвала полицию. Когда выяснилось, что супруги не живут вместе, но и не разведены, полиция вскрыла замки и впустила Патрицию с дочками в дом.

Тем временем в Женеве началась судебная тяжба между Паоло и Маурицио – решение по которой, впрочем, было принято только на следующем семейном собрании во Флоренции, в начале февраля 1986 года. Альдо знал, что соглашение между Маурицио и Паоло не состоялось – и, поскольку племянник оказался в уязвимом положении, решил, что настал подходящий момент его переубедить. Несмотря на все, что произошло между ними, Альдо встретил Маурицио широкой улыбкой и объятиями. Так было принято у Гуччи: забывать обиды и делать вид, будто ничего не случилось.

– Сынок! Бросай свои планы стать большим начальником, – сказал Альдо. – Как ты собрался делать все один, Avvocatino? Давай работать вместе.

Он предложил Маурицио заключить новое соглашение, в котором участвовали бы и Джорджо, и Роберто, а он сам действовал бы как посредник.

Маурицио натянуто улыбался. Предложения Альдо не стоило воспринимать всерьез. Было ясно, что у Альдо связаны руки: американские государственные органы едва не лишили его паспорта из-за налогового дела. 19 января, прямо перед самолетом в Италию, на очень эмоциональном заседании федерального суда Нью-Йорка Альдо был признан виновным в уклонении от налогов правительству США на 7 миллионов долларов. Альдо признал, что разными способами вывел из компании около 11 миллионов долларов, переводя эти средства себе или членам семьи. Одетый в двубортный синий костюм в тонкую полоску, Альдо в слезах уверял федерального судью Винсента Бродерика в том, что его проступок не имеет ничего общего с его «любовью к Америке», гражданином и постоянным резидентом которой он стал в 1976 году. Альдо выписал чек на сумму больше миллиона долларов в пользу налоговой службы и согласился выплатить еще шесть миллионов, прежде чем будет вынесен приговор. Его ждало до пятнадцати лет тюрьмы и штраф в 30 тысяч долларов. Доменико де Соле сообщил Маурицио, что Альдо почти наверняка окажется за решеткой.

Семейный совет начался без особых скандалов. Маурицио подтвердил свою договоренность с Джорджо, пообещал важные должности в компании его сыновьям. Уходя, Альдо сказал Маурицио напрямик:

– Я признаю, что я в ответе (по поводу проблем с американскими налогами) за то, чтобы спасти компанию и семью. Но только не думай, что мой братишка Родольфо в это время держал руки в карманах, – намекнул он, подразумевая, что и Родольфо зарабатывал на этом деле. – Я оказался в беде, потому что помогал всем вам. У меня большое сердце.

Теперь, когда в семье воцарился мир – или хотя бы временное перемирие, – нужно было вернуться к вопросу Паоло. Когда его договоренность с Маурицио не сложилась, Паоло вернулся к своему проекту «PG». На этот раз он запустил в производство первую коллекцию сумок, поясов и других аксессуаров, которые в том же марте представил на большой торжественной презентации в закрытом римском клубе. Посреди торжества в зал ворвалась уголовная полиция, заставив гостей рассыпать икру и разлить шампанское, и конфисковала коллекцию. Паоло был в ярости, и он знал, кто послал к нему незваных гостей: Маурицио.

– Maledetto![26] Ты за это ответишь! – вскричал Паоло куда-то в пустоту, еще во фраке и с бокалом шампанского в руке. Он пришел в отчаяние. Его счета уже составляли сотни тысяч долларов. Не первый год у него не было жалованья. Его акции «Гуччи» ничего ему не приносили, несмотря на хорошую прибыль компании, так как Маурицио провел на голосовании предложение не делить дивиденды, а вкладывать их в резерв на его грандиозный проект. Вынужденный отдать и дом, и офис в Нью-Йорке, Паоло вернулся в Италию. И вот теперь Маурицио сорвал ему вечеринку. Паоло угрожал, что обратится в правоохранительные органы, но Маурицио и бровью не повел.

Пока Паоло вынашивал планы, как покарать Маурицио, свершилась его месть отцу: приговор тому был вынесен в Нью-Йорке 11 сентября 1986 года. Паоло сделал все, чтобы пресса с камерами наготове обступила место событий толпами: накануне он обзвонил всех репортеров, которых только вспомнил. Слезно прося о помиловании, Альдо проговорил, запинаясь, по-английски:

– Я все-таки сожалею, я глубоко сожалею о случившемся и о содеянном, и я взываю к вашему снисхождению. Уверяю вас, этого больше не повторится.

Срывающимся голосом он рассказал суду, что прощает Паоло и «всех, кто хотел, чтобы я здесь оказался. Некоторые мои родные исполнили свой долг, другие наслаждаются местью. Господь им всем судья!»

Его адвокат Мильтон Гульд попытался спасти Альдо от тюрьмы, заверяя, что в восемьдесят один год тюремное заключение «было практически равносильно смертному приговору». Но судья Бродерик уже принял решение. Он приговорил Альдо к одному году и одному дню тюрьмы за уклонение от налогов в размере более 7 миллионов долларов.

– Мистер Гуччи, я не сомневаюсь, что вы больше не нарушите закон, – сказал судья, отметив, что Альдо уже «достаточно наказан» оглаской этого дела и его последствиями для бизнеса. – Я понимаю, что вы принадлежите к другой культуре, к которой наша добровольная система налогообложения неприменима.

Но затем Бродерик объяснил, что необходимо подать серьезный пример всем тем, кто не желает платить налоги. Альдо был приговорен к тюремному заключению по одной статье – уклонение от личных и корпоративных налогов, а также по три года еще по двум статьям о неуплате налогов, по которым Альдо был обвинен в январе. Судья приостановил исполнение приговора по двум из статей, предложив Гуччи условный срок, в том числе год общественных работ.

Бродерик оставил Альдо на свободе до 15 октября, а затем тот отправился в Федеральный центр предварительного заключения во Флориде, который располагался на месте бывшей базы военно-воздушных сил США «Эглин». Судья заявил, что не ставит перед собой задачу замучить пожилого человека на девятом десятке лет. Центр Эглин, к неудовольствию его начальника, прозвали «тюрьмой отдыха»: из-за своего устройства он напоминал скорее санаторий, чем тюрьму. Здесь можно было найти площадки для баскетбола, ракетбола, тенниса и даже бочче – старинной итальянской игры, похожей на боулинг, но с деревянными шарами и узкой дорожкой прямо на земле. Здесь было поле для софтбола с ночным освещением, футбольное поле, беговая дорожка и даже площадка для пляжного волейбола. В рекреационном здании находился бассейн и столы для пинг-понга, телевизор и клуб для бриджа; здесь также была песочная площадка для бросания колец, а заключенные могли оформить подписку на журналы и газеты. Какое-то время Альдо даже позволяли держать в камере телефон, хотя позднее он лишился этой привилегии, потому что постоянно кому-нибудь звонил.

Даже из тюрьмы Альдо напоминал о себе во Флоренции: его звонки и письма вошли в историю компании.

– Dottor Альдо? – недоверчиво переспросил Клаудио Дель Инноченти, когда в первый раз взял трубку на заводе в Скандиччи и услышал оживленный тосканский акцент на другом конце. – Вы же должны быть в тюрьме.

– Он постоянно мне звонил, – рассказывал Дель Инноченти. – Он влюбился в девушку, которая со мной работала, и вечно звал ее к телефону поговорить.

Альдо не забывал и о родных: он писал письма, рассказывая, что старается наслаждаться жизнью под замком и всерьез думает вернуться к делам, как только его выпустят.

В декабре 1986 года он отвечал на письмо Энрике Пирри, своей бывшей сотруднице в Риме, которую нанял больше двадцати пяти лет назад. «Дорогая Энрика… я рад, что я здесь, ведь здесь я могу отдохнуть как следует и душой и телом», – писал он своим размашистым почерком. Альдо добавлял, что семья уговаривает его вернуться «на свой пост», от которого его «принудили отречься».

«Образ Гуччи разрушен руками тех, кто неспособен поддерживать рабочий темп. Sto benissimo[27], у меня все прекрасно, и когда я… вернусь к вам, это будет сюрпризом для всех – для i buoni e i cattivi, для хороших людей и для дурных», – заканчивал Альдо свое послание.

Проведя в Эглине пять с половиной месяцев, Альдо был переведен в дом социальной реабилитации Армии спасения в Уэст-Палм-Бич, где он должен был приступить к общественным работам, трудясь в местной больнице в дневную смену. Паоло заявил, что не жалел о содеянном, когда узнал, что отца посадили в тюрьму, хотя его жена Дженни позднее признавалась, что он был в ужасе.

Несмотря на конфликт с Альдо, Маурицио переживал за судьбу дяди. Он не считал, что Альдо заслужил все это.

– Если бы его убили, он и то страдал бы меньше, – говорил он. Не подпускать Альдо к компании и держать его на привязи после того, как он всю жизнь мотался по всему свету, – уже это было достаточным наказанием.

То, что случилось с Альдо, только убедило Паоло расквитаться с Маурицио, ведь он считал себя обманутым. Он разложил на своем столе в Риме, где занимался делами, все документы, в которых говорилось об офшорных компаниях империи Гуччи, в том числе ксерокопии банковских счетов и подробные описания того, как Маурицио приобрел «Креол» на деньги, выведенные через панамскую компанию по технологическим исследованиям «Англо-Америкэн», созданную Родольфо. Паоло отправил копии этой папки всем, кому только додумался: Procuratore Generale, генеральному прокурору Итальянской Республики, налоговой полиции Италии – Guarda di Finanza, органам налоговой проверки, в министерство юстиции и финансов, а также в четыре главенствующие партии страны. На всякий случай он написал еще и в Consob, надзорный орган итальянской биржи. В октябре прокурор Флоренции Убальдо Наннуччи связался с Паоло, и тот рассказал ему все, что знал. Последствия для Маурицио наступили мгновенно.

Пока Маурицио в Австралии занимался яхтой «Италия», в его квартиру в Милане, на Галлериа Пассарелла, ворвались следователи. Патриция, которая отправилась тогда в парижский «Ритц» за покупками, узнала об этом от подруги, которую оставила посидеть с дочками: им тогда было пять и десять лет. Девочки как раз собирались в школу, когда дверь распахнули пятеро детективов с ордером на обыск. В тот день они даже проследовали за Аллегрой до самой школы Сестер Милосердия, чем шокировали мать настоятельницу, и потребовали показать рисунки, которые были у Аллегры в портфеле. Обыск прошел и в офисе Маурицио на Виа Монте Наполеоне.

Тем временем бумаги, которые Альдо и сыновья собрали против Маурицио за лето, также оказались в поле зрения итальянской судебной системы. Семнадцатого декабря 1986 года Феличе Паоло Изнарди, прокурор Милана, снова подал запрос на арест доли Маурицио в компании «Гуччи». Маурицио знал, что сделать «Гуччи» одним из главных конкурентов на рынке предметов роскоши будет гораздо сложнее, чем он мог себе вообразить. Нужно было действовать быстро, пока запрос Изнарди не был принят.

Глава 9. Смена партнеров

– Dottor Maurizio! Venga subito![28] – позвал верный шофер Маурицио, Луиджи Пировано. Он ворвался в контору Джованни Панцарини, одного из лучших адвокатов по гражданским делам в Милане, и наконец нашел там Маурицио, которого больше часа искал по всему центру города. Маурицио беседовал с Панцарини и со своим консультантом, Жаном Витторио Пилоне, за старинным деревянным столом для переговоров. Когда Луиджи – темноволосый, усатый мужчина – ворвался в кабинет, все с удивлением обернулись на его взволнованный голос и раздосадованное лицо. Увидев, как встревожен его вечно спокойный и сдержанный водитель, Маурицио понял: случилось что-то серьезное.

– Луиджи? – спросил он с беспокойством, поднимаясь с места. – Cosa c’è?[29]

– Dottore! Времени нет! – воскликнул Луиджи. – На Виа Монте Наполеоне вас ждут finanza! Надо уходить, иначе вас арестуют. За мной, сейчас же!

Когда Луиджи приехал встречать Маурицио на Монте Наполеоне после обеда, портье на первом этаже остановил его у входа и в тревоге отвел в сторону, не позволив дойти до лифта и подняться на четвертый этаж.

– Синьор Луиджи! – прошептал портье. – Lassù c’è la finanza! Vogliono il Dottor Maurizio![30] – сказал он об отряде людей в форме из налоговой полиции, которые поднялись в кабинет Маурицио несколькими минутами ранее. Guardia di Finanza, налоговая полиция Италии – это подразделение полиции с правом ношения оружия, которое занимается финансовыми преступлениями, – в основном против государства, такими как уклонение от налогов или нарушение других финансовых правил. При виде их серой формы и шляп с желтым значком в виде языка пламени почти любого итальянца бросает в дрожь и он пытается скрыться из виду. Итальянцы испытывают к finanza гораздо больший трепет, нежели к обычным polizia, карабинерам в синей форме с красной полосой на брюках, о которых в Италии ходит множество издевательских шуток.

Луиджи прекрасно понимал, почему явились эти finanza. Маурицио рассказывал ему об обвинениях, которые выдвинул Альдо, об утреннем обыске на Галлериа Пассарелла в прошлом году и о попытке наложить арест на его акции в «Гуччи» в декабре. Через своих адвокатов Маурицио выяснил, что прокуратура готовила ордер на его арест – к этому привела кампания, которую развернули против него дядя Альдо, Паоло и его двоюродные братья. Маурицио старался больше времени проводить за границей, а в Милане – не ходить по одним и тем же улицам. За последние несколько месяцев он часто просил Луиджи отвезти его в малоизвестную тратторию в пригороде Брианца, к северу от Милана, где они одиноко ужинали вдвоем горячими спагетти и стейком filetti, а затем останавливались в местных отельчиках, потому что Маурицио боялся возвращаться в свою квартиру в Милане, в которой он жил с тех пор, как ушел из дома. Он знал, что итальянские исполнительные органы часто арестовывали подозреваемых рано утром, когда человек наверняка дома и спит в своей постели. Иногда, когда не удавалось найти номер на ночь, они спали в машине. Нервный и одинокий Маурицио доверительно беседовал с Луиджи, который всякий раз оставлял домашних ночью одних, чтобы составить своему шефу компанию. Иногда, когда Маурицио не мог уснуть допоздна, то даже звонил Патриции, чтобы поделиться с ней тревогами. И вот момент, которого он так боялся, наступил.

Как только Луиджи услышал, что finanza поджидают Маурицио в кабинете, он развернулся и бросился в сторону «Багутта», уютной траттории неподалеку, в которой еще сохранялись разноцветные картины и эскизы постоянных гостей прошлых лет. Здесь больше не собирались художники и писатели; «Багутта» теперь работала на бизнес-элиту так называемого миланского «золотого треугольника»: роскошных торговых улиц, окружавших это место. В «Багутта» подавали управляющим «Гуччи» и покупателям cotolette alla milanese[31] и другие фирменные блюда уже без малого сорок лет. Луиджи знал, что Маурицио обедает там с Пилоне, однако, когда он нырнул в зал через свисающие в дверном проходе нитяные занавески от мух, улыбчивый метрдотель в черном костюме сообщил ему, что Маурицио и Пилоне уже ушли. Возможно, подумал Луиджи, они направились в контору Панцани, которая находилась в нескольких кварталах от траттории.

Услышав слова Луиджи, Маурицио обернулся к Пилоне и Панцани, приподнимая брови, а затем кинулся прочь вслед за своим водителем. Пристрастие к теннису, конной езде и лыжам, которые он любил, но на которые не мог выделить времени, все еще держали его в хорошей форме: он пулей слетел вниз по черной лестнице, перескакивая через ступеньку, и выскочил из здания вслед за Луиджи. Сердце у него колотилось как бешеное. Они запрыгнули в машину, которую Луиджи остановил у черного входа на случай, если Маурицио придут искать. Проехав несколько кварталов до Форо Бонапарте, где Маурицио держал свои автомобили и мотоциклы, Луиджи вручил ему ключи от самого большого мотоцикла – ярко-красного «Кавасаки» – и шлем.

– Надевайте, чтобы вас никто не узнал, и езжайте быстрее ветра! И не останавливайтесь, пока не доедете до швейцарской границы. Я приеду позже и привезу ваши вещи.

В Швейцарии Маурицио был бы в безопасности: правительство страны не стало бы высылать его за финансовые преступления.

– Не снимайте шлема до самой границы. Нельзя никому давать знать, кто вы такой! – наставлял его Луиджи. – Притворяйтесь спокойным; если спросят – говорите, что едете в свою резиденцию в Санкт-Морице. Не вызывайте подозрений, но торопитесь!

Сердце у Маурицио работало быстрее мотора «Кавасаки». До швейцарской границы в Лугано он доехал быстрее чем за час. Там он сбавил мощность ревущего двигателя, проезжая таможенную станцию, но шлем, по совету Луиджи, не снял. Когда таможенники пропустили его, едва глянув на паспорт, он снова разогнал мотоцикл и развернул его в сторону шоссе, которое вело в Санкт-Мориц, – это была дорога подлиннее, но кратчайший путь требовал снова пересекать границу страны и въезжать в Италию, а он не мог рисковать и останавливаться еще раз. Через два с небольшим часа Маурицио остановил мотоцикл на подъезде к своему дому в Санкт-Морице. Его трясло.

Когда Маурицио сбежал из Милана на красном мотоцикле, Луиджи отправился обратно в офис на Виа Монте Наполеоне, где должностные лица finanza все еще впустую дожидались председателя компании «Гуччи». Луиджи притворился, будто тоже ищет Маурицио, и спросил, что этим людям нужно.

Он оказался прав. Полиция пришла в офис Маурицио с ордером суда Миланского магистрата на арест, выданным Убальдо Наннуччи. Маурицио обвиняли в нелегальном выводе капитала за покупку «Креола». Ограничения, которые тогда еще действовали на итальянском финансовом рынке, не позволяли выводить крупные суммы денег за рубеж. Несмотря на то что Маурицио был гражданином Швейцарии, а «Креол» ходил под британским флагом, Паоло добился своей цели. Маурицио был далеко от Италии – и, следовательно, от повседневных дел компании – и ничего не мог поделать.

На следующий день, в среду, 24 июня 1987 года, газеты заговорили о шокирующих новостях: «Скандал в «Гуччи» из-за яхты мечты: выдан ордер на арест», восклицал итальянский ежедневник «Ла Республика». «Маурицио Гуччи сбегает от ареста».

В том же тоне изумлялась римская «Иль Мессаджеро»: «Клан Гуччи – в наручниках!». Миланская «Коррьере делла сера» трубила: «Креол» подвел Маурицио Гуччи».

По этому делу обвинили также Жана Витторио Пилоне и его зятя, но Пилоне повезло меньше всех: он был арестован полицией и оказался в тюрьме Соличчиано во Флоренции, недалеко от головного офиса «Гуччи» в Скандиччи, где его допрашивали три дня. Как и Маурицио, зять Пилоне сбежал, скрывшись от ареста. В своем швейцарском изгнании Маурицио мог лишь беспомощно наблюдать, как два месяца спустя суд Милана забрал его 50 процентов акций в компании «Гуччи» и назначил вместо него председателем компании университетского профессора Марию Мартеллини.

Следующие двенадцать месяцев Маурицио провел изгнанником в Швейцарии, перемещаясь между Санкт-Морицем и лучшим отелем Лугано – «Сплендид Рояль», расположенным на берегу озера. Последний он сделал своей новой штаб-квартирой, куда заезжал, когда не путешествовал. Лугано, приятный швейцарский городок на озере Лугано, находится в уголке Швейцарии, вклинившемся глубоко в итальянскую территорию, между озерами Лаго-Маджоре и Комо. Расположенный недалеко от Милана, этот город привлекал приезжих низкими ценами на бензин, выгодными покупками, хорошо работающей почтой и конфиденциальной банковской системой. Для Маурицио этот город добавлял изгнанию удобства и комфорта: он мог пригласить своих управляющих из Италии, чтобы те отчитались о правлении Мартеллини, и быстро добраться в Санкт-Мориц на выходных. Маурицио уговаривал Патрицию привезти дочерей в Лугано, чтобы повидаться с ними, но она каждый раз находила причину отменить приезд в последний момент. В первое Рождество, которое Маурицио провел в изгнании, Патриция пообещала привезти девочек в гости, так что он провел все утро 24 декабря в набегах на магазины игрушек, выбирая подарки для Алессандры и Аллегры: Патриция сказала, что отправит их с Луиджи к обеду. Но когда Луиджи позвонил в дверь на Галлериа Пассарелла несколько часов спустя, ему ответила горничная, которая сказала, что девочек с ним не отпустят.

– Что мне было делать? – вспоминая, говорил Луиджи. – Я не мог вернуться к Маурицио с пустыми руками, но девочкам нельзя было со мной ехать.

На обратном пути в Лугано Луиджи позвонил Маурицио, чтобы сообщить ему новости.

– Когда я вернулся к нему вечером, он плакал, – с грустью рассказывал Луиджи. Так в жизни Маурицио начался период, который Луиджи называл periodo sbagliato – время, когда все идет не так.

Единственным светом в жизни Маурицио стала высокая блондинка из Америки, родом из города Тампа во Флориде – бывшая модель по имени Шери Маклафлин. Маурицио встретил ее в 1984 году в Сардинии, во время отборочного тура Кубка Америки. Стройная, подтянутая, голубоглазая и светловолосая, с темными прядями, уложенными в стиле Фарры Фосетт, неизменно улыбчивая, Шери откликнулась на привлекательность Маурицио и его яркое очарование. Патриция, которая принимала участие в совместных ужинах и мероприятиях в связи с «Италией», тут же заметила, что Маурицио заинтересовался девушкой. Она прямо высказала ему все, что об этом думает. Уйдя из дома, Маурицио начал постоянно видеться с Шери: оба они часто путешествовали между Италией и Нью-Йорком. Шери принадлежала к тому редкому типу людей в жизни Маурицио, которые по-настоящему о нем заботились, не из-за денег или фамилии. Если Маурицио был занят встречами в тот день, когда Шери приезжала в город, он торопливо совал Луиджи в руки деньги и просил отвезти Шери за покупками в дизайнерские бутики Милана. Искусно ведя черный «Мерседес» Маурицио по центральным улицам города, Луиджи пытался поговорить с Шери, хоть они и не говорили на языке друг друга.

– Луиджи, почему Маурицио покупает мне все эти вещи? – жалобно спрашивала Шери. – Мне не нужны шикарные платья! Все, что мне надо, – простые джинсы и чтобы он был рядом.

Когда Маурицио сбежал из Милана, Шери встречалась с ним в Лугано или сбегала в Санкт-Мориц на выходные, когда Маурицио точно знал, что Патриция сейчас не там. Шери любила Маурицио, она хотела построить с ним новую жизнь – но Маурицио был не готов. Он был поглощен личными и деловыми проблемами, поэтому чувствовал, что не может дать ей то, что нужно.

Когда Шери не было рядом, долгими днями и вечерами, которые Маурицио проводил в одиночестве, он занимался тщательным исследованием прошлого «Гуччи»: он писал монографию, которая стала бы черновиком для перезапуска семейного дела.

Ордер на арест не подпускал Маурицио близко, но не связал ему руки. Он также занимался оформлением «комнаты Гуччи» у «Мосиманна», элитном лондонском ресторане, которым управлял уважаемый швейцарский шеф-повар Антон Мосиманн. Маурицио оформил эту комнату грандиозно: обставил ее любимыми вещами, напоминавшими об Империи, отделал стены зеленой тканью с принтом Гуччи, украсил уникальными антикварными подсвечниками и светильниками. Это занятие стоило ему почти целое состояние: заместительница председателя Мария Мартеллини была вне себя, увидев счета, которые, разумеется, отправлялись прямиком в головной офис компании.

Главным представителем Маурицио в Милане стал высокий бородатый мужчина по имени Энрико Куччиани: он переправлял документы, письма и распоряжения между офисами «Гуччи» на Виа Монте Наполеоне и отелем «Сплендид Рояль» в Лугано. Маурицио нанял Куччиани всего за пару месяцев до происшествия, из консультационного бюро «Маккинзи энд Компани», чтобы сделать новым управляющим директором «Гуччи».

Весной перед своим изгнанием Маурицио рассказал Куччиани, насколько серьезной становится опасность, которую Альдо и его сыновья наверняка ему готовили.

– Моя семья безнадежна! – однажды сказал Маурицио в разговоре с Куччиани, расхаживая из стороны в сторону перед письменным столом в своем кабинете на Виа Монте Наполеоне. – Я пытался сотрудничать, но каждый раз, стоит мне хоть шаг ступить, как кто-нибудь сходит с ума и начинает творить совсем не то, что делаем мы. А теперь они объявляют мне войну! – возмутился он, характерным жестом поправляя на носу очки в черепаховой оправе средним пальцем. Затем Маурицио обернулся и посмотрел на Куччиани. Учтивый, долговязый и седобородый, Куччиани сидел, закинув ногу на ногу, в одном из двух кресел в стиле бидермайер, придвинутых к столу Маурицио. Он слушал своего начальника и гладил бороду большим и указательным пальцами.

– Нужно найти способ их выкупить! – заявил Маурицио.

Куччиани пригласил инвестиционного банкира, который работал на «Морган Стэнли» в Лондоне; звали его Андреа Моранте. Куччиани спросил Моранте, не хочет ли тот встретиться с Маурицио Гуччи, но подчеркнул, что все их общение должно проходить строго конфиденциально, учитывая серьезность конфликта внутри семьи Гуччи. Моранте был умным и расчетливым человеком, он умело использовал свои итальянские корни и финансовые навыки, чтобы сделать успешную карьеру в банковских инвестициях, и его сразу заинтриговало предложение. «Гуччи» была не просто небольшой динамичной итальянской компанией с проблемой в вопросе преемственности – таких компаний было множество. Имя Гуччи означало шик, роскошь и незадействованный потенциал доходов, мечту инвестиционного банкира. Моранте согласился встретиться с Маурицио на следующей неделе.

Когда Моранте явился, Маурицио встретил его на пороге своего кабинета в Милане и радушно пригласил войти – ему хватило пары секунд, чтобы оценить самые важные черты своего гостя. Это был привлекательный человек среднего роста и телосложения, с умными синими глазами и коротко подстриженными седеющими волосами. По случаю встречи Моранте надел свой лучший костюм и галстук от «Гермес».

– Очень рад встрече, господин Моранте, – с искрой в глазах заговорил Маурицио, – даже если галстук на вас не тот!

Моранте взглянул на молодого главу «Гуччи» испытующим взглядом, а затем добродушно рассмеялся. Маурицио сразу ему понравился. Блеск в его глазах и мягкий упрек сразу показали Моранте, что можно расслабиться. Прошло всего несколько месяцев, и он полюбил талант Маурицио начинать важные деловые встречи с шутки, которая помогала разрядить обстановку. Моранте устроился в кресле и оглядел кабинет, любуясь медового цвета мебелью в стиле бидермайер, кожаным диваном приятного оттенка зеленого с красными пуговицами, а также черно-белыми глянцевыми фотографиями родителей Маурицио времен их кинематографической молодости. Взгляд Моранте остановился на изящном столе Маурицио, на старинных хрустальных графинах и серебряных бокалах, выставленных на сверкающей консоли у стены. Слева от Маурицио в комнату проникал свет из двух окон, выходивших на небольшой балкон по всей длине внешней стены.

Маурицио с самого начала взял инициативу в свои руки.

– Видите ли, господин Моранте, – начал он, – «Гуччи» напоминает ресторан, в котором работают пятеро поваров из пяти разных стран: меню состоит из пяти страниц, и если не хочешь пиццы, то всегда можешь взять спринг-роллы. Гости растеряны, на кухне кавардак! – воскликнул он и эмоционально взмахнул руками. Маска официоза, которую он надевал перед незнакомцами, спадала, и тон его заметно теплел.

Голубые глаза Маурицио следили за реакцией банкира из-за стекол очков-авиаторов. Моранте кивал, слушал и мало говорил, пытаясь выяснить, чего Маурицио добивается и каково его, Моранте, место в этом деле. В 1985 году Моранте устроился работать в «Морган Стэнли» в качестве ответственного за итальянский рынок и сразу взялся за крупную сделку – это была попытка итальянского производителя шин Пирелли выкупить американского магната в этой сфере, «Файерстоун». Выкуп компании провалился, и «Файерстоун» в итоге была приобретена компанией «Бриджстоун». Разнообразный национальный состав семьи и абстрактное мышление помогли Моранте разработать особый подход к банковскому делу и инвестициям: он не боялся творчески подходить к решению проблем преемственности и развития, от которых часто страдали итальянские компании. Отец Моранте был морским офицером из Неаполя; родители познакомились, когда корабль отца прибыл в порт Шанхая, где он и встретил родившуюся там дочь выходцев из Милана. Они много путешествовали по Италии и за границей, побывали и в Вашингтоне, и в Иране. В Италии Моранте обучался экономике, затем получил магистерскую степень в Канзасском Университете в Лоренсе, после чего переехал в Лондон, где и началась его карьера.

– У нас есть еще один шанс вернуть «Гуччи» потребителя, и для этого надо предложить ему товар, услугу, постоянство и образ, – говорил Маурицио. – Если мы все сделаем правильно, денег станет предостаточно. У нас есть «Феррари», а мы водим его, как «Чинквеченто»! – тут он вспомнил свою любимую метафору. – В «Формулу 1» не войти без правильной машины, правильного водителя, лучшей механики и набора запчастей. Понимаете, к чему я?

Моранте не понимал. Когда час спустя Маурицио провожал его до дверей, он все еще не мог взять в толк, зачем его на самом деле позвали. В тот же день он позвонил Куччиани и спросил, что следует по этому поводу думать.

– Не переживай, Андреа, Маурицио всегда такой, – ответил Куччиани. – Встреча прошла хорошо, ты ему понравился. Договоримся еще об одной, и чем скорее, тем лучше.

На следующей же неделе Маурицио, Куччиани и Моранте встретились за завтраком в отеле «Дука», где Моранте завел привычку останавливаться во время приездов в Милан. Отель располагался в ряду других крупных бизнес-отелей, чуть в глубине от Виа Виттор Пизани – широкого проспекта, который вел к центральному городскому вокзалу.

На этот раз, пока официанты молчаливо сновали между столиками, а зал под высокими сводами постепенно наполнялся негромкими разговорами, звяканьем стаканов и фарфора, Маурицио сразу перешел к делу. Моранте сразу ему понравился и завоевал доверие. Но вместо привычной легкости и оптимизма на лице Маурицио читалась тревога и подавленность.

– Мои родственники уничтожают все, что я хочу сделать! – искренне сознался он Моранте, подавшись вперед в своем кресле. – Флоренция превратилась в болото, где всякая инициатива вязнет. И теперь они развернули против меня целую кампанию. Нужно или выкупить компанию, или продать свои доли. Так продолжаться не может.

Моранте понял, что в этой истории для него кроется возможность купить или продать. Куччиани взглянул на него многозначительным взглядом: «Видишь? Я же говорил!»

– Доктор Гуччи, так вы считаете, что ваши двоюродные братья могут захотеть продать свои акции в «Гуччи»? – глубоким мелодичным голосом спросил Моранте.

– Мне – нет, – рассмеялся Маурицио, откидываясь в кресле и заводя руки за голову. – Для них это было бы как выдать дочь-красавицу замуж за чудовище!

Чего Маурицио не сказал – хотя Моранте быстро догадался сам, – это что у него не было денег выкупить доли своих родственников, даже если бы те и согласились.

– Но при определенных обстоятельствах, – посерьезнел Маурицио, – их акции можно было бы выкупить.

– Скажите мне, доктор Гуччи, – упрямо продолжил Моранте, – если бы они решили не продавать акции, вы продали бы им свои?

Маурицио помрачнел, точно по его лицу пробежала тень.

– Ни в коем случае! Да у них и денег нет, чтобы выкупить у меня мою долю. Чем продавать им, я бы лучше выбрал третью сторону, о которой я буду точно знать, что она будет действовать в долгосрочных интересах компании.

Моранте тут же ухватился за это решение: то есть надо было найти стороннего покупателя, который выкупит акции у семьи Маурицио и станет его партнером, чтобы вместе обновить имя Гуччи.

Кроме того, Моранте узнал, что Маурицио, несмотря на кажущееся богатство, нуждался в деньгах. Моранте расспросил его, какое имущество он готов будет продать, чтобы разжиться наличностью, – это поставило бы его в лучшее положение при переговорах с потенциальными финансовыми партнерами.

Ответ удивил его: Маурицио, вместе с Доменико де Соле и небольшой группой инвесторов тайно приобрели контроль над известной сетью магазинов для «экипажной публики» B. Altman and Company, основанной в конце 1860-х годов. К концу 1980-х у них уже было семь магазинов. Группа инвесторов назначила управлять бизнесом двоих бывших бухгалтеров: Энтони Конти, который раньше был главным по розничной отчетности и исполнительным директором Deloitte Haskins & Sells, и еще одного бывшего сотрудника «Делойт» – Филипа Семпревиво, бывшего заместителя исполнительного директора. Имя Гуччи с этими сделками связано не было, и почти никто не знал, что компанией «Б. Альтман» владеет Маурицио. В 1987 году с помощью компании «Морган Стэнли» Маурицио и его партнеры продали магазин примерно за 27 миллионов долларов австралийскому обществу по розничной торговле и недвижимости, которое называлось Hooker Corp. Ltd., и владел им некто Л. Дж. Хукер. И хотя выручка от продажи приятно увеличила сумму на банковских счетах Маурицио, эта сделка, к сожалению, стала началом конца для американского розничного сектора. Уже три года спустя «Б. Альтман» прекратила существование.

Моранте вернулся в свой офис в Лондоне и, явившись на еженедельную утреннюю встречу инвестиционного банковского отделения «Морган Стэнли», рассказал о первых встречах с Маурицио Гуччи в присутствии двадцати с небольшим коллег, собравшихся за столом для переговоров. Те лишь смеялись и недоверчиво поднимали брови. Товарный знак «Гуччи» был притягателен, но он ассоциировался с семейными ссорами, судебными делами и налоговыми махинациями.

– Давайте хотя бы мокасинами разживемся на этом деле! – расхохотался один из собравшихся.

– Имя Гуччи сразу привлекло всеобщее внимание, – вспоминал Моранте. – Обычно интерес на таких встречах измерялся в количестве денег, которое можно извлечь из сделки; однако в случае с Гуччи всех зацепило именно имя и то, что с ним было связано.

Хоть банкиры и заинтересовались делом, они в большинстве своем сильно сомневались, что есть хотя бы шанс провести сделку в атмосфере запутанных семейных распрей Гуччи. Но один молодой человек из числа собравшихся все же воспринял историю Моранте всерьез. Джон Студзински по прозвищу «Стадс» в те времена возглавлял в компании экспертно-аналитическую группу. Сейчас он управляет всей инвестиционно-банковской деятельностью компании «Морган Стэнли». Студзински знал, что малоизвестный тогда инвестиционный банк «Инвесткорп» в 1984 году сколотил состояние, возродив дело исторически значимого американского ювелира Tiffany & Co., а затем продав свои акции на Нью-Йоркской бирже. Он знал, что у «Инвесткорп» были богатые клиенты из богатых нефтью стран Ближнего Востока – люди с утонченным вкусом на вложения в роскошные бренды.

– Только они могут согласиться на такое безумие, как эта сделка, – думал Стадс втайне, – но я уверен, что они согласятся.

Когда собрание разошлось, он отвел Моранте в сторону и изложил ему свою идею.

– Вероятность успеха была минимальной, – рассказывал Студзински впоследствии. – Мы видели в «Гуччи» заходящую звезду, в акциях которой царил немыслимый хаос. Нам предстояло провернуть настоящий гамбит – и надо было, чтобы все фигуры стояли там, где нужно.

– Потребовалось много терпения и решимости, но мы знали, что у «Инвесткорп» хватит средств, что они заинтересованы в предметах роскоши и что им хватит терпения разобраться со сложной ситуацией с акциями, – говорил Студзински. Он позвонил представителю «Инвесткорп» в Лондоне, молодому американцу из Огайо по имени Пол Димитрук.

Худой и поджарый, с темными волосами и глазами, которые бывали то чарующими, то пронзительными, то теплыми, Димитрук был сдержанным человеком, обладал внушительными амбициями и черным поясом по карате. Он родился и вырос в семье пожарного в Кливленде, окончил юридический факультет в Нью-Йорке. Основатель и председатель «Инвесткорп», бизнесмен из Ирака Немир Кирдар, нашел Димитрука в юридической фирме компании «Гибсон, Данн энд Кратчер» и назначил его вести лондонские дела компании. Кирдара привлек опыт Димитрука в работе с международными сделками между американскими и европейскими промышленными компаниями. Радуясь возможности расширить горизонты и пожить в Европе, Димитрук переехал в Лондон в 1982 году в качестве управляющего партнера лондонского офиса юридической конторы. В «Инвесткорп» он устроился в начале 1985 года, сразу после приобретения «Тиффани». Изначальной задачей Димитрука было помогать развитию международного бизнеса «Тиффани» и решать другие управленческие проблемы, возникшие после приобретения компании.

Когда секретарь Димитрука рассказал ему, что звонит Джон Студзински, тот немедленно взял трубку. Несмотря на юный возраст, Студзински уже заслужил уважение инвестиционных банкиров своими солидными связями, компетентностью в индустрии роскоши, а также необычным для американца умением влиться в закрытый деловой мир Европы.

– Пол, ваши люди готовы поработать с Гуччи? – спросил Студзински в трубку, обрисовывая план. – Если согласитесь с планом Маурицио, то решитесь ему помочь?

Как и Моранте ранее, Димитрук оживился при упоминании имени Гуччи.

– Нам очень интересна и встреча с Маурицио, и его история, – ответил он.

Как только Студзински получил одобрение от Димитрука, Моранте позвонил Маурицио из Лондона. Тот едва дал звонящему поздороваться:

– Сделка состоялась?! – выпалил он.

– Подождите, подождите минутку, не торопитесь, – возразил Моранте.

– Торопиться нужно, нельзя терять ни минуты! – настаивал Маурицио: он тогда еще был в Милане. Он не сказал Андреа, что боится серьезных проблем с законом из-за обвинений, которые ему предъявили родственники.

– Я нашел того, кто захотел встретиться с вами и выслушать вашу историю, – ответил Моранте. – Можете прибыть в Лондон?

В 1987 году «Инвесткорп» была почти не известна в финансовых кругах за пределами рынка прямых инвестиций. Основанная Кирдаром в 1982 году компания служила мостом, по которому клиенты с Персидского залива могли направить инвестиции в Европу и Северную Америку.

Кирдар был харизматичным и целеустремленным человеком. У него был высокий лоб, орлиный нос и всезнающие зеленые глаза, взгляд которых пронзал насквозь. Его семья, родом из северо-восточного города Киркук, была прозападно настроена и поддерживала правящую династию Хашимитов, когда арабский мир взбудоражил батхизм и антизападное движение насеритов, арабских националистов. В 1958 году была убита правящая семья, и кровавое восстание, которое привело к власти Саддама Хусейна, вынудило Кирдара бежать из страны.

Окончив бакалавриат в Тихоокеанском колледже в Калифорнии и некоторое время проработав в банке в Аризоне, Кирдар вернулся в Багдад, где все понемногу улеглось. Он учредил торговую компанию, которая выступала представителем западных фирм; однако в апреле 1969 года Кирдара вдруг арестовали и без объяснения причин продержали под арестом двенадцать дней: так режим проявлял свою власть. Этого оказалось достаточно, чтобы Кирдар решил снова покинуть Ирак, – только в этот раз ему было тридцать два года и нужно было содержать семью. Кирдар устроился в нью-йоркский «Элайд Банк Интернэшнл» – синдикат, через который вели международный бизнес восемнадцать банков США. Днем он работал в подвале банка в здании на 55-й Восточной улице, а по ночам готовился получать магистерскую степень в Фордемском университете. Окончив обучение и недолго проработав в Национальном банке Северной Америки, Немир нашел работу в «Чейз Манхэттен Банк», тогдашнем «кадиллаке» среди банков Соединенных Штатов. Для целеустремленного молодого человека, который планировал сделать карьеру в международном банковском деле, то было самое подходящее место.

В годы работы в «Чейз» Кирдар продумал долгосрочный бизнес-план для региона Персидского залива, который разбогател после нефтяного кризиса в 1970-х. Он заключил важные для «Чейз» сделки – сначала в Абу-Даби, а затем в Бахрейне – и создал команду, с которой впоследствии создал «Инвесткорп»: Майкл Мерритт, Элиас Халлак, Оливер Ричардсон, Роберт Глейзер, Филим Баском и Савио Тан. В группу также вошел общий друг Чем Чесмиг.

Кирдар планировал предложить богатым людям и компаниям Персидского залива привлекательные инвестиции для состояний, которые они сколотили на нефти. Он хотел предложить им надежную недвижимость и корпоративные возможности на Западе, а в процессе построить англо-арабскую версию «Голдман Сакс» и «Дж. П. Морган», то есть инвестиционный банк высокого уровня, известный своим умением проводить сделки. В 1982 году Кирдар заложил первый камень своей мечты в номере 200 отеля «Бахрейн Холидей Инн» – у него был только секретарь и пишущая машинка. За следующий же год «Инвесткорп» выросла из гостиничного номера в собственный главный офис «Инвесткорп Хаус» в Манаме, а затем дотянулась и до Лондона и Нью-Йорка.

Компания сделала своей миссией скупать многообещающие, но малоуспешные компании, помогать им финансами и консультацией, а затем продавать себе в прибыль. Клиенты «Инвесткорп» могли выбирать свою роль в каждой из инвестиций: они не были обязаны, как в обычном инвестиционном фонде, автоматически принимать заграничные акции во всех капиталовложениях «Инвесткорп». Клиентам не выплачивали дивиденды до самого конца цикла, то есть пока «Инвесткорп» не продавала компанию через частную сделку или допуск на биржу.

Первые приобретения «Инвесткорп» – в числе прочего она приобрела «Мэньюлайф-плаза» в Лос-Анджелесе и 10 процентов акций производителя напитков A&W Root Beer – помогли набраться опыта и создать репутацию. Однако компания Tiffany & Co., купленная у Avon Products, Inc. в октябре 1984 года за 135 миллионов долларов, немедленно сделала «Инвесткорп» ключевым игроком в деловой сфере. Сперва в «Инвесткорп» сделали исполнительным директором «Тиффани» Уильяма Р. Чейни, бывшего президента «Эйвон», поставив его во главе успешного возвращения ювелирной компании, а затем три года спустя вывели на биржу. Они достигли поразительного результата: 174 процента в год и репутация спасителей американской легенды.

– Мы понимали, что нельзя продавать ювелирные изделия так же, как косметику, – рассказывал Элиас Халлак, директор «Инвесткорп» по финансовым вопросам, много лет спустя. – И решили, что «Тиффани» надо для начала возродить славное прошлое.

Моранте изложил Маурицио историю «Инвесткорп» по телефону, и упоминание «Тиффани» склонило последнего к идее объединить силы с арабским банком.

– Он осознал, что партнер, сумевший возродить «Тиффани», – это партнер, которому важно имя компании, которого волнует качество; такой партнер, который достаточно хорошо разбирается в финансах, чтобы вывести компанию на биржу, – вспоминал Моранте.

Маурицио сказал, что может приехать в Лондон когда угодно. Однако за лето шквалистый ветер нагнал «несчастий бездну» в его морях: суд конфисковал его акции в «Гуччи», наложил арест на «Креол», а в компанию отправил собственных попечителей. И, как будто этого было недостаточно, личные счета Маурицио тоже оказались под арестом гражданского суда, который занялся расследованием дела о наследстве Родольфо. В тот июньский день, пересекая на мотоцикле итальянскую границу со Швейцарией, Маурицио гадал, что сказать людям в «Инвесткорп», которых он и в лицо-то никогда не видел. Как только он устроился в Чеза Муреццан, своем доме в Санкт-Морице, оптимизм его стал понемногу возвращаться, и он позвонил Моранте.

– Скажи им, что братья ставят мне палки в колеса; скажи, что я со всем разберусь. Скажи, что через полгода все это решится.

Моранте счел его слова убедительными и решил на него положиться. В переговорах с «Инвесткорп» он заметил: если же все сложится не так хорошо, как Маурицио рассчитывает, то из-за проблем с финансами и законом его долю в компании будет проще выкупить.

К моменту, когда в июне 1987 года Маурицио сбежал за границу, в разных судах по всему миру было заведено уже восемнадцать дел, связанных с семьей Гуччи, в том числе два новых, – их начал Паоло, когда выложил улики против Джорджо и Роберто, обвиняя их в создании сети офшоров в Панаме с целью вывести деньги из семейной компании и не платить налоги. В отсутствие Маурицио Джорджо совсем забыл об их соглашении и снова объединился с Роберто. Братья провели очередное собрание «Гуччи» в июле: вдвоем они контролировали 46,6 процента компании. Депонировать акции Маурицио было ошибкой – их теперь представлял назначенный судом управляющий, которого Роберто и Джорджо не допустили к голосованию. Они назначили новый совет директоров, председателем которого стал Джорджо, а также провели реорганизацию компании, хотя и не набрали кворум на собрании. Марио Казелла, адвокат из Милана и назначенный судом управляющий долей Маурицио в компании, только головой покачал.

– Ну вот, нам придется спасать «Гуччи» от Гуччи, – шепнул он Роберто Поли, назначенному судом бухгалтеру.

Когда 17 июля назначенные судом представители сформировали еще один совет директоров с Марией Мартеллини в роли председателя, компания «Гуччи» оказалась в необычной ситуации. У нее оказалось два президента и два совета директоров: один представлял семью, а второй – назначенных судом лиц. Альдо Гуччи, которому было уже восемьдесят два и которого совсем недавно выпустили из тюрьмы, немедленно взялся за дело. Он отправился из Соединенных Штатов во Флоренцию, снял номер в своем любимом «Отель де ла Виль» и помог семье и представителям власти прийти к компромиссу: суд назначил Марию Мартеллини председательницей, а Джорджо Гуччи получил должность почетного президента без управленческих прав; сын Роберто Козимо был назначен вице-президентом.

Впервые за всю историю «Гуччи» за рулем оказался не член семьи. Мартеллини силилась удержать компанию на плаву и избавить ее от феодальных замашек семейства, поэтому установила строгое бюрократичное правление, которое работники вспоминают как темный период в истории «Гуччи» – единственным плюсом стала выгодная лицензия, выданная на производство косметики от «Гуччи» итальянскому производителю Safilo SpA; эта лицензия действительна и по сей день.

– Компания села на мель, – вспоминала одна из давнишних сотрудниц компании. – Даже рулон туалетной бумаги было не купить без одобрения начальства. В компании ходят легенды о том, как однажды для закупки писчей бумаги компания потребовала проставить семь подписей. Не было места ни творчеству, ни развитию, оставалось только выживать.

Пока Маурицио был за пределами Италии, Альдо перенес войну против него на «Гуччи Америка», в которой племянник все еще владел ровно половиной акций. Совет оказался расколот надвое: с одной стороны Альдо и его сыновья, с другой – Маурицио. Твердо решив вернуть себе власть над компанией после оскорбительной стычки с Маурицио три года тому назад, Альдо был не настроен действовать осторожно. Он подал иск против «Гуччи Америка», требуя отстранить де Соле и ликвидировать компанию. Но и теперь Маурицио сумел его удивить.

В сентябре 1987 года Маурицио отправился в Лондон и снял номер в своем любимом отеле «Дукс» на Сент-Джеймс-Плейс. Отель располагался неподалеку от Сент-Джеймсского парка и станции метро «Грин-Парк», и в нем можно было найти роскошные и уединенные комнаты – и едва ли не лучший мартини в городе. На следующее утро, вместе с Моранте и Студзински, Маурицио явился в лондонский офис «Инвесткорп», очаровательное четырехэтажное здание бывших конюшен на Брук-стрит в Мейфэре. Господ пригласили в одну из гостиных на втором этаже, обставленную удобными диванами, креслами и маленькими кофейными столиками, где царила уютная и выверенная обстановка для ведения дел. Здесь их встретили Пол Димитрук, Чем Чесмиг и Рик Свенсон.

– Никогда не забуду нашу первую встречу с Маурицио, – рассказывал Свенсон, блондин с мальчишеским лицом, бывший бухгалтер «Эрнст энд Янг», на тот момент новый сотрудник в «Инвесткорп». – Я точно ждал встречи с кинозвездой!

К тому времени Маурицио уже выработал собственный неповторимый стиль, в котором сочетались эффектность Родольфо и энергичность Альдо. Он вошел в гостиную первым, обогнав своих новых знакомых-банкиров, взмахнув полами кашемирового пальто песочного цвета; его отросшие светлые волосы и темные очки-авиаторы бросались в глаза, как и его голубые глаза и улыбка настоящего Гуччи. Директора «Инвесткорп», ожидавшие с ним встречи, замерли в ожидании.

– И вот заходит наш итальянец с мировым именем, которого мы ни разу раньше не видели. Врывается в комнату с видом голливудского актера – человек, имя которого написано на двери его компании, – вспоминал Свенсон. – И при этом с ним судятся его же родные, его акции под арестом и он не может управлять своим бизнесом! О его скандальной войне с родственниками трубят все газеты, и он заявляется к нам с вопросом: «Не хотите ли помочь мне выкупить акции у моей семьи?»

Маурицио начал с истории своего деда Гуччио, с его работы в «Савое» и магазинчика во Флоренции. На почти безупречном английском он пересказывал победы Альдо и «Гуччи» в Америке, дизайнерскую и управленческую работу Родольфо в Милане, а также свой собственный опыт юности, когда он работал с Альдо в Нью-Йорке. Затем он расписал текущее положение дел: удешевление бренда, семейные распри, проблемы с налогами, раскол между американской и итальянской частями бизнеса. Он поделился своей досадой на то, что не получается двигать компанию вперед.

– У итальянцев есть поговорка: первое поколение рождает идею, второе развивает ее, а третьему достаются выросшие вместе с ней трудности, – объяснил Маурицио. – Понимаете, у нас с кузенами диаметрально противоположный взгляд. Как можно держать компанию с продажами на 240 миллиардов лир[32] в рамках семейного подхода? Я уважаю традиции, но как основу, на которой можно строить, а не как коллекцию археолога, годную лишь развлекать туристов! – с жаром добавил он. – Семейная война парализовала компанию на годы, как минимум, обрубив ей потенциал развития. Я часто задаюсь вопросом: сколько брендов уже родились и добились успеха просто потому, что «Гуччи» стоит на месте? Настало время перевернуть страницу!

Собравшиеся банкиры ловили каждое его слово.

– В нашей кухне слишком много поваров, – заявил Маурицио, сверкая своими голубыми глазами. – Мои двоюродные братья убеждены, что они – дар божий для мира моды. Вот только Джорджо абсолютно бесполезен: его волнует только то, как бы завоевать почетный трофей, «кубок Гуччи» на скачках в Пьяцца-ди-Сьена. Роберто вообще считает себя англичанином: у его рубашек такие жесткие воротнички, что он головы повернуть не может. Паоло – одна большая обуза, его самое важное достижение в жизни – засадить отца в тюрьму!

Вот и вся моя семья; я называю их «братья Пицца», – добавил Маурицио: это было намеком на бестолковость и провинциальность кузенов. – «Гуччи» – это «Феррари», а мы водим ее как «Чинквеченто»! – в очередной раз закончил он любимой метафорой и выразительным взмахом руки. – «Гуччи» не хватает развития и хорошего управления. Хороший партнер сможет вернуть ей былую славу. Когда-то считалось привилегией иметь сумку от Гуччи, и так непременно будет снова. Нам нужен один взгляд, одно направление, и тогда, – он сделал театральную паузу, – деньги хлынут таким потоком, какого вы еще не видели!

Инвесторы были очарованы Маурицио, хотя здравый смысл и подсказывал им, что стоит вложиться во что-нибудь другое. Их зацепили и рассуждения о потенциале «Гуччи» как бренда.

– Это было безумие, просто игра вслепую, – вспоминал Свенсон. – Не было ни сводной финансовой отчетности – точно не на том уровне, к которому привыкли мы, – ни четко определенной управленческой команды, ни каких-либо гарантий. Но когда этот парень начал рассказывать, как он видит себе будущее «Гуччи», он всех заражал своими мечтами.

Димитрука тоже вдохновил и очаровал тот нескрываемый восторг, какой испытывал Маурицио к имени Гуччи, как и нетерпение заполучить его обратно. И хотя Димитрук и Маурицио принадлежали к совершенно разным социальным слоям, они были почти ровесниками, ими двигали одни и те же амбиции. Их отношения сыграли важную роль во всем, что произошло в следующие месяцы.

– Между нами с Маурицио была удивительная «химия», – вспоминал Димитрук. – Он считал себя пастырем своего бренда, который он очень, очень серьезно настроился возродить. И он готов был признать, что чего-то не знает.

Когда Маурицио ушел, Димитрук подошел к телефону и позвонил Кирдару: тот отдыхал на своем любимом курорте на юге Франции.

– Немир, это Пол. Я только что виделся с Маурицио Гуччи. Ты же знаешь такой бренд?

На другом конце молчали. Наконец Кирдар с улыбкой ответил:

– Я смотрю себе на ноги. По-моему, на мне туфли от Гуччи.

Черные мокасины из крокодиловой кожи с золотым трензелем и по сей день остаются важной частью гардероба Кирдара.

Кирдар немедленно дал Димитруку разрешение заключить с Маурицио сделку. Он знал, что Гуччи могут стать для «Инвесткорп» входным билетом в замкнутое европейское деловое сообщество.

– Нужно было показать себя по обе стороны Атлантики, – говорил Кирдар годы спустя. – Сделать себе историю в Европе.

– Проводить сделки в Европе было гораздо сложнее, чем в Соединенных Штатах, – рассказывал исполнительный директор «Инвесткорп» Элиас Халлак, вспоминая, что деловая среда в то время была разбита на очень маленькие закрытые группы. – Было стратегически важно провести большую сделку в Европе.

Инвестиция в «Гуччи» заставила бы людей обратить на инвесторов внимание, причем по обе стороны Атлантики.

Следующим шагом было познакомить Маурицио с Немиром Кирдаром, который принял бы окончательное решение, прежде чем приступить к сделке. Кирдар любил начинать деловые встречи хорошим обедом: или в собственных обеденных залах «Инвесткорп», или в шикарных ресторанах. Он предпочитал оценивать своих новых партнеров в расслабленной обстановке, а не на сдержанных официальных встречах. Кирдар пригласил Маурицио в «Гарри Бар», роскошный закрытый клуб, известный своей высокой итальянской кухней и превосходным сервисом.

В элегантной роскоши зала «Гарри Бар» – паркет из твердых пород древесины, круглые столы, удобные ситцевые кресла и мягкий свет – двое приступили к знакомству. Кирдар увидел вдохновенного человека тридцати девяти лет с прекрасными намерениями и мечтой вдохнуть новую жизнь в семейное дело. Маурицио встретил любезного и обнадеживающего пятидесятилетнего мужчину, готового рискнуть и опробовать его план.

– У них начался просто медовый месяц, – вспоминал Моранте. – Они души друг в друге не чаяли.

Дело «Гуччи» Кирдар сделал приоритетным проектом номер один в «Инвесткорп», назначив Димитрука и Свенсона помогать Маурицио на полную ставку. Они дали проекту «Гуччи», который держали в строгом секрете, кодовое имя «Сэддл» – «Седло» – и принялись за изучение счетов компании.

Димитрук и Свенсон составили краткий договор с Маурицио, в котором были изложены ключевые принципы и задачи их союза: перезапустить бренд, ввести профессиональное управление, установить общую акционерную базу во всей компании, что на бизнес-жаргоне означало выкупить акции у остальных членов семьи. В итоге они пришли к тому, что «Гуччи» отправится на биржу, как только перезапуск будет окончен. Эти страницы, названные «Сэддлским соглашением», стали основой для примечательных деловых связей.

– Мы разделяли мнение Маурицио насчет ценности имени. Оно было значимо, и его стоило возрождать, – вспоминал Димитрук. – Немир меня полностью поддержал.

«Интеркорп» полностью посвятила свою деятельность тому, чтобы выкупить 50 процентов акций «Гуччи» у родных Маурицио.

– Был только один путь: выкупить у кузенов их доли, – говорил Пол Димитрук. – Маурицио видел, что мы не боимся и не сомневаемся. Мы знали, что будем стоять на своем, и постоянно общались.

Маурицио был на седьмом небе. Он почувствовал, что нашел выход из трясины «братьев Пицца». В главном офисе Маурицио в изгнании, в отеле «Сплендид», в номере с видом на озеро Лугано, Маурицио и Моранте строили планы, как лучше всего подступиться к семье. Официальным фронтом для сделки должна была стать компания «Морган Стэнли». В «Инвесткорп» хотели остаться анонимными, пока не станет ясно, что они смогут получить долю в 50 процентов.

Маурицио рассказал, что начать нужно с Паоло, которого он считал беспринципным, расчетливым и ищущим только личной выгоды. Паоло стал бы ответом на вопрос, ибо, хоть у него и было всего 3,3 процента, он был меньше остальных предан семье. Паоло знал, что даже его небольшая доля в компании нарушает равное разделение между Маурицио и остальными. Он прекрасно понимал, что, продав акции, он больно заденет отца и братьев – и отомстит за отказ дать ему важную роль в компании. Кроме того, Паоло собирался начать свое дело в Штатах, под брендом «PG», и нуждался в деньгах. Он не хотел знать, стоит ли за этой сделкой Маурицио, – а может, ему было все равно. Моранте назначил встречу с одним из адвокатов Паоло, Карло Сганцини, в офисе в Лугано, на другом берегу озера, напротив отеля «Сплендид». Маурицио рассказывал, что смотрел за ними в бинокль из окна гостиницы.

– Я в это никогда не верил, но такая уж легенда, – сознавался Моранте.

В какой-то момент переговоры с Паоло зашли в тупик из-за статьи договора, которую адвокаты включили в текст, чтобы Паоло не мог конкурировать с бизнесом «Гуччи».

– Мы очень хотели отделаться от проблемы с Паоло, – вспоминал Моранте. – И наши требования задели его лично.

В ярости, что его свободу снова пытаются ограничить, Паоло схватил договор, расшвырял страницы и, осыпав бумагой банкиров и юристов «Моргана Стэнли», вылетел прочь из комнаты. Моранте отчитался об этом Маурицио, который с нетерпением ждал новостей об исходе дела.

Когда Моранте рассказал ему о проблеме, он увидел, как дружелюбное воодушевление на лице Маурицио сменяется приступом гнева: его губы сжались в нитку, а живой голубой цвет глаз стал ледяным.

– Передай своему Полу Димитруку: если он не справится с этой сделкой, я затаскаю его по судам до конца жизни, – прошипел Маурицио, и Моранте отпрянул в изумлении.

– Вполне понятно, что он был расстроен неудачей, но он не имел никакого права говорить такие вещи. Это было гадко с его стороны, – говорил он позднее. – Я увидел его с новой стороны: гены сутяжничества передались и ему!

Моранте решил проблему с Паоло и убрал первую преграду на пути их общего дела в октябре 1987 года: «Морган Стэнли» выкупил долю Паоло за 40 миллионов долларов. Также адвокат Паоло получил в подарок часы за 55 тысяч долларов от «Брегет», роскошной часовой фирмы, которую «Инвесткорп» выкупила в том же году. Когда сделка была заключена и они вышли из комнаты, адвокат обернулся к Свенсону и сказал:

– Знаете, мы все говорили о представительстве и о гарантиях, но вот что: относитесь к этой сделке так, как если бы покупали подержанную машину. На свой страх и риск.

Свенсон был потрясен.

– Что это еще значит – «на свой страх и риск»? – говорил он впоследствии. – Мы только что вложили в сделку миллионы долларов, а ему хватает наглости заявлять мне про «страх и риск»?

Решение Паоло продать акции обозначило поворотный момент в истории «Гуччи». Хоть у него и была самая небольшая доля в компании – 11,1 процента в «Гуччи Америка» и 3,3 процента в Guccio Gucci SpA, а также акции в некоторых компаниях «Гуччи» во Франции, Великобритании, Японии и Гонконге, но именно Паоло первым нарушил непогрешимое правило семейного владения компанией. Его решение в итоге ударило по его отцу и братьям, отдав перевес в акциях Маурицио и его новым финансовым партнерам. У них не было выбора, кроме как следовать за ним или оставаться в меньшинстве в собственном бизнесе. И хотя Паоло боролся с Маурицио вместе с Альдо, Роберто и Джорджо, его собственный конфликт с отцом и братьями залегал гораздо глубже, и в итоге он выступил против них – так же, как, по его мнению, они выступили против него.

Теперь Маурицио обзавелся устойчивым большинством в «Гуччи» благодаря союзу с «Морган Стэнли» и «Инвесткорп». Пора было заканчивать и войну за «Гуччи Америка» с Альдо. Тот вместе с сыновьями в июле 1987 года подал иск против управления де Соле и потребовал ликвидации компании.

– Ты взял чистопородного скакуна и сделал из него ломовую лошадь! – писал Альдо в своем письме де Соле.

И теперь, когда Маурицио получил контроль над советом директоров, больше нельзя было утверждать, что компания зашла в тупик и должна быть ликвидирована. Тем временем Паоло отказался поддерживать обвинения против «Гуччи Америка».

– Это слушание оказалось очень напряженным, – вспоминал Аллан Таттл, адвокат из «Паттон, Боггс энд Блоу», который представлял Маурицио. Когда Таттл с командой сообщили судье Мириам Альтман в Верховном суде Нью-Йорка о том, что акции компании сменили владельца, адвокаты Альдо попытались протестовать, потребовали времени и выяснения обстоятельств, чтобы судья не отказала им в иске. Судья Альтман, которая к тому времени была уже сыта по горло разбирательствами семьи Гуччи, прервала их.

– Я знаю все коллекции «Гуччи» наизусть, и я в курсе, что две трети стоимости каждого кошелька уходят на адвокатов. Мне вполне ясно, что здесь произошло. Вас ударили в спину!

Восторг Маурицио от выкупа акций Паоло и новых отношений с «Инвесткорп» поднял его дух перед лицом нарастающего шквала проблем с итальянским законом. 14 декабря 1987 года магистрат Милана потребовал обвинить Маурицио в подделке подписей Родольфо на сертификатах акций «Гуччи». Обвинительный акт был возвращен в апреле 1988 года. Согласно обвинению, Маурицио не только подделал подписи – его долг правительству уже составлял 31 миллиард лир (или около 24 миллионов долларов) в неуплаченных налогах и штрафах. 25 января 1988 года Маурицио обвинили в нелегальном выводе капитала на покупку «Креола»; 26 февраля он был обвинен вторично за два миллиона долларов, выплаченных Паоло по договору, заключенному ясным солнечным днем в Женеве. Однако в июле штормовой ветер стал для Маурицио попутным: его адвокаты договорились с магистратом Милана, и тот отозвал ордер на арест. Маурицио должен был вернуться и предстать перед судом, однако тюремный срок ему не грозил. В октябре Маурицио явился в суд Милана, чтобы защищаться от обвинений в подделке подписи Родольфо. Маурицио встал и продемонстрировал завещание отца. 7 ноября суд Милана обвинил Маурицио в неуплате налогов в связи с подделкой подписи на завещании отца, приговорил его к одному году условно и потребовал выплатить 31 миллиард лир задолженности по налогам и штрафам. Адвокаты немедленно подали на обжалование и начали работать над финансовым соглашением, согласно которому суд возвратил бы Маурицио право голоса по его акциям. 28 ноября суд Флоренции оправдал Маурицио по обвинению в нарушении международного обмена, так как после реформы финансового законодательства экспорт капитала больше не считался нарушением. Маурицио начал выбираться из паутины, в которую попал.

Тем временем Моранте начал подступаться к кузенам Гуччи. Братья Паоло, Роберто и Джорджо контролировали тогда по 23,2 процента Guccio Gucci SpA, так как в 1985 году Альдо передал им свои акции. Кроме того, у каждого из братьев было по 11,1 процента в «Гуччи Америка» и по несколько акций в дочерних компаниях за рубежом, как и у Паоло. Альдо оставил себе всего 16,7 процента в «Гуччи Америка» и собственность в зарубежных компаниях. Моранте встретился с Роберто Гуччи в украшенных фресками кабинетах флорентийского адвоката «Гуччи». Этот адвокат, Грациано Бьянчи, был устрашающим человеком: мрачным, образованным, с выдающимся интеллектом – макиавеллиевский тип. Моранте объяснил, что занимается инвестициями в лондонской компании «Морган Стэнли» и хочет обсудить с ним важное дело, после чего Бьянчи лично обыскал посетителя на предмет скрытых устройств для записи. Моранте расположился на антикварном деревянном стуле с высокой спинкой напротив внушительного деревянного стола Бьянчи. Роберто остался стоять. Моранте сразу перешел к делу:

– Я пришел сказать вам, что в долевой структуре компании «Гуччи» многое изменилось. – Оба мужчины уставились на него непонимающе. – «Морган Стэнли» выкупили акции Паоло Гуччи.

– Кхе-кхе, кхе, – усмехнулся Бьянчи коротко и цинично, маскируя смешок за кашлем: он давал понять, что давно ожидал чего-то такого.

Роберто окаменел на месте. Моранте дал ему время на осознание.

– Ecco[33], Роберто! – нарушил тишину Бьянчи. Он изящным жестом указал на Моранте, точно желая представить его Роберто. – Наш новый акционер!

Но Моранте еще не закончил говорить.

– Я явился сегодня не только рассказать вам об уже случившемся, но и заявить: мы не намерены останавливаться на этом. Мы действуем от имени международного финансового инвестора, который пока предпочитает оставаться анонимным. И мы настроены двигаться дальше, – он сделал паузу, изучая реакцию собеседников. У Бьянчи загорелись глаза, и Моранте сразу понял: его расчетливый ум быстро что-то соображает. Роберто, как будто ему не хватало воздуха, рухнул на соседний стул с искаженным от боли лицом. То была боль из-за предательства брата, от мысли, что Маурицио одержит победу, от мыслей о собственном будущем и будущем семьи.

Дальше Моранте заехал в Прато и произнес ту же речь перед Аннибале Вискоми, бухгалтером «Гуччио Гуччи». После этого он отправился к сыну Джорджо, Алессандро, который выступал агентом отца. Моранте договорился с обоими братьями – по отдельности.

Джорджо заключил сделку с «Морган Стэнли» в начале марта 1988 года, а Роберто – в конце того же месяца. Роберто сохранил 2,2 процента в последней отчаянной попытке договориться с Маурицио: вдвоем они могли бы взять компанию под контроль. Маурицио отказал ему: он уже работал с «Инвесткорп».

Вскоре окружающим стало ясно, что в «Гуччи» происходит что-то грандиозное. Журналисты звонили каждый день, газеты гадали о переменах в структуре владения компанией. В апреле 1988 года «Морган Стэнли» подтвердили, что выкупили 47,8 процента компании для международной инвестиционной группы, но никто так и не знал, кто же этот таинственный покупатель.

К июню 1988 года «Инвесткорп» решила сбросить покров и подтвердить, что выкупила «почти половину» акций «Гуччи» у «Морган Стэнли», а также заключила договор с Роберто Гуччи по поводу его 2,2 процента в компании. Однако Роберто не уступал до марта последующего года, не сумев убедить Маурицио. Роберто до сих пор тяжело переживает обиду и боль тех событий.

– Я как будто потерял родную мать, – признавался он годы спустя.

Теперь «Инвесткорп» оставалось приобрести 17 процентов акций «Гуччи Америка», чтобы их доля в «Гуччи» окончательно достигла отметки в 50 процентов. Пол Димитрук позвонил Моранте и сказал:

– Пора сделать финальный ход с Альдо.

В январе 1989 года Моранте отправился на «Конкорде» в Нью-Йорк, где встретился с Альдо в его собственной квартире, недалеко от магазина «Гуччи» на Пятой авеню. Альдо не пускали в административные офисы компании, поэтому для деловых встреч он использовал собственную квартиру. Когда Моранте явился к нему в середине дня, Альдо открыл дверь сам и радушно пригласил его в изящно обставленную гостиную. С годами стены в ней превратились в мозаику из фотографий Альдо, который с улыбкой приветствовал президентов и знаменитостей, а также мемориальных дощечек, сертификатов и символических ключей от городов – напоминаний о достижениях Альдо в Соединенных Штатах. Памятные вещи были выставлены и на столиках по всей комнате. Альдо предложил Моранте чашку кофе и сам отправился его варить, пока Моранте разглядывал сувениры, рассказывавшие всё о судьбе их обладателя.

– Меня изумило, как хорошо Альдо прижился в Штатах и какого успеха здесь добился, но с налоговой системой так и не поладил, – вспоминал Моранте. – Он принимал славу и шик, которые предлагала ему страна, но правил игры так и не принял – и дорого за это поплатился.

Альдо, который прекрасно знал, зачем явился Моранте, безупречно оделся перед их встречей и постарался впечатлить инвестора стилем и харизмой. Он дружелюбно расположился рядом с Моранте, рассказывая ему обо всем: об открытии магазинов, о товарах, о благотворительности и о наградах – время от времени испытующе поглядывая на гостя голубыми глазами за толстыми стеклами очков, очень напоминая при этом кота. В разговоре он главенствовал, и Моранте не мог не отметить, что в нем была та черта, которую итальянцы называют fascino[34], – и Альдо рад был ее проявить. Моранте понял, от кого Маурицио унаследовал талант рассказчика, живость и обилие историй. Он все слушал, и день клонился к вечеру.

Когда Альдо договорил, он посмотрел Моранте прямо в глаза.

– А теперь поговорим о том, зачем вы пришли.

Альдо знал, что ему придется продать акции: его сыновья, которым он щедро уступил свою долю задолго до собственной смерти, уже бросили компанию; он мог только последовать за ними. У Альдо оставалось всего 17 процентов в «Гуччи Америка», и над делами компании он был уже не властен. И добродушный тон Альдо вдруг сменился злостью.

– Все, чего я хочу, – это знать, что мой bischero-племянник не имеет к этому отношения! – прогремел Альдо. – Если он победит, тогда конец всему, что я создал! Я все еще дорожу Маурицио, несмотря на все, что между нами было, но я предупреждаю вас, он не готов взять «Гуччи» на свои плечи. Он не сумеет двигать компанию вперед!

Моранте заверил Альдо, что работал на международного инвестора, и поманил Альдо предложением оставить его в компании еще на несколько лет в качестве почетного консультанта.

– Он знал, что проиграл эту игру и что говорить больше не о чем, но чувство, что он сохранит хотя бы честь и хоть какую-то роль в бизнесе, было для него вопросом жизни и смерти, – впоследствии рассказывал Моранте. – Я отчетливо ощущал, что если он продаст мне все, то умрет. Он как будто отрывал кусок себя самого. И в тот момент он ненавидел своих детей за все, что они с ним сделали. Он отдал им все – и его оставили ни с чем.

В апреле 1989 года «Инвесткорп» отправила Рика Свенсона в Женеву заключить договор с Альдо. Эта сделка окончила процесс, продлившийся больше полутора лет, – одну из самых долгих, сложных и тайных сделок по приобретению в сфере инвестиций.

– Каким-то чудом никто до конца не выяснил, что это мы, – вспоминал Свенсон. – Больше полутора лет на нас работали адвокаты, банкиры, эксперты по торговым знакам – все, кто мог на нас указывать. Обычно в Италии так: ты чихнул, и все уже знают!

В какой-то момент, когда «Инвесткорп» была уже близка к покупке очередного блока акций у одного из кузенов, рядом съемочная группа ток-шоу «60 минут» брала интервью у Маурицио и гадала, кто же пытался выкупить «Гуччи» – и все это под музыку из сериала «Династия».

Когда «Инвесткорп» приобрела 50 процентов в компании «Гуччи», это стало еще одной ключевой точкой в истории семейной компании. Впервые с тех пор, как Гуччио Гуччи основал свой небольшой бизнес, такая значительная доля этого семейного бизнеса оказалась в руках постороннего. И, что самое важное, «Инвесткорп» была не частным лицом, а сложной и бездушной финансовой организацией, которая намеревалась добиться внушительной прибыли для своих инвесторов, хотя и проявила в итоге гораздо больше терпения и понимания, чем многие другие организации на ее месте.

Заключительная встреча с Альдо была назначена в юридической конторе в Женеве. Работники «Инвесткорп» поверить не могли, что они наконец дошли до конца этого долгого пути. Они тревожно готовились к худшему: что будет, если они перешлют деньги на счета Альдо, а тот вместе с адвокатами схватит сертификаты акций и сбежит, оставив банкиров с пустыми руками?

Команда «Инвесткорп» расположилась по одну сторону стола для переговоров, Альдо и его адвокаты – по другую. Сертификаты акций лежали перед Альдо. Все ждали звонка из банка с подтверждением транзакции.

– Это было так странно: все уже было обговорено и подписано, говорить было больше не о чем, и мы просто сидели в тишине и ждали, пока зазвонит телефон, – вспоминал Свенсон.

Когда звонок наконец прозвучал, все подскочили с мест. Трубку взял Свенсон.

– Когда я сбросил вызов, чтобы сказать: все в порядке, деньги пришли на счет, Альдо поднялся с места, а наши адвокаты потянулись через стол за его акциями. Мы все страшно переживали!

Альдо удивленно сморгнул, держа акции в руках. А затем встал, обошел стол, приблизился к Полу Димитруку и галантно передал ему сертификаты из рук в в руки.

– Эти Гуччи – все они были актерами, никто из них никогда не показывал тревоги, – рассказывал Свенсон. Напряжение нарушил хлопок пробки от шампанского. Димитрук произнес речь о наследии Альдо и о том, как много он построил. Затем высказался и сам Альдо – сбиваясь, не в силах удержать слез.

– В общем, – говорил Свенсон, – это была весьма печальная сцена.

Все, над чем трудился Альдо, было кончено. В восемьдесят четыре года он покинул «Гуччи» вслед за сыновьями, продав последние частицы империи, которую он создал, финансовой организации.

– Когда мы закончили, то просто замерли на местах: никто не знал, что сказать, и повисло неловкое молчание, – рассказывал Свенсон. – Тогда Альдо надел кашемировое пальто и шляпу, его адвокаты тоже оделись, пожали инвесторам руки и вышли в холодную женевскую ночь. Примерно через полминуты Альдо вернулся – какой позор, – потому что его такси еще не прибыло.

Два дня спустя Альдо прислал Свенсону счета за гостиницу и билеты до места встречи.

– Чего еще ждать от Гуччи! – смеялся Свенсон.

Глава 10. Американцы

В 1989 году, теплым июльским утром, Маурицио пригласил Доун Мелло, президента «Бергдорф Гудман Бергдорф Гудман», в номер, который снял в отеле «Пьер» в Нью-Йорке специально для этой встречи.

– Мисс Мелло! Я так рад встрече с вами! – выразительно воскликнул Маурицио, приглашая гостью в номер и жестом предлагая ей расположиться на мягком диване, а сам устроился в кресле с подголовником слева от нее. Он звонил Мелло неделями, но она до той недели не отвечала на его звонки. Маурицио рассчитывал на помощь Мелло в исполнении его мечты о «Гуччи». Он сказал ей:

– Мои родственники разрушили бренд, и я собираюсь возродить его.

Мелло внимательно слушала его, поражаясь, как хорошо, почти без акцента, он говорит по-английски.

Доун Мелло стала звездой американского торгового мира, когда возродила легендарную, но вялую компанию «Бергдорф Гудман». Маурицио знал, что расположить к себе такого человека будет сложно, но был готов попытаться.

Расположившаяся в западной части Пятой авеню, между 57-й и 58-й улицами, компания «Бергдорф Гудман» была основана в 1901 году двумя торговцами, Эдвином Гудманом и Германом Бергдорфом. С годами их магазин приобрел репутацию одного из самых дорогих и элегантных женских магазинов в мире, но к середине семидесятых эта репутация начала меркнуть. Сын Гудмана, Эндрю, продал магазин в 1972 году троим партнерам: Картеру, Хоули и Хейлу. В 1975 году, пытаясь вернуть магазину былую славу, новые владельцы наняли человека по имени Ира Неймарк – высокого, вежливого и опытного управляющего по продажам из «Б. Альтман», который начал карьеру в семнадцать лет швейцаром в «Бонвит Теллер». Неймарк привел с собой Доун Мелло.

– «Бергдорф Гудман» постарел вместе со своими владельцами, – вспоминала Мелло. – Среднестатистическому клиенту было около шестидесяти – то были очень консервативные люди. Образ магазина запылился так, что ни французские, ни американские дизайнеры не хотели с нами работать!

По опыту работы директором раздела моды в «Б. Альтман» Мелло знала, что популярность набирают такие итальянские имена, как Фенди, Миссони, Криция и Базиль. Молодой Джанни Версаче обращал на себя все внимание дизайнами для «Каллахан» – бренда, созданного производителем одежды «Замаспорт» в Северной Италии.

Мелло вспоминала, что они начали приобретать итальянские коллекции, а также переделали весь декор в «Бергдорф Гудман», сделав его одновременно роскошным и уютным. Теперь на потолке в передней сверкала старинная хрустальная люстра, пол украшала новая мраморная мозаика из Италии, а по всему магазину в хрустальных вазах были расставлены цветы. К 1981 году в «Бергдорфе» можно было найти все лучшие имена дизайнеров из Италии и Франции, включая Ив Сен-Лорана и Шанель. Даже бледно-лиловые сумки-шоперы «Бергдорф Гудман» стали символом статуса: с ними появлялись и светские львицы, и рок-звезды, и королевские особы. Когда в начале девяностых Ив Сен-Лоран начал терять свой блеск, «Бергдорф» бросили его без сожаления – это много говорило о том, чего добился сам магазин.

– Есть лишь один Городской балет Нью-Йорка, лишь одна Метрополитен-опера, одна Нью-Йоркская биржа, есть лишь один Мэдисон-сквер-гарден, один Нью-Йоркский музей современного искусства и один «Бергдорф Гудман», – писали в журнале «Таун энд Кантри» в 1985 году.

Маурицио надеялся, что Мелло сделает для «Гуччи» то же, что сделала для «Бергдорф». Он только что вернул себе контроль над собственной долей в компании и благодаря новому союзнику, «Инвесткорп», стал единогласно выбранным председателем «Гуччи»: это решение было принято 27 мая 1989 года. Когда Мелло не стала брать трубку, Маурицио уговорил общего знакомого, торгового аналитика с Уолл-стрит, Уолтера Леба, позвонить ей.

– Маурицио Гуччи очень хочет с тобой поговорить, – сказал Леб. – Почему ты ему не ответишь?

– Но мне правда неинтересно, – ответила Мелло. – Я люблю свой магазин и уходить из него не собираюсь. Что я могу для него сделать?

Мелло стала президентом компании в 1983 году и получила все выгоды своего положения, в том числе идеальный кабинет с панорамным окном на Пятую авеню и в сторону Центрального парка. Мелло добралась до самой вершины американской торговли предметами роскоши, и, проведя тридцать четыре года в бизнесе, она не собиралась все бросать ради какого-то итальянца, даже по фамилии Гуччи.

– Окажи мне такую услугу, сходи поговори с ним, – уговаривал Леб. И Мелло согласилась.

Отель «Пьер» был виден Мелло из окна кабинета над «Бергдорф». Прежде чем отправиться на встречу с Маурицио, она порассматривала это здание пару минут, вглядываясь в полукруглый козырек над главным входом. Затем резко развернулась, спустилась по лестнице и вышла через вращающиеся двери «Бергдорф» на не по сезону жаркую улицу. Солнце палило вовсю, когда Мелло остановилась на перекрестке Пятой авеню и 58-й улицы, нетерпеливо ожидая, когда загорится зеленый свет. Она смахнула несуществующие пылинки со своего костюма и раздраженно посмотрела на часы. «Я попусту трачу время», – подумала она с досадой. На работе у нее было столько дел, и она надеялась еще разобрать письма до начала полуденного собрания по поводу продаж. Она уже жалела, что согласилась встретиться с Гуччи. Загорелся зеленый, и Мелло, упрямо поджав губы, зашагала через улицу.

Мелло была родом из города Линн в штате Массачусетс – маленького промышленного городка к северу от Бостона. С раннего детства она была без ума от нарядов, любила вырезать новые наряды для бумажных кукол и примерять мамину одежду. Она училась на иллюстратора в Современной школе моды и дизайна в Бостоне – сейчас этой школы уже не существует, – а по вечерам брала уроки рисования и живописи в Бостонском музее искусств. Однако, травмировав руку в аварии, Мелло поняла, что никогда не добьется того уровня мастерства, к которому стремится. Ей еще не было двадцати лет, когда она отправилась в Нью-Йорк и начала модельную карьеру. Однако несмотря на успех, который принесли ей приятное лицо, изящная фигура и высокий рост, она быстро устала от такой работы. Ей хотелось большего. Соврав о возрасте, она устроилась работать в подразделение «Лэйн Брайант», открывавших сеть магазинов «для тех, кто выше 170», чтобы продавать одежду высоким женщинам по всей стране. Пройдя стажировку в Бостоне, Мелло принялась за работу.

– Это было настоящее приключение, – рассказывала она. – Я никогда до этого не выезжала из Бостона, не считая недолгой поездки в Нью-Йорк. Платили мне немного, и денег на расходы было мало, но я знала, что на правильном пути.

Затем Мелло перешла в отдел подготовки кадров «Б. Альтман» в ожидании вакансии. В те годы «Б. Альтман» был старым и огромным магазином, который занимал целый квартал на углу 34-й улицы и Пятой авеню. Рассчитанный на богатую публику, он тогда считался манхэттенским «Хэрродс»[35]. У магазина были качественные товары и постоянные покупатели. Час Мелло настал в 1955 году, когда талантливая и известная в свете Бетти Дорсо, бывший редактор журнала «Гламур», стала директором раздела моды. Бывшая модель с обложки, Дорсо наняла Мелло в ассистентки.

– Она научила меня тому, что такое стиль, – говорила Мелло. – Ей нравилась Шанель, она носила кардиганы, шелковые рубашки и плиссированные юбки – очень современный наряд для ее времени. Я ходила за ней по пятам, одетая в дешевую версию ее образа, подражая ее походке от бедра.

Мелло впервые познакомилась с европейской модой, когда Дорсо привезла платья с парижского шоу кутюрье, которые тогда копировали производители с Седьмой авеню. В те времена такие кутюрье, как Баленсиага, Ив Сен-Лоран, Бальмен и Нина Риччи, выставляли уникальные дизайны на парижских показах мод, а дизайнеров прет-а-порте еще не появилось.

– Разница между одеждой «от кутюр» и произведенной на фабрике была колоссальная, – вспоминала Мелло.

В это время некоторые дизайнеры начинали работать в Нью-Йорке. Клэр Маккарделл, Полин Трижер, Сейл Чепмен и другие мастера осваивали новую территорию. Совсем молодой Джеффри Бин работал на «Трайна-Норелл», а Билл Бласс – на «Морис Рентнер», но производитель в те времена был пока что важнее дизайнера.

В 1960-х Мелло пригласила директором в отдел моды компания универмагов «Май». Одиннадцать лет Мелло прокладывала себе дорогу, чтобы стать директором по товарам широкого потребления и вице-президентом компании.

– Там я научилась всем основам, научилась жить такой жизнью, – рассказывала Мелло. Затем она влюбилась в президента компании Ли Абрахама и вышла за него замуж.

– Мне нужно было или увольняться, или работать на собственного мужа, – с сожалением вспоминала Мелло. Она вернулась в «Б. Альтман» в 1971 году, когда Ира Неймарк нанял ее директором раздела моды. Неймарк тоже когда-то работал на компанию «Май» и был знаком с методами работы Мелло. Вмессте они стали сплоченной и успешной командой: он был талантливым продавцом, у нее были стиль и воображение, которые он поддерживал.

– Вместе они были непобедимы, – вспоминала Джоан Кейнер, первый заместитель директора и директор раздела моды «Нейман Маркус».

Будучи женщиной в мире мужчин, Мелло научилась быть жесткой, не жертвуя ни стилем, ни манерами. Застенчивая, но упорная, она часто казалась людям элегантной и холодной. Однако те, кому удавалось узнать ее получше, – особенно это касалось талантливых молодых людей, которых Мелло поддерживала и продвигала, – находили в ней доброго и заботливого друга.

Мелло выделялась в торговой сфере не только тем, что была женщиной на высоком посту, но и своим творческим подходом к бизнесу, который она видела через призму моды.

– Мне повезло, что те, с кем я работала, помогали мне развить чувство моды, – рассказывала Мелло. – Пока обычный закупщик думал о том, где и что купить в свой магазин и по какой цене, я мыслила творчески.

Она развила в себе чутье на качественные и стильные товары, а также интуицию в отношении грядущих модных тенденций. Она мастерски подмечала зарождающиеся успешные компании и дизайнерские таланты, поэтому привлекала в магазины, в которых работала, много новых имен. Чтобы не отставать от жесточайшей конкуренции в нью-йоркской торговой сфере, она решалась на самые безумные сделки и искала эксклюзивные связи, где только могла. К моменту прихода в «Бергдорф» Мелло уже заняла главенствующее место на всемирной модной сцене – не только среди дизайнеров и других продавцов, но и среди писателей и редакторов лучших модных журналов.

– «Гуччи» нужно вернуть былой образ, тот, который был в годы юности компании, – рассказывал Маурицио сидевшей на диване Мелло. – За последние несколько лет компания растеряла престиж. Я хочу вернуть ей блеск, который сопровождал ее в шестидесятых и в семидесятых; хочу вернуть веру в нас покупателя; хочу воссоздать то чувство восторга.

Мелло хорошо помнила, какой была компания «Гуччи» в лучшие времена. Сама она была молода и работала на «Лейн Брайант», и однажды отложила жалованье за целую неделю, чтобы купить первую сумочку от Гуччи: коричневую сумку-хобо из свиной кожи под замшу, которая стоила тогда 60 долларов.

Помнила она и те времена, когда бесконечная очередь выстраивалась на Пятой авеню в ожидании, когда «Гуччи» закончат перерыв на обед. Рядом с теплым, живым и вдохновенным Маурицио она понемногу оттаяла. Он говорил – и она забывала о том, кому надо позвонить, что надо записать, с кем встретиться к полудню, забыла про свой кабинет с видом на Центральный парк. Она сперва была очарована, потом – вдохновлена словами Маурицио; она мгновенно поняла, чего он хочет добиться. Имя «Гуччи» потеряло ценность. Холщовые сумки с монограммой GG были повсюду. К концу 1980-х годов обувь от Гуччи стала символом статуса у торговцев наркотиками; рэперы читали про одежду от Гуччи в популярных треках. Маурицио хотел избавиться от этого наносного груза и вернуть «Гуччи» былую славу тех времен, когда это имя было символом роскоши, качества и стиля.

– Мне нужен человек, который помнит, какой была компания на самой вершине. Мне нужен тот, кто поверит, что так может быть снова, кто понимает, что такое бизнес. Мне нужны вы! – закончил Маурицио, серьезно глядя Мелло прямо в глаза.

Два с половиной часа спустя Мелло, наконец, вышла из отеля в июньскую жару, и голова у нее шла кругом. Она пропустила собрание, и, только подумайте, ей было все равно!

– У меня было ощущение, что вся моя жизнь перевернулась, – сознавалась она. Маурицио попросил ее помощи в том, чтобы создать «Гуччи» заново.

Вскоре слухи об ухаживаниях Маурицио за Мелло проникли в разговоры Нью-Йорка, и Доменико де Соле стали заваливать вопросами – и собственные сотрудники, и модное сообщество Нью-Йорка в телефонных разговорах – о том, правда ли это. Маурицио не только не сказал де Соле ни слова о Мелло – он стал все отрицать, когда тот спросил его напрямик. Де Соле честно ответил всем, кто спрашивал, что слухи лгут, и в итоге довольно скоро узнал, что они не лгали, просто Маурицио все от него скрывал.

Обиженный таким обращением, де Соле предложил дать ему расчет: он всегда мог вернуться к адвокатской практике в Вашингтоне. Маурицио не принял отставку де Соле и попросил и дальше работать на «Гуччи Америка».

– Чтобы понять наши с Маурицио отношения, важно знать вот что: он начал упиваться властью, – вспоминал де Соле. – Им самим всю жизнь помыкали: сперва отец, потом жена, затем родственники, которые выжили его из страны. И вдруг он вернулся, стал главой «Гуччи», «Инвесткорп», Доун Мелло и все остальные безмерно его уважали – и он решил, что он неуязвим. Со мной ему стало некомфортно. Я был героем его войны [против Альдо]. Я был адвокатом. Я уважал его, но не боялся и не трепетал. Только я мог перед ним не склониться. Когда он сказал: «Давайте прекратим оптовую торговлю», я ответил ему: «Ты уверен, что так будет лучше? Это ведь значительная часть бизнеса. Хватит ли у нас на это денег?» Он никогда не понимал, как работают деньги.

Де Соле сохранил свой пост в «Гуччи Америка», а Доун Мелло перебралась в Италию в октябре 1989 года и стала новым креативным директором «Гуччи»: жалованье ее было вдвое больше прежнего, а в пакет привилегий входили роскошные апартаменты в Нью-Йорке и Милане, перелеты на «Конкорде», а также личная машина и шофер – все это на сумму больше миллиона долларов. Новости о Мелло захлестнули модное сообщество Нью-Йорка.

– Тот факт, что Гуччи нанял в компанию американку, да еще такую важную персону, привлек всеобщее внимание, – рассказывала Гейл Пизано, первый заместитель директора и главная управляющая по торговле «Сакс, Пятая авеню». – У Мелло были планы, был опыт в торговле, страсть к моде и знакомство с нью-йоркской публикой. Благодаря ей на «Гуччи» обратили внимание крупнейшие торговцы: Берт Тански, Роуз Мари Браво и Филип Миллер. Стало ясно: готовится что-то важное.

Кто-то считал, что со стороны Мелло это безумие – бросить свое блестящее положение в Нью-Йорке ради ненормальных непредсказуемых Гуччи.

– Она ни за что не справится, – говорил один менеджер по продажам, чье имя неизвестно, в интервью для газеты «Тайм». – Это имя уже не спасти.

Переход Мелло в «Гуччи» стал началом новой волны в конце 1980-х – начале 1990-х, когда ведущие европейские дома мод начали искать талантливых дизайнеров в Англии и Америке. Молодой дизайнерский дуэт из Англии, Алан Кливер и Кейт Варти, уже поделился своим модным непринужденным стилем с «Библос», популярным брендом, которым владела итальянская группа Genny SpA в Анконе, на побережье Адриатики. За следующие десять лет в известный бренд «Дженни» включилась дизайнер из Америки Ребекка Мозес, а еще несколькими годами позже Кливера и Варти сменил британец Ричард Тайлер. Семья Джерани из Каттолики – тоже на побережье Адриатического моря – заключила контракт с американскими дизайнерами Марком Джейкобсом и Анной Суи; в это же время Феррагамо обратились к Стивену Словику, сделав его локомотивом своей линейки одежды. За кулисами же «Прада», «Версаче», «Армани» и им подобные принимали в свой штат выпускников американских и британских дизайнерских школ; дарования из бельгийских школ дизайна тоже уже начинали вызывать интерес.

Мелло стала в «Гуччи» магнитом для молодых талантов. Она наняла Ричарда Ламбертсона – молодого нью-йоркского дизайнера от Джеффри Бина, который разбирался в закупках и аксессуарах, а также разрабатывал товары для «Барни». Дэвид Бамбер, который в наше время является креативным директором «Гуччи», вспоминал, что работал на «Кельвин Кляйн» и был этим вполне доволен, когда его пригласила Мелло.

– Я не собирался менять место работы, – рассказывал Бамбер. – Но на первой же встрече Доун рассказала мне весь план, который собиралась воплотить в «Гуччи». Ей удалось меня впечатлить, и я подумал: должно быть, это и правда что-то серьезное.

Несколько месяцев спустя он перебрался в Милан, чтобы присоединиться к растущей команде дизайнеров.

Однако появление самой Мелло в «Гуччи» прошло не слишком гладко. Маурицио – как и всегда – не сказал никому из работников о том, что Мелло собирается приехать. В частности, не сказал он Бренде Азарио, которая руководила дизайнерами одежды. Когда Маурицио сбежал в Швейцарию, Азарио приняла на себя управление всеми коллекциями «Гуччи»; за новые обязанности она взялась смело и решительно. Когда же тем утром явилась Мелло, Азарио ушла к полудню, заливаясь слезами.

– Дело было не столько в том, что Доун Мелло была из Америки, что она не говорила по-итальянски, – объясняла Рита Чимино. – Дело было в том, как Маурицио представил ее нам – то есть вообще никак. И, как будто этого было мало, он сразу отправил ее на встречу к нашим поставщикам, которые немедленно начали звонить нам и спрашивать, что происходит. Приятного было мало.

Наконец Маурицио собрал свою команду во Флоренции, чтобы представить им Доун Мелло. К тому времени все уже предчувствовали дурное. Среди ворчаний и перешептываний один из работников встал с места и пожаловался:

– Я просто хочу знать, почему мы вообще вас слушаем. Сначала «учительница», – так работники во Флоренции прозвали назначенную судом Мартеллини, – а теперь вот американская синьора из Нью-Йорка.

Он даже не успел закончить: коллеги с шиканьем усадили его обратно на место.

Маурицио был так воодушевлен тем, что привел Мелло в компанию, и так боялся, что она разочаруется, что заботился о ней изо всех сил. Он обставил ей великолепную квартиру в Брера, шикарном квартале Милана – из окон квартиры был виден сад Джорджо Армани, – и часто приглашал пообедать в лучшие рестораны города.

Маурицио лично сопровождал Мелло во время визитов на старейшие производства «Гуччи»: он рассказывал ей о кожах, о дублении, о том, как сшивают сумки. Она узнала от него о традициях и корнях семьи.

– Маурицио часто трогал материал и подсказывал потрогать и мне: он рассказывал про mano, что означает «рука», – то, какова кожа на ощупь, – рассказывала Мелло.

Когда-то Мелло сама проложила себе дорогу в суровый мир нью-йоркской торговли, и теперь она старалась не принимать реакцию работников «Гуччи» близко к сердцу. Маурицио ее одобрял, и она верила, что его мечта о новой «Гуччи» выполнима, поэтому просто закатала рукава и взялась за дело.

– Первое, что мне пришлось сделать, это понять дух компании, – вспоминала она. – Семья отняла у нее значительную долю исторической ценности и поставила много неподходящих людей на важные должности.

По ее словам, моральный дух в компании был в упадке.

– Потребовалось много труда, чтобы заставить работников «Гуччи» во Флоренции поверить в то, что мы собирались сделать. Но нам удалось, и тогда все пошло прекрасно.

Маурицио был доволен новой командой. Кроме Доун Мелло он привел в нее Пилар Креспи, бывшего директора по связям с общественностью итальянского бренда «Криция» в Нью-Йорке, и дал ей ту же роль в «Гуччи». Карло Буора, который раньше работал на производителя спортивной одежды «Бенеттон», стал новым исполнительным вице-президентом по административно-финансовым вопросам. В 1990 году Маурицио сделал Андреа Моранте, который стал новой звездой компании, своим управляющим директором. Уволившись из «Морган Стэнли» в 1989 году, Моранте перебрался в «Инвесткорп» по приглашению Кирдара: тот был впечатлен кампанией, которую развернул Моранте, чтобы выкупить акции у родственников Маурицио, и нанял его контролировать новые инвестиции. И это была не единственная причина пригласить Моранте в «Инвесткорп». Кирдар обратил внимание, что отношения между Маурицио и Полом Димитруком давно вышли за рамки беспристрастного сотрудничества; он чувствовал, что Димитрук обожает «Гуччи» и что это может подорвать его верность «Инвесткорп». Когда в газете «Файнэншл таймс» появилось фото Пола Димитрука рядом с новостью о том, что управленец «Инвесткорп» выдвинут на должность вице-президента «Гуччи», Кирдар отстранил его от дел, связанных с «Гуччи», несмотря на возражения и Димитрука, и Маурицио, а на его место назначил Моранте. Димитрук, которого не устроило решение Кирдара, покинул компанию в сентябре 1990 года.

– Немиру нужен был человек, хорошо знающий историю «Гуччи», но менее «влюбленный», – вспоминал Моранте. – Я готов был стать заменой и с радостью пришел на помощь.

«Инвесткорп» сделала предложение, от которого Моранте не мог отказаться: место в комитете руководящего звена и дозволение работать вместе с Маурицио.

– Он сделал для меня исключение: политика «Инвесткорп» никогда не позволяла своим управляющим вмешиваться в бизнес, – рассказывал Моранте. Он отправился в Милан помогать Маурицио набирать новую команду, а также переустраивать бизнес с коммерческой и административной стороны. Кроме того, он начал переговоры о том, чтобы вернуть компании японскую франшизу, и оптимизировал коммерческую систему и логистику. Между Маурицио и Моранте сложились крепкие деловые отношения, и вскоре Моранте неизбежно загорелся мечтой Маурицио. Довольно скоро Немир Кирдар засомневался в верности делу «Инвесткорп» уже Моранте.

– Стало ясно, что я тоже «влюбился» в «Гуччи», а не в «Инвесткорп»; Немир был убежден, что я слишком явно перехожу на сторону Маурицио, – вспоминал Моранте.

В январе 1990 года, на ближайшем ежегодном собрании комитета управляющих в Бахрейне, Кирдар пригласил Моранте к себе в кабинет. Он предложил ему превосходную новую должность в «Инвесткорп»: надо было переехать в Нью-Йорк и заняться приобретением «Сакс, Пятая авеню». В чем был подвох: Кирдар хотел, чтобы Моранте приступил к обязанностям на следующий же день.

Моранте поднял взгляд и посмотрел в панорамное окно позади стола Кирдара. За окном одновременно виднелись и океан, и пустыня, сливаясь в чарующем пейзаже.

– Я разрывался, – сознавался Моранте. – У меня были те, кто брал с меня пример: Доун Мелло, Карло Буора, да и все остальные, с кем мы общались или кого приглашали в команду Маурицио.

Он объяснил свою ситуацию и попросил Кирдара дать ему два месяца, чтобы разобраться с делами.

Зеленые глаза Кирдара сурово взглянули на Моранте.

– Ты меня не понял, Андреа. Я даю тебе двадцать четыре часа. Только так ты сможешь мне доказать, кому ты верен, – сказал он. – Покажи мне, что ты солдат «Инвесткорп».

– За двадцать четыре часа я не успею, – сухо ответил Моранте.

Кирдар посмотрел на него молча, встал из-за стола и подошел ближе, чтобы раскинуть руки и заключить его в сдержанные медвежьи объятия.

– Так он со мной прощался, – объяснял Моранте.

Когда он позвонил Маурицио в Милан и сообщил новости, тот нанял его в ту же минуту. Он сиял от восторга благодаря своей новой команде, которую называл I miei moschietteri – «мои мушкетеры».

Глава 11. День в суде

Утром 6 декабря 1989 года Маурицио в сопровождении двух адвокатов поднялся по бетонным ступеням, ведущим в гулкие, похожие на пещеры залы миланского суда. Трое мужчин заняли свои места в первом ряду перед судьей Луиджи Марией Гвиччарди из Апелляционного суда Милана. Справа от Маурицио сидел Витторио Д’Айелло, один из лучших адвокатов по уголовным делам во всем городе и почти неотъемлемая часть Миланского трибунала, с копной седых волос и в широкой черной мантии, присущей представителям его профессии. Слева от него сидел Джованни Панзарини, адвокат Маурицио по гражданским делам, с прикрытыми в сосредоточенности глазами. Маурицио молча сидел в своем сером двубортном костюме, напряженно скрестив руки на груди. Мужчины слегка вздрогнули и встали, когда раздался звонок, возвещающий о прибытии Гвиччарди. Заняв свое место на судейской скамье, Гвиччарди объявил о своем решении: «От имени итальянского народа апелляционный суд Милана…»

Маурицио нервно поправил очки на носу и стиснул зубы – следующие, слова, которые произнесет судья Гвиччарди, либо полностью ликвидируют все его проблемы с законом, либо оставят неизгладимый след на его репутации и солидный счет, который придется оплатить. Хотя он вышел относительно сухим из воды чуть более года назад после дела о подделке подписи его отца – с условным сроком и без отметки о судимости, – приговор апелляционного суда был его последним шансом вернуть себе доброе имя. Маурицио затаил дыхание и разглядывал застежки на судейской мантии.

«…в соответствии с приговором, вынесенным судом низшей инстанции, с Маурицио Гуччи снимаются все выдвинутые против него обвинения».

Эти слова пронеслись в голове Маурицио, как солнечные лучи после грозы. Он победил! Он не только пережил все юридические нападки со стороны своих родственников, но к тому же теперь, через два с половиной года после того, как был вынужден бежать из Милана на своем красном «Кавасаки», он вернул свое доброе имя. Маурицио обнял Д’Айелло и заплакал. Партнеры Маурицио по «Инвесткорп» были довольны и успокоены этим решением (и на самом деле не хотели знать подробностей). Казалось, Маурицио чудесным образом исполнил свои обещания о том, что сам разберется с этой проблемой. Несколько руководителей «Инвесткорп» вспомнили, что Маурицио казался чрезвычайно уверенным в исходе даже несколькими неделями ранее.

Другие были ошеломлены вердиктом. Доказательства вины Маурицио казались неопровержимыми. Два свидетеля дали показания против него. Роберта Кассоль, бывшая секретарша Родольфо, подробно описала, как подписи были подделаны ее тогдашней помощницей Лилианой Коломбо. Джорджо Кантини, распорядитель офиса «Гуччи» в Скандиччи, заявил, что сертификаты акций были заперты в его сейфе 5 ноября 1982 года – в тот день, когда Родольфо якобы передал их Маурицио. Кантини сказал, что акции оставались в сейфе до смерти в мае 1983 года Родольфо, когда он передал их Маурицио. Кроме того, в ходе как судебного разбирательства, так и апелляции четыре отдельных анализа почерка, проведенных по решению суда, показали, что подписи даже отдаленно не напоминали почерк Родольфо, но были похожи на почерк Коломбо. Наконец, прокурор даже проанализировал дату фискальных марок, прикрепленных к сертификатам акций в момент предполагаемой передачи, – марки были выпущены правительственной типографией через три дня после смерти Родольфо! Несмотря на все улики против Маурицио, он победил, его адвокаты мужественно доказывали, что враждебная флорентийская семья Маурицио плела против него заговор. Они поставили под сомнение анализ почерка; они развенчали показания Кассоль, заявив, что она хотела отомстить после того, как Маурицио уволил ее; и они подняли вопрос о том, что у Родольфо был еще один ключ от сейфа, находящийся в распоряжении Кантини. Они даже предположили, что правительственная типография непреднамеренно выпустила марки, которые обычно печатались заранее, до указанной даты. Были ли их доводы достаточными, чтобы убедить судью? В своем вердикте Гвиччарди заявил, что невозможно без сомнения доказать, что подписи были фальсифицированы. Маурицио был оправдан ввиду отсутствия достаточных доказательств.

– Это был худший вердикт, который я когда-либо видел в своей жизни, – говорил государственный обвинитель Доменико Сальвемини, который яростно боролся против решения, доведя его до высшего суда Италии, La Corte di Cassazione, где ему было отказано в пересмотре дела.

– У меня есть свои предположения о том, что произошло, но будет неправильно раскрывать их, – сказал Сальвемини, чьи друзья вспоминают, что он так огорчился из-за этого решения, что чуть не закончил карьеру. Со временем он стал более философичным. – Иногда тебе отказывают, такова жизнь, – сказал Сальвемини много лет спустя.

Маурицио, будучи в восторге от своей победы, вернулся к исполнению своих обязанностей в «Гуччи» с новыми силами, в то время как Мелло и ее помощник Ричард Ламбертсон начали изучать взлеты и падения итальянского производства. Маурицио понравился Ламбертсон, и он тоже взял его под свое крыло, познакомил с рабочими флорентийской фабрики и посвятил в тонкости выделки кожи.

– Он отвез меня на фабрику во Флоренции и сказал: «Ричард хороший парень», так что мы вместе ездили туда и обратно. Однажды мы провели целую неделю, просто делая набор сумок, – вспоминал Ламбертсон.

– Маурицио был фанатиком. Все должно было быть идеально, вплоть до мельчайших деталей. Мы привели в порядок все оборудование и даже разработали логотип GG, который наносили на заклепки для сумок.

Мелло и Ламбертсон посетили производителей «Гуччи» во Флоренции, которые начали доверять им и обучать их своему бизнесу. Они узнали, что многие товары «Гуччи» ценились по-разному. Шелковые шарфы, например, стоили дороже, чем искусно сшитые сумки! Позже они обнаружили, что одной из причин неустойчивого ценообразования была система выплат сотрудникам «Гуччи», которые предлагали прибыльные контракты региональным поставщикам и ожидали за это отката.

Мелло, во многом озадаченная новым миром, в котором она оказалась, начала получать анонимные телефонные звонки по ночам. «Signora, sono stanco di pagare il signor Palulla», – повторял ночь за ночью тревожный голос. «Я устал платить мистеру Палулле».

– Я ничего не знала обо всем этом, но прошло совсем немного времени, прежде чем я поняла, какие решения необходимо принять, – рассказывала Мелло. Она подошла к Маурицио и рассказала ему о том, что узнала. Он согласился внести изменения, хотя и не всегда действовал так быстро, как следовало бы.

Мелло вскоре поняла, что компания «Гуччи» для флорентийских производителей была чем-то вроде матки для пчелиного роя: они нянчились с ней, обслуживали ее, соглашались на ее часто необоснованные просьбы – и извлекали из этого выгоду. В сообществе ремесленников было широко известно, что время от времени поставщики сумок «Гуччи» выносили одну или две через заднюю дверь и продавали с рук – одно из неявных преимуществ торговли.

– Гуччи – икона для флорентийцев, – говорила Мелло. – Это бренд, с которым они жаждут сотрудничать, а не просто очередной клиент. С силой, которая приходит вместе с этим сотрудничеством, нелегко совладать.

Чтобы помочь каталогизировать то, что утрачено, Мелло хотела создать четко структурированный архив – нечто большее, чем несколько старых случайных фотографий и образцов, которые она нашла. Она уже собрала несколько вещей, найденных на лондонских блошиных рынках, богатом источнике ретромоды; молодые английские девушки рыскали по блошиным рынкам в поисках мужских мокасин от Гуччи, чтобы носить их самим.

– Эти девушки покупали мужские мокасины для себя, – вспоминала Мелло. Они с Ламбертсоном подхватили идею и переделали женские мокасины, сделав их более спортивными и модными. – Мы сменили женскую колодку на мужскую, сделали передок выше и сшили обувь из замши шестнадцати разных цветов, – говорила Мелло.

Однажды Мелло и Ламбертсон поехали на холмы вокруг Флоренции в поисках производителя ювелирных изделий, который работал на «Гуччи» в 1960-х годах. Когда они подъехали к месту, о котором им говорили, они обнаружили морщинистого старика, топившего печь углем в маленькой ювелирной мастерской. Его глаза загорелись, когда они объяснили цель своего визита. Он подошел к маленькому сейфу и начал вынимать ящики, полные украшений «Гуччи», которые он делал на протяжении многих лет.

– Мы сидели на полу в благоговейном страхе и перебирали ящик за ящиком. Это было чудесно. Он давно мог бы продать все это в пять раз дороже, но он знал, что когда-нибудь кто-нибудь захочет восстановить бренд, и приберег все для этого дня, – сказала Мелло, нанявшая старичка, чтобы он снова начал производство для «Гуччи». – Именно тогда мы начали понимать, что у нас есть, – сказала она.

Затем они вернулись к сумке с бамбуковой ручкой, знаменитой модели 0063. Немного увеличив ее, чтобы сделать более практичной, они также добавили съемный кожаный плечевой ремень и изготовили его из телячьей кожи (за 895 долларов) и крокодиловой кожи (за 8000 долларов). Для осенней коллекции они ее уменьшили, изготовив «детские» сумки из атласа, кожи козленка и замши в радужных цветах – от розового, канареечно-желтого и фиолетового до красного, темно-синего и основного черного.

Мелло также была первым человеком в «Гуччи», который серьезно отнесся к феномену «Прада». «Прада» начала набирать обороты в середине восьмидесятых, когда стала понемногу привлекать поклонников миланской моды. В 1978 году Миучча Прада изобрела инновационную нейлоновую сумку из парашютной ткани, и эта модель оказалась простой, но революционной концепцией в то время, когда большинство сумок были жесткими, квадратными и изготовленными из кожи. В 1986 году молодая женщина, работавшая в дизайнерском офисе «Гуччи» под руководством Джорджо и его жены Марии Пиа (которая взяла на себя основную функцию в разработке продукта после ухода Паоло), привезла образец нейлоновых сумок «Прада» на встречу дизайнеров в Скандиччи.

– «Прада» начинала делать себе имя среди миланской модной элиты, – вспоминал Клаудио Дель’Инноченти, которого Маурицио незадолго до этого нанял для разработки нового ассортимента подарочных изделий и координации производства. Мягкие нейлоновые сумки презрительно игнорировались как бросовый товар миланского уличного торговца – они не имели ничего общего с изысканными, хорошо сконструированными кожаными сумками, производимыми «Гуччи».

– Тогда на эти сумки просто не обратили внимания, – вспоминал Дель’Инноченти. – Вся концепция мягкой сумки появилась у «Гуччи» только несколько лет спустя, и даже тогда, из-за большого внутреннего конфликта, нам пришлось переучивать людей, которые привыкли делать сумки из твердой кожи.

Мелло знала, что ей нужно сбалансировать возрожденные традиции Гуччи с последними тенденциями моды, поэтому она откликнулась на потребность женщин в мягкой сумочке, которую можно было легко упаковать в чемодан, вернув к жизни сумку-хобо, которую она с нежностью вспоминала с юности – эластичную, вместительную сумку, которая не продавалась с 1975 года. Но, как и девушка, разодетая в пух и прах, которой некуда пойти, новый образ «Гуччи» оставался невидимым для большинства модельеров, которые были гораздо сильнее очарованы захватывающими шоу и бурными вечеринками, устроенными такими дизайнерами, как Джорджо Армани, Валентино и Джанни Версаче.

– Мы не могли никого пригласить к себе, – вспоминала Мелло. – Это была настоящая проблема.

После того как международная пресса проигнорировала ее первую презентацию для «Гуччи» во флорентийском отеле «Вилла Кора» весной 1990 года, у Мелло появилась идея. Она попросила свою секретаршу обзвонить всех влиятельных редакторов модных журналов в Нью-Йорке и узнать их размеры обуви; она отправила новые мокасины от Гуччи всем, кого смогла вспомнить.

– Вот так мы их и заполучили, – говорила Мелло с довольной улыбкой.

К январю 1990 года Маурицио разослал письмо примерно 665 розничным клиентам в США, в котором объявил, что ликвидирует коллекцию холщовых аксессуаров «Гуччи» и закрывает оптовый бизнес «Гуччи» в универмагах – немедленно. Топ-менеджеры ведущих универмагов подняли вопль протеста, но Маурицио отказался идти на компромисс. Доменико де Соле попытался отговорить его, прекрасно зная, что продукция из холста представляет собой основу бизнеса «Гуччи» в Соединенных Штатах – с общей выручкой почти 100 миллионов долларов. Де Соле обратился в «Инвесткорп», сообщив о том, что сделал Маурицио, и предупредив о последствиях. Он подумал, что было бы лучше проводить более плавные изменения.

Маурицио не только держался стойко, он также сократил беспошлинный бизнес по всему миру. В холщовых аксессуарах, оптовом бизнесе и беспошлинной торговле сокращение общей выручки составило около 110 миллионов долларов.

– Мы не можем выносить сор из избы, – настойчиво объяснял он команде «Инвесткорп». – Мы должны привести в порядок наш собственный дом, а затем вернуться на рынок с позиции силы. Тогда мы сможем ставить условия, – сказал он.

Маурицио знал, что ему нужно избавить «Гуччи» от образа «аптеки», прежде чем вернуть бренду блеск. Отныне бизнес «Гуччи» будет ограничен исключительно шестьюдесятью четырьмя полностью контролируемыми магазинами, которые Маурицио начал ремонтировать с помощью своего приятеля – дизайнера интерьеров Тото Руссо.

Маурицио хотел, чтобы клиенты «Гуччи» заходили в его магазины и чувствовали себя так, как будто они находятся в роскошной, изысканно обставленной гостиной. Он не оставил ни одной детали на волю случая. Вместе с Тото он разработал новые шкафы и светильники из полированной танганики и орехового дерева для демонстрации новых аксессуаров и одежды «Гуччи». Шкафы были декорированы тонким стеклом с изумрудной огранкой и фаской. На круглых полированных столах красного дерева красовались шелковые шарфы и галстуки всех цветов радуги. Изготовленные на заказ молочно-белые лампы свисали с потолка на золотых цепочках, создавая теплое освещение, похожее на освещение во дворцах. Стены украшали подлинники масляной живописи. Тото разработал два стула для торгового зала, которые он скопировал с оригинальных предметов русского антиквариата и в больших количествах воспроизвел для магазинов: стул «Царь», который красовался в отделах мужской одежды, был смоделирован по образцу неоклассической модели, в то время как более изящная ореховая «Николетта», датируемая 1800-ми годами, предназначалась для женского отдела. Счета за эту роскошную мебель росли, но Маурицио это не волновало. Он хотел, чтобы магазины были идеальными.

– Чтобы продавать стиль, у нас самих должен быть стиль! – утверждал он.

Когда Мелло увидела, что проект Руссо – каким бы красивым он ни был – недостаточно хорош с точки зрения мерчендайзинга, который, по ее мнению, был важен для продажи товаров, она пригласила американского архитектора Наоми Лефф, чтобы попытаться оптимизировать некоторые светильники, что сразу же привело к столкновению между неаполитанским дизайнером интерьера и американским архитектором.

У Маурицио было мало времени или желания выступать посредником – он продвигал свои планы. Благодаря долгим дням каталогизации предложений «Гуччи» восьмидесятых годов, Маурицио и его сотрудники сократили линейку продуктов примерно до 7000 наименований с 22 000, уменьшили количество стилей сумок с 350 до 100 и убавили количество магазинов – с более чем 1000 до 180.

В июне 1990 года новая команда Маурицио представила свою первую осеннюю коллекцию. «Гуччи», по своему обыкновению, арендовала помещение в старом конференц-центре «Центро» во Флоренции на весь месяц и пригласила восемьсот с лишним покупателей «Гуччи» со всего мира.

Мелло и Ламбертсон разложили новые сумки с бамбуковыми ручками, сумки-хобо и мокасины всех цветов радуги. Когда Маурицио прибыл, чтобы осмотреть коллекцию, он медленно прошелся вдоль образцов, разглядывая каждый предмет, лишившись дара речи. Потом он заплакал. То были слезы радости.

Когда весь персонал и покупатели наконец собрались в демонстрационном зале, он показал всем одну из новых сумочек с бамбуковыми ручками.

– Это то, ради чего работал мой отец, – сказал Маурицио. – Это то, чем когда-то была «Гуччи»!

Убежденный в том, что для достижения своего нового статуса «Гуччи» необходимо сильное присутствие в Милане, Маурицио начал искать подходящее место для новой штаб-квартиры в модной и финансовой столице Италии. К концу 1980-х годов Милан уже соперничал с Парижем как признанный центр моды. Париж по-прежнему оставался столицей моды, тогда как Милан превратился в центр современной, элегантной готовой одежды. Армани и Версаче стали королями моды в Милане, но появились и новые интересные дизайнеры, такие как Дольче и Габбана. Поскольку журналисты и покупатели дважды в год съезжаются в Милан на сезонные показы дизайнерской одежды, Маурицио чувствовал, что «Гуччи» должна быть частью представления. Маурицио также гораздо лучше чувствовал себя в Милане, чем во Флоренции, где, по мнению некоторых, он буквально испытывал физический дискомфорт.

Опять же с помощью Тото Маурицио арендовал красивое пятиэтажное здание на Сан-Феделе, небольшой площади, вымощенной гладким белым камнем, расположенной между Дуомо и оперным театром Ла Скала, и примыкавшей к величественной колоннаде Палаццо Марино, внушительной городской ратуши Милана. Ремонт в новом здании прошел молниеносно, и все было готово в рекордно короткие сроки, менее чем за пять месяцев от начала до конца, включая перепланировку и мебель, – неслыханно даже для Милана.

Все административные офисы на верхнем этаже выходили на просторную террасу, опоясывающую здание, где стол и стулья были установлены под решетчатой беседкой, чтобы в солнечные дни высшее руководство «Гуччи» могло пообедать на воздухе. Представительский люкс Маурицио был одним из главных достижений Тото. Обшивка из орехового дерева, паркетные полы и темно-зеленая ткань на стенах создавали в кабинете Маурицио теплую, элегантную атмосферу. Двойные двери вели оттуда в небольшой конференц-зал с квадратным столом и четырьмя стульями. Маурицио проводил большую часть своего времени в этом конференц-зале, а не за своим столом Карла X, и предпочитал принимать посетителей там, где они могли разложить свои материалы и поговорить. Он привез знаменитые бюсты, представляющие четыре континента, из старого Зала Династии во Флоренции и установил по одному в каждом углу конференц-зала. Здесь же он повесил черно-белую фотографию своего отца Родольфо и деда Гуччио. Он модернизировал старые маркерные доски с Виа Монте Наполеоне в современную автоматизированную систему с электронными страницами, установленными в незаметных шкафах вдоль одной стены, где он также разместил телевизор и стереосистему. Пара раздвижных дверей открылась из личного конференц-зала Маурицио в большой официальный зал заседаний. Полностью отделанная панелями из орехового дерева, комната состояла из длинного овального стола для совещаний и двенадцати обтянутых кожей стульев.

На стене своего кабинета, по диагонали справа от письменного стола и над обитым зеленой кожей диваном с Виа Монте Наполеоне, Маурицио повесил картину с изображением Венеции, принадлежавшую его отцу. На боковом столике рядом с диваном стояла черно-белая фотография Родольфо. Фотография его матери стояла на его собственном столе, где он также хранил подарок от Аллегры – забавную банку из-под кока-колы на батарейках и в солнечных очках, которая тряслась от смеха, когда кто-то входил в комнату. Напротив дивана стояла антикварная консоль, на которой он разместил фотографии улыбающихся Алессандры и Аллегры и миниатюрный сундучок, наполненный хрустальными бутылками из-под ликера. Стол Лилианы стоял в коридоре с зеленым ковром перед кабинетом Маурицио, в то время как Доун Мелло попросила небольшой кабинет на другой стороне этажа с видом на шпили Миланского собора – если уж ей пришлось лишиться вида на Центральный парк, она, по крайней мере, хотела увидеть Дуомо. Ей особенно понравились двойные стеклянные двери, которые открывались на террасу.

Административные офисы занимали четвертый этаж здания Сан-Феделе, а дизайнерская студия и офисы располагались на третьем этаже. Пресс-служба находилась на втором этаже, а на первом этаже по просьбе Доун обустроили небольшой демонстрационный зал для сезонных презентаций «Гуччи».

К сентябрю 1991 года новые офисы на площади Сан-Феделе были готовы, и Маурицио организовал коктейльную вечеринку для персонала и званый ужин на террасе на крыше в честь переезда. Он приветствовал их всех восторженной речью и создал целевую группу по каждой линейке продукции и бизнес-деятельности для изучения перезапуска «Гуччи».

Маурицио также считал, что компании необходим более изощренный подход к вопросам людских ресурсов и обучения, чтобы избавиться от фракционного управления из прошлого, напоминавшего феодальную систему, и донести до всех своих сотрудников общее видение «Гуччи». Он разработал концепцию «школы Гуччи» для обучения сотрудников истории, стратегии и мировоззрению компании в дополнение к предоставлению профессиональных и технических знаний.

С этой целью Маурицио купил виллу XVI века под названием Вилла Беллозгуардо, которая принадлежала оперной звезде Энрико Карузо, зарезервировал 10 миллионов долларов на ее реконструкцию и мечтал основать там «школу Гуччи». По мнению Маурицио, вилла также должна была служить культурным, выставочным и конференц-центром. Вилла Беллозгуардо расположена на флорентийских холмах в Ластра-а-Синья, откуда открывается вид на холмы и поля окружающей тосканской сельской местности. Длинная аллея, окаймленная скульптурами божеств, вела к парадному входу виллы, по бокам которого располагалась изящная двойная лестница. На заднем дворе ступени вели из длинного прямоугольного патио, окаймленного каменными колоннами, в сад эпохи Возрождения. Однако во время первых визитов в Беллозгуардо Маурицио узнал от сторожа, что на вилле водятся привидения, и решил привести Фриду – экстрасенса, которая очистила «Креол», чтобы удалить любые негативные влияния, что могли там сохраниться.

Однако Маурицио не мог изгнать призраков прошлых сражений своей семьи столь же легко, как привидений с виллы Беллосгуардо, и директор по коммуникациям «Гуччи» Пилар Креспи вспоминала, что они часами говорили о том, как справиться с прошлым. В то время как Маурицио призывал вернуться к принципам качества и стиля, которые привели «Гуччи» к успеху, он избегал семейных споров, из-за которых его имя оказалось в грязи. Креспи была в недоумении, когда журналисты требовали информации о конфликте с Паоло или подробностей семейных войн.

– Я продолжала получать эти телефонные звонки, подходила к нему и говорила: «Маурицио, как мы будем справляться с прошлым?» – рассказывала Креспи. – Он был очень зол на Паоло, – вспоминала она. – Он действительно не хотел говорить ни о себе, ни о других. Он говорил: «Это новый «Гуччи», не обсуждай прошлое! Паоло – это прошлое, а я – новый «Гуччи»!»

Маурицио принял мантию «Гуччи», но не знал, как отмыть ее от пятен.

– Я сидела с ним по несколько часов. Он никогда не понимал, что прошлое вернется и будет преследовать его, – гогворила Креспи.

Осенью 1990 года с помощью рекламного агентства «Макканн Эриксон» Мелло показала, как многому она научилась у Маурицио на первых занятиях и во время своих визитов к местным производителям. Она запустила рекламную кампанию стоимостью 9 миллионов долларов, размещенную в ведущих журналах о моде и стиле жизни, таких как «Вог» и «Вэнити Фэйр», и построенную вокруг концепции «Рука Гуччи». В портфолио были представлены замшевые мокасины, роскошные кожаные сумки и новые спортивные замшевые рюкзаки, чтобы продемонстрировать как традиции Гуччи, так и возвращение компании в авангард моды.

Хотя первая кампания была успешной, Мелло быстро поняла, что будет трудно поддерживать новый имидж «Гуччи», не придавая большего значения одежде. Несмотря на то что Гуччи всегда считали основной частью своего бизнеса производство сумок и аксессуаров, Мелло знала, что одежда является ключом к созданию концепции, на которой будет строиться новая идентичность «Гуччи».

– Было трудно создать образ с помощью сумочки и пары туфель, – говорила Мелло. – Я убедила Маурицио, что у «Гуччи» должна быть готовая одежда для образа. Мы всегда пытались подтолкнуть Маурицио в сторону моды, – рассказывала она.

Хотя Маурицио делал ставку в том числе на моду и нанял Лучано Сопрани еще в начале восьмидесятых, во время швейцарского изгнания он пересмотрел свое мышление, чтобы сосредоточиться на ремесленных кожевенных корнях Гуччи. К началу девяностых он уже не верил, что следовать модной стратегии – это правильно для «Гуччи».

– Философия Маурицио в то время заключалась в том, что он не верил в дизайнеров, – говорил Ламбертсон, который пытался создать полноценную команду дизайнеров для «Гуччи». – Он не верил в показы мод и не верил в продвижение какого-либо одного имени в ущерб «Гуччи». Он считал, что за компанию должны говорить аксессуары.

До этого момента вся одежда «Гуччи» изготавливалась собственными силами, что было дорогостоящим и трудоемким делом. У «Гуччи» не было возможностей производить, продавать и распространять одежду на конкурентной основе, и вскоре стало очевидно, что лучшим вариантом для компании было бы заключить контракт на производство с производителем одежды. Через несколько сезонов «Гуччи» заключила соглашения с двумя первоклассными итальянскими производителями одежды: «Эрменеджильдо Дзенья» для мужской одежды и «Замаспорт» для женской.

Ламбертсон также потратил много времени на поиски подходящих людей, сближался с ними, а затем пытался убедить их переехать в Италию и работать на «Гуччи».

– Первые шесть месяцев мы в основном просто нанимали людей, – вспоминал он. – В тот момент было трудно заставить кого-либо работать на «Гуччи». А Маурицио не хотел нанимать слишком много американцев – он заботился о том, чтобы «Гуччи» оставалась итальянской.

Когда Мелло и Ламберстон пришли в «Гуччи», там уже работала небольшая группа молодых дизайнеров.

– Все эти ребята были из Лондона и жили в Скандиччи, – вспоминал Лэмбертсон, – но никто на самом деле не обращал на них никакого внимания. Они были изолированы в своем собственном мире. Компания на самом деле не верила в дизайнеров, – вспоминал он. – Мы с Доун постоянно подчеркивали Маурицио, что нам действительно нужен дизайнер готовой одежды.

Пока Мелло и Ламбертсон создавали свою команду, молодой неизвестный нью-йоркский дизайнер по имени Том Форд и его бойфренд, журналист Ричард Бакли, обдумывали переезд в Европу.

Форд родился в семье среднего класса из Остина, штат Техас, где жил, пока его семья не переехала в Санта-Фе, штат Нью-Мексико, где жила мать его отца, Рут, когда он был подростком. Оба его родителя были агентами по недвижимости. Его мать была привлекательной женщиной, внешне напоминавшей Типпи Хедрен[36]. Она носила сшитую на заказ одежду, простые туфли на каблуках, а ее светлые волосы были собраны в шиньон. Отец был отзывчивым, либерально мыслящим человеком, который, когда Том вырос, стал ему настоящим другом.

– Детство в Техасе было для меня действительно тяжелым испытанием, – рассказывал Форд. – Если вы не белый, не протестант или делаете определенные вещи, вам может быть довольно тяжело, особенно если вы мальчик и не хотите играть в футбол, жевать табак и все время напиваться.

Форд находил Санта-Фе гораздо более изысканным и вдохновляющим местом и особенно любил проводить лето в доме своей бабушки Рут, где он также прожил полтора года. Для Форда бабушка Рут была персонажем типа Тетушки Мэйм[37], которая носила большие шляпы, пышные прически, накладные ресницы и массивные украшения: браслеты, пряжки с цветами тыквы, ремни из ракушек и серьги из папье-маше. Мальчиком Форд любил смотреть, как она наряжается для коктейльных вечеринок, на которые она вечно убегала.

– Она была из тех людей, которые обычно говорили: «Оооо, тебе это нравится, сладкий? Ну, давай, бери десять», – рассказывал Форд, взмахивая рукой. – Она была полна излишеств и открытости, и ее жизнь была гораздо более гламурной, чем жизнь моих родителей, – она просто любила повеселиться! Я всегда буду помнить ее запах. Она носила молодежную одежду Estée Lauder’s Youth Dew («Роса юности» от «Эсте Лаудер») и всегда старалась казаться моложе.

Форд считает, что эти ранние воспоминания оказали основополагающее влияние на его увлечение дизайном.

– На большинство людей на протяжении всей их жизни влияют эти самые первые образы красоты. Эти образы остаются с вами, и это образы вашего вкуса. Эстетика эпохи, в которой вы выросли, остается с вами.

Родители Форда с самого раннего его возраста поощряли в сыне стремление развивать свой творческий талант с помощью рисования, живописи и других подобных занятий и не ограничивали его воображение.

– Для них не имело значения, чем я хотел заниматься, пока я был счастлив, – сказал Форд. С юных лет у Форда были очень конкретные представления о том, что ему нравится, а что нет.

– С тех пор как мне исполнилось три года, я не носил ЭТУ куртку и мне не нужны были ЭТИ туфли, а ЭТОТ стул был недостаточно хорош, – вспоминал Форд. Когда он становился старше, когда его родители уходили на ужин или в кино, он привлекал свою младшую сестру, чтобы та помогала ему переставлять мебель, передвигая диваны и стулья на новые места. – Расстановка никогда не была правильной, не была достаточно хороша, в ней всегда был изъян, – говорил Форд. – Я действительно сформировал у своей семьи комплекс. Они по сей день говорят, что нервничают, когда видят меня. Даже несмотря на то, что я научился помалкивать, они чувствуют, как я оглядываю их с ног до головы, отслеживая все.

С тринадцати лет и позже личная униформа Форда состояла из мокасин от Гуччи, синих блейзеров и оксфордских рубашек на пуговицах. Он посещал эксклюзивную подготовительную школу Санта-Фе и встречался с девушками, в некоторых из которых влюблялся. Но он положил глаз на Нью-Йорк, куда отправился после школы, и поступил в Нью-Йоркский университет. Однажды вечером одноклассник пригласил его на вечеринку; Форду не потребовалось много времени, чтобы понять, что это была вечеринка только для парней. В разгар всего этого появился Энди Уорхол, и в мгновение ока группа отправилась в «Студию 54». Компания тепло приняла Форда – милого, юного мальчика с Запада с улыбкой кинозвезды и видом сноба. Еще до того как ночь закончилась, Уорхол плотно взялся за Форда, и наркотики появились неизвестно откуда. Форд, чей образ жизни до тех пор напоминал образ аккуратного мальчика из рекламы зубной пасты, был слегка потрясен, глядя на быструю, модную жизнь, стремительно разворачивающуюся вокруг него.

– Это слегка шокировало, – позже признался Форд.

– Он был не слишком-то шокирован, – возразил его одноклассник, иллюстратор Ян Фальконер, – потому что к концу ночи мы обнимались в такси!

Вскоре Форд стал завсегдатаем «Студии 54». Он ночи напролет веселился, спал весь день и перестал ходить на занятия, гораздо больше интересуясь тем, что ему давала его новая клубная жизнь.

– У меня были друзья в Санта-Фе, которыми я был одержим, но я не осознавал, пока не приехал в Нью-Йорк, что был влюблен в них, – сказал Форд. – Я как будто знал это где-то внутри себя, но все это было запрятано куда-то вглубь.

К 1980 году, в конце первого курса, он вообще бросил Нью-Йоркский университет и начал сниматься в телевизионных рекламных роликах. Его приятная внешность, умение говорить и непринужденность перед камерой сделали его успешным. Он переехал в Лос-Анджелес. В какой-то момент у него было двенадцать рекламных роликов в эфире одновременно. И вот однажды случилось немыслимое. Парикмахер, делавший ему прическу для рекламы шампуня «Прелл», дважды осмотрел кожу головы Форда, где линия волос слегка отступала.

– О, милый! – сказал парикмахер высоким гнусавым голосом. – Ты теряешь волосы.

Самообладание Форда пошатнулось.

– Он был стервозной королевой, а мне было всего девятнадцать или двадцать, и я просто стал параноиком, – вспоминает Форд.

До конца съемок он держал подбородок опущенным и одержимо зачесывал челку пальцами все ниже на лоб.

– Режиссер то и дело останавливал камеру и кричал: «Не могли бы вы, пожалуйста, поправить ему волосы!» – вспоминал он.

Этот случай запал ему в душу. Неуверенный в том, что его волосы растут нормально, Форд также ловил себя на мыслях: «Я могу написать рекламу лучше», или «Я бы направил камеру таким образом», или «Там это выглядит лучше…» Он понял, что хочет быть по другую сторону объектива.

Форд поступил в Школу дизайна Парсонса в Нью-Йорке, где изучал архитектуру – область, которой он интересовался с первых дней перестановок в своей семейной гостиной. В середине программы он переехал в Париж, где у школы был филиал. Но когда он почти закончил учебу, то понял, что архитектура слишком серьезна для него. Стажировка во французском доме моды Chloé подтвердила его ощущение: мир моды был намного веселее. Ближе к концу первого курса он отправился в Россию в двухнедельный отпуск; однажды ночью у него начался сильный приступ пищевого отравления, он потащился обратно в свой продуваемый сквозняками гостиничный номер.

– Я был несчастен и остался в своей комнате один в ту ночь, и я просто начал думать, – сказал Форд. – Я знал, что не хочу делать то, что делаю, и вдруг мне в голову пришла идея – МОДЕЛЬЕР! Она вылезла, как распечатка из принтера.

Он думал, что знает, что нужно, чтобы быть успешным модельером, – смекалка, членораздельная речь, умение стоять перед камерой, хорошие идеи о том, что люди должны носить.

Примером для Форда был Кельвин Кляйн. Форд вспомнил, как еще до того, как Армани стал громким именем в Соединенных Штатах, он покупал простыни «Кельвин Кляйн» для своей кровати, когда учился в средней школе в середине-конце семидесятых.

– Кельвин Кляйн был молодым, стильным, богатым и привлекательным, – сказал Форд, вспоминая себя подростком, корпящим над журналом, в котором были представлены глянцевые черно-белые снимки Кляйна в его нью-йоркском пентхаусе. – Он зарабатывал на своем имени, продавал джинсы, продавал готовую одежду – он был первым модельером-суперзвездой.

Форд мечтал стать похожим на Кельвина Кляйна, с которым он действительно познакомился в «Студии 54» и ходил за ним повсюду, как преданный щенок.

Когда Форд вернулся в Париж, администрация Парсонса сказала, что ему придется начинать учебу с нуля, если он хочет специализироваться в области дизайна одежды, и это его совершенно не устраивало. Он окончил архитектурный факультет в 1986 году, вернулся в Нью-Йорк, составил модное портфолио и начал искать работу; он просто не упомянул, какой факультет окончил, и не позволял себе разочаровываться из-за отказов.

– Думаю, что я очень наивен, или уверен в себе, или и то и другое вместе, – говорил Форд. – Когда я чего-то хочу, я это получаю. Я решил, что буду модельером и одна из компаний обязательно наймет меня!

Он составил список пожеланий и начал звонить дизайнерам каждый день.

– Я сказала ему по телефону, что вакансий у меня нет, – вспоминает нью-йоркский дизайнер Кэти Хардвик. – Но он был так вежлив: «Могу я просто показать вам свою книгу?» Однажды я сдалась. «Когда ты сможешь приехать?» – спросила я. «Через минуту», – ответил он. Он был внизу, в вестибюле!

Впечатленная его работами, Хардвик наняла его.

– Я ничего не умел делать, – вспоминал Форд. В начале его работы на Кэти Хардвик она попросила его сшить юбку-солнце. Он кивнул, спустился вниз, запрыгнул в метро, вышел у «Блумингдейл» и направился прямиком в отдел одежды. Там он вывернул наизнанку все юбки-солнце, которые смог найти, чтобы посмотреть, как они сшиты.

– Затем я вернулся, нарисовал юбку, отдал ее лекальщице и сделал юбку-солнце! – сказал Форд.

Форд работал на Кэти Хардвик, когда познакомился с Ричардом Бакли, в то время писателем и редактором модного издательства «Фэрчайльд Публикейшен», а сегодня главным редактором мужского «Вога» (Vogue Hommes International) в Париже. Форду было двадцать пять, и у него была внешность кинозвезды – пронзительные темные глаза, волевой подбородок и темно-каштановые волосы до плеч. Он все еще носил синие джинсы и оксфордские рубашки на пуговицах. У Бакли, тридцати семи лет, были сапфирово-голубые глаза, жесткая копна волос с проседью, которые он коротко стриг, и острое чувство юмора, которое маскировало его застенчивость. Он был одет в вечную униформу редактора модного журнала: аккуратные черные брюки, черные ботинки с эластичными вставками на лодыжках, накрахмаленная белая рубашка без галстука и черный пиджак. Бакли недавно вернулся в Нью-Йорк, чтобы возглавить новый журнал «Сцена» (Scene) издательства «Фэрчайльд», ныне не существующий, после работы в парижском бюро «Фэрчайльд» в качестве европейского редактора его ежедневной газеты о мужской одежде DNR. Он заметил Форда на показе мод Дэвида Кэмерона. Когда он увидел молодого темноволосого Форда, его сердце подпрыгнуло впервые за долгое время. Он задержался после шоу под предлогом, что ему нужно было взять интервью у некоторых розничных торговцев, – и оглядывался в поисках Форда, который словно испарился. Форд тоже заметил Бакли на показе мод.

– В какой-то момент я обернулся и увидел, что этот парень просто таращится на меня, – вспоминал Форд. Со своими льдисто-голубыми глазами, колючими волосами и сосредоточенным выражением лица Бакли выглядел одержимым. – Он напугал меня! – сказал Форд.

К изумлению Бакли, десять дней спустя он столкнулся лицом к лицу с самим Фордом на крыше здания «Фэрчайльд» на Западной 34-й улице, где тот руководил съемками для «Сцены». Из-за изнурительного темпа своей работы – он был редактором модной ежедневной газеты «Женская одежда на каждый день», а также редактором «Сцены» – Бакли прибежал на крышу в последнюю минуту. Кэти Хардвик послала Форда забрать кое-какую одежду, которую Бакли еще не закончил фотографировать. Как раз в тот момент, когда Бакли рассказывал арт-директору о том, что видел Форда на показе мод, сам Форд вышел на крышу, чтобы посмотреть, как там одежда.

Глаза Бакли расширились, и он сглотнул.

– Это он! – прошептал он арт-директору. – Парень, о котором я тебе рассказывал…

Бакли попытался беззаботно поприветствовать Форда и спросил, может ли он подождать с одеждой, объяснив, что он еще не закончил снимать ее. Форд согласился. Когда позже они вместе спустились на лифте вниз, Бакли – обычно остроумный и лощеный – обнаружил, что болтает без умолку.

– Он, должно быть, думал, что я полный идиот, – вспоминал Бакли. Форд так не думал.

– Это звучит так глупо, но я подумал, что он был милым, – сказал Форд позже. – И в нашем бизнесе редко можно найти настоящих людей с добрым сердцем.

На их первом свидании, в Альбукерке, в Ист-Сайде, ноябрьским вечером 1986 года, Бакли и Форд быстро погрузились в задушевный разговор, и на Бакли произвели впечатление целеустремленность Форда и его чувство миссии. Пока они потягивали напитки и жевали кесадильи с креветками за своим столиком среди шумной молодежи, Форд рассказал Бакли, чем именно он хотел бы заниматься через десять лет.

– Я хочу создать чисто спортивную одежду с европейским колоритом, более изысканную и современную, чем у Кельвина Кляйна, но с объемом продаж, как у Ральфа Лорена, – говорил Форд, пока Бакли слушал со смесью жалости и удивления. – Ральф Лорен – единственный дизайнер, который действительно создал целый мир, – серьезно объяснял Форд Бакли. – Вы точно знаете, как выглядят люди его типа, как выглядят их дома, на каких машинах они ездят, – и он делает все эти продукты для них. Я хочу сделать это по-своему!

Бакли откинулся на мягкое кожаное сиденье их кабинки и посмотрел на своего красивого нового друга.

«Он так молод, а уже хочет стать миллионером, – подумал он про себя. – Просто подожди, пока он не выйдет и не получит по зубам от сурового мира нью-йоркской моды», – подумал Бакли, одновременно и испытывая жалость к Форду, и надеясь, что молодой дизайнер сможет проявить себя несмотря ни на что.

Что-то проскользнуло между этими двумя мужчинами: один был сосредоточенным, амбициозным и неизвестным; другой стал известным человеком в городе благодаря своей работе на «Фэрчайльд» – он продолжал редактировать колонку сплетен в журнале «Глаз» (Eye), – но не утратил дружелюбия и не витал в облаках.

– Ричард был милым, умным и забавным, – скажет Форд. – В нем было все, что нужно.

Бакли и Форд съехались под Новый год. Это станет партнерством всей их жизни.

Бакли только что переехал в апартаменты площадью 65 квадратных метров на площади Святого Марка в Ист-Виллидж; Форд жил в апартаментах на углу Мэдисон и 28-й, которая примыкала к затрапезному отелю.

– Здание было очень красивым, как и квартира, но ночью можно было видеть, как люди в окнах напротив устраивают перестрелки; это было очень страшно, – вспоминал Форд.

– Мы договорились, что он переедет ко мне, – рассказывал Бакли.

Два года спустя в квартиру на площади Святого Марка также переехал гладкошерстный фокстерьер – подарок Форду от Бакли на день рождения.

– С самого начала Том хотел собаку, – вспоминал Бакли. – Я долго сопротивлялся, но в конце концов сдался.

Джон, как они назвали пса, стал их верным компаньоном и раскрепощенной моделью: ее они наряжали в парики и возмутительные наряды для полароидных фотографий, которые отправляли близким друзьям. Несмотря на прежнее сопротивление, Бакли так привязался к Джону, что часто казалось, будто дружелюбный пес был именно его питомцем.

Тем временем весной 1987 года Форд, разочарованный своей карьерой, ушел от Кэти Хардвик. Он мечтал получить работу у Кельвина Кляйна, лучшего производителя бесшовной спортивной одежды, которую Форд хотел разрабатывать. После девяти собеседований, два из которых были с самим Кельвином, Кляйн сказал Форду, что хочет нанять его для работы в женской дизайнерской студии. Форд был в восторге – пока не получил финансовое предложение, которое оказалось намного ниже его ожиданий. Форд попросил больше денег, и Кельвин сказал, что должен обсудить эту просьбу со своим деловым партнером Барри Шварцем. Форд несколько раз звонил, но не получил от Кляйна никакого ответа. Когда вскоре после этого дизайнер Марк Джейкобс попросил его поработать с ним в «Перри Эллис», Форд согласился. Однажды он пришел домой с работы и обнаружил на автоответчике сообщение от секретарши Кельвина Кляйна.

«Мистер Кляйн все еще очень интересуется вами, и он хочет убедиться, что вы не устроились на другую работу, а если вы собираетесь это сделать, не могли бы вы сначала позвонить ему», – говорилось в сообщении. Форд перезвонил, чтобы поблагодарить Кляйна и сказать, что он уже устроился на работу в «Перри Эллис».

Карьера Бакли сделала скачок в следующем году, когда он покинул «Фэрчайльд» в марте 1989 года, чтобы присоединиться к «Вэнити Фэйр» Тины Браун, но его восторг от новой работы быстро угас. В апреле у Бакли был диагностирован рак. После того как то, что он считал острым тонзиллитом, не прошло после нескольких месяцев антибиотиков, посевов из зева на микрофлору и поездки в жаркий Пуэрто-Рико, Бакли, наконец, обратился в больницу Сейнт Люкс Рузвельт для биопсии, думая, что ему предстоит незначительная процедура. Когда он отошел от наркоза, хирург сказал ему, что у него рак, что на следующей неделе ему предстоит еще одна операция и что его шансы выжить составляют 35 процентов.

Бакли болезненно сглотнул, покачал головой и сказал: «Нет! Нет! Нет! Я хочу домой! Я хочу к своей собаке и на свою собственную кровать!» Форд поехал в больницу и отвез Бакли домой, а потом сел на телефон. Из картотеки Бакли он вытащил несколько имен влиятельных жителей Нью-Йорка, которые, как он знал, активно занимались сбором средств для института исследований рака «Мемориал Слоан-Кеттеринг». Через двадцать минут Форд договорился встретиться через два дня с ведущим хирургом и рентгенологом. Затем Бакли перенес еще одну операцию и прошел через месяцы болезненного облучения. Форд каждый день звонил семье Бакли, чтобы сообщить им о его состоянии.

Когда врачи Бакли сказали ему, что, похоже, он выиграл свою битву против рака, но что ему следует вести менее напряженную жизнь, Бакли и Форд обратили свои взоры на Европу. Форд считал, что дизайнер, работающий в Нью-Йорке, может добиться успеха в Соединенных Штатах, но успешный дизайнер в Европе может добиться мирового признания. Бакли думал, что сможет получить хорошую писательскую работу, которая будет сопряжена с меньшим напряжением, чем нынешняя. В начале лета 1990 года они профинансировали поездку в Европу из собственного кармана и начали ходить на собеседования. Форд уже позвонил своему другу Ричарду Ламбертсону во время предыдущей поездки в Милан и поужинал с ним и Доун Мелло. Там Ламбертсон убедил Мелло подумать о Форде как о дизайнере женской одежды «Гуччи», но она покачала головой. Ее политика была: «никаких друзей». Тем временем, благодаря своим контактам в области моды, Бакли организовал для Форда встречи практически со всеми ведущими дизайнерскими домами Милана. После роскошного обеда с Донателлой Версаче и встреч с Габриэллой Форте у Джорджо Армани и Карлой Фенди (которая встречалась с Фордом в Нью-Йорке и была впечатлена его талантом), у Форда все еще не было предложения о работе. Они снова пообедали с Доун Мелло, которая на этот раз согласилась дать Форду пробный проект. После обеда Форд и Бакли отправились в самый эксклюзивный цветочный магазин Милана и послали ей огромный букет, какой присылают только итальянцы, с огромным количеством гипсофил.

– Мы были в ужасе, когда увидели все эти гипсофилы, и потребовали вытащить все это! – вспоминал Бакли.

– Доун к тому моменту видела всех миланских претендентов, – сказал Бакли. – Все молодые дизайнеры хотели изобрести юбку заново. Том уже знал, что юбку нельзя изобрести заново. Ключ в том, какую юбку и в какое время вы делаете.

Мелло так понравился проект, который Форд сделал для нее, что она согласилась нарушить свои собственные правила и нанять его.

– Я просто почувствовала, что он может сделать все, что угодно, – сказала Мелло позже.

Форд переехал в Милан в сентябре 1990 года, и Бакли присоединился к нему в октябре в качестве нового европейского редактора журнала «Мирабелла».

Первые несколько дней они жили в стильных, хотя и тесных помещениях в шикарной резиденции на Виа Санто Спирито, расположенной в золотом торговом треугольнике Милана. Помещение было размером со шкаф, но тем не менее было полностью оборудовано кухонным уголком и роскошными вещами, такими как простыни Фретте и кастрюли и сковородки Алесси. Бакли с Фордом едва могли развернуться между восемью огромными чемоданами. Через несколько дней они нашли приятную квартиру на Виа Орти на юго-востоке Милана с большой, увитой глицинией террасой, где к ним присоединился Джон. Они обставили свой новый дом смесью из старых вещей, привезенных из Нью-Йорка, и новых, которые они с удовольствием собирали в Европе, включая сундук Бидермейера, два кресла Карла X и узорчатую драпировку.

Жизнь Форда и Бакли в Милане вскоре вошла в нормальное русло. Они подружились с другими молодыми помощниками из команды дизайнеров «Гуччи», которая вскоре стала сплоченной группой. Вместе они узнали обо всех нюансах жизни в Милане – о еде, модных вечеринках, лыжных выходных в Альпах, долгих часах, унылой погоде.

– Все чувствовали себя немного не в своей тарелке, – вспоминал Дэвид Бамбер, дизайнер трикотажа. – Милан сильно отличался от Нью-Йорка.

Форд и Бакли привезли мультисистемный видеомагнитофон, а позже потратились на спутниковую тарелку. Когда они не ужинали с друзьями и коллегами, то оставались дома и смотрели старые фильмы на английском языке. В Милане еще не открылся Блокбастер Видео, но Бакли привозил стопку видеокассет каждый раз, когда возвращался из Нью-Йорка, куда он часто ездил для лечения. Они снова и снова смотрели свои любимые фильмы. Позже Форд целенаправленно использовал эту привычку, чтобы сосредоточиться на настроении, которое он хотел выразить в коллекции.

Квартира Форда и Бакли стала местом встреч их новых друзей в Милане, каждый из которых был так или иначе связан со сферой моды и дизайна. Небольшая группа собиралась на террасе на Виа Орти за домашними блюдами, которые готовил Бакли, и Форд часто приглашал свою команду дизайнеров на вечерние рабочие сессии.

– Мы должны были сделать нечто среднее между «Кельвин Кляйн» и «Тимберленд», – вспоминал Дэвид Бамбер, который также ездил в Шотландию, чтобы разработать кашемировую линейку для «Гуччи», заказав классические кашемировые свитера всех цветов радуги.

Американцы оказались ключевыми фигурами для будущего «Гуччи». Доун Мелло вышла далеко за рамки воскрешения давно утраченных разработок «Гуччи» и деталей ручной работы для аксессуаров высокого стиля. Она привлекла внимание главных модных журналов, способствовала переходу компании на массовую одежду и заполучила молодых дизайнеров-новаторов, которые убедили сомневающихся в том, что дизайнерская одежда – действительно прерогатива «Гуччи». Среди дизайнеров Том Форд, конечно, был звездой. Разработанные им туфли на шпильках, элегантные костюмы и модные сумки возродили былую славу и богатство «Гуччи». Помимо своего таланта, Мелло и Форд предложили «Гуччи» еще кое-что, имеющее решающее значение для успеха, – способность выдержать грядущие бури.

Глава 12. Расставание

Утром 22 января 1990 года яркое солнце согревало холодный воздух, когда скорбящие, закутавшись в меха и зимние пальто, толпились в церкви Санта-Кьяра на Виа делла Камиллуччиа в Риме, чтобы воздать последние почести Альдо Гуччи. Его смерть потрясла многих его друзей и знакомых. Будучи активным и энергичным до самого конца, Альдо выглядел намного моложе своих восьмидесяти четырех лет. Мало кто осознавал, сколько ему на самом деле, и лишь немногие знали, что он проходил курс лечения от рака простаты. С того апрельского дня в Женеве, когда его вынудили продать акции «Гуччи», еще не прошло и года.

Альдо развелся с Олвен в декабре 1984 года, спустя много лет после того, как их брак перестал быть счастливым. Хотя они уже не жили вместе, он навещал ее, когда бывал в Риме, поселяясь на вилле, которую он построил на Виа делла Камиллуччиа, и покидая ее так легко и свободно, как будто это был его собственный дом. Его просьба о разводе потрясла Олвен, которая все еще была слаба после перенесенного в 1978 году приступа тромбоза. Она пыталась отстоять свои законные права, хотя никогда не мешала Альдо делать то, что он хотел. Он же был верен своему стилю и жил, где ему нравилось и с кем ему нравилось – даже женился на Бруне в Соединенных Штатах.

Альдо спокойно провел рождественские каникулы в Риме с Бруной и их дочерью Патрицией, но заболел гриппом, который все больше обострялся. В тот четверг вечером он тихо впал в кому, а в пятницу его сердце перестало биться.

В церкви Джорджо, Роберто, Паоло и их семьи заняли места на передних скамьях возле гроба Альдо. Маурицио прилетел из Милана вместе с Андреа Моранте. Когда они вошли в церковь, Моранте остался у задней стены, деликатно решив не докучать семье в такой момент, в то время как Маурицио прошел вперед, чтобы встать с краю в одиночестве.

У противоположной стены, чуть в стороне, стояли Бруна и Патриция, не уверенные, где им надлежит находиться во время церемонии, пока Джорджо не поприветствовал их и не проводил к скамье своей семьи. Роберто сопровождал свою пожилую хрупкую мать, Олвен, и стоял рядом с ней, словно стараясь защитить. Вскоре после этого она была госпитализирована в римскую клинику из-за ухудшения здоровья. Даже после смерти неугомонный Альдо продолжил разжигать споры: он оставил свое американское поместье стоимостью около 30 миллионов долларов Бруне и Патриции. Это решение было оспорено Олвен и двумя из их трех сыновей, Паоло и Роберто, хотя позже семьи пришли к мировому соглашению.

Когда Маурицио стоял один в холодной церкви, он смотрел на свои сцепленные руки и то слушал слова священника, то погружался в собственные мысли. Он представил, как Альдо взбегает по лестнице своего офиса на Виа Кондотти, перепрыгивая через две ступеньки, направо и налево выкрикивая приказы продавцам, или собирает вокруг себя толпу в нью-йоркском магазине, подписывая рождественские подарки. Он мысленно слушал, как голос Альдо повторяет старую поговорку о семейных связях: «Моя семья – это поезд, а я – локомотив. Локомотив без поезда – ничто. Ну а поезд без локомотива не движется». Маурицио улыбнулся. Пока скорбящие вокруг него переступали с ноги на ногу и утирали глаза влажными салфетками, Маурицио расцепил руки, затем сжал и разжал кулаки, словно пытаясь согреть их.

«Теперь я должен быть и локомотивом, и поездом, – сказал он себе. – И я должен снова собрать Гуччи под одной крышей». – Он повторял свою личную мантру снова и снова: «Есть только один Гуччи, есть только один Гуччи». «Инвесткорп» сослужила ему хорошую службу, помогая положить конец семейной борьбе за власть, но сейчас пришло время сделать то, о чем он так долго мечтал, – объединить две половины компании. Он знал, что Альдо, несмотря на их разногласия, хотел бы этого. Только он, Маурицио, мог обеспечить преемственность в «Гуччи» – он был связующим звеном между прошлым и будущим. В декабре Маурицио сказал Немиру Кирдару, что хочет выкупить оставшиеся 50 процентов акций «Гуччи» у «Инвесткорп», и Кирдар согласился. Маурицио хотел провести реструктуризацию сам – он надеялся осуществить свою мечту без вмешательства партнеров.

После службы Маурицио задержался, чтобы поприветствовать своих родственников и многих давних сотрудников «Гуччи», которые присутствовали на похоронах. Джорджо, Роберто и Паоло встретили его холодно. Они никогда не простят Маурицио того, что он захватил «Гуччи» и унизил их отца. Маурицио стал удобным козлом отпущения за то глубокое чувство потери, которое они испытывали. Увидев его на похоронах Альдо в привычном сером двубортном костюме и в сопровождении Андреа Моранте – человека, который выкупил их всех, – они не особенно обрадовались. По дороге во Флоренцию на похороны Альдо Маурицио повторил себе обещание, что сделает все, что в его силах, чтобы вернуть компанию.

Маурицио успешно договорился о покупке у «Инвесткорп» пятидесятипроцентной доли акций «Гуччи» за 350 миллионов долларов. В том же январе на ежегодном заседании правления «Инвесткорп» в Бахрейне Немир Кирдар выступил перед своими коллегами и объявил не только о том, что компания согласилась продать Маурицио свою долю, но и о том, что она сделает все, чтобы помочь ему привлечь финансирование для этой цели.

– У нас нет более важного проекта, чем помочь Маурицио получить финансирование, чтобы выкупить у нас акции, – сказал Кирдар, оглядывая свою команду. – Мы сыграли свою роль, мы собрали акции, теперь имя Маурицио Гуччи на двери, мы должны позволить ему забрать компанию и идти своим путем.

Боб Глейзер, один из топ-менеджеров «Инвесткорп», возразил Кирдару, что продавец обычно не ищет финансирование для покупателя. Он также отметил, что у Маурицио не было инструментов, чтобы представить бизнес «Гуччи» банковскому сообществу так, чтобы они его поняли. Глейзер, который не участвовал в приобретении первоначальных 50 процентов, решил изучить файлы «Инвесткорп» о «Гуччи» в поисках информации.

– Я был потрясен тем, что у нас не было даже базового уровня финансовой информации и справочных данных о «Гуччи», к которым мы привыкли обращаться, прежде чем делать первоначальные инвестиции, – вспоминал Глейзер. Он поручил эту работу Рику Свенсону, который тесно сотрудничал с Маурицио; его миссия состояла в том, чтобы исследовать ситуацию и составить подробный документ, который описал бы бизнес «Гуччи» и его потенциал.

– Свенсон делал работу, которую должен был сделать Маурицио, бесплатно! – отмечал Глейзер.

Свенсон быстро обнаружил, что эту задачу не так-то просто выполнить. Он изо всех сил пытался изобразить компании «Гуччи» в Италии, Соединенных Штатах, Англии и Японии как единое целое, хотя на самом деле каждая из них функционировала независимо.

– Я должен был взять эту разрозненную группу компаний без единого менеджмента и с видением бизнеса, которое только начинало формироваться, и объединить ее в одно целое, представив финансовый план, который могли бы понять банкиры. На самом деле всего этого попросту не существовало, – говорил Свенсон.

«Гуччи» постоянно развивалась в рамках программы реструктуризации Маурицио, и Свенсон изо всех сил старался учесть все изменения. Маурицио сократил бизнес по производству холщовой ткани, обновил продукт и закрыл магазины, которые не соответствовали его новым стандартам. Он купил виллу Беллозгуардо и говорил о продаже какой-то недвижимости в Нью-Йорке, чтобы привлечь новые деньги. Как бы то ни было, «Инвесткорп» предоставила ему полную свободу действий.

– Джинна выпустили из бутылки, – рассказывал Свенсон. – Мы владели пятьюдесятью процентами, но не могли контролировать то, что он делал.

Свенсон прилетел в Милан и засел вместе с Маурицио за маркерную доску в конференц-зале, и вместе они набросали структуру управления. У Маурицио была продумана современная система корпоративного управления, включая позиции в области стратегии и планирования, финансов и бухгалтерского учета, лицензирования и дистрибуции, производства, технологий, управления персоналом, имиджа и коммуникаций.

– После этого нам оставалось все подсчитать, – говорил Свенсон. – Маурицио даже не думал прикидывать, во сколько обойдутся все эти новые должности.

Эта цифра, включая элегантную новую штаб-квартиру Пьяцца Сан-Феделе, составила более 30 миллионов долларов – огромные дополнительные расходы, особенно с учетом резкого сокращения в продукции и дистрибуции. План Маурицио привел Свенсона в ужас.

– Маурицио, в этом регионе «Гуччи» заработала 110 миллионов долларов в прошлом году, – сказал он, указывая на свои графики.

– Хорошо, – ответил Маурицио, откинувшись на спинку стула и прищурив глаза в притворной сосредоточенности. – Сто двадцать пять, сто пятьдесят, сто восемьдесят пять.

Свенсон непонимающе посмотрел на него.

– Что вы имеете в виду?

– Это перспективная оценка, не так ли? – спросил Маурицио, деловито глядя на Свенсона.

– Ах, вы имеете в виду проценты? – уточнил Свенсон, пытаясь, как и пристало бухгалтеру, следовать логике Маурицио.

– О, нет, нет, нет, проценты не имеют значения, – сказал Маурицио, махнув рукой и прищелкнув языком. – Сто двадцать пять, сто пятьде… нет, пусть будет сто шестьдесят…

Свенсон собрал свои документы и вылетел в Лондон, где излил свое разочарование Эли Халлаку, финансовому директору «Инвесткорп», и Бобу Глейзеру, жесткому, твердо стоящему на ногах рыжебородому банкиру, которого Кирдар также попросил обсудить условия сделки с Маурицио.

– Боб, – сказал Кирдар, – в этом деле я могу доверять только тебе. Ты единственный, кто не попадется на уловки Маурицио!

Глейзер был членом сплоченной команды, которую Кирдар завербовал в ходе операции Чейза на Ближнем Востоке. Он был умным, здравомыслящим, прямолинейным человеком, который знал, как добиться своего.

Свенсон попытался объяснить свою дилемму двум руководителям «Инвесткорп».

– Я пытаюсь написать этот отчет для Маурицио и в то же время сделать его как можно более легким, защищенным от рисков и удобоваримым для банкиров, – пожаловался он. – И пока я это делаю, ситуация продолжает развиваться, да еще и Маурицио берет с потолка прогнозы по продажам!

Глейзер и Халлак переглянулись и покачали головами. Ни на одного из них не произвела впечатления деловая хватка Маурицио, и оба сомневались, что он сможет справиться с реструктуризацией в одиночку.

Глейзер опасался, что Маурицио слишком быстро переориентировался, сократив продажи и увеличив расходы.

– «Инвесткорп» никогда не подписывала финансовое положение плана Маурицио для «Гуччи», – вспоминал Глейзер. – Это было просто принципиальной договоренностью – Маурицио представил свой план, и Кирдар сказал, что ему все нравится.

Свенсон наконец закончил свой отчет – массивный документ объемом около трехсот страниц, включающий историю компании, генеалогические древа, подробные информационные бюллетени, списки активов, магазинов и лицензий. «Зеленая книга», как Свенсон и его коллеги прозвали подробный информационный меморандум, также включала в себя прогнозы – временное снижение продаж и операционных показателей от сокращения числа изделий и магазинов. Затем кривая вернулась наверх, поскольку продажи должны были улучшиться.

«Инвесткорп» помогла Маурицио продать свое предложение банкам, выбрав организации, разослав меморандумы и представив Маурицио банкирам.

Ни один из крупных международных или итальянских банков не стал бы финансировать бизнес-план Маурицио. Один за другим более двадцати пяти финансовых учреждений дали отказ.

– Не сработало, – рассказывал Свенсон. – Дела у компании шли не очень хорошо, показатели падали. Мы рассказывали замечательные истории, и все банкиры любили Маурицио, и это было замечательное видение, но, копнув глубже и посмотрев на цифры, банкиры могли видеть, что все развалилось, – хотя Маурицио всегда мог найти несколько замечательных анекдотов. Послушать его, так бизнес не только шел успешно, но и превосходил ожидания! Маурицио был похож на Скарлетт О’Хара в «Унесенных ветром» – назавтра всегда был новый день, – говорил Свенсон.

– Он действительно чувствовал, что если не сможет получить финансирование сегодня, то получит его завтра; если он сможет прожить еще один день, он победит.

Тем временем Глейзер потратил месяцы, пытаясь договориться с Маурицио и пройдя через три отдельных полноценных раунда переговоров по контракту, в которых участвовали команды юристов и фигурировали килограммы документов. У Глейзера возникло ощущение, что Маурицио ловко водит его за нос, – возможно, пытаясь занять и отвлечь, пока ищет финансирование.

К лету 1990 года даже Маурицио стало ясно, что никакого финансирования не будет. Он и «Инвесткорп» снова изменили курс и договорились двигаться дальше как партнеры, держащие по 50 процентов акций, в соответствии с принципами, которые они заложили тремя годами ранее в сэддлском соглашении. Для этого Маурицио сообщил «Инвесткорп», что хочет объединить все операционные компании «Гуччи» по всему миру в единую холдинговую компанию – гигантский шаг в модернизации корпоративной структуры бизнеса «Гуччи». Кирдар одобрил идею и поручил ее исполнение Бобу Глейзеру. Глейзер согласился сделать это при одном условии: чтобы оба партнера установили рабочий набор правил о том, как они будут управлять компанией и интересами каждого акционера. Изучив действия Маурицио за годы, прошедшие с тех пор, как «Инвесткорп» вложила свои средства в «Гуччи», Глейзер хотел убедиться, что банковско-инвестиционная компания непосредственно влияет на управление бизнесом.

Процесс разработки четкой, действенной организационной структуры взаимодействия между Маурицио Гуччи и «Инвесткорп» серьезно осложнил их отношения.

– Доверие – это одно, но мы должны были объяснить, как мы собираемся защитить свои инвестиции, если однажды не сможем встретиться с глазу на глаз. Вот с чего начался конфликт, – рассказывал Кирдар. – Это стало юридическим кошмаром. Маурицио всегда был под прицелом, в его жизни не было никого, кому он мог бы доверять. И вот теперь та комфортная ситуация, которая сложилась в его отношениях с «Инвесткорп», превращалась в очередной кошмар из-за людей, которые, как он опасался, хотели его использовать.

Периодически разногласия между юристами с обеих сторон становились настолько острыми, что Маурицио объявлял тайм-аут и просил Кирдара о личной встрече. Он ехал в Лондон, удрученный возникшими противоречиями, и они садились в мягкие кресла у камина и беседовали.

– Скажи мне, Маурицио, в чем проблема? – говорил Кирдар, и его зеленые глаза благосклонно улыбались гостю.

– Немир, они слишком суровы, – говорил Маурицио, качая головой.

– Мы ни в коем случае не пытаемся проявить суровость, – заверял его Кирдар. – Если это слишком сурово, давай сделаем по-другому. Я не пытаюсь атаковать или обманывать тебя, как и мои адвокаты. Они просто делают свою работу.

И Маурицио уходил, успокоенный, до следующего конфликта. Однако к тому времени, когда весь процесс был завершен, Маурицио ненавидел Боба Глейзера и не доверял ему, Он прозвал его «рыжебородым дьяволом» и «мистером Что-если?».

– Мне пришлось играть роль жесткого парня, – признавался позже Глейзер. – Эту роль я сыграл достаточно хорошо, и Маурицио она совсем не понравилась. Я был первым человеком в «Инвесткорп», который сказал ему, что он не может получить то, что хочет. Мой опыт общения с Маурицио говорил, что сначала он пытается очаровать тебя. Если этого не происходило, он переходил к запугиванию. Если и это не удавалось, он просто отступал.

Аллан Таттл, верный своему обещанию Родольфо, продолжал лично представлять интересы Маурицио и в сделках с «Инвесткорп» всегда защищал интересы клиента на самой линии огня. Таттл был педантичным, настойчивым защитником Маурицио – настолько, что раздраженный Глейзер в конце концов заставил Маурицио отказаться от его услуг.

– Я знал, что Таттл чертовски хорошо работает на Маурицио, но я также понял, что никогда не заключу сделку, пока он будет рядом. С меня было достаточно! Я сказал Маурицио, что не пойду на другую встречу, если Таттл будет присутствовать на ней, и что ему лучше найти другого адвоката!

Боясь сорвать сделку, Маурицио неохотно согласился и нанял другого адвоката. В результате «Инвесткорп» отстояла несколько ключевых пунктов в соглашении, которое в конечном счете составило около двухсот страниц, что серьезно влияло на будущее компании. Помимо прочего, соглашение запрещало Маурицио выставлять всю или часть своей 50-процентной доли в «Гуччи» в качестве залога для финансирования, хотя сама «Инвесткорп» могла сделать это, если бы захотела.

– Мы были финансовым учреждением. Займы и кредитование были частью нашего бизнеса, – сказал Глейзер. – Но мы не могли рисковать тем, что Маурицио может использовать акции в качестве залога, оказаться не в состоянии вернуть кредит и оставить нас с новым партнером. На этом настоял Немир Кирдар.

В последнюю минуту Таттла попросили пересмотреть соглашение на предмет соответствия законодательству Нью-Йорка, и он был поражен, в частности, ограничениями, которые оно накладывало на использование Маурицио его акций.

– Маурицио, они связали тебя по рукам и ногам! – сказал Таттл, который в последнюю минуту попытался внести некоторые изменения, которые дали бы Маурицио немного больше свободы.

– Он был богатым человеком, но у него не было денег, – позже говорил Таттл.

Глейзер пошел еще дальше. После изнурительного процесса разработки новой концепции делового партнерства между «Инвесткорп» и Маурицио Гуччи он встал на собрании «Инвесткорп» в Лондоне и заявил, что Маурицио либо некомпетентный менеджер, либо мошенник, либо и то и другое. По залу пробежал ропот руководителей «Инвесткорп», большинство из которых были очарованы Маурицио, и Глейзер словно сказал им, что король – голый. Пронзительные зеленые глаза Немира сузились от гнева.

– Ты не имеешь права так говорить о Маурицио! – вскричал он. – Мы пытаемся ему помочь!

– Прошу прощения, если мое мнение не совпадает с вашим, – сказал Глейзер. – Это всего лишь мнение. Я ничего не могу доказать, но у компании нет причин нести такие убытки, какие она несет сейчас! Я думаю, что это подозрительно, и я хочу нанять независимую аудиторскую фирму, чтобы просмотреть бухгалтерские книги от начала до конца!

Боб Глейзер к тому времени был готов вернуться в Соединенные Штаты после выполнения задач в «Гуччи», порученных ему Кирдаром. Он предложил Кирдару заменить его в деле с «Гуччи», признавая, что его позиция вредит отношениям. Кирдар согласился и попросил задумчивого, мягкого банкира по имени Уильям Фланц, которого он недавно нанял, взять на себя это дело. Той осенью Фланц несколько раз приезжал в Милан и начал следить за тем, что происходит в «Гуччи».

Тем временем Андреа Моранте нашел себе место в штаб-квартире «Гуччи» в Милане в качестве главного исполнительного директора, хотя официально его на эту должность не назначали. Он помог Маурицио нанять новую команду, проанализировал цены по всему миру и взял под единоличный контроль бизнес «Гуччи» в Японии, подвинув давнего партнера Тёитиро Мотояму. Будучи в душе инвестиционным банкиром, Моранте начал работать над проектом, который, как он надеялся, решит все проблемы. Он заключил соглашение с Анри Ракамье, бывшим председателем правления «Луи Виттон». Ракамье создал свою собственную группу Оркофи и собирался с ее помощью объединить компании, которые торгуют предметами роскоши и, как он надеялся, однажды составят конкуренцию транснациональной компании «Моэт Хенесси Луи Виттон» (LVMH). Моранте чувствовал, что Ракамье станет сильным партнером для Маурицио и сможет помочь развитию бизнеса «Гуччи» на Дальнем Востоке, где Ракамье добился значительных успехов с «Луи Виттон». Моранте планировал сделку, которая, наконец, даст Маурицио контроль над «Гуччи» с 51 процентом акций, привлечет Ракамье 40 процентами и правом голоса в совете директоров, оставит «Инвесткорп» с символическим присутствием 7 или 8 процентов, а остальное отдаст топ-менеджменту, а именно самому Моранте.

– Эта сделка помогла бы Маурицио получить контроль, дала бы «Инвесткорп» элегантный выход и стала бы одним из главных достижений в моей карьере, – сказал Моранте.

Маурицио был в восторге. Они вдвоем часами анализировали и обсуждали эту возможность, которая стала бы одним из первых стратегических альянсов между итальянской и французской компаниями в сфере предметов роскоши. До этого французская индустрия роскоши рассматривала итальянские фирмы в первую очередь как поставщиков или второсортных конкурентов.

Осенью 1990 года, когда Моранте разрабатывал это предложение, Маурицио пригласил его вместе со своим другом Тото Руссо на борт «Креола» для участия в «Ниуларж» (Nioularge) – ежегодной регате исторических парусников в Сен-Тропе. Регата была морским светским раутом высшего уровня, который не могли пропустить богатейшие бизнесмены Европы. Для владельцев парусников, которые зимовали на своих мегаяхтах в Антибе и других тепловодных средиземноморских портах, «Ниуларж» эффектно завершала летний сезон регат. В ней принимали участие все ведущие французские и итальянские дельцы, в том числе Рауль Гардини на «Иль Моро ди Венеция», который участвовал в Кубке Америки. Джанни Аньелли, лихой председатель итальянского автоконцерна «Фиат», неизменно появлялся, чтобы следить за гонкой с борта любой лодки, которая у него была в то время, но редко участвовал в самой регате. Приглашение Моранте было важным символичным событием и должно было произвести определенное впечатление, ведь только самые близкие и доверенные друзья Маурицио получали приглашение ступить на борт «Креола». Моранте был очень доволен тем, что Маурицио ввел его в свое ближайшее окружение.

– Идея этого уикенда состояла в том, чтобы хорошо провести время и наряду с этим вместе поразмышлять в приятной обстановке обо всем происходящем, – вспоминал Моранте.

Маурицио зафрахтовал небольшой самолет, чтобы в пятницу днем доставить их из Милана в Ниццу, где они сели на вертолет до Сен-Тропе, несмотря на то что на горизонте сгущались темные грозовые тучи. Вертолет болтался на ветру среди облаков, которые быстро окутывали маленький портовый городок, из-за чего пассажиры пережили несколько неприятных минут. С облегчением приземлившись на небольшой вертолетной площадке в центре Сен-Тропе, трое мужчин подошли к причалу, где их ждал тендер[38] из красного дерева, а вдали вырисовывался трехмачтовый силуэт «Креола». Парусник длиной более 60 метров был слишком большим, чтобы войти в порт, и стоял на якоре у входа в небольшой залив Сен-Тропе.

Трое мужчин беззаботно болтали о погоде, судне и предстоящих выходных. Маурицио рассказал о своих злоключениях, связанных с ремонтом «Креола», – с того дня, как он уволил архитектора, нанятого Патрицией, до того дня летом 1986 года, когда скрипучая шхуна была пришвартована на верфи в Специи. Когда Паоло начал обвинять Маурицио в том, что судно было приобретено незаконно, тот испугался, что власти могут попытаться конфисковать яхту его мечты. Однажды утром он приказал капитану сняться с якоря, поднять паруса и покинуть гавань с плотниками на борту под видом пробного рейса. «Креол» причалил на Мальте, чтобы высадить озадаченных рабочих, после чего отбыл в испанский порт Пальма-де-Майорка, который стал его новым домом. Маурицио описал Моранте свои неоценимые усилия по восстановлению былой славы парусника и оснащению его всеми доступными современными технологиями. Тото Руссо помог Маурицио отделать помещения в его излюбленном роскошном старомодном стиле – и все это по впечатляющим ценам. Ремонт только одной из кают обошелся в 970 тысяч долларов. «Креол» действительно стал одной из самых красивых яхт в мире, но заплатить за это пришлось намного больше, чем Маурицио мог себе представить.

Мужчины помчались к яхте на тендере, замолчав, когда внушительная темная громада великолепной шхуны нависла над ними.

Они поднялись на борт, поздоровались со шкипером, улыбчивым англичанином по имени Джон Бардон, и по корабельной традиции отдали честь флагу. Затем Маурицио устроил Моранте небольшую экскурсию. Он превратил бывшую каюту Ставроса Ниархоса в роскошную гостиную с картинами, мраморным столом и ультрасовременной аудиосистемой. Под палубой на корме расположились четыре двухместные каюты, каждая из которых была обшита панелями из различных ценных пород дерева – тика, красного дерева, кедра и шиповника – и украшена восточными картинами; в каждой была собственная ванная комната c роскошными полотенцами и туалетными принадлежностями, изготовленными специально для «Креола». Напротив главной каюты Маурицио по правому борту находилась кают-компания с удобной, обитой тонкой тканью скамьей вдоль двух складных деревянных столов, которые можно было раздвинуть, чтобы усадить за них двенадцать человек, или сложить, чтобы образовать два журнальных столика поменьше. Бар, техническое помещение, прачечная и каюты экипажа находились на одной палубе в носовой части корабля, а камбуз и машинное отделение располагались глубоко внизу.

Маурицио выдал Моранте и Руссо по комплекту специально заказанной для них формы, состоящему из белой толстовки и брюк с эмблемой «Креола» – парой переплетенных мифологических морских коньков с головами единорогов. Затем Маурицио бросился на поиски Бардона, чтобы выведать у него последние морские сплетни. Моранте послушно переоделся в форму, предоставленную Маурицио, и отправился на поиски Тото, которого он нашел в гостиной, куда снизу доносился голос Маурицио, весело болтающего и смеющегося с Бардоном.

Руссо провел Моранте по комнате, указывая на идеально подогнанный буазери[39], изящные медные светильники в форме прыгающих рыб, которые были вручную скопированы со старинного оригинала, и стол из розового мрамора с бронзовым основанием в виде переплетенных морских коньков (тоже хорошо сделанная копия). Затем, с бокалами в руках, двое мужчин плюхнулись друг против друга на два кожаных дивана – один кремового цвета, другой серый, – два самых ценных предмета в коллекции Маурицио, сделанные из натуральной акульей кожи. Руссо указал на мягкий серо-голубой блеск на стенах за их головами и вздернул темные брови.

– Шкура скатов, привезенная из Японии! – с чувством произнес он. Идея Маурицио, объяснил он, состояла в том, чтобы создать изысканный морской декор, не прибегая к китчевым мотивам из раковин и лодок.

– Впечатляет, очень впечатляет, – пробормотал Моранте, глядя на картину на стене напротив него, изображающую пейзаж с закатом над устьем Нила, залитый мерцающим светом.

Руссо понял, что Моранте, хотя и выражал восхищение, был чем-то озабочен. Недавно они слегка повздорили, когда Моранте начал критиковать астрономические счета Руссо за реконструкцию магазинов «Гуччи». Руссо, который преуспел из-за легкомысленного отношения Маурицио к деньгам, пытался оценить менеджера, чье растущее влияние на Маурицио беспокоило его.

– Андреа, скажи мне… Как на самом деле идут дела в «Гуччи»? – испытующе спросил его Руссо.

– Не очень хорошо, Тото, – серьезно ответил Моранте, ставя бокал.

– Расскажи поподробнее, – попросил Тото.

– Ну, сейчас трудное время, рынок падает, идеи Маурицио великолепны, у него правильный взгляд на «Гуччи», но ему действительно нужен кто-то, кто поможет ему справиться с этим. Ему нужно делегировать полномочия, иначе все будет только хуже, – сказал Моранте, сжимая губы под щетинистыми усами с проседью, и его лоб нахмурился.

– Именно этого я и боялся, Андреа, – сказал Руссо.

– Меня беспокоит то, что он, похоже, не понимает, что происходит, – сказал Моранте. – Я имею в виду, что он видит все цифры, он все знает, но почему-то словно не замечает всего этого.

– Ты знаешь, Андреа, мы его единственные друзья, все остальные хотят что-то от него получить, – сказал Руссо. – Мы обязаны сказать ему об этом. Мы должны поговорить с ним… ты должен сказать ему… он доверяет тебе.

– Не знаю, Тото, – сказал Моранте, качая головой. – Он может неправильно это понять. Ты знаешь, как он относится к «Гуччи». Он считает, что должен доказать всем, что может сделать все сам.

Несмотря на свои опасения, Моранте пообещал Руссо, что поговорит с Маурицио о его проблемах. Они договорились подождать до вечера воскресенья, чтобы не портить выходные. Моранте надеялся, что непринужденная и красивая обстановка сделает Маурицио более открытым для того, что собирался сказать Моранте.

В этот момент Маурицио, радостно улыбаясь, взбежал по трапу и вошел в каюту, чтобы пригласить их отобедать внизу, в кают-компании. Кок приготовил свое фирменное блюдо, одно из любимых блюд Маурицио, spaghetti al riccio di mare, или спагетти с морским ежом, а затем нежную рыбу, приготовленную на гриле. Маурицио заполнил судовые холодильники ящиками сухого белого «Монраше» – винные эксперты называли его лучшим белым бургундским: сорт, который ему особенно нравился. После ужина они все расположились в гостиной, выпили еще «Монраше» и послушали музыку. Маурицио снова и снова ставил популярный хит того времени Mi Manchi («Я скучаю по тебе»), слушая знойный голос итальянской поп-певицы Анны Оксы и думая о Шери, с которой он расстался незадолго до этого.

После нескольких лет встреч Шери спросила Маурицио о его намерениях в отношении ее. Ей хотелось бы построить с ним что-то более прочное, возможно, даже создать семью. Он должен был признаться себе и Шери, что он не тот мужчина, который ей нужен. У него уже была семья, пусть и не живущая вместе, и он надеялся когда-нибудь воссоединиться со своими дочерьми. Он также был настолько погружен в перезапуск «Гуччи», что у него оставалось мало времени для личной жизни. Он отпустил Шери, хотя и скучал по нежности, теплу и непринужденности, которые испытывал при общении с ней.

К утру облака рассеялись, и пассажиры «Креола» проснулись под ясным небом и свежим ветерком, обещавшим захватывающую регату. Мужчины надели фирменные ветровки и поднялись на крышу рубки, откуда они могли наблюдать за каждым маневром, не мешая матросам. Члены экипажа суетились, готовя канаты и паруса к гонке, и, когда они подняли тяжелый якорь, «Креол» плавно двинулся вперед, как только паруса поймали ветер. Бардон, по старинке отдавая команды свистком, заставил экипаж сделать нескольких пробных крутых поворотов.

Мужчины подняли головы, когда к ним внезапно приблизился голубой 30-метровый шлюп. За рулем стоял загорелый мужчина с копной белоснежных волос. Лодка была очень битая, и этот человек был не кто иной, как Джанни Аньелли, тогдашний президент «Фиата», прозванный неофициальным королем Италии за его властность и стать. Элегантный, образованный человек, женатый на прекрасной Марелле Караччоло, Аньелли пользовался всенародным уважением, которого удостаивались немногие – а возможно, и никто – из политических лидеров страны. Итальянская пресса называла Аньелли L’Avvocato, то есть «адвокатом».

Аньелли приказал одному из членов своей команды попросить разрешения подняться на борт. Он уже не в первый раз обращался с такой просьбой. Однажды, когда судно стояло в порту на ремонте, Маурицио увидел приближающегося Аньелли и, нырнув в одну из кают, попросил рабочего, находившегося на борту, сказать, что мистера Гуччи нет, и отклонить просьбу.

Маурицио еще раз передал Аньелли отрицательный ответ через одного из своих матросов, сказав, что ремонт на «Креоле» не завершен и что лодка не готова для посетителей. При этом Аньелли выполнил резкий маневр и приблизил свой «Экстра Бит» к борту «Креола», встревожив шкипера и команду шхуны и привлекая рой папарацци, которые метались туда-сюда по бурлящим бурунам ради фотографий этого противостояния.

– Аньелли давно хотел засвидетельствовать свое почтение этой великолепной яхте, – сказал Моранте, – но Маурицио всегда боялся, что Аньелли захочет купить ее у него, так же как он боялся, что Аньелли захочет купить его поместье в Санкт-Морице.

В воскресенье пассажиры «Креола» пропустили традиционную церемонию награждения и в тот же вечер поехали на автомобиле в город, наблюдая, как скопление желтых, оранжевых и розовых зданий, купающихся в сумерках, становится все ближе. Маурицио и его гости сменили форму «Креола» на отглаженные брюки цвета хаки и оксфордские рубашки на пуговицах с цветастыми кашемировыми свитерами, свободно наброшенными на плечи. Они прошли мимо рядов уличных художников и их мольбертов по живописным улицам Сен-Тропе к любимому ресторану Маурицио, известному своими рыбными блюдами, расположенному в глубине старого города. Они заняли столик, и официантка подала им воду и бутылку вина. Маурицио налил три стакана, пошутив по поводу эпизода с Аньелли, и заказал рыбу для всех. Руссо, сидевший слева от Маурицио, посмотрел через стол на Моранте и одними губами попросил его затронуть тему «Гуччи», но Моранте проигнорировал это и продолжил болтать с Маурицио. Во время первого блюда Руссо пнул Моранте под столом, давая ему знак приступить к делу. Наконец Моранте кивнул Руссо и откашлялся.

– Маурицио, есть кое-что, о чем мы с Тото хотели бы поговорить с тобой, – сказал Моранте, оглядываясь на Руссо в поисках поддержки.

Маурицио заметил серьезные нотки в голосе Моранте.

– Да, Андреа, в чем дело? – отозвался он, глядя на Руссо, как будто ожидая разъяснений, хотя Руссо молчал.

– Тебе не понравится то, что я тебе скажу, но я должен это сделать, так как считаю себя твоим настоящим другом. Пожалуйста, постарайся отнестись к этому серьезно ради нашей дружбы, – сказал Моранте. – У тебя так много достоинств, Маурицио, – начал Моранте своим ровным, звучным голосом. – Ты умен и очарователен, и никто не может так вдохновить людей изменениями в «Гуччи», как ты. У тебя целый набор прекрасных качеств, но… давай будем реалистами и признаем, не все люди – прирожденные менеджеры. Мы через многое прошли вместе, но я чувствую, что должен сказать, что я не думаю, что ты знаешь, как управлять этой компанией. Я думаю, ты должен позволить кому-то другому…

Маурицио с такой силой ударил кулаком по столу, что опрокинул их бокалы и заставил столовое серебро станцевать звенящее танго.

– НЕТ! – громко воскликнул Маурицио, опуская кулак. – НЕТ! НЕТ! НЕТ! – повторил он крещендо, и каждое слово сопровождалось очередным ударом кулака по столу, так что бокалы подпрыгивали, а другие посетители ресторана стали оглядываться на трех мужчин, каждый из которых покраснел. – Ты не понимаешь меня и того, что я пытаюсь сделать с этой компанией! – решительно сказал Маурицио, свирепо глядя на Моранте. – Я с тобой совершенно не согласен.

Моранте встревоженно посмотрел на Руссо, который вообще не поддержал его. Веселая, братская атмосфера, которой они наслаждались во время поездки, была разрушена.

– Послушай, Маурицио, это просто мое мнение, – сказал Моранте, поднимая руки, как бы защищаясь. – Ты не обязан со мной соглашаться.

Своей бурной реакцией Маурицио удивил себя, а также Моранте и Руссо. Он ненавидел конфронтации, предпочитая улаживать все мирным путем. Он попытался разрядить обстановку, проявив обычную дипломатичность.

– Dai, Андреа, – сказал Маурицио, – давай не будем портить прекрасный уикенд такими разговорами.

Руссо отпустил скабрезную неаполитанскую шутку, и к концу трапезы атмосфера стала почти такой же, как и в начале, пусть только внешне.

– Что-то внутри него изменилось, – говорил позже Моранте. – Он решил, что больше не может мне доверять, и поэтому все остальное было показухой. Маурицио слышал, как его отец и дядя снова и снова говорили, что он не способен управлять компанией. Он носил с собой этот страх перед отцом и дядей, и я бросил его ему в лицо. Он хотел услышать, как люди говорят: «Ты гений». Вокруг него были люди гораздо более изворотливые, чем я, которые говорили ему то, что он хотел услышать, и они остались в деле. С Маурицио вы были либо за него, либо против.

Как и в случае с отцом и Патрицией, Маурицио прекратил свои отношения с Моранте. Вернувшись в Милан, они почувствовали, как между ними пробежал холодок. Все это заметили.

– Поначалу Маурицио и Андреа Моранте были неразлучны, – вспоминала Пилар Креспи, работавшая с обоими. – Маурицио любил Моранте. А потом все развалилось. Он чувствовал себя преданным. Моранте намекнул ему, что, возможно, он взял на себя слишком много, и ему это не понравилось. Ему нравились те, кто ему поддакивает.

Что еще хуже, переговоры с Ракамье, над которыми Моранте интенсивно работал в течение шести месяцев, провалились на финальном этапе. Все было готово, когда Моранте уехал на рождественские каникулы, убежденный, что нужно всего лишь подписать бумаги. Сделка сорвалась в шикарных тихих офисах Ротшильдов в Париже.

Маурицио Гуччи и его адвокаты были приглашены вместе с командой руководителей «Инвесткорп». Но когда все стороны собрались за столом, сумма, предложенная Ракамье, оказалась намного ниже, чем ожидали в «Инвесткорп».

– Предложенная ими сумма была настолько маленькой, что мы оскорбились и ушли, – вспоминал Рик Свенсон, который в то время все еще работал с «Инвесткорп».

Ракамье недооценил гордость и деловые стандарты «Инвесткорп». Позже Свенсон узнал от консультанта, что Ракамье на самом деле был готов выложить еще 100 миллионов долларов на стол, но он так оскорбил руководителей «Инвесткорп», что они ушли, прежде чем он успел назвать большую цифру.

– Именно тогда все действительно начало разваливаться, – вспоминал Моранте.

Когда в «Инвесткорп» провели аудит бизнеса «Гуччи» на своем ежегодном заседании комитета по управлению в январе 1991 года, цифры показали мрачную картину: продажи упали почти на двадцать процентов, прибыли не было, а краткосрочные перспективы были еще хуже. Компания потеряла десятки миллионов долларов.

– Это напоминало самолет, вошедший в крутое пике, – говорил исполнительный директор «Инвесткорп» Билл Фланц, который к тому времени проводил все больше и больше времени в «Гуччи».

– Всего за несколько лет компания перешла от прибыли в 60 миллионов долларов к убыткам в 60 миллионов долларов, – говорил позже Рик Свенсон. – Маурицио сократил продажи более чем на 100 миллионов долларов и добавил еще 30 миллионов долларов к списку расходов. Он был похож на ребенка в кондитерской, которому нужно было все и сразу. У него не было чувства приоритетности. Он всем видом показывал: «Я здесь, я контролирую ситуацию, и у меня все получится», – рассказывал Свенсон.

Маурицио умолял своих партнеров из «Инвесткорп» дать ему время.

– Спрос придет! Продажи будут расти. Это всего лишь вопрос времени!

У Маурицио возникли проблемы с тем, чтобы достаточно быстро доставлять обновленные товары «Гуччи» в магазины. Скорость, с которой по воле Маурицио вырезали дешевые холщовые сумки, не оставляла времени на новые изделия, которыми Доун Мелло и ее команда дизайнеров собирались наполнить магазины.

– В магазинах ничего не было, – вспоминал Карло Маджелло, управляющий директор «Гуччи» в Великобритании с 1989 по 1999 год. – В течение примерно трех месяцев магазины были пусты – у людей сложилось впечатление, что мы закрываемся!

– Никто не обвинял Маурицио в том, что он повышал цены, но он мог бы постепенно отказаться от холщовых сумок, – комментировал ситуацию американский ритейлер Берт Тански, который в то время был президентом «Сакс, Пятая авеню» и в настоящее время является председателем и генеральным директором «Бергдорф Гудман», входящей в розничную группу «Нейман Маркус».

– Раньше мы умоляли их – нет причин отказываться от столь успешного продукта, не предложив замены, – говорил Тански. – Это все, что знал клиент.

Когда «Инвесткорп» проанализировала падение продаж «Гуччи», над Ираком начали летать истребители. Напряженность на Ближнем Востоке нарастала со 2 августа 1990 года, когда иракские войска вторглись в Кувейт. Восьмого августа Ирак официально аннексировал Кувейт, обвинив страну в перепроизводстве нефти и снижении цен. Когда Саддам Хусейн не ответил на ультиматум ООН о выводе своих войск к 15 января 1991 года, силы ООН во главе с американским генералом Норманом Шварцкопфом начали массированную бомбардировку Ирака, за которой последовало наземное вторжение. Хотя 28 февраля было принято соглашение о прекращении огня, война в Персидском заливе опустошила рынок предметов роскоши.

– Это ударило по отрасли, – вспоминал Пол Димитрук, который ушел из «Инвесткорп» в сентябре 1990 года, но оставался в тесном контакте с отраслью в качестве члена совета директоров магазинов беспошлинной торговли (Duty Free Shops, DFS), крупнейшего в мире ритейлера люксовых брендов через свою сеть магазинов, не облагаемых налогами.

– Война в Персидском заливе породила страх, который по прошествии лет кажется чрезмерным, но в то время был очень реальным, – считает Димитрук. – Было ощущение, что должно произойти что-то ужасное. Люди вообще не хотели летать, тем более над Ближним Востоком. Покупкой предметов роскоши продолжали заниматься только американцы и японцы. Эта сфера просто рухнула, – вспоминал Димитрук.

Что еще хуже, японский фондовый рынок рухнул примерно в то же время, вызванный обвалом на рынке недвижимости.

– Токийская фондовая биржа упала с тридцати девяти тысяч до четырнадцати тысяч, – сообщал Димитрук. – Это было самое большое падение реального благосостояния в мировой истории, если не считать войны.

После провала сделки с Ракамье и начала войны в Персидском заливе Моранте понял, что не будет никаких рыцарей на белом коне, которые спасут Маурицио. Он должен был покопаться в недрах компании и посмотреть, сможет ли она выжить.

– Я собрал цифры, чтобы попытаться напугать Маурицио, но ничего не вышло, – говорил Моранте, который подсчитал, что в 1991 году «Гуччи» потеряет 16 миллиардов лир (около 13 миллионов долларов). – Продажи не возвращались на прежний уровень, прибыли не было, расходы стремительно росли, и все наличные деньги компании были съедены. Маурицио понятия не имел, как работает денежный поток в компании. Его стиль был основан на интуиции. И сегодня, если вы попытаетесь управлять бизнесом с помощью интуиции, вам это сойдет с рук, если дела идут хорошо, но этого ни за что не случится, когда дела идут плохо.

То, что могло бы сработать для Альдо, у которого также была деловая жилка, которой не хватало Маурицио, не сработало для Маурицио.

К тому времени, когда Моранте попытался заставить Маурицио сосредоточиться на самых насущных проблемах, тот уже потерял веру в него, так что все предупреждения Моранте были напрасны. Маурицио нашел новую звезду, консультанта по имени Фабио Симонато, и назначил его директором по трудовым ресурсам. Моранте ушел в отставку в июле, хотя и задержался немного дольше по просьбе Маурицио.

С 1987 года Моранте помогал Маурицио преодолеть тупиковую ситуацию с акционерами «Гуччи» и привел к нему нового финансового партнера, помог привлечь новую управленческую команду и подготовил новое предложение акционерам, которое передало бы контроль Маурицио и дало бы «Инвесткорп» возможность изящно выйти из ситуации.

– К сожалению, сон воплотился жизнь не так, как я надеялся, хотя и не из-за отсутствия попыток, – написал Моранте в своем заявлении об отставке. – Теперь я должен идти своим путем.

Моранте присоединился к небольшому бутиковому торговому банку в Милане, а затем вернулся в Лондон в «Кредит Свисс Ферст Бостон» (CSFB), где в настоящее время он отвечает за итальянский рынок. Хотя он вернулся к делу, которое знал лучше всего, воспоминания о днях, проведенных с Маурицио, время от времени возвращались. Как и на многих других до него, его опыт в «Гуччи» оказал на него серьезное влияние.

Глава 13. Гора долгов

Ни Моранте, ни кто-либо другой не понимали, что вместе с финансовыми проблемами «Гуччи» росли и личные долги Маурицио, которые достигали десятков миллионов долларов. Он никому не рассказывал о своих непогашенных кредитах, пока, наконец, не доверился своему адвокату Фабио Франкини в ноябре 1990 года. Он быстро израсходовал наличные, оставленные ему отцом в швейцарском банке, понадеявшись на то, что перемены в «Гуччи» принесут горы прибыли. Он взял личные ссуды, чтобы оплатить переоборудование «Креола», меблировку великолепной квартиры на Корсо Венеция в Милане и постоянно растущие судебные издержки в рамках тяжб со своими родственниками. Франкини был первоначально нанят Марией Мартеллини, чтобы помочь уладить юридические дела Гуччи в бытность ее пребывания в должности, и Маурицио предложил ему остаться, когда вернулся к руководству. Франкини никогда не забывал одного из первых замечаний Мартеллини о Маурицио.

– Маурицио Гуччи, – говорила она, – сидит на горе золота.

Вместо этого Франкини с ужасом выяснил, что теперь Маурицио сидит на горе долгов.

– Я был ошеломлен, – позже говорил Франкини.

Маурицио признался ему, что его личные долги составили около 40 миллионов долларов. Основную часть он был должен двум банкам: «Ситибанку» в Нью-Йорке и банку Делла Свиццера в Лугано. Маурицио объяснил Франкини, что банки хотят, чтобы им вернули деньги, но он не знает, где их взять. На фоне убытков «Гуччи» у него не было дохода от его 50-процентной доли. Из других активов у него была только недвижимость в Санкт-Морице, Милане и Нью-Йорке, но и она по большей части уже была заложена. Маурицио не отвечал на письма и телефонные звонки банкиров. Франкини начал, казалось бы, бесконечный раунд встреч с новыми банками и предпринимателями в очередной бесплодной попытке найти финансирование, чтобы помочь Маурицио.

Тем временем давление на «Инвесткорп» усилилось, поскольку неудачи «Гуччи» сильно повлияли на Кирдара и его команду, особенно учитывая, что они только что потратили более 1,6 миллиарда долларов на покупку «Сакс, Пятая авеню». Это произошло в 1990 году на фоне критики со стороны участников рынка, считавших, что «Инвесткорп» сильно переплатила за элитного ритейлера. К 1991 году «Гуччи» потеряла почти 38 миллиардов лир, или около 30 миллионов долларов.

– Главная сложность заключалась в том, что инвесторы, вошедшие в «Гуччи», также вложились в «Шомэ» и «Брегет», которые точно не обещали мгновенного притока прибыли. Люди были недовольны, – сказал бывший исполнительный директор «Инвесткорп». Кирдар отправил Билла Фланца в Милан на постоянной основе, чтобы усилить контроль над Маурицио.

Скромный, тихий мужчина лет сорока с небольшим, Билл Фланц работал над приобретением «Сакс, Пятая авеню». Он умел слушать людей, понимающе кивая лысеющей головой и моргая бледно-голубыми глазами за тонкими очками в черепаховой оправе. Даже под давлением он излучал чувство спокойствия и душевного равновесия – качества, которые помогли ему пережить многие трудные ситуации. В Тегеране он своим ровным, размеренным голосом вел переговоры с правительством Хомейни о национализации банка после свержения шаха. В Бейруте у него было несколько близких контактов во время гражданской войны, когда один из его подчиненных был убит в ходе беспорядков. Старший сын профессора политологии чешского происхождения, Фланц вырос в рабочем районе Йонкерса[40].

Получив степень бакалавра в Нью-Йоркском университете, где он учился бесплатно благодаря должности своего отца, степень магистра он получил в Мичиганском университете. Оттуда он поступил на учебную программу в «Чейз Манхэттен Банк», где провел следующие девятнадцать лет своей карьеры, прежде чем стать соучредителем Prudential Asia, а затем присоединился к «Инвесткорп».

За внешним спокойствием Фланца скрывалась любовь к приключениям и природе – по выходным, в зависимости от того, где он был, он менял свои серые костюмы банкира на черное кожаное мотоциклетное снаряжение и путешествовал по сельской местности на большом BMW, или брал походное снаряжение и исчезал в лесу, или надевал лыжное снаряжение и улетал на вертолете в поисках неразмеченных лыжных спусков. Считавшийся в «Инвесткорп» человеком, возводящим мосты, Фланц, по мнению Кирдара, использовал безопасные методы и обладал подходящими личными качествами, чтобы залатать брешь в отношениях с Маурицио и наладить тесное сотрудничество.

Фланц и еще один исполнительный директор «Инвесткорп», Филип Баскомб, прилетели из Лондона в Милан и встретились с Маурицио в новом просторном конференц-зале офиса на Пьяцца Сан-Феделе. Они создали рабочую группу для более активного участия в некоторых бизнес-решениях, с которыми столкнулась «Гуччи», и определили одиннадцать вопросов, которые необходимо было решить.

– Это было нашей попыткой вселить дух грамотного менеджмента в Маурицио, не оскорбляя его, – вспоминал Свенсон, который также участвовал в этом. – Было проделано много работы, но в конечном счете именно Маурицио был тем парнем, который должен был воплотить идеи в жизнь, и этого просто не произошло.

– Маурицио говорил «ладно», а затем продолжал делать что хотел, – рассказывал бывший административный и финансовый директор «Гуччи» Марио Массетти. – Он не отрицал наличие проблем, но был просто уверен, что неким образом все удастся решить.

Маурицио осознавал, что затраты на воплощение его мечты в жизнь выше, чем кто-либо предполагал, и сначала тепло встретил Фланца, предложив ему открыть офис в новой штаб-квартире «Гуччи».

Фланц, верный своему стилю, пришел в «Гуччи» без предубеждений и не торопился оценивать проблемы. Но как только он занимал какую-то позицию, мало кто мог изменить его мнение.

– Мне нравился Маурицио, но я стал более критично относиться к его решениям и к тому, как он поступал, и в отношениях начала возрастать напряженность – говорил Фланц. – Я пришел к выводу, что Маурицио был бизнесменом-фантазером, неэффективным менеджером и посредственным лидером. Я решил, что он не сможет добиться успеха в бизнесе – никогда, – и уж конечно не за то время, которое нам дадут кредиторы.

В феврале 1992 года, несмотря на оптимизацию «Гуччи Америка», «Ситибанк» поднял красный флаг для компании, потребовав выплатить кредит в размере 25 миллионов долларов, который был исчерпан до последнего цента. Чистая стоимость компании составляла примерно 17,3 миллиона долларов, а продажи упали до 70,3 миллиона долларов. В соответствии с новой структурой ценообразования, введенной Маурицио, «Гуччи Америка» оказалась неспособной платить своей дочерней компании за товары и покрывать зарплатные и другие операционные расходы. Эта новая ценовая политика, которая включала в себя гораздо более высокие цены на новые высококачественные товары, выпускаемые Доун Мелло и ее новой командой дизайнеров, позже стала предметом горячих споров между Маурицио, де Соле и «Инвесткорп».

– Как мы будем продавать сумки по тысяче долларов в Канзас-Сити? – протестовал де Соле.

«Ситибанк» поручил это дело человеку по имени Арнольд Дж. Зигель. Он уведомил Доменико де Соле о том, что банк занял жесткую позицию в отношении двух аспектов финансового положения «Гуччи»: во-первых, банк не хочет, чтобы «Гуччи Америка» возвращала «Гуччио Гуччи» какие-либо товары до тех пор, пока кредит не будет погашен, и, во-вторых, «Ситибанк» будет доверять компании, пока де Соле остается на должности генерального директора. Хотя де Соле протестовал против последней позиции, не желая, чтобы казалось, что он хочет извлечь выгоду из проблемной ситуации, ультиматум Зигеля только усугубил и без того растущий раскол между двумя компаниями и двумя людьми, которые ими управляли, – Доменико де Соле и Маурицио Гуччи.

В то же время Зигель также оказал давление на Маурицио, чтобы тот погасил свои просроченные личные ссуды в «Ситибанке». Кредиты были обеспечены двумя квартирами в Олимпик-тауэр на Пятой авеню – той, которую Маурицио и Патриция обставили в начале 1970-х годов, и другой, которую Маурицио купил позже, но так и не отремонтировал. Обе потеряли в цене, когда стоимость недвижимости в Нью-Йорке резко упала, и на тот момент не могли покрыть долги Маурицио.

В то время в «Инвесткорп» ничего не знали о личных ссудах Маурицио, но финансовое положение «Гуччи» ухудшалось так быстро, что команда «Инвесткорп» подготовила презентацию, чтобы рассказать Маурицио о драматичной ситуации, с которой столкнулась компания. Вызванный в Лондон, Маурицио молча сидел за овальным мраморным столом для совещаний в затемненной комнате элегантного офиса «Инвесткорп» на Брук-стрит, окруженный командой «Инвесткорп» в «Гуччи», пока щелкали слайды.

– Должно быть, это было похоже на инквизицию, – говорил Свенсон. – За столом сидело по меньшей мере десять руководителей, и у всех на лицах было написано, что дела плохи.

– Мы, наконец, добрались до большого слайда с выводом, который гласил: «Вывод: увеличьте продажи и уменьшите расходы», – рассказывал Свенсон.

При этих словах глаза Маурицио расширились, он вскочил и с громким смехом повернулся к Кирдару.

– Увеличьте продажи, уменьшите расходы! Эй! Я и сам мог бы сказать это вам, но вопрос в том, как это сделать.

– Маурицио, ты президент компании, – огрызнулся Кирдар, бывший не в настроении смеяться. – Это твой вызов!

Маурицио пообещал, что вернется в Лондон с бизнес-планом. Он вернулся в Милан, где новая табличка в кожаном переплете стояла рядом с изречением Альдо о том, что качество запоминается надолго после того, как забывается цена. Новая табличка гласила: «Ты – часть проблемы или часть решения?»

Назначенная дата наступила и прошла без всякого плана. Кирдар прилетел в Милан, чтобы поговорить с Маурицио.

– Маурицио, – сказал Кирдар. – Все это довольно скверно. Давай найдем тебе главного исполнительного директора. Ты мечтатель, а компании нужен штатный управляющий.

Маурицио покачал головой.

– Поверь мне, Немир, – сказал он. – Поверь мне. Я все сделаю как надо!

– Я доверяю тебе, Маурицио! – сказал Кирдар. – Но дела идут не слишком хорошо. Я понимаю твою проблему, и ты должен понять мою. Я должен спасти этот тонущий корабль. Компания теряет деньги. Я не твой богатый партнер; у меня есть ответственность перед моими инвесторами.

Тем временем Фланц обнаружил, что у «Гуччи» были склады, полные старых запасов, которые Маурицио вывез из магазинов в соответствии со своим планом реорганизации. Фланц нашел горы старых холщовых сумок, рулоны ткани и груды кожи, и все это оставили гнить.

– Маурицио понятия не имел, что непроданные запасы упали в цене, – говорил позже Фланц. – Он чувствовал, что, пока он может прятать старые вещи под ковром, они перестают существовать для него. Они могли быть где-то на балансе, но в его сознании их не существовало.

Клаудио Дель’Инноченти, дородный начальник производственного отдела в Скандиччи, уже был знаком с позицией Маурицио относительно запасов. В рамках общего рестайлинга продукции «Гуччи» Маурицио изменил цвет золотой фурнитуры на сумках и аксессуарах с желтого на зеленый.

Однажды, во время совещания по продукту во Флоренции, Маурицио позвонил Дель’Инноченти с завода. Большой, похожий на медведя мужчина с копной непослушных вьющихся каштановых волос и бородой, он кивнул в знак приветствия, когда вошел в студию дизайна, где Маурицио работал с Доун Мелло и другими дизайнерами.

– Buongiorno. – Он стоял в стороне, когда они закончили разговор, в своей повседневной одежде – хлопчатобумажной рубашке на пуговицах, джинсах и тяжелых рабочих ботинках.

– Хорошо, Клаудио, отныне вместо 00 gold мы будем использовать 05 gold, – сказал Маурицио, ссылаясь на стандартные коды для различных тонированных металлов.

– Это прекрасно, Dottore, – сказал Дель’Инноченти своим грубым голосом, – но как насчет всего товара на складе?

– Клаудио, какое мне дело до товаров на складе? – ответил Маурицио.

Дель’Инноченти молча кивнул, вышел из комнаты и вернулся в свой кабинет, где сделал несколько телефонных звонков и подсчетов. Меньше чем через час он поднялся по лестнице в кабинет Маурицио.

– Dottore, есть некоторые предметы, которые мы можем перекрасить в зеленое золото, но многие застежки не поддаются обработке. Речь идет о товарах на сумму не менее 350 миллионов лир [в то время почти 300 000 долларов], – сказал Дель’Инноченти.

Маурицио посмотрел на сотрудника.

– Кто председатель правления «Гуччи», ты или я? – спросил Маурицио у Дель’Инноченти. – Старые изделия отжили свое! Выбросьте их, делайте что хотите, для меня они больше не существуют!

Дель’Инноченти пожал плечами и вышел из комнаты.

– Я ничего не выбрасывал, – признался он позже. – На самом деле, мы в конечном счете смогли продать товар. Самым безумным было то, что мы получали такие противоречивые поручения. С одной стороны, большие деньги просто выбрасывались на ветер, а с другой – нам было приказано экономить на карандашах и ластиках, наши телефонные звонки отслеживались, и в какой-то момент нам даже пришлось начать выключать весь свет к пяти часам вечера.

Фланц надавил на Маурицио, чтобы тот нашел покупателя на старые товары, и предложил свою помощь. Наконец, однажды Маурицио с гордостью объявил, что нашел решение проблемы инвентаризации. Он подписал контракт на продажу всей партии в Китае. Маурицио заверил Фланца, что он обо всем позаботился.

– Он был так доволен, как только мог, и расхаживал по офису, говоря всем членам правления, что они могут расслабиться, потому что он лично занимается этой проблемой, – рассказывал Фланц. «Гуччи» отправила огромные контейнеры с устаревшими товарами, которые исчезли на складах где-то в Гонконге. В итоге компания не только не получила денег за товар, но и заплатила около 800 тысяч долларов аванса посреднику за организацию сделки. Фланц и его коллеги из «Инвесткорп» кипели от разочарования и ярости по поводу всей истории с акциями, которая первоначально обошлась компании примерно в 20 миллионов долларов.

– Сделка с Китаем растворилась в воздухе, – говорил Фланц. – Это был просто еще один мираж Маурицио.

Несколько месяцев спустя Маззетти вылетел в Гонконг, нашел товар и, наконец, продал его.

По мере того как время шло, а «Гуччи» не проявляла никаких признаков улучшения, заседания совета директоров компании становились все более конфронтационными. Хотя времена летающих сумок и магнитофонов давно прошли, Фланц и другие директора «Инвесткорп» теперь открыто оспаривали решения Маурицио.

– Вы сливаете компанию в канализацию! – заявил Элиас Халлак из «Инвесткорп», который заменил Андреа Моранте в совете директоров в 1990 году. – Нас не устраивает схема «пятьдесят на пятьдесят». Никто не хочет вас отстранять, мы хотим, чтобы вы остались у руля компании, но мы хотим привлечь опытного управленца; мы должны иметь контроль.

В отместку Маурицио и его директора проводили заседания совета директоров на итальянском языке, что еще больше взбесило директоров «Инвесткорп».

– Я вообще не говорил по-итальянски, но если улавливал несколько слов, то мог разобрать весь сценарий, и мне не нравилось то, что происходит, – говорил Халлак.

Антонио, дворецкий в белых перчатках, работавший в приемной руководства «Гуччи», исправно подавал пенистый капучино и крепкий эспрессо на полированных серебряных подносах, пока мужчины смотрели друг на друга.

– На Пьяцца Са-Феделе по-прежнему подавали один из лучших капучино в Милане, – рассказывал один из членов совета директоров, Сенкар Токер, намекая на то, что кофейный сервиз был наименьшим из многочисленных излишеств, которые были сделаны во имя изменения положения. – Вся эта ситуация мало чем отличалась от тонущего «Титаника», на котором подавали шампанское с икрой, – сказал он.

Когда на одной из встреч атмосфера накалилась, Маурицио набросал записку своим смелым, энергичным почерком и сунул ее Франкини, который был членом правления и сидел рядом с ним.

Давид против Голиафа

ИХ четверо.

Они рассчитывают на____

Forza!!

Они должны выдать себя.

– Ситуация была очень напряженной, – вспоминал Токер, которого «Инвесткорп» вызвала за его глубокое понимание итальянского и европейского делового климата. – Суть в том, что «Инвесткорп» продержалась гораздо дольше, чем любой нормальный инвестор в данных обстоятельствах. В первую очередь потому, что не было ясно, какова альтернатива. Во-вторых, Немир любил Маурицио и не хотел причинять ему боль. И, в-третьих, все надеялись на какое-то чудо – на то, что все может измениться. На тот момент они были бы счастливы продать эту тонущую лодку за 200 или 300 миллионов долларов – она протекала как решето!

Фланц сказал, что «Инвесткорп» потратила около года, пытаясь убедить Маурицио согласиться на неисполнительное председательство или другой способ сохранить лицо, при котором он был бы избавлен от реальных руководящих функций.

– Вы бы хотели, чтобы кто-то другой управлял вашей компанией? – Маурицио ни в какую не соглашался и поручил Франкини продолжать встречи и попытаться собрать достаточно денег, чтобы выкупить его компанию.

– Он был оскорблен, – признался Халлак.

– Я разговаривал с ним один на один, – вспоминал Фланц, – мы также общались в компании других людей, и все пытались убедить его нанять генерального директора и отказаться от управления. В конце концов он сказал: «Я выкуплю ваши доли!» и пообещал, что, если он не купит наши акции к определенному сроку, он уйдет в отставку. Когда ему это не удалось, он отказался от своего обещания. Мы потратили много времени, пытаясь помочь ему найти способ выполнить его. Все, что нам удалось сделать, – это отсрочить день расплаты.

«Гуччи» выжила в 1992 году благодаря ежегодному чеку на 30 миллионов долларов от часового бизнеса Северина Вундермана, который позволил компании покрыть основные расходы и выплатить зарплату, хотя на производство оставалось немного.

– Я сохранил жизнь компании, – сказал позже Вундерман. – Я был хвостом, который вилял собакой.

Тем временем итальянская материнская компания все сильнее задыхалась, потому что «Гуччи Америка» под давлением «Ситибанка» прекратила переводить ей платежи за товары. «Гуччи» срочно нуждалась в увеличении капитала, но у Маурицио не было денег, чтобы вложиться, и в то же время он не мог позволить «Инвесткорп» влить деньги и таким образом ослабить его контроль.

– Маурицио хотел, чтобы «Инвесткорп» вложила деньги в виде кредитов, но мы этого не хотели, – вспоминал Халлак. – У компании не было финансовых обоснований и уверенности в способностях Маурицио успешно управлять «Гуччи» – не было никакой гарантии, что мы получим эти деньги обратно.

Отчаянно нуждаясь в деньгах, Маурицио обратился к де Соле, который остался ему верен. В различных сделках де Соле уже одолжил ему 4,2 миллиона долларов из собственных средств, вырученных от продажи «Б. Альтман» – финансового резерва, который де Соле отложил на образование своих дочерей и безбедную старость с Элеонорой. Когда отчаявшийся Маурицио вернулся и попросил еще, де Соле сказал ему, что у него ничего не осталось. Маурицио умолял де Соле дать ему наличные деньги с баланса «Гуччи Америка».

– Я не могу этого сделать, Маурицио! У меня могут быть неприятности! – сказал де Соле. Но Маурицио продолжал умолять. Наконец де Соле неохотно согласился одолжить ему около 800 тысяч долларов при условии, что Маурицио вернет кредит до того, как де Соле закроет следующий баланс. Когда срок подошел, никаких денег от Маурицио не поступило, и де Соле пришлось самому расплачиваться с компанией.

В начале 1993 года, все еще находясь в отчаянии, Маурицио тайно возобновил производство коллекции дешевых холщовых изделий во Флоренции и подписал соглашения с импортерами на Дальнем Востоке.

– Когда «Гуччи Америка» перестала переводить нам деньги, у нас возникла огромная проблема с ликвидностью – мы даже не могли заплатить поставщикам, – и поэтому Маурицио заставил нас снова начать выпускать старую коллекцию «Гуччи Плюс», – рассказывал Клаудио Дель’Инноченти. – Мы сделали десятки тысяч таких сумок, и все они повторяли старые образцы.

– Маурицио сказал нам, что мы должны пережить этот трудный момент, а затем он выкупит весь бизнес обратно. Мы зарабатывали пять или шесть миллиардов лир [около 3 миллионов долларов] в месяц на этих вещах, которые были полностью основаны на старых образцах. Это был так называемый «внутренний параллельный» бизнес, которым в то время занимались многие компании. Это помогло нам продержаться еще несколько месяцев, – говорил Дель’Инноченти.

– Просто удивительно, насколько легко Маурицио отказывался от собственных принципов, чтобы раздобыть немного денег, – говорил Фланц. – Он вновь вернулся к тому, с чем порвал еще в 1990 году, – просто штамповал дешевый холст с пластиковым покрытием и логотипом с двойной «G». Довольно скоро склады были переполнены этим товаром.

Затем Карло Маджелло, генеральный директор «Гуччи» в Великобритании, произвел самую крупную продажу за всю историю компании. Однажды Маджелло, высокий, предприимчивый, но спокойный мужчина со стильной копной седых волос, примчался в магазин «Гуччи» на Олд-Бонд-стрит, 27 из своего офиса на верхнем этаже здания, чтобы поприветствовать элегантно одетого, плавно говорящего джентльмена, который хотел купить несколько сумок и портфелей из крокодиловой кожи от «Гуччи».

– Это были очень дорогие вещи, которые, казалось, лежали в магазине не один десяток лет, – говорил Маджелло. Клиент хотел полный комплект в одном цвете, которого у Маджелло не было под рукой, но он сделал несколько телефонных звонков и сумел собрать нужные вещи. Элегантный клиент был так доволен, что вскоре после этого Маджелло получил – к своему удивлению – заказ на двадцать семь комплектов всех мыслимых цветов, от красного «Феррари» до «лесного зеленого», на общую сумму около 1,6 миллиона фунтов стерлингов, то есть около 2,4 миллиона долларов. Вежливый клиент, которого Маджелло так любезно обслужил, был представителем султана Брунея, который хотел получить соответствующие наборы сумок в качестве подарков для всех своих родственников.

– Когда я передал заказ в Италию, мне сказали: «Карло, у нас нет денег, чтобы купить крокодиловые шкуры!», поэтому я обратился к клиенту и получил десятипроцентный депозит, – рассказал позже Маджелло. Вместо того чтобы платить за шкуры, эти деньги пошли на зарплату сотрудникам. Поэтому Маджелло снова приказал флорентийским рабочим обыскать склады, пока они не найдут достаточно драгоценных шкур, чтобы произвести первые два или три комплекта в обмен на частичную оплату. После этого было закуплено еще шкур, заказ был выполнен, а зарплата выплачена.

В феврале 1993 года Доун Мелло отправилась в Нью-Йорк на небольшую операцию. Маурицио, находившийся в Соединенных Штатах по делам, приехал навестить ее, когда она проходила реабилитацию в больнице Ленокс-Хилл.

– Он сел на мою кровать, взял меня за руку и сказал: «Не волнуйся, Доун, все будет хорошо», – вспоминала Мелло. – Он был таким нежным и заботливым, что мне действительно стало лучше.

И все же, когда три недели спустя она вернулась в Милан, Маурицио стал к ней холоден.

– Он не разговаривал со мной, – сказала Мелло позже. – Занавес опустился. Он думал, что я отвернулась от него.

Она изо всех сил пыталась понять, что пошло не так, и попыталась заговорить с ним, но Маурицио избегал ее. В течение нескольких дней они проходили мимо друг друга в залах Сан-Феделе, не разговаривая, пока сотрудники «Гуччи» удивлялись перемене в их отношениях. Хотя отношения со всеми были разными – как с Родольфо, Патрицией и Моранте до нее, – теперь Мелло тоже была вычеркнута из списка Маурицио.

– Маурицио был подобен солнцу, которое притягивало людей к себе, как планеты, силой своей личности, но если они подходили слишком близко, он сжигал и развеивал их, – говорил Марио Маззетти. – Мы понимали, что секрет выживания рядом с Маурицио заключался в том, чтобы не подходить к нему слишком близко.

Маурицио – под влиянием своей новой звезды, Фабио Симонато, начал обвинять Мелло в различных проблемах «Гуччи», особенно в плохой прессе, подозревая, что она слила журналистам информацию о внутренних разногласиях. Маурицио также чувствовал, что она пренебрегла его приказами, придерживаясь своего собственного направления в дизайне и не выказывая уважения традициям «Гуччи», которое он пытался привить. Он также обвинил ее в том, что она слишком дорого обходится компании, хотя он сам начал холить и лелеять ее, арендовал частные самолеты для ее деловых поездок, обставлял и ремонтировал ее квартиру и офис до тех пор, пока она не была довольна всем.

– Сначала Маурицио обвинил меня, – сказал де Соле, – но я не имел прямого отношения к продукту, поэтому он решил, что причиной всех его проблем была Доун.

Вскоре Маурицио почувствовал, что вся команда дизайнеров во главе с Доун Мелло работает против него и его видения «Гуччи». Оскорбительный красный пиджак в одной из мужских коллекций, который, по мнению Маурицио, не имел ничего общего с его образом «Гуччи», стал символом всего, что что-то пошло не так.

– Ни один настоящий мужчина никогда не наденет такое! – усмехнулся он и выбросил пиджак из презентации.

Он перестал платить команде дизайнеров в Италии и отправил трехстрочный факс де Соле в Нью-Йорк, приказав ему уволить Тома Форда и других дизайнеров, которым платила «Гуччи Америка». Бумага медленно выползла из факсимильного аппарата в центре офиса – а не из личного факса де Соле – на всеобщее обозрение изумленных сотрудников «Гуччи Америка».

– Я немедленно позвонил в «Инвесткорп», чтобы сообщить им, что происходит, – сказал де Соле. – Затем я отправил факс, в котором говорилось, что мы не можем уволить дизайнеров немедленно. Это было безумием! Они все работали над следующей коллекцией. Я мог бы сказать, что Маурицио действительно тронулся умом, – говорил де Соле.

В тот же период Том Форд, обеспокоенный тем, что битва между Маурицио и «Инвесткорп» может запятнать его репутацию и поставить под угрозу его шансы получить другую работу, рассматривал новое привлекательное предложение о работе от Валентино.

Несмотря на то что Валентино был не на пике, это все еще было одно из самых почитаемых имен в мире моды со всеобъемлющим бизнесом, охватывая женскую моду и готовые коллекции одежды, которые демонстрировались в Париже, мужскую одежду, коллекции для молодежи и полный ассортимент аксессуаров и духов. Форд был директором по дизайну в «Гуччи» в течение года и постепенно брал на себя все больше и больше работы, поскольку сотрудники отдела дизайна увольнялись из-за растущих трудностей в компании. В тот момент он в одиночку разрабатывал все одиннадцать продуктовых линеек «Гуччи», включая одежду, обувь, сумки и аксессуары, чемоданы и подарки, с помощью немногих оставшихся помощников. Форд работал круглосуточно с редкими перерывами на сон. Он устал, но ему нравилось быть у руля.

Форд обдумывал свое будущее на обратном пути в Милан после посещения офиса Валентино в Риме. Он подумал о Доун Мелло, которая дала ему шанс и позволила проявить себя, предлагая ему все больше и больше должностных обязанностей. За последние несколько месяцев, когда рабочая обстановка в «Гуччи» стала весьма напряженной и непредсказуемой, они так сблизились, что брались завершать начатые проекты друг за друга. Вернувшись в город, Форд направился прямо на Пьяцца Сан-Феделе, поднялся на лифте на пятый этаж и постучал в дверь кабинета Мелло.

Она ждала его и подняла глаза от своего стола, прикусив губу, и ее карие глаза обеспокоенно изучали его лицо. Форд сел, положив одну руку на гладкую черную поверхность ее стола, и посмотрел на свои ботинки. Затем он поднял свои карие глаза, встретился взглядом с Мелло и покачал головой.

– Я не уйду, – решительно заявил он. – Я не могу оставить тебя в таком хаосе. У нас есть коллекция, которую нужно выпустить. Давай вернемся к работе.

Поскольку до осенних показов оставалось всего несколько недель, Форд и другие помощники дизайнера работали сверхурочно, чтобы подготовить коллекцию, даже когда руководители «Гуччи» сократили поставки и заработную плату за сверхурочную работу. Мелло попросила сотрудников отдела дизайна входить через заднюю дверь, дабы не нагнетать напряженность.

– Маурицио, похоже, не понимал, что Том все проектировал сам. Компания собиралась выйти на рынок в марте, а мы не могли купить ткань, мы не могли сделать шоу! – вспоминала Мелло. Она позвонила в Лондон Маджелло, которому к тому времени заплатил султан Брунея. Маджелло послал ей деньги, чтобы купить ткани и заплатить итальянским дизайнерам.

Компания растянула платежи поставщикам с 180 до 240 дней; часть платежей была отложена еще на шесть месяцев. Производство и поставки сумок «Гуччи» и других товаров замедлились до крайнего предела. Однажды утром недовольные поставщики собрались у ворот фабрики «Гуччи» в Скандиччи, ожидая прибытия руководства.

Охранник позвонил Марио Маззетти домой, чтобы предупредить его о разгневанной толпе, и сказал, чтобы он не приходил. Маззетти все равно пришел.

– Поставщики набросились на меня, – вспоминал Маззетти. – Это было очень тяжело, но я должен был прийти. У меня были отношения со всеми ними – я был тем, к кому они обращались за ответами, – сказал Маззетти. – Я пытался заверить их, что им заплатят.

Компания, которая когда-то излучала надежность и стабильность правительственного министерства, разваливалась на части. Маззетти умолял банки предоставить больше кредитов, занимая деньги на суммы, намного превышающие стоимость ожидаемых заказов. Он разработал с поставщиками план оплаты. Фланц думал о нем как о мальчике, пытающемся пальцем заткнуть трещину в дамбе «Гуччи» – он просто стоял с опущенной головой и как мог делал то, что нужно было делать.

Ставка Маурицио на время казалась успешной до начала 1993 года, когда «Ситибанк» и «Банк дела Свиццера Италиана» подорвали веру в него – они попросили швейцарские власти секвестрировать активы Маурицио Гуччи за неуплату его личных ссуд. Третий банк, «Кредит Свисс», также появился с неоплаченными ипотечными кредитами на недвижимость Маурицио в Санкт-Морице. Они обратились к местному чиновнику судебной власти в швейцарском кантоне Койра – официальном месте проживания Маурицио. Чиновник по имени Джан Занотта арестовал все активы Маурицио Гуччи – дома в Санкт-Морице и его 50-процентную долю в компании, которая принадлежала швейцарской фидуциарной компании «Фидинам». Он установил крайний срок погашения долга на начало мая, а в случае неуплаты – дату, когда все активы Маурицио Гуччи будут проданы с аукциона, чтобы погасить задолженность перед банками, которая составила около 40 миллионов долларов.

Когда «Инвесткорп» узнала об аукционе, Фланц, Свенсон и Токер приехали в Милан, чтобы сделать Маурицио окончательное предложение – кредит в размере 40 миллионов долларов для погашения долга и 10 миллионов долларов за пять процентов акций «Гуччи». Они предложили Маурицио остаться на посту президента с 45 процентами и передать бразды правления профессиональному топ-менеджеру. В конце совещания Маурицио поблагодарил их, сказал, что подумает над их предложением, и вышел из комнаты.

– Честно говоря, я бы не сказал, что Маурицио окончательно съехал с катушек, не приняв предложение «Инвесткорп», – позже говорил Сенкар Токер. – Если бы он отдал контроль над компанией, не сохранив 50-процентную долю, чего стоила бы оставшаяся у него часть? Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы согласиться с его доводами.

Маурицио отправился в офис Франкини и передал последнее предложение адвокату.

– Я не буду гостем в своем собственном доме! – сердито сказал он Франкини, который после Луиджи был единственным человеком, с которым Маурицио открыто обсуждал свое положение. – Что мы будем делать? – спросил он Франкини, расхаживая по кабинету адвоката, как зверь в клетке.

Никогда в жизни Маурицио не испытывал такого давления. Бледный и осунувшийся, он едва ли походил на того очаровательного, полного энтузиазма человека, который вдохновил стольких людей своей мечтой. Он стал угрюмым, мрачным и параноидальным – даже избегал своих собственных сотрудников в Сан-Феделе. Луиджи участливо сопровождал своего босса везде, куда бы тот ни направлялся, и страдал от происходившего с Маурицио, но был не в силах изменить его курс.

– Он, казалось, становился все тоньше и тоньше на моих глазах, день ото дня, – рассказывал Луиджи. – Всякий раз, когда он поднимался наверх, я боялся, что он выбросится из окна.

Маурицио часто ускользал из своего офиса, выключал сотовый телефон и проходил несколько шагов до торгового пассажа «Галерея Виктора Эммануила», чтобы встретиться со своей maga, или экстрасенсом, Антониеттой Куомо, в одном из своих любимых caffès. Потягивая капучино или aperitivo, затерявшись среди толп туристов и студентов, он делился своими тревогами с Антониеттой. Она была простой, по-матерински заботливой женщиной, которая обычно работала парикмахером, но также встречалась с особыми клиентами, которые ценили ее экстрасенсорные таланты.

– Giú la mascara, Маурицио, – говорила она ему в начале каждой встречи. – Сними маску.

– Я была единственным человеком, которому он действительно открылся, – говорила она много лет спустя.

– Мы были в отчаянии, если не сказать хуже, – говорил Франкини.

Он уже побывал во всех ведущих банках Италии и Швейцарии. Он контактировал с крупными бизнесменами, в том числе с телевизионным магнатом и бывшим премьер-министром Италии Сильвио Берлускони и малоизвестным на то время Патрицио Бертелли, мужем Миуччи Прада и творцом, стоявшим за взрывным ростом модного бренда «Прада» в течение последних нескольких лет.

– В 1992 году у Бертелли не было двадцати миллиардов лир в банке, – вспоминал он. Никто не мог – и не хотел – помочь Маурицио Гуччи.

В пятницу, 7 мая, в 7 часов вечера, сладкий, терпкий аромат духов «Валентино» пронесся по коридору с высокими потолками в миланском офисе Фабио Франкини, когда его секретарша ввела темноволосую пышногрудую женщину в обтягивающей мини-юбке, чулках в сеточку и кричащем макияже. Ее каблуки-шпильки стучали по мраморному полу, звук слегка отдавался эхом, когда она шла по длинному коридору. Пьеро Джузеппе Пароди, миланский адвокат, который в прошлом представлял интересы Маурицио и Патриции, вошел следом. Франкини поприветствовал посетителей, когда они заняли свои места в одном из просторных конференц-залов Франкини. Он знал Пароди, но впервые видел женщину, которая назвалась синьориной Пармиджани. Франкини сомневался, что это ее настоящее имя.

– Мы можем кое-что сделать для вашего клиента, Маурицио Гуччи, – сказала Пармиджани, обратившись к Франкини, который недоверчиво наклонился вперед. После нескольких месяцев попыток собрать деньги для Маурицио он не мог поверить своим ушам. Пармиджиани объяснила, что она представляла интересы итальянского бизнесмена, который вел успешный бизнес по продаже предметов роскоши в Японии. Она называла бизнесмена просто «Хаген» и объяснила, что он готов одолжить Маурицио деньги, необходимые тому, чтобы вернуть свои акции. В обмен он хотел получить соглашение о распространении продукции «Гуччи» на Дальнем Востоке.

Франкини снова встретился с синьориной Пармиджани на следующее утро и в воскресенье в пять часов вечера, чтобы обсудить все детали сделки. По ходу дела Франкини узнал, что «Хаген» был итальянцем по имени Делфо Цорци, который бежал в Японию в 1972 году, оставив позади бурное прошлое и обвинения в том, что он был опасным неофашистом. Цорци разыскивался итальянскими властями, среди прочего, по обвинению в организации взрыва в 1969 году на миланской площади Пьяцца Фонтана, в результате которого погибли шестнадцать человек и восемьдесят семь получили ранения. Взрыв бомбы положил начало десятилетию насилия, известному как la strategia della tensione, которое терзало Италию на протяжении 1970-х годов и было попыткой экстремистской неофашистской партии подтолкнуть страну вправо. Цорци, который отрицал свою причастность к взрыву, заявлял, что в то время он был двадцатидвухлетним студентом Неаполитанского университета, однако двое осужденных террористов засвидетельствовали, что он привез бомбу на площадь в багажнике своего автомобиля.

Суд над ним был назначен на 2000 год в зале судебных заседаний в бункере при миланской тюрьме Сан-Витторе.

В Японии Цорци женился на дочери одного из ведущих политиков Окинавы и открыл бизнес по экспорту кимоно в Европу. Он быстро перестроился на импорт и экспорт предметов роскоши между Европой и Дальним Востоком и стал хорошо известен руководителям индустрии моды, которым нужно было избавиться от старых запасов.

– Хотя никто не признает этого, Цорци считался Санта-Клаусом в модном бизнесе, – рассказывал миланский консультант в индустрии моды, который попросил не указывать его имя. – Он забирал старое барахло и платил за него хорошие деньги, – сообщал источник.

Пообщавшись с Маурицио, Франкини узнал, что тот уже знал о Цорци. В 1990 году, когда итальянские власти начали несколько расследований массового экспорта дизайнерских подделок, включая продукцию «Гуччи», они обнаружили, что Цорци управлял запутанной коммерческой сетью, которая поставляла из Италии на Дальний Восток как дизайнерские подделки, так и образцы из старых коллекций через сеть итальянских, панамских, швейцарских и английских компаний. Через несколько лет Цорци стал миллионером, живя своей тайной жизнью в Токио на весьма высоком уровне. Когда Маурицио возобновил «холщовый бизнес» в качестве тактики выживания, чтобы выиграть время с «Инвесткорп», он заключил сделку по продаже товаров через Цорци.

В понедельник, 10 мая, Маурицио, Франкини и Пармиджани встретились в 10 часов утра в Лугано, в офисе «Фидинам» – фидуциарной компании, которая владела акциями Маурицио и, по совпадению, также занималась операциями Цорци. «Фидинам» оформила кредит для Маурицио Гуччи в размере 30 миллионов швейцарских франков, или около 40 миллионов долларов, с выплатой процентов в размере около 7 миллионов долларов и соглашением на бумаге о предоставлении Цорци прав на распространение продукции «Гуччи» на Дальнем Востоке, хотя они так и не были официально оформлены.

До полудня Франкини передал 30 миллионов швейцарских франков Джану Занотте, швейцарскому судебному чиновнику, и Маурицио Гуччи вновь стал хозяином своих активов.

– Это было невероятное приключение, но в целом я должен сказать, что они были правы, – позже говорил Франкини, имея в виду Цорци и его коллег. – В конце концов, я дал им только письмо в качестве залога, которое обещало им акции в случае несоблюдения условий сделки, но я не мог выставить сами акции, так как это было бы нарушением соглашения с «Инвесткорп».

Швейцарские юристы «Инвесткорп», которые следили за ситуацией с аукционом, немедленно позвонили в Лондон, чтобы сообщить, что Маурицио погасил свои долги и вернул себе акции.

Не веря своим ушам, Фланц и Свенсон помчались в Милан. Они ждали Маурицио в сверкающем, отделанном деревянными панелями конференц-зале, который они так хорошо знали. Маурицио, наслаждаясь моментом, заставил их ждать по крайней мере полчаса, прежде чем ворвался в комнату с прежней живостью и энтузиазмом.

– Рик, Билл, как я рад вас видеть! – сказал Маурицио в самой доброжелательной манере. – Значит, вы слышали новости? – Маурицио расплылся в широкой улыбке. – Я знаю, что у вас, ребята, повсюду свои шпионы!

Маурицио позвал Антонио, и тот налил им троим дымящиеся чашки чая. Наконец, Фланц поставил свою фарфоровую чашку и глубоко вздохнул.

– Маурицио, – начал он, – откуда у тебя деньги?

– Ну, Билл, это невероятная история! – сказал Маурицио с огоньком в глазах. – Я пытался заснуть в своем доме в Санкт-Морице, размышляя обо всем и о том, что я собирался делать, и мне приснился сон.

Фланц и Свенсон непонимающе посмотрели на него, задаваясь вопросом, какое отношение его сон может иметь ко всей этой истории.

– И мой отец пришел ко мне в этом сне и сказал: «Маурицио, bischero, решение всех твоих проблем находится в гостиной. Просто посмотри вон туда, где под окном шатается одна из досок пола. Потяни ее вверх и увидишь, что под ней». Поэтому, когда я проснулся, я встал и заглянул под расшатанную доску, и это было невероятно! Там, под полом, было столько денег, что я даже не могу себе представить, что с ними делать! Но я не хотел показаться жадным и взял ровно столько, сколько задолжал банкам, – сказал Маурицио, счастливо переводя взгляд сначала со Свенсона на Фланца и обратно, довольный своим рассказом.

Два руководителя «Инвесткорп» обмякли в своих креслах. Они знали, что не только потеряли рычаги влияния на Маурицио, но и то, что он показывал им нос и наслаждался этим. Он не собирался рассказывать им, где взял деньги. Эта история была его шутливым способом сказать, что это не их дело, и ему не нужны были какие-либо благотворительные кредитные предложения от «Инвесткорп».

– Это здорово, Маурицио, – сказал Фланц с застывшей на лице улыбкой, его молочно-голубые глаза мигали за стеклами очков. – Это действительно здорово.

– Я чувствовал себя так, словно меня ударили в живот. Я думал, что мы наконец нашли нашу лазейку, наше окно возможностей, чтобы получить какие-то рычаги влияния на Маурицио, и вместо этого мне пришлось стоять там и улыбаться. Именно в тот момент я решил, что мы будем воевать, – позже сказал Фланц.

Фланц и Свенсон полетели обратно в Лондон, где сели с Немиром перед камином и рассказали ему эту историю. Доброжелательные зеленые глаза стали холодными. На этот раз Кирдар – не Маурицио – выключился из беседы.

– Он смеется над нами! – сердито сказал Кирдар. – Он считает нас слабыми и больше не уважает.

– Маурицио исчерпал все запасы терпения Немира, и пути назад уже не было, – сказал позже Билл Фланц. – Если Немир принимал решение прекратить переговоры и применить силу, то становился одним из самых крутых и хладнокровных воинов.

Кирдар уже вызвал «рыжебородого дьявола» Боба Глейзера в Лондон из Нью-Йорка на выходные, приуроченные ко Дню труда, чтобы решить срочную, первоочередную проблему – проблему «Гуччи».

– Боб, – сказал он, – ты единственный человек, которого боится Маурицио. Мне нужно, чтобы ты помог мне разобраться с ним!

В понедельник утром он вызвал Глейзера, Элиаса Халлака, Билла Фланца, Рика Свенсона и Ларри Кесслера, главного юрисконсульта «Инвесткорп», а также нескольких корпоративных юристов в свой офис и дал им строгие инструкции.

– Вы, господа, не должны заниматься ничем другим, пока не решите эту проблему, – сказал Кирдар, и его зеленые глаза сверкали. – Мы должны спасти «Гуччи» от Маурицио!

Глейзер посмотрел на своего босса.

– Хорошо, Немир, мы сделаем это, но ты должен быть готов пойти на крайние меры, и ты должен быть готов поддержать нас. Маурицио подаст на нас в суд, он поставит нас в неловкое положение в прессе и доведет компанию до банкротства. Мы должны заставить его поверить, что мы пойдем на все. В противном случае не стоит и пытаться идти по этому пути.

Немир, обиженный и решительный одновременно, кивнул в знак согласия.

Четверо мужчин устроили «командный пункт» в подвале офиса «Инвесткорп» на Брук-стрит, убрав оттуда людей, столы и стулья и переместив туда длинные столы, стулья, коробки и шкафы с документами, полными юридических и справочных документов по «Гуччи». Они наняли первоклассных адвокатов и дорогостоящее детективное агентство, чтобы выяснить, где Маурицио взял деньги.

Пока «военная команда» корпела над документами, 22 июня, сделав шаг, который поразил наблюдателей по обе стороны Атлантики, Маурицио совершил первый выстрел в новой войне. Франкини, обеспокоенный тем, что «Гуччио Гуччи» не сделали всего, что должны были сделать, чтобы получить свои кредиты от «Гуччи Америка», посоветовал ему подать в суд на «Гуччи Америка» и затребовать 63,9 миллиона долларов за тот самый неоплаченный товар. Многие думали, что Маурицио не настолько сумасшедший, чтобы подать в суд на свою собственную компанию, но Франкини утверждал, что по итальянскому законодательству корпоративные администраторы должны делать все возможное, чтобы защитить интересы компании, даже если это означает подать в суд на дочернюю компанию.

Боб Глейзер смотрел на это несколько иначе.

– Я рассматривал это как попытку выкачать активы из американской компании, – сказал он, объяснив, что, если бы «Гуччи Америка» не смогла выплатить то, что она задолжала итальянской компании, Маурицио смог бы подать иск на активы «Гуччи Америка», которые в основном состояли из торговой марки «Гуччи» и здания на Пятой авеню. Глейзер решил, что ему нужно разобраться, почему «Гуччи Америка» задолжала «Гуччио Гуччи» так много денег, и созвал заседание совета директоров «Гуччи Америка».

– Как «Гуччи Америка» может быть должна «Гуччио Гуччи» столько денег? – обратился он к совету директоров, в который входили Маурицио, его четыре представителя и четыре представителя «Инвесткорп». – Это выставляет нас в плохом свете! – продолжил Глейзер, отметив, что в соответствии с корпоративным законодательством США, как представитель совета директоров, он обязан защищать интересы акционеров «Гуччи». – Как менеджмент будет выполнять свою работу? – спрашивал он. – Я требую расследования!

Маурицио ошеломленно уставился на Глейзера. Ему и в голову не приходило, что его самый жесткий критик и злейший противник на переговорах с «Инвесткорп», «рыжебородый дьявол», на самом деле может встать на его сторону. Глейзер настаивал, и правление назначило его в подкомитет для расследования вопроса о невыплаченных средствах, которые «Гуччи Америка» задолжала итальянской компании, которые к тому времени составили более 50 миллионов долларов. Это назначение дало Глейзеру полный доступ к документам компании. Завершив свой отчет, Глейзер решил, что последняя ценовая структура, которую «Гуччио Гуччи» навязала «Гуччи Америка» в 1992 году, включала искусственно завышенные цены, предназначенные для поддержания головокружительно высоких трат, которые итальянская компания практиковала последние несколько лет.

– Я не рассматривал эти деньги, причитающиеся «Гуччио Гуччи» от «Гуччи Америка», как законный долг, – говорил Глейзер. То, что ценовая политика была задумана как мошенническая уловка, чтобы выкачать ресурсы из «Гуччи Америка», Глейзеру казалось маловероятным. Скорее всего, это была еще одна отчаянная попытка Маурицио удержать итальянскую компанию на плаву. Несмотря на это, отчет Глейзера предоставил достаточно материалов, чтобы защитить «Гуччи Америка» от судебного иска.

Тем временем, в отчаянной попытке найти деньги, чтобы удержать компанию на ногах, Маурицио заключил сделку с Северином Вундерманом. Вундерман согласился выплатить единовременную сумму за долгосрочное продление его лицензии на часы, срок действия которой истекал 31 мая 1994 года. Но для команды «Инвесткорп» предоставление расширенной лицензии Вундерману означало отказ от часового бизнеса, в то время единственного поставщика денег в потрепанной империи «Гуччи».

За несколько недель до предстоящего заседания совета директоров «Гуччи Америка», на котором «Инвесткорп» ожидала, что Маурицио протолкнет сделку Вундермана, Рик Свенсон из «Инвесткорп» начал звонить Доменико де Соле, чтобы убедить главу «Гуччи Америка» сменить сторону и проголосовать против соглашения. Если бы он перешел на другую сторону, то мог бы лишить Маурицио контроля над ситуацией.

– Доменико, это Рик. Нам нужно знать. Можем ли мы тебе доверять?

– Послушай, Рик, – сказал де Соле из офиса «Гуччи» в Нью-Йорке. – Ты единственный, кто действительно все понимает. Этой компанией управляют трехлетние дети. Это не может продолжаться, иначе компания рухнет. Ты можешь мне доверять.

Позже Свенсон позвонил снова.

– Доменико, это очень важно. Можем ли мы тебе доверять?

– Да, – сказал де Соле. – Да!

Утром 3 июля 1993 года Фланц вызвал де Соле на секретное совещание за завтраком в приватном помещении ресторана на первом этаже отеля «Четыре сезона» в Милане. Боб Глейзер, Элиас Халлак, Рик Свенсон и Сенкар Токер собрались вокруг стола.

Они спросили де Соле, будет ли он голосовать вместе с ними против соглашения.

– Послушайте, я действительно чувствую, что происходящее разрушает компанию, – сказал де Соле, изучая напряженные лица команды «Инвесткорп». – Если ничего не предпринять, компания обанкротится!

– Если ты выступишь против Маурицио, мы пойдем с тобой до конца, – сказал Халлак, глядя де Соле в глаза.

– Маурицио возненавидит Доменико за это, если еще не возненавидел, – вставил Свенсон.

Он объяснил собравшимся, что за последние несколько лет де Соле одолжил Маурицио четыре миллиона долларов из собственных денег двумя отдельными платежами в дополнение к 800 тысячам долларов средств компании, которые ему же и пришлось возмещать, и у него было мало надежды когда-либо вернуть эти деньги – особенно в случае, если он встанет на сторону «Инвесткорп».

– Я даю слово от имени «Инвесткорп», что мы сделаем все возможное, чтобы включить это в наши переговоры и убедиться, что тебе вернут деньги, – сказал Халлак.

Несколько часов спустя члены совета директоров «Гуччи Америка» расположились в креслах в кабинете Маурицио вместо привычного конференц-зала. Маурицио ожидал, что встреча будет конфронтационной, и он хотел создать более интимную атмосферу, но иметь возможность председательствовать за своим собственным столом. Жестом он попросил дворецкого Антонио принять заказ на капучино.

Марио Маззетти, который никогда раньше не встречался с Глейзером, повернулся к де Соле, чтобы спросить, кто этот человек с рыжей бородой.

– Это Боб Глейзер, – ответил де Соле. – Он единственный в «Инвесткорп», кого Маурицио действительно боится.

Встреча открылась обсуждением деятельности «Гуччи Америка», отрицательная чистая стоимость которой в 1992 году составила 17,4 миллиона долларов, когда продажи упали до 70,2 миллиона долларов. Боб Глейзер удивил де Соле, решив сыграть крутого парня и засыпав его вопросами.

– Вы управляете компанией под названием «Гуччи Америка»?

– Да, я, – ошеломленно ответил де Соле.

– А что вы делаете, когда получаете какой-то товар, который, по вашему мнению, переоценен?

– Я ничего не могу поделать, – сказал де Соле. – Я все время жалуюсь. Мы – заложники ситуации, и вы, ребята, никогда не поддерживали нас, – горячо сказал де Соле. – Все, что вы, ребята, когда-либо делали, это просто пытались поладить с Маурицио.

Маурицио пришел в ярость.

– Ты хочешь сказать, что «Гуччи Америка» переплачивает за товар? – бросил он де Соле.

– Да, я говорю это уже много лет! – огрызнулся де Соле. – Вы завышаете цену «Гуччи Америка» только для того, чтобы поддержать свою структуру расходов. Посмотрите на это здание! Для чего оно на самом деле нужно?

Маурицио, явно расстроенный обвинениями де Соле, а также провокацией Глейзера, вскочил и принялся расхаживать по зеленому ковру за своим столом, пока другие директора обсуждали его предполагаемое соглашение с Вундерманом, которое обеспечило бы «Гуччи» около 20 миллионов долларов в обмен на продление лицензии на ручные часы примерно на двадцать лет.

Когда пришло время голосовать, де Соле проголосовал против сделки. Маурицио, рассерженный и встревоженный, обернулся и посмотрел прямо на де Соле, его лицо побелело, губы сжались в тонкую линию. Де Соле посмотрел на него в ответ и поднял руки ладонями вверх, растопырив пальцы.

– Послушай, Маурицио, я вынужден это сделать, – просто сказал де Соле. – Я голосую за компанию, это мой долг. Мы не можем отдать лицензию только потому, что у нас заканчиваются деньги…

Де Соле чувствовал, что поступил правильно для компании; Маурицио чувствовал, что его ударили ножом в спину.

Как только они вышли из кабинета Маурицио, Глейзер отвел де Соле в сторону.

– Как вы планируете защищать «Гуччи Америка» от этого иска? – спросил он.

Де Соле скептически посмотрел на него.

– Я не могу нанять юридическую фирму, чтобы представлять компанию, без одобрения совета директоров, – запротестовал де Соле, прекрасно зная, что теперь Маурицио и его представители, которые изначально заварили кашу с судебным процессом, никогда не одобрят этот шаг.

Глейзер посмотрел де Соле в глаза.

– Еще как можете! – сказал он, изучая первую удивленную реакцию руководителя. Глейзер, который неделями разрабатывал правила корпоративного управления, настоял на том, чтобы в случае чрезвычайных ситуаций генеральный директор имел право делать все возможное в интересах компании, если не было созвано заседание совета директоров. Де Соле мгновенно понял, о чем говорил Глейзер.

– Заседание совета директоров нельзя было считать состоявшимся без кворума, и мы не собирались его обеспечивать, – позже вспоминал Глейзер. – Мы просто никогда в жизни не собирались все вместе, – рассказал он. – И именно так мы наняли юридическую фирму, чтобы защитить «Гуччи Америка».

Глейзер также знал, что в результате жестокой битвы, которая сейчас бушует между двумя компаниями, у «Гуччи Америка» не было шансов получить товар – и, следовательно, нечего было продавать в своих магазинах. Он предложил де Соле еще кое-что.

– Почему бы вам не заказать свой собственный продукт? – спросил он.

– Я не могу этого сделать без одобрения Маурицио! – ответил де Соле.

– У «Гуччи Америка» есть торговая марка, не так ли? Ваша задача – делать все, что в интересах компании, пока не созвано заседание совета директоров, – повторил Глейзер.

Де Соле кивнул и отправился в Италию на встречу с производителями кожаных изделий. Цель Глейзера состояла в том, чтобы попытаться сохранить «Гуччи Америка» автономной и платежеспособной, несмотря на усиливающуюся борьбу с Маурицио.

Тем временем Маурицио чувствовал себя так, словно вокруг него плетут заговор. Он не мог поверить, что де Соле отвернулся от него и проголосовал против его предложения. Он действительно думал, несмотря на их разногласия и споры, что де Соле был его надежным союзником – почти членом семьи. В апреле он одобрил премию в размере 200 тысяч долларов для де Соле. Маурицио знал, что потеря поддержки де Соле была для него началом конца. Если он больше не сможет контролировать ситуацию, его власти в «Гуччи» придет конец.

После встречи, все еще расхаживая по комнате, Маурицио поделился своим смятением с Франкини.

– Де Соле никому не был нужен, и я взял его к себе. У него были заплаты на брюках! А теперь он собирается погубить меня!

– Маурицио! – серьезно сказал Франкини. – Это война! У вас есть пятьдесят процентов «Гуччи», которые теперь равны нулю. Я могу помочь тебе, но ты должен быть готов рискнуть всем. Ты должен быть готов потопить корабль и заставить их поверить, что сделаешь это, иначе они заберут его за так!

Маурицио перестал расхаживать и посмотрел на Франкини, затем откинулся на спинку стула, положив руки на колени.

– Хорошо, avvocato, хорошо. Скажи мне, что я должен делать.

Ситуация накалялась. Маурицио исключил де Соле из совета директоров «Гуччи Америка», хотя и не мог сместить его с поста генерального директора без большинства голосов совета директоров. Фланц написал письмо совету директоров «Гуччи» с просьбой назначить другого, компетентного генерального директора. В письме ни разу не упоминалось имя или должность Маурицио, но его смысл был ясен всем. Этот документ привел Маурицио в такую ярость, что он подал иск на «Инвесткорп» и Фланца, потребовав 250 миллиардов лир, или около 160 миллионов долларов, за клевету, в миланском суде и даже попросил прокурора Флоренции возбудить уголовное дело против Фланца. Двадцать второго июля «Инвесткорп» подала арбитражный иск против Маурицио в Нью-Йорке, пытаясь заставить его уйти с поста председателя, обвинив в нарушении соглашения акционеров и неправильном управлении компанией. В судебных документах, чтобы еще больше дискредитировать его, цитировалась история Маурицио о том, как он нашел деньги под половицами после того, как его отец пришел к нему во сне.

– Мы разожгли огонь и все продолжали и продолжали подбрасывать дрова, – рассказывал Билл Фланц. – Но Маурицио заявил: «Я не собираюсь отдавать компанию арабам. Я потерял все, я потерял свое состояние, я потерял свое лицо, я потерял уважение как бизнесмен, и я собираюсь забрать этот корабль с собой на дно. Мы утонем вместе».

«Военная команда» действительно боялась, что он это сделает.

– В большинстве случаев, когда кто-то занимает такую позицию, это блеф, – говорил Рик Свенсон. – Но мы действительно волновались. Он казался достаточно безумным, чтобы сделать это.

Жестокие и стремительные атаки с обеих сторон продолжались. Де Соле подал в суд на Маурицио, затребовав 4,8 миллиона долларов, которые, по его словам, он одолжил ему в период с апреля 1990 года по июль 1993 года. Затем Маурицио потребовал дальнейших разбирательств против «Инвесткорп» в миланских судах, чтобы исключить Фланца, Халлака и Токера из совета директоров «Гуччи».

После нескольких недель «боев», в отчаянной попытке спасти отношения Немир Кирдар позвонил Маурицио, чтобы попросить его навестить его на юге Франции, куда он обычно переносил свои встречи в августе. Прошло больше года с тех пор, как эти двое видели друг друга в последний раз.

– Маурицио? Это Немир Кирдар.

Маурицио молча держал трубку, не веря своим ушам.

– Я звоню, чтобы узнать, можем ли мы встретиться, – сказал Кирдар. – Ты мне нравишься, Маурицио, я хочу оставить все эти ссоры в прошлом. Хотел бы встретиться лично. Ты можешь приехать и провести со мной день на юге Франции? Мы можем пообедать, покататься на лодке и немного повеселиться.

Маурицио, оправившись от удивления, нашел в себе силы пошутить.

– Ты уверен, что я буду в безопасности? – кротко спросил он.

– Маурицио, со мной ты всегда в безопасности, – тепло ответил Кирдар.

Маурицио, полный надежды на то, что Кирдар захочет предложить ему спасение в последнюю минуту, на следующий день отправился на юг Франции, чтобы встретиться с шефом инвестиционной корпорации за обедом у бассейна на балконе отеля «Дю Кап».

– Маурицио, я хочу, чтобы ты понял: что бы ни происходило между нашими двумя компаниями, я никогда не переставал уважать тебя и твои взгляды. Но у меня есть бизнес, и я был под прицелом. Кто знает, может быть, когда-нибудь, если мы сможем спасти компанию, остановить убытки и начать вкладываться в нее, мы снова сможем что-то сделать вместе.

Пока Кирдар говорил, Маурицио понял, что «Инвесткорп» не сдвинется с места. Не будет спасения в последнюю минуту. Они провели приятный день, но это только с виду. Маурицио вернулся в Милан удрученный и разочарованный.

Тем летом Маурицио не планировал отпуск, а переехал в просторную квартиру, которую снял в Лугано, где дул прохладный ветерок и с тенистой зеленой террасы открывался вид на озеро. Он ежедневно ездил на машине в свой офис в Милане.

В сентябре Collegio Sindacale, то есть наблюдательный совет «Гуччи», уведомила Маззетти, что, поскольку акционеры компании не смогли урегулировать свои разногласия и не одобрили ни один из счетов компании с начала года, совет директоров был обязан по закону передать бухгалтерские книги компании в суд. Затем суды продадут активы компании, чтобы расплатиться с кредиторами.

– Они дали мне двадцать четыре часа, после чего собирались забрать книги, – сказал Маззетти. Он попросил отсрочки на сорок восемь часов, затем позвонил Маурицио и Фабио Франкини.

– Маурицио вляпался, – говорил Маззетти. – Он был окружен со всех сторон. Ему ничего не оставалось, как заключить соглашение.

– Я не могу себе представить, под каким давлением он находился, – добавил позже Свенсон. – Пока у него оставалась хоть какая-то надежда, Маурицио знал, что проживет еще один день. Только оказавшись на краю пропасти – перед лицом личного банкротства, банкротства компании, потери всего, – он осознал реальность происходящего. И мы все гадали, что же будет дальше.

В тот же день Маурицио поехал во Флоренцию и созвал совещание старших сотрудников в Зале Династии в 19:30 вечера.

– Итак, Dottore, что в итоге? Мы прикрываем лавочку? – спросил Дель’Инноченти со своей обычной грубой иронией.

– Я сделал это! – с энтузиазмом ответил Маурицио. – Я нашел деньги. Я выкупаю долю у «Инвесткорп».

– Фантастика! – ответили Дель’Инноченти и другие, которые болели за Маурицио в этой битве, опасаясь, что, если «Инвесткорп» возьмет верх, это сократит рабочие места, закроет фабрику и превратит Скандиччи в офис по закупкам.

– Приход «Инвесткорп» был описан как конец света, – сказал Дель’Инноченти.

Пока Маурицио собирал менеджеров во Флоренции, «военная команда» устроила совещание в Лондоне, гадая, что он собирается делать.

– Кто-то позвонил нам и сказал, что он собрал персонал и произнес эту bravissimo-речь в классической манере Маурицио, сказав, что собирается победить арабов, – вспоминал Свенсон. – Мы все задавались вопросом: «Он собирается потопить корабль или проявит рациональность и продаст его?»

Оказалось, что речь Маурицио была заключительным актом в его игре. Поздно вечером раздался телефонный звонок – Маурицио был готов капитулировать.

В пятницу, 23 сентября 1993 года, Маурицио подписал контракт с «Гуччи» в офисе швейцарского банка в Лугано в окружении юристов и финансистов. В то же утро его секретарша Лилиана Коломбо убрала его личные вещи из кабинета на пятом этаже здания на Пьяцца Сан-Феделе. Черно-белые фотографии Родольфо и Сандры, улыбающиеся лица дочерей, старинный прибор из хрустальных чернильниц, безделушки на его столе. Наконец, с помощью двух рабочих она сняла картину с видом Венеции, которую Родольфо подарил Маурицио.

– Именно это поразило меня, когда я в следующий раз вошел в его офис в понедельник утром, – рассказывал бывший административный директор «Гуччи» Марио Маззетти. – Кроме его личных вещей, все остальное было таким же, как и раньше, за исключением картины Родольфо, которой там больше не было.

В ту пятницу вечером Маурицио пригласил небольшую группу менеджеров «Гуччи», включая Маззетти, в свою квартиру в Лугано на приватный ужин.

Пока одинокий официант осторожно обходил стол, Маурицио объяснил им, что продал свою долю в «Гуччи».

– Я сделал то, что должен был сделать, – просто сказал он. – Я просто хотел, чтобы вы знали, что я сделал все, что мог, но они оказались сильнее. У меня не было выбора.

Когда Маурицио позвонил и сказал, что он согласится на продажу, «Инвесткорп» отреагировала мгновенно. Документы уже были подготовлены, и Рик Свенсон и еще один исполнительный директор «Инвесткорп» вылетели в Швейцарию на закрытие сделки. Они договорились о цене в 120 миллионов долларов.

– В швейцарском банке, где подписывали документы, меня поместили в комнату, а Маурицио заперли в другом конференц-зале со всеми его адвокатами, а я хотел его видеть, – сказал Свенсон. – Он также был моим другом, и никто не видел его в течение нескольких месяцев, поэтому я продолжал выходить в холл, чтобы посмотреть, смогу ли я его мельком увидеть.

Наконец Свенсон промаршировал к двери конференц-зала, распахнул ее и увидел четырех или пятерых адвокатов и Маурицио, ходившего, заложив руки за спину.

Маурицио остановился, и его лицо просияло.

– Buongiorno, Рик! – сказал он, подходя к Свенсону и обнимая его по-медвежьи, в стиле Гуччи.

– Это безумие! Мы же друзья, – продолжил Маурицио. – Я не собираюсь сидеть здесь со всеми этими юристами.

И они, болтая, вместе пошли обратно по коридору.

– Маурицио, – наконец сказал Свенсон, пристально глядя на человека, с которым он так тесно сотрудничал в течение последних шести лет, – я сожалею о том, как все обернулось, но я хочу, чтобы ты знал, что мы действительно верили в тебя и в твою мечту о «Гуччи», и мы сделаем все возможное, чтобы воплотить твое видение в жизнь.

– Рик, – сказал Маурицио, медленно качая головой. – Что мне теперь делать? Отправиться в плавание? Мне больше нечем заняться!

Глава 14. Жизнь в роскоши

Утром в понедельник, 27 марта 1995 года, Маурицио Гуччи, как обычно, проснулся около семи утра. Несколько минут он лежал неподвижно, прислушиваясь к дыханию Паолы. Она прильнула к нему на массивной кровати в стиле ампир с четырьмя неоклассическими колоннами, увенчанными золотым шелковым балдахином и резным деревянным орлом. Это была великолепная кровать, достойная короля, но Маурицио любил быть величественным. Он рыскал по Парижу в поисках мебели в стиле ампир вместе с Тото Руссо, привившим ему любовь к ней, называя ее «элегантной, но не помпезной».

Кровать вместе с другими предметами, которые он собирал на протяжении многих лет, находилась на складе, пока он и Паола Франки, бывшая Коломбо, наконец не переехали в трехэтажную квартиру на Корсо Венеция почти год назад. В то время Маурицио и Паола были вместе уже более четырех лет, но на завершение ремонта ушло два с лишним года. Тем временем Маурицио жил в маленькой холостяцкой квартире на Пьяцца Бельджойзсо, тихой площади с домами восемнадцатого века, окруженной внушительными мраморными палаццо сразу за Дуомо. Паола жила в кондоминиуме, принадлежащем ее бывшему мужу, с девятилетним сыном Чарли.

Величественные палаццо девятнадцатого века выстроились вдоль Корсо Венеция, широкой улицы без зелени, которая тянется на северо-восток от площади Сан-Бабила мимо Джардини Публичи – городского сада Милана. Палаццо, где жили Маурицио и Паола в апартаментах № 38, находится прямо напротив станции «Палестро» на красной линии метро Милана и по диагонали от Джардини Публичи. Его классический фасад, отделанный необычной штукатуркой цвета бамии, выглядит довольно лаконично по сравнению с другими зданиями, стоящими вверх и вниз вдоль проспекта.

Маурицио познакомился с Паолой в 1990 году на частной вечеринке в танцевальном клубе Санкт-Морица. Привлеченный ее красотой, белокурыми волосами и гибкой высокой фигурой, он болтал с ней в баре. Они выяснили, что знали друг друга подростками, когда общались в одной группе друзей на пляжах Санта-Маргериты. Маурицио нравилась непринужденная манера Паолы и ее легкая улыбка – она казалась полной противоположностью Патриции во всех отношениях. Кроме двухлетней связи с Шери, у Маурицио не было никаких других серьезных отношений с тех пор, как он бросил Патрицию, продолжавшую занимать важное место в его жизни, хотя они и жили врозь. Они часто разговаривали и часто спорили. Он устал от конфликтов, но ему не хватало времени или энергии для других отношений. Маурицио также очень боялся СПИДа и, как известно, просил своих партнерш сдать кровь на анализ, прежде чем лечь с ними в постель.

– Маурицио был одним из самых завидных мужчин в Милане, но он не был бабником, – говорил его друг и бывший консультант Карло Бруно. – Им интересовалось много женщин, но он не был плейбоем.

– Ни Маурицио, ни Патриция никогда не найдут столь же значимого партнера в своей жизни, – сказал астролог, которого Патриция попросила погадать для всех них, – хотя звездная карта Паолы во многом имела те же характеристики, что и у Патриции, поэтому было понятно, что Маурицио почувствует к ней влечение.

Когда Маурицио и Паола встретились, она охладела к своему мужу Джорджо, крупному бизнесмену, который сделал свои деньги на добыче меди. В первый раз, когда Маурицио пригласил Паолу выпить, они засиделись до ужина, а после него разговаривали без остановки до часа ночи.

– Он поведал историю своей жизни, – позже рассказывала Паола. – Ему нужно было поговорить, он словно пытался облегчить груз, который лежал у него на сердце и в душе. Возможно, казалось, что он может горы свернуть, но на самом деле он был чрезвычайно чувствительным человеком, очень хрупким перед лицом целого ряда вещей. Он хотел защитить себя и поделиться своим видением всех скандалов, через которые прошли он и его семья. Это было ошеломляюще. Он сказал мне, что хочет быть похожим на орла, летящего высоко, способного видеть и контролировать все и никогда не попадать в силки.

Вначале они тайно встречались в его маленькой квартирке на Пьяцца Бельджойзсо, где Паола обнаружила, что ничто не делает Маурицио счастливее, чем простые домашние обеды. Он нарезал salame, пока она наливала красное вино, и они прижимались друг к другу под сводчатым потолком, прежде чем переместиться на кованую двуспальную кровать, выкрашенную в «помпейский красный», где Паола укрепила свою власть над Маурицио.

– Эта квартира стала нашим маленьким любовным гнездышком, – позже говорила она. Пока Маурицио и Паола развлекались, Патриция кипела от злости. Несмотря на все их усилия быть осторожными, они не могли скрыться от тайной сети шпионов, которыми Патриция руководила из своей квартиры в пентхаусе Галлериа Пассарелла, где Маурицио по-прежнему оплачивал все расходы. От друзей она узнала, что Маурицио видели в городе с высокой худой блондинкой, и ей не потребовалось много времени, чтобы выяснить личность Паолы. Патриция, у которой тоже были любовники, притворялась равнодушной, но следила за каждым движением Маурицио.

Тото Руссо нашел для Маурицио квартиру на Корсо Венеция. Поначалу Маурицио надеялся найти целую виллу – даже если это означало переезд из города, – которая могла бы стать Casa Gucci, символом той же роскоши и вкуса, которые по его задумке должен был олицетворять бизнес Гуччи. Маурицио так и не нашел виллу своей мечты и остановил свой выбор на съемной квартире на Корсо Венеция.

Когда Руссо впервые провел Маурицио через большие деревянные входные двери, мимо изящных кованых железных ворот в тихое спокойствие внутреннего двора, Маурицио сразу же понравилось ощущение величественности, которое создавало здание, и его относительная тишина. За толстыми каменными стенами шум оживленной улицы казался приглушенным, далеким. Маурицио восхищался красочным мозаичным полом в палладианском стиле и величественной мраморной лестницей, которая поднималась в квартиру слева от внутреннего двора. У мраморной лестницы скрывался современный лифт за двумя большими деревянными дверями со стеклами.

Маурицио – в то время еще председатель правления «Гуччи» – считал, что престижное место и роскошная обстановка подходят человеку его положения. Квартира находилась на втором, после цокольного, этаже, или в piano nobile («великолепный этаж»), называемом так, потому что исторически знатные семейства, которые когда-то владели этими гранд-палацци, всегда жили именно на нем. Наверху мраморной лестницы парадные двери открывались в небольшой холл. Оттуда двустворчатая дверь вела в длинный коридор. Кухня и большая столовая были сразу справа, затем ряд гостиных и приемных открывались направо и налево от длинного холла. Расположенная за ним главная спальня выходила окнами на пышный сад внизу, рядом с садом виллы Инверницци. Квартира была настолько великолепна, что ее главный недостаток поначалу не бросался в глаза – в ней была только одна спальня. Когда Маурицио впервые приехал туда, он уже расстался с Патрицией и жил один. После встречи с Паолой он решил наладить свою семейную жизнь и хотел, чтобы Алессандра и Аллегра тоже переехали жить к ним, поэтому владельцы дома, семья Марелли, согласились сдать ему вторую квартиру наверху, которая тем временем освободилась. Если соединить две квартиры вместе, то места хватит и для девочек, и для сына Паолы, Чарли. Маурицио снял обе квартиры и приказал построить внутреннюю лестницу, чтобы соединить их.

– Это будет наш новый дом, – сказал он Паоле, обнимая ее за тонкую талию, когда их шаги эхом разносились по пустым комнатам. Не ставшая Casa Gucci, квартира на Корсо Венеция символизировала все, ради чего он работал: это были подходящие апартаменты для главы «Гуччи», которые также давали возможность наладить новую, более спокойную семейную жизнь. Маурицио понравилась идея, что все трое их детей могут спать под одной крышей с ними в своих собственных комнатах. Он страстно желал, чтобы его дочери проводили с ним больше времени, и надеялся, что так и будет, когда они с Паолой станут жить вместе. Маурицио боялся, что у него никогда не будет здоровых отношений со своими дочерьми, пока Патриция так сильно контролирует их. Несмотря на то что прошло много лет с тех пор, как он переехал, продолжающийся конфликт между ним и Патрицией оставлял ему не так много возможностей восстановить контакт с девочками.

Ремонт и отделка квартиры на Корсо Венеция заняли более двух лет и обошлись в несколько миллионов долларов. Когда квартира была готова, ее роскошные интерьеры заставили весь Милан вскидывать брови и чесать языками. Сплетники жаждали заглянуть внутрь, но Маурицио редко звал гостей, а фотографии квартиры никогда не публиковались. Однако бесконечно снующие туда-сюда бригады рабочих и поставки драгоценного антиквариата, изготовленных на заказ светильников, прекрасных обоев и роскошных шелков не остались незамеченными.

Общая площадь двух квартир составляла более 1200 квадратных метров на трех этажах, и только годовая арендная плата составляла более 400 миллионов лир, или около 250 000 долларов. Маурицио обратился к Тото, попросив его купить мебель, и дал ему полный карт-бланш. Руссо, взволнованный тем, что у него такой восторженный и страстный клиент, превзошел самого себя. Вся квартира была буквально выпотрошена, полы сорваны, а покрытие стен снято и заменено. Руссо заказал вырезанные лазером деревянные инкрустированные полы, скопированные из дворца в Санкт-Петербурге, спроектировал изготовленные на заказ панели и светильники, а также выбрал роскошные обои и богатые шторы. Специалисты восстановили или воссоздали потолочные фрески. Маурицио любил буазери, декоративные французские резные деревянные панели, и купил оригинальный комплект, который когда-то принадлежал бывшему королю Италии Виктору Эммануилу Савойскому, для длинной столовой. Купленные на аукционе во Франции, буазери были выкрашены в зеленый селадон и изящно украшены позолоченными рамами, узорами из цветов и ваз, а также витражными вставками. Руссо и Маурицио заказали массивный обеденный стол из искусственного мрамора, потому что не смогли найти в продаже достаточно длинный, и завершили отделку комнаты бледно-серыми шторами с легким блеском и зеркалами, встроенными в стены. Предназначенный для пышных банкетов, этот обеденный зал также стал местом, где Маурицио, Паола и Чарли завтракали каждое утро.

Маурицио с радостью привез в новую квартиру мебель, которую собирал раньше. Два мраморных обелиска стояли на площадке парадной лестницы, в то время как пара гарцующих бронзовых кентавров украшала вход по обе стороны от двери. Любимую вещь хозяина – старинный бильярдный стол, датируемый серединой 1800-х годов, – поставили в последней гостиной направо по коридору. На закругленных деревянных ножках красовались выразительные резные маски, а у стен стояли оригинальные одинаковые диваны. Когда рабочие приготовились обставить комнату изготовленными на заказ панелями и книжными полками, они, к своему удивлению, обнаружили сложный резной гипсовый потолок с мотивом лабиринта, скрытый под современными навесными панелями. Маурицио согласился восстановить потолок в его первоначальном состоянии. Когда пришло время заполнить многометровые заказные стеллажи, Маурицио, у которого было мало времени для чтения, накупил старых книг на вес.

Меблировка квартиры на Корсо Венеция спровоцировала конфликт между Руссо и Паолой, которая работала дизайнером интерьеров и хотела, чтобы к ее мнению прислушивались. Оба возмущались влиянием оппонента на Маурицио.

Паола была довольно тактичной, а вот Руссо не скрывал своего отношения к ней. Типичная сцена произошла однажды утром, когда шел ремонт. Руссо вошел в квартиру и крикнул во всю глотку: «E’arrivata la troia?» – «Шлюха уже приехала?»

Его помощник, Серджио Басси, вбежал в комнату, широко раскрыв глаза за круглыми дизайнерскими очками, напрасно успокаивая его: «Ш-ш-ш-ш! Тото! Она наверху и, наверное, слышала тебя!»

Руссо было все равно. Он добился от Маурицио обещания, что Паола ограничится украшением детской комнаты наверху и игровой комнаты внизу.

– Ее не пускали на наш этаж, – вспоминал Басси. – Когда Паола появилась на сцене, это изменило отношения между Маурицио и Тото, и в конце концов они сильно поссорились. Тото был типичным неаполитанцем, ревнивым и не желающим ничем делиться. Он затевал склоки с Паолой и устраивал сцены ревности.

Маурицио попросил Паолу превратить длинный пустой холл, примыкающий к мраморной лестнице, ведущей с главного двора, в комнату для игр и вечеринок. Она стала личной игровой площадкой Маурицио.

– В душе он действительно был ребенком, – рассказывала Паола много лет спустя. – Его глаза просто загорались при мысли об этой комнате, у него было много идей для нее.

Передняя часть комнаты превратилась в игровой зал с видеоиграми, автоматом для пинбола 1950-х годов и любимой игрушкой Маурицио, виртуальным гоночным болидом Формулы-1 со шлемом, рулем и курсом обучения. Затем Паола сделала телевизионную комнату похожей на мини-кинотеатр с бархатными занавесками, тремя рядами настоящих сидений из кинотеатра и гигантским телевизионным экраном. В дальнем конце длинной комнаты она создала салун в стиле Дикого Запада – страсть Маурицио.

– Я никогда раньше не делала ничего в таком стиле, – рассказывала Паола, с улыбкой всплеснув руками, – поэтому я села за книги и начала изучать вопрос.

Она заказала изогнутую деревянную стойку, барные стулья с кожаным верхом и обитые кожей диваны. Пустынные пейзажи с каньонами, кактусами и поднимающимися дымовыми сигналами тянулись вдоль стен, а нарисованный ковбой с важным видом расположился на качающихся деревянных дверях. Еще до того, как остальная часть дома была закончена, Маурицио и Паола устроили в игровой комнате костюмированную вечеринку, на которую гости пришли в костюмах ковбоев и индейцев.

Паола особенно заботилась о детских комнатах наверху, зная, как много значит для Маурицио, чтобы его дочери остались с ними. Для Алессандры и Аллегры она выбрала девичьи кровати с балдахином и согласовала цветочные принты и обои в бежевом, зеленом и розовом тонах. Для Чарли она выбрала более мальчишеские цвета и обои с веселым книжным мотивом, так как, шутила она, он не любил настоящие книги. У детей был весь второй этаж, включая комнату, где они могли развлекать своих друзей, небольшую кухню, если они хотели приготовить еду, комнату для гостей и отдельный вход, чтобы они могли приходить и уходить, когда им заблагорассудится. С тех пор как Маурицио и Паола переехали в эту квартиру год назад, Чарли был единственным обитателем детской комнаты – Алессандра и Аллегра не провели ни одной ночи в этих изящных кроватях с балдахином.

По мере того как продвигалась работа над домом, напряжение между Тото и Маурицио из-за Паолы, наконец, привело к разрыву.

– Окончательное выяснение отношений произошло, когда две их помощницы встретились, чтобы провести инвентаризацию, – вспоминал Басси. – Секретарша Тото сказала Лилиане, что Маурицио задолжал Тото миллиард лир. Лилиана сказала, что она сумасшедшая и что это Тото задолжал Маурицио деньги.

Дела пошли так плохо, что двое мужчин перестали разговаривать друг с другом. Паола победила.

В Милане ходили слухи, что пристрастие Тото к кокаину берет над ним верх. Друзья и клиенты, когда-то жаждавшие быть поближе к нему, начали дистанцироваться. Он жил отдельно от жены и дочери, которые тоже были в Милане, но никогда не просил развода. Позже у него возникли проблемы со здоровьем, и он перенес операцию на сердце, чтобы заменить три клапана. Врачи диагностировали у него эндокардит – la morte bianca – болезнь, распространенную среди потребителей кокаина, которая поражает ткани сердца. Но больше, чем проблемы с сердцем, на него повлияла импотенция – еще одно последствие употребления кокаина.

– Тото был настоящим донжуаном, – говорил Басси. – Он обладал особым магнетизмом по отношению к женщинам, а возможно, и к мужчинам. Он никогда не мог смириться с тем фактом, что больше не может заниматься сексом.

Тело Тото было найдено в номере миланского отеля, где он обычно пропадал на двух-трехдневных оргиях. Но на этот раз Руссо въехал в номер один. Персонал отеля, заметив потоки воды, хлынувшие из его номера, обнаружил его склонившимся над раковиной. Тото умер от сердечного приступа. Для его друзей это выглядело как самоубийство.

Маурицио присутствовал на похоронах Тото и сопровождал гроб в Санта-Маргериту, морской курорт, где он был похоронен. Во время заключительного обряда носильщики обнаружили, что гроб Тото был больше, чем склеп, и его нужно переделать.

«Даже в смерти ты выше всяких похвал», – подумал Маурицио, грустно улыбаясь при воспоминании о своем друге и качая головой. Еще один их друг умер два месяца назад. Маурицио повернулся к небольшой группе скорбящих и сказал:

– Кто знает, кто будет третьим?

По мере того как Паола приобретала все большее значение в его жизни, Маурицио пытался разорвать узы, все еще связывавшие его с Патрицией. Хотя он вносил щедрые ежемесячные депозиты на ее банковский счет в Милане – в среднем от 180 до 160 миллионов лир (100 000 долларов), – он запретил ей пользоваться домами в Санкт-Морице. Они с Паолой хотели сделать ремонт во всех трех этих домах и превратить L’Oiseau Bleu в свое собственное убежище, выделив два других дома для детей, гостей, слуг и развлечений. Патриция взбесилась. Она считала, что L’Oiseau Bleu принадлежит ей, и настояла на том, чтобы он передал маленькое шале ей, а два других – Алессандре и Аллегре. Мысль о том, что Маурицио будет там с Паолой, приводила ее в ярость, и она даже пригрозила сжечь дом дотла, дойдя до того, что попросила одного из слуг приготовить два бака бензина и оставить их рядом с домом.

– Просто поставь их рядом с домом, а об остальном я позабочусь, – приказала она сторожу. Он не подчинился, и Патриция обратилась к одному из своих экстрасенсов, который занимался зельями и заклинаниями.

Когда Маурицио в следующий раз прибыл в Санкт-Мориц, сильная волна дискомфорта и беспокойства охватила его при входе в дом. Не обращая внимания на это чувство, он распаковал вещи и попытался устроиться на выходные, но чувство отверженности было настолько подавляющим, что он отбыл в тот же вечер и три часа ехал обратно в Милан. На следующий день он позвонил своему экстрасенсу Антониетте Куомо и объяснил проблему. Несколько дней спустя Куомо отправилась в Санкт-Мориц и зажгла свечи в доме, избавив его от «негативных воздействий». Позже она сделала то же самое для квартир в Лугано и Нью-Йорке. Неутомимая Патриция проводила полуночные ритуалы на кухне в Галлериа Пассарелла, так напугав слуг, что они бросились в здание на Пьяцца Сан-Феделе, чтобы рассказать Маурицио о странных событиях, свидетелями которых они стали.

Через сотрудников «Гуччи», все еще преданных ей, Патриция следила за деловыми шагами Маурицио, убеждаясь, что он не способен управлять компанией. Один из сотрудников написал ей письмо, умоляя вмешаться.

«Синьора Патриция, – говорилось в письме. – Он стал неузнаваем. Мы не знаем, что будет дальше. Он дезориентирован и не уверен в себе. Когда мы пытаемся поговорить с ним, то натыкаемся на стену безразличия и холодную улыбку. Помогите нам! Возьмите ситуацию в свои руки!»

Через своих шпионов, в число которых входили общие друзья – включая Адриану, повара Маурицио и Паолы, – Патриция знала все о роскошном ремонте на Корсо Венеция, о «Креоле», о новом «Феррари Тестаросса» в гараже и о частных самолетах, зафрахтованных Маурицио по всему миру. По мере того как его финансовое положение ухудшалось, поступавшие от него платежи становились нерегулярными, и она тоже оказалась неспособной оплатить все свои счета. Бакалейщик и аптекарь перестали доверять ей. Когда ее банковские счета иссякли, она позвонила секретарше Маурицио, Лилиане, которая выучилась сложной тактике, позволявшей держать кредиторов Маурицио то успокоенными, то в страхе.

– В конце каждого месяца я ломала голову, как найти достаточно денег для Патриции, – вспоминала Лилиана, говоря, что она жонглировала кредиторами Маурицио и готовила деньги для Патриции в рассрочку. – Я просто принесу тебе часть завтра, а остальное постараюсь достать к концу недели, – говорила Лилиана, всегда любезная и вежливая.

– Что? – кричала Патриция в негодовании. – Он тратит деньги направо и налево на Корсо Венеция и не может найти денег для своих дочерей?

– Нет, нет, синьора, они остановили работы на Корсо Венеция, – врала Лилиана.

– Ладно, я подожду, – ворчала Патриция. – Если мы вынуждены идти на жертвы, придется сделать это.

Однажды Маурицио так отчаянно пытался найти деньги для Патриции, что его водитель Луиджи принес ему 8 миллионов лир, или около 6500 долларов, которые взял из копилки своего сына.

Осенью 1991 года, после того как Маурицио признался Франкини в своих личных проблемах, он попросил Патрицию о разводе. Паола, также с помощью Франкини, тоже попросила мужа о разводе, и они с Маурицио планировали вместе переехать на Корсо Венеция. Патриция чувствовала, что все, чего она достигла, ускользает у нее из рук. Сгорая от ярости и ревности, она высмеивала Паолу как поверхностную женщину, жаждущую денег и статуса, которая ловко воспользовалась Маурицио и растратила его состояние. Некоторые думали, что она, возможно, описывала себя.

– Патриция была почти одержима его активами, – вспоминал Пьеро Джузеппе Пароди, один из адвокатов Маурицио, которому Патриция начала регулярно звонить, чтобы выяснить, на что она может претендовать. – Она чувствовала, что имеет право на его активы – не на законной, а на романтической основе. Она считала, что яхта принадлежит ей… шале в Санкт-Морице… и она считала, что успех «Гуччи» во многом зависел от ее советов. Она также была очень обеспокоена тем, что Маурицио был не способен управлять компанией. Она чувствовала, что ее муж не в состоянии нормально контролировать свои расходы, и жила в постоянном беспокойстве о его активах, которые, как она считала, принадлежали ей. Ее волновали последствия, которые рано или поздно коснулись бы ее и ее дочерей.

Патриция зациклилась на Маурицио как на источнике всей своей боли и страданий и поклялась уничтожить его, прежде чем он уничтожит их девочек.

– Она хотела увидеть его на коленях, – говорила Маддалена Ансельми, подруга Патриции. – Она хотела, чтобы он приполз к ней.

Патриция потеряла веру в сеансы с экстрасенсами, заклинания и волшебные порошки.

– Все, чего я хочу, это увидеть его мертвым, – сказала Патриция своей экономке Альде Рицци, когда они однажды разговаривали в ее спальне. – Почему бы тебе не спросить своего парня, не может ли он найти кого-нибудь, кто мне поможет?

Патриция настойчиво повторяла свои просьбы, пока Рицци и ее бойфренд не отправились к Маурицио в ноябре 1991 года. Он записал их показания и передал кассету Франкини.

Той же осенью у Патриции начались головные боли. Когда она не ходила по магазинам или не разглагольствовала о Маурицио, Патриция часами закрывалась в своей темной спальне, мучаясь от боли. По ночам боли не давали ей уснуть. Ее мать и дочери были обеспокоены.

– Mamma, – сказала однажды пятнадцатилетняя Алессандра. – Я устала смотреть на то, как ты страдаешь. Я звоню доктору.

Девятнадцатого мая 1992 года Патриция зарегистрировалась в «Мадоннине», ведущей частной клинике в Милане, той самой, где Родольфо Гуччи лечился от рака простаты. Врачи диагностировали у нее большую опухоль в передней части левого полушария мозга. Они сказали ей, что должны действовать немедленно. Ее шансы выжить были невелики.

– Я чувствовала, что мой мир разваливается на части, – говорила Патриция. – Я знала, что причиной опухоли был он и весь тот стресс, который я переживала из-за него. В какой-то момент я посмотрела на свою шляпу, и она была полна моих собственных волос, волос, которые выпали из моей головы. У меня был кризис. Я хотела уничтожить все.

Она с горечью обратилась к своему дневнику.

«BASTA! – сердито написала она большими буквами поперек страницы. – Невозможно, чтобы такой человек, как Маурицио Гуччи, мог прожить свою жизнь в окружении 60-метровых яхт, частных самолетов, роскошных апартаментов и «Феррари Тестаросса», не будучи заклейменным как низкий, ничтожный человек. Во вторник у меня диагностировали опухоль, которая давит на мой мозг. Доктор Инфузо с тревогой смотрел на рентгеновские снимки, опасаясь, что она неоперабельна. Вот я здесь, одна, с двумя дочерями пятнадцати и одиннадцати лет, встревоженной матерью-вдовой и мужем-преступником, который бросил нас, потому что его постоянные неудачи заставили его понять, что того, что осталось от его имущества, хватит только ему самому».

На следующее утро тревога отразилась на лицах Алессандры и матери Патриции, Сильваны, когда они отправились в офис Маурицио на Пьяцца Сан-Феделе, чтобы сообщить ему последние новости. За закрытой дверью его кабинета секретарша Маурицио Лилиана услышала их тихие голоса, а затем увидела, как потрясенный Маурицио с озабоченным лицом провожает их.

– У Патриции диагностирована опухоль головного мозга размером с бильярдный шар, – сказал он Лилиане напряженным, низким голосом после того, как Сильвана и Алессандра ушли. – Теперь я понимаю, почему она была такой агрессивной.

Сильвана спросила Маурицио, может ли он позаботиться о двух девочках, пока она ухаживает за Патрицией. Он ответил, что это будет трудно. Корсо Венеция еще не готова, и у него нет места для них в его холостяцкой квартире. Кроме того, дела с «Инвесткорп» шли в гору, и он часто путешествовал. Он сказал, что будет рад пообедать с ними, когда сможет. Патриция почувствовала еще большее разочарование, когда услышала это.

Утром 26 мая Патриция лежала на больничной каталке, ее темные волосы были полностью острижены для операции. Она поцеловала дочерей и сжала руку матери, но, пока санитары не увезли ее, она постоянно высматривала Маурицио. Он не появился.

– Я не знала, вернусь ли я живой, а он даже не соизволил появиться, – позже говорила Патриция. – Несмотря на то что мы не были вместе, я все еще была матерью его дочерей.

Когда несколько часов спустя Патриция проснулась в тумане после анестезии, ей пришлось напрячься, чтобы разглядеть лица собравшихся вокруг койки. Она увидела свою мать, Алессандру и Аллегру, но Маурицио снова не было рядом. Она не знала, что Сильвана и врачи отговаривали его от приезда, опасаясь, что его присутствие расстроит ее.

Не в силах сосредоточиться, Маурицио провел все утро, расхаживая по своему кабинету. В конце концов он сказал Лилиане, что собирается послать цветы Патриции. Когда она предложила заказать их, он отказался. Он точно знал, какие орхидеи она любит, и хотел сам их выбрать. Пока он шел по Виа Манцони к Редаэлли, модному флористу, в тот же магазин, где Том Форд и Ричард Бакли покупали букет для Доун Мелло, Маурицио размышлял, что написать в записке. Боясь, что Патриция может неправильно истолковать его слова, он наконец решил просто написать свое имя: МАУРИЦИО ГУЧЧИ. Когда цветы прибыли в больничную палату Патриции, она сердито бросила их на стол, даже не взгянув. Орхидеи, которые Маурицио так тщательно отобрал, были теми же самыми, которые она посадила перед L’Oiseau Bleu – жестокое напоминание о том, что ее там больше не ждут. Когда через неделю Патриция вернулась домой с новыми орхидеями и запиской от Маурицио, в которой говорилось «Выздоравливай скорее», она разрыдалась и бросилась на кровать.

– Этот disgraziato[41] даже не пришел навестить меня! – воскликнула она.

Патриция, которой, как считалось, оставалось жить всего несколько месяцев, заставила своих адвокатов действовать без промедления. Они отозвали ее первое соглашение о разводе с Маурицио, утверждая, что из-за болезни она была психически не здорова, когда согласилась на условия, которые присудили ей квартиру в Галлериа Пассарелла, одну из двух квартир в «Олимпик Тауэр», единовременную выплату в размере 4 миллиардов лир (более 3 миллионов долларов на тот момент), оплату двух недель в лучшем отеле в Санкт-Морице для нее и девочек и 20 миллионов лир (около 16 000 долларов) в месяц для девочек. Они пересмотрели соглашение, потребовав гораздо более щедрые условия, включая 1,1 миллиона швейцарских франков в год (около 846 000 долларов); единовременный платеж в 1994 году в размере 650 000 швейцарских франков (около 550 000 долларов); пожизненное бесплатное пользование квартирой в пентхаусе Галлериа Пассарелла, которая будет передана Алессандре и Аллегре; и для Сильваны, матери Патриции, квартира в Монте-Карло и 1 миллион швейцарских франков (чуть менее 850 000 долларов).

Опухоль, первоначально считавшаяся злокачественной, позже была диагностирована как доброкачественная. Когда Патриция пришла в себя, она восстановила свою энергию и силы, думая о своей мести Маурицио Гуччи.

– Вендетта, – написала она в своем дневнике 2 июня, цитируя итальянскую писательницу-феминистку Барбару Альберти. – Я забыла, что вендетта – это занятие не только для угнетенных, но и для ангелов. Отомстите, потому что вы правы. Будьте бескомпромиссны, потому что вас оскорбили. Превосходство означает не то, что нужно все оставить, это значит найти лучший способ унизить его и освободить себя.

Несколько дней спустя она написала: «Как только я буду в состоянии поговорить с прессой, если мои врачи позволят, я сделаю так, чтобы все узнали, кто ты на самом деле. Я буду выступать по телевидению, я буду преследовать тебя до самой смерти, пока не уничтожу тебя». Она выплеснула свою ярость, записав кассету, и передала ее Маурицио.

Дорогой Маурицио, если не ошибаюсь, ты потерял свою мать в детстве? Естественно, ты также не знал, что значит «отец», особенно учитывая, как легко ты снял с себя ответственность перед дочерьми и моей матерью в день моей операции, без которой я не прожила бы больше месяца… Я хочу сказать тебе, что ты чудовище, чудовище, которому место на первых страницах всех газет. Я хочу, чтобы все знали, какой ты на самом деле. Я пойду на телевидение, я поеду в Америку, я заставлю их говорить о тебе…

Маурицио сидел за своим столом, слушая, как магнитофон воспроизводит ее резкий голос, выдавливающий полные ненависти слова.

Маурицио, я не дам тебе ни минуты покоя. Не придумывайте оправданий, говоря, что они не позволят тебе навестить меня… Мои крошки рисковали потерять свою мать, а моя мать рисковала потерять свою единственную дочь. Ты надеялся… Ты пытался раздавить меня, но не смог. Теперь я посмотрела смерти в лицо… Ты разъезжаешь на «Феррари», который купили тайно, потому что у тебя якобы не было денег, в то время как здесь, в доме, белые диваны стали бежевыми, в паркете появилась дыра, ковровое покрытие требует замены, а стены нужно восстановить – ты знаешь, что помпейская штукатурка со временем крошится! Но денег нет! Все для Signor Presidente, но как насчет остальных?.. Маурицио, ты достиг предела – даже твои собственные дочери не уважают тебя и больше не хотят тебя видеть, чтобы быстрее забыть пережитую травму… Ты – болезненный придаток, о котором мы все хотим забыть… Маурицио, ад для тебя еще впереди.

Маурицио внезапно схватил магнитофон, вырвал кассету и швырнул ее через весь кабинет. Он отказался слушать остальное и передал кассету Франкини, который добавил ее к своей растущей коллекции и посоветовал Маурицио нанять телохранителя. Успокоившись, Маурицио решил отшутиться. Он не хотел всю жизнь переживать из-за угроз Патриции. В августе того же года он согласился позволить Патриции проходить реабилитацию в Санкт-Морице в ее любимом L’Oiseau Bleu. Она прекрасно отдохнула и снова захотела предъявить права на поместье.

«Desidero avere per sempre Oiseau Bleu», – записала она в своем дневнике. – «Я хочу оставить себе свое поместье навсегда».

Несмотря на пересмотр условий их соглашения, Патриция, верная своему обещанию, обратилась к прессе. Она пригласила журналистов в свою квартиру в Галлериа Пассарелла для интервью, в которых она очернила Маурицио как бизнесмена, мужа и отца. Маурицио был убежден, что даже источник слухов о его гомосексуальности – по всем признакам необоснованных – можно проследить до Патриции.

Она появилась в ведущем женском ток-шоу «Гарем» в роскошном макияже и драгоценностях. Она сидела на мягком диване в студии и жаловалась аудитории, что Маурицио Гуччи пытался отделаться от нее «миской чечевичной похлебки», точнее – миланским пентхаусом, нью-йоркской квартирой и 4 миллиардами лир.

– То, что и так принадлежит мне, не должно быть частью соглашения, – запротестовала она, когда другие гости, не говоря уже о зрителях по всей стране, смотрели на нее с округленными глазами. – Я должна думать о наших дочерях, которые оказались без будущего… Я должна бороться за девочек. Если их отец хочет уехать на своем «Креоле» на полгода, что ж, скатертью дорога!

Осенью 1993 года, когда Патриция поняла, что Маурицио рискует потерять контроль над компанией, она вмешалась от его имени. Не потому, что хотела помочь ему, как она объяснила позже, а чтобы спасти компанию «Гуччи» для его дочерей. Она сказала, что действовала в качестве посредника «Инвесткорп», тщетно пытаясь – как и многие другие – убедить Маурицио принять почетное председательство и отойти от руководства. Она пыталась помочь ему найти деньги, чтобы вернуть свои акции, и утверждала, что послала адвоката, Пьеро Джузеппе Пароди, который в последнюю минуту связал Маурицио с Цорци для привлечения финансирования, что спасло его часть акций «Гуччи» от продажи с аукциона. Когда Маурицио проиграл свою битву с «Инвесткорп» и был вынужден продать свою 50-процентную долю в «Гуччи», Патриция восприняла это как личный удар.

– Ты с ума сошел? – закричала она на него. – Это самое безумное, что ты мог сделать!

Потеря «Гуччи» стала еще одной незаживающей раной.

– Для нее «Гуччи» олицетворяла все, – сказала много лет спустя ее бывшая подруга Пина Оримма. – Это были деньги, это была власть, это была идентичность – ее и девочек.

Глава 15. Paradeisos

Потянувшись к ночному столику, Маурицио выключил будильник еще до того, как тот зазвонил. Паола что-то пробормотала и глубже зарылась лицом в подушку. Маурицио поставил будильник на место и посмотрел через комнату, мимо двух зеленых диванов, уютно расположенных перед газовым камином, на большое панорамное окно, занимавшее всю стену. Утренний свет начал мягко проникать сквозь жалюзи и золотистые шелковые шторы, которые они всегда оставляли слегка приоткрытыми, чтобы видеть покрытый зеленью балкон и сад внизу. Из сада Инверницци по соседству доносились крики павлинов, в то время как гудение транспорта, начинающего заполнять Корсо Венеция, было едва слышно. Маурицио нравилось ощущение покоя, которое давала ему квартира, несмотря на то, что она находилась в самом центре Милана, в двух шагах от элегантных магазинов на Виа Монте Наполеоне и Виа делла Спига, которые когда-то были декорациями для мечты всей его жизни.

Первые несколько месяцев после того, как он продал свою долю в «Гуччи», Маурицио жил в оцепенении, в состоянии шока, как будто кто-то умер. Он обвинил «Инвесткорп» в том, что она не дала ему достаточно времени, чтобы внедрить новшества, Доун Мелло – в том, что она не придерживалась его концепции дизайна, де Соле – в предательстве. Он чувствовал, что его обманули.

– Маурицио мучили мысли о том, что он предал своего отца, – говорила Паола позже. – Он боялся, что предал все, что было сделано до него, и это причиняло ему много страданий, – вспоминала она. – Как только он понял, что у него нет выбора и остается только продать свою долю, он расслабился. Он уже ничего не решал.

С погашенными долгами и более чем 100 миллионами долларов, оставшимися в банке от продажи его акций «Гуччи», Маурицио Гуччи впервые в жизни не нужно было сражаться.

После продажи акций Маурицио купил велосипед, который хранил в подвале здания на Корсо Венеция. Затем он исчез из Милана. Он отплыл на «Креоле» обратно в Сен-Тропе, а потом отсиживался в одиночестве в Санкт-Морице. Шли недели, туман и депрессия начали рассеиваться. Он понял, что с него сняли огромное бремя.

– Впервые в жизни он смог решить, что он хочет сделать для своего собственного будущего, – говорила Паола. – У Маурицио не было беззаботного детства; он всегда ощущал груз своего имени и всего, что из этого вытекало. Его отец часто давил на него, и Маурицио твердо знал, что он все должен делать «правильно». Потом он столкнулся с завистью двоюродных братьев, потому что он унаследовал пятьдесят процентов, ничего толком не сделав, в то время как именно их отец сделал имя «Гуччи».

В начале 1994 года он вернулся в Милан, взял свой велосипед и ездил на нем взад и вперед от своей квартиры на Корсо Венеция до офиса Фабио Франкини на другом конце города, где начал разрабатывать новые бизнес-идеи.

– Ему некуда было идти, и он пришел сюда, – вспоминал Франкини. – В восемь часов утра он уже был здесь, взбудораженный идеями.

Во время одной из своих утренних поездок Маурицио остановился у площади Сан-Феделе. В то холодное серое утро в начале февраля 1994 года директор по коммуникациям «Гуччи» Пилар Креспи рано утром прибыла в штаб-квартиру компании и поднялась по покрытой ковром лестнице в свой офис на втором этаже задолго до того, как кто-либо еще явился на работу. Когда Креспи обошла свой стол, разбирая стопки глянцевых журналов мод, ее точеные черты лица напряглись и что-то внезапно привлекло ее внимание за окном. Внизу недавно вычищенные меловые фасады церкви и окружающих зданий на площади Сан-Феделе мерцали в бледном свете раннего утра, напоминая призрачную оперную сцену в соседнем Ла Скала. Креспи отложила бумаги и подошла к окну, чтобы незаметно выглянуть наружу. Замершая одинокая фигура сидела на одной из мраморных скамеек напротив здания, глядя на офис «Гуччи». Мужчина был закутан в верблюжье пальто, его темно-русые волосы едва касались воротника. Фигура сливалась с окружающим камнем, и сначала Креспи не заметила его, но знакомое движение привлекло ее внимание, когда он поднял руку, чтобы поправить очки на носу. Креспи ахнула – Маурицио Гуччи сидел и смотрел на здание. Она не видела его почти год. В течение нескольких недель перед продажей он был отстраненным и недоступным; после продажи он полностью исчез из поля зрения.

Она смотрела, как он медленно осматривает здание «Гуччи», словно пытаясь представить, что происходит внутри. Пока она смотрела, как он сидит там, ее накрыла волна печали. Она подумала о том, каким терпеливым и великодушным он был с ней в самом начале, позволив ей отложить дату начала работы до тех пор, пока ее сын не закончит школу в Нью-Йорке и она не сможет организовать переезд в Милан. Она вспомнила, каким энергичным и полным энтузиазма он был, пока отчаяние не превратило его в параноидального и капризного начальника.

– На его лице было выражение такой печали, – позже говорила Креспи. – Сан-Феделе – это его мечта. Он просто сидел и смотрел вверх.

– Теперь я сам себе президент, – позже сказал Маурицио Паоле. Он основал новую компанию Viersee Italia и арендовал офисы напротив парка на Виа Палестро, в нескольких шагах от их дома. Паола помогла ему декорировать комнаты яркими обоями и пестрыми китайскими лакированными деревянными фигурками, а Антониетта дала ему амулеты и порошки, чтобы отвести злые чары Патриции. Он знал, что Паола неодобрительно относится к его суевериям, но ему нравилась Антониетта; она успокаивала его и давала хорошие советы. Он относился к ней так, как другие относятся к финансовому аналитику или психологу.

Маурицио выделил 10 миллионов долларов и дал себе год на разработку новых инвестиционных проектов в любом секторе, кроме моды. Особенно заинтересовавшись туризмом, Маурицио приступил к рассмотрению нескольких вариантов. Во-первых, ему предложили спонсировать порт для парусников в Пальма-де-Майорке, испанской гавани, где стоял его «Креол». Он также направил своих людей в Корею и Камбоджу, чтобы изучить там перспективы развития туризма. Кроме того, он подумывал об открытии сети небольших роскошных гостиниц в живописных европейских городах и вложил 60 000 швейцарских франков (почти 50 000 долларов) в отель в Кран-Монтане, швейцарском горнолыжном курорте. В холле отеля, ставшего прототипом более крупной сети, был пинбол и другие развлечения, в том числе игровые автоматы.

– Он был очень внимателен к деталям, – сказала Лилиана, которая продолжала работать его секретарем после того, как Маурицио продал акции. – Он уже не швырялся деньгами, как во времена «Гуччи». Прежде чем взяться за новый проект, мы очень много работали. Он наконец-то повзрослел.

Прежнее обаяние и энтузиазм Маурицио вернулись. Впервые в жизни он жил для себя. Он купил одежду для своей новой роли, убрав серые костюмы генерального директора в шкаф и надевая их только на важные деловые встречи. Брюки из хлопковой саржи, бриджи и спортивные рубашки стали его новой униформой. Его галстуки выглядывали из-под кашемировых свитеров, которые пришли на смену пиджакам. Несмотря на то что он потерял свою компанию, он старался держаться за свою bella figura[42] – у Маурицио был правильный стиль для каждого случая. Он любил заниматься простыми вещами, и, бегая трусцой по тенистым дорожкам Джардини Публичи, он использовал купленную в США экипировку. У него был идеальный туристический велосипед, чтобы кататься по городу, и подходящая повседневная одежда. Маурицио также старался проводить больше времени с Алессандрой и Аллегрой, хотя Патриция по-прежнему мешала ему видеться с ними, особенно когда Паола была рядом.

Вспоминая, с какой неохотой его отец давал ему деньги, в июне 1994 года Маурицио подарил Алессандре 150 миллионов лир (около 93 000 долларов) на восемнадцатилетие, сказав, чтобы она распорядилась ими с умом, а также оплатила свою вечеринку.

– Я хочу, чтобы ты отвечала за деньги и распоряжалась ими так, как тебе нравится. Ты можешь устроить пышную или скромную вечеринку, в зависимости от того, как ты хочешь потратить свои деньги, – сказал Маурицио своей старшей дочери. Несмотря на это, Патриция немедленно взяла на себя планирование вечеринки и организовала пластическую операцию для себя и своей дочери, «чтобы выглядеть наилучшим образом на этом мероприятии». Патриция сделала себе нос, Алессандра – грудь.

В ночь на 16 сентября около четырехсот гостей направились по освещенной свечами дороге к Вилле Борромео, Кассано-д’Адда под Миланом, которую Патриция арендовала на вечер. Шампанское продолжало литься рекой после роскошного ужина, пока музыканты настраивали звук, и гости завизжали от восторга, обнаружив, что этими музыкантами были популярные «Джипси Кингс», которых Патриция наняла за баснословные деньги, чтобы удивить Алессандру.

Маурицио не появился, и крестный отец именинницы, Джованни Валькави, приветствовал гостей вместе с Патрицией и Алессандрой. Во время ужина Патриция повернулась к Козимо Аулетте, адвокату, который занимался ее бракоразводным процессом и сидел с ней за одним столом.

– Avvocato, – спокойно начала она, кипя внутри из-за отсутствия Маурицио, – что произойдет, если я решу преподать Маурицио урок?

– Что значит «преподать Маурицио урок»? – удивленно спросил адвокат.

– Я имею в виду, что будет со мной, если я избавлюсь от него? – уточнила Патриция более прямо, хлопая темными, покрытыми тушью ресницами.

– Я не собираюсь шутить об этом, – пробормотал потрясенный Аулетта и сменил тему.

Когда месяц спустя она задала ему тот же вопрос в его офисе, Аулетта отказался представлять ее интересы. Он написал ей письмо, в котором просил прекратить подобные разговоры, и сообщил об этих вопросах Франкини и матери Патриции.

Через несколько дней после вечеринки Маурицио пригласил Алессандру в свой офис на улице Палестро. Ему позвонили из банка и сообщили, что на ее новом банковском счете перерасход 50 миллионов лир (около 30 000 долларов).

– Алессандра, – строго сказал Маурицио. – В банке мне сказали, что на твоем счету перерасход в пятьдесят миллионов лир. Я не собираюсь покрывать эту сумму, и мне нужно объяснение, куда ушли деньги!

Алессандра неловко поежилась под пристальным взглядом отца.

– Прости, Papà, я знаю, что подвела тебя, – сказала она срывающимся голосом. – Я не знаю, как это получилось; ты же знаешь, что Mamma взяла на себя все приготовления. Я обещаю, что проверю всю бухгалтерию. Я обещаю, что такое больше не повторится.

Когда Алессандра вернулась со счетами, стало ясно, что помимо оплаты еды и других услуг для вечеринки Патриция потратила 43 миллиона лир (27 тысяч долларов) из денег Алессандры неизвестно на что. Раздраженный Маурицио закрыл счет. Финансовый урок провалился.

Девятнадцатого ноября 1994 года развод Маурицио с Патрицией был оформлен официально. В ту пятницу он пришел домой в обеденное время, чтобы удивить Паолу, встретив ее в гостиной с широкой улыбкой и двумя мартини в руках, когда она вернется домой.

– Паола, с этого дня я свободный человек! – сказал он, когда они чокнулись бокалами и поцеловались. Месяц назад Паола получила развод от Коломбо. Маурицио наконец почувствовал, что может восстановить свою жизнь, освободившись от личных и деловых проблем, которые так тяготили его все это время. Он запретил Патриции использовать имя «Гуччи» и начал оформлять документы, чтобы получить опеку над двумя девочками. По словам самых близких к нему людей, Маурицио не хотел снова жениться. Тем не менее он попросил Франкини подумать над контрактом их отношений с Паолой. Паола, придерживающаяся иного мнения, рассказывала друзьям, что они с Маурицио планируют рождественскую свадьбу в снегах Санкт-Морица с запряженными лошадьми санями, доверху набитыми мехами. Эти слухи дошли до Патриции, которая беспокоилась, что у них может быть общий ребенок.

Патриция дала выход своей ярости в новом проекте – рукописи на пятистах страницах, частично состоявшей из фактов, частично – из вымысла, под названием «Гуччи против «Гуччи», которую она начала писать после того, как Маурицио потерял компанию. Она позвонила своей подруге Пине, чтобы та приехала из Неаполя и помогла ей закончить творческую хронику ее жизни в семье Гуччи. Пина обнищала после краха бутика одежды, который она открыла с подругой, и была рада бежать из Неаполя от своих растущих долгов. Она призналась Патриции, что украла 50 миллионов лир (около 30 тысяч долларов) из кассы в магазине своего племянника, где она некоторое время подрабатывала, и ей было необходимо уехать из города. Патриция предложила ей поселиться в миланском отеле, не пригласив к себе: Сильвана и девочки не любили Пину, находя ее вульгарной и неопрятной.

Маурицио тихонько выскользнул из постели, чтобы не разбудить Паолу. Он чувствовал себя отдохнувшим после спокойного уикенда дома в Милане, который заменил поездку в Санкт-Мориц, которую они изначально планировали. Чарли навещал отца, оставив Маурицио и Паолу наедине. Маурицио в среду вернулся из Нью-Йорка, где рассчитался по старым долгам, которые после напряженных дней в «Гуччи» все еще не были оплачены. Каждое напоминание о пережитой травме заставляло Маурицио вновь чувствовать усталость и депрессию.

В ту пятницу, незадолго до полудня, Маурицио решил, что слишком устал, чтобы ехать три часа до Санкт-Морица. Он позвонил Паоле, которая отменила встречу с обивщиком мебели в Санкт-Морице, в то время как Лилиана уведомила прислугу в Санкт-Морице и Милане об изменении планов. Большинство миланских семей из высшего класса редко проводят выходные в городе, направляясь вместо этого в близлежащие Альпы зимой и на лигурийское побережье летом. Маурицио – в соответствии со своим новым пониманием более простой жизни – время от времени проводил выходные в Милане. Покидая офис в ту пятницу, когда на его столе царил творческий беспорядок из бумаг, брошюр и заметок о его новых проектах, он приклеил на дверь записку для уборщицы, попросив ее ничего не трогать.

В воскресенье, после позднего пробуждения и ленивого завтрака на террасе, Маурицио и Паола прошлись по антикварному рынку в районе Навильи вдоль двух каналов, ведущих в город, где раз в месяц тротуары заполнялись торговцами антиквариатом. Единственным разочарованием Маурицио в тот уикенд было то, что он не смог увидеть своих дочерей.

Он ненадолго встретился с Алессандрой в пятницу в автошколе, куда она ходила сдавать экзамен по вождению. На следующий день она позвонила ему и радостно сообщила, что сдала.

– Фантастика! – ответил Маурицио. – В следующие выходные мы поедем в Санкт-Мориц вместе, только ты и я.

То был последний раз, когда она разговаривала с отцом.

В воскресенье вечером Маурицио согласился пойти в кино и поужинать с группой друзей Паолы. Позже, тем же вечером, дома, они с Паолой провели мозговой штурм в поисках названия для сети небольших роскошных отелей, которые хотел открыть Маурицио. Его взгляд упал на книгу китайских сказок на ночном столике, озаглавленную Il Paradiso nella Giara, или «Рай в банке».

«То, что надо, – думал он, снова и снова повторяя это название, прежде чем заснуть. – Рай в банке – это прекрасно».

На следующее утро Маурицио принял душ в просторной, отделанной мрамором ванной комнате рядом с их спальней, думая о предстоящем дне. Его первая встреча была назначена на 9:30 утра в его кабинете, он хотел услышать мнение Антониетты по поводу некоторых своих проектных идей. Далее была запланирована встреча с Франкини и деловой обед, на который он также пригласил Паолу. Тем не менее он надеялся, что это будет короткий день, – недавно он купил новый набор бильярдных киев и хотел пораньше вернуться домой и испробовать их.

Маурицио вернулся в спальню после душа как раз в тот момент, когда Паола подняла свою растрепанную голову с подушки. Наклонившись, чтобы поцеловать ее, он взял пульт, чтобы открыть автоматические жалюзи, закрывающие панорамные окна в дальнем конце их комнаты. Она сонно моргнула, когда шторы поднялись, заливая комнату утренним светом. За окнами показался оазис зеленой листвы, создававший иллюзию, что они живут в райском саду, а не в центре Милана.

Маурицио оделся, выбрав серый шерстяной костюм «принц Уэльский», накрахмаленную голубую рубашку и синий шелковый галстук от Гуччи. Маурицио не стал отказываться от галстуков «Гуччи» после продажи компании и не понимал, почему он должен это делать. Время от времени он посылал Лилиану в магазин, чтобы она покупала их для него, – к тому времени де Соле любезно предложил ему скидку, хотя до этого ни одному члену семьи Гуччи не предлагали скидки в магазинах «Гуччи». Он застегнул коричневый кожаный ремешок своих часов от Тиффани и засунул в карман пиджака ежедневник с несколькими заметками, которые он сделал для себя на выходных. Он сунул кораллово-золотой талисман на удачу в правый передний карман брюк, металлическую табличку с эмалированным ликом Иисуса – в задний. Паола закуталась в халат, и они вместе пошли по коридору навстречу запаху свежего кофе, доносящемуся с кухни. Адриана, кухарка, приготовила завтрак, который сомалийская горничная Паолы подала им в большой столовой. Маурицио взял газету и просмотрел заголовки, пока ел булочку и потягивал кофе. Паола, всегда заботящаяся о своей талии, зачерпнула ложкой йогурт.

Маурицио отложил газету, допил кофе и посмотрел на нее с теплой улыбкой.

– Ты придешь около половины первого? – спросил он, потянувшись, чтобы взять ее руку в свою. Она улыбнулась и кивнула. Маурицио встал, заглянул на кухню, чтобы попрощаться с Адрианой, и вышел в коридор, Паола последовала за ним. Он накинул пальто из верблюжьей шерсти, потому что утренний воздух все еще был прохладным.

– Возвращайся в постель, если хочешь, милая, – сказал он, обняв Паолу. – До обеда еще много времени. Спешить некуда.

Он поцеловал ее на прощание и быстро спустился по величественной каменной лестнице, проведя рукой по мраморным обелискам на площадке. Пройдя через большие деревянные двери и выйдя на тротуар, он взглянул на часы – было ровно 8:30 утра. Он подождал на углу, пока светофор покажет зеленый, пересек Корсо Венеция и быстро зашагал по тротуару по Виа Палестро, торопясь привести в порядок свои бумаги до приезда Антониетты. Он окинул взглядом парк на другой стороне улицы и сосчитал свои шаги, как делал это много раз раньше: сто шагов от двери до двери. Возможность ходить на работу пешком была настоящей роскошью, размышлял он, приближаясь к входу на Виа Палестро, 20. Он мельком заметил темноволосого мужчину, стоявшего на тротуаре и смотревшего на номер здания, словно проверяя адрес.

Размахивая руками, Маурицио вошел в дверь и поприветствовал швейцара, Джузеппе Онорато, когда взбегал по лестнице.

– Buongiorno!

– Buongiorno, Dottore, – сказал Джузеппе Онорато, оторвав взгляд от движущейся метлы.

Только горничная видела, как Патриция Реджани безудержно рыдала утром 27 марта 1995 года, узнав о смерти Маурицио. Потом она вытерла слезы, взяла себя в руки и написала в своем дневнике от Картье одно-единственное слово, написанное заглавными буквами: PARADEISOS, что по-гречески означает «рай». Ручкой она медленно нарисовала жирную черную рамку вокруг даты. В три часа дня Патриция прошла несколько кварталов от своей квартиры на площади Сан-Бабила до Корсо Венеция, 38, вместе со своим адвокатом Пьеро Джузеппе Пароди и старшей дочерью Алессандрой. Она позвонила в дверь квартиры Маурицио и попросила позвать Паолу Франчи, которая пыталась вздремнуть.

В то утро, вскоре после ухода Маурицио, пришла расстроенная Антониетта и спросила Паолу. Антониетта сказала, что явилась в офис Маурицио на встречу, но не смогла войти из-за собравшейся там толпы. Она сразу же бросилась к Паоле, чтобы сказать, что что-то не так. Паола накинула кое-какую одежду и побежала через улицу, проталкиваясь сквозь толпу журналистов, столпившихся у больших дверей.

– Я его жена! Я его жена! – задыхаясь, кричала она карабинерам, которые удерживали журналистов. Они пропустили ее. Как раз в тот момент, когда она собиралась войти в широкие деревянные двери, друг Маурицио, Карло Бруно, вышел из толпы и потащил ее прочь.

– Паола, – сказал он серьезно, – не ходи туда.

– Что-то с Маурицио? – спросила она.

– Да, – сказал он.

– Он ранен? Я хочу пойти к нему, – плакала она, прижимаясь к руке Бруно, когда они шли вдоль парка. Они дошли до пересечения Виа Палестро с Корсо Венеция.

– Уже ничего нельзя поделать, – тихо сказал он, когда она недоверчиво посмотрела на него. Через несколько часов Паола отправилась к Маурицио в городской морг.

– Он лежал на столе животом вниз, лицом в сторону, – рассказывала Паола. – У него была крошечная дырочка в виске, но в остальном он выглядел безупречно. Это было самое невероятное в нем – когда он путешествовал, когда он спал, он всегда был безупречен. Казалось, он никогда не морщинился и не выглядел помятым.

В тот же день миланский судья Ночерино допросил Паолу об убийстве, спросив, были ли у Маурицио враги.

– Единственное, что я могу вам сказать, это то, что осенью 1994 года Маурицио был обеспокоен, узнав от своего адвоката Франкини, что Патриция рассказала своему адвокату Аулетте о планах убить его, – без выражения сказала Паола. – Я помню, что после этих угроз Франкини казался более обеспокоенным, чем Маурицио, говоря ему, чтобы он каким-то образом защитил себя. Но Маурицио просто пропустил все это мимо ушей.

Ночерино скептически поднял темные брови:

– А вы, синьора, были каким-нибудь образом защищены? – спросил он.

– Нет, между нами не было подписано никаких бумаг, ни экономического соглашения, если вы это хотите знать, – сухо ответила оскорбленная Паола. – Наши отношения скреплялись только чувством.

Паола вернулась на Корсо Венеция и пыталась уснуть, когда Патриция позвонила в дверь и потребовала, чтобы она вставала, сказав, что им нужно обсудить важные юридические вопросы. Когда слуга сказал, что Паола отдыхает, Алессандра заплакала, спросив, может ли она, по крайней мере, взять на память об отце один из его кашемировых свитеров. Паола отказалась принять Патрицию, но велела слуге дать Алессандре свитер, который девушка приняла с благодарностью, зарывшись в него с головой, чтобы вдохнуть запах отца.

Паола позвонила Франкини, чтобы спросить, что ей делать, но ему было нечем ее утешить. Он сказал, что ей остается только отойти в сторону. Контракт, который Маурицио попросил его подготовить, все еще лежал в кабинете Франкини без подписи. У Паолы не было законных прав на поместье Маурицио, которое непосредственно наследовали его дочери. Ей следовало как можно скорее принять меры к выезду из квартиры на Корсо Венеция.

На следующее утро Патриция вернулась, но прежде прибыл судебный чиновник, чтобы опечатать дом на основании судебного решения об аресте имущества, поданного «наследниками Маурицио Гуччи» в 11 часов утра накануне. Паола в ужасе посмотрела на чиновника.

– Вчера, к одиннадцати утра, Маурицио Гуччи был мертв всего несколько часов, – запротестовала она.

Она убедила чиновника опечатать только одну комнату.

– Я живу здесь со своим сыном, – сказала она. – Как, по-вашему, мы можем собраться так быстро?

Патриция действовала быстро, но и Паола тоже – после разговора с Франкини она сделала несколько телефонных звонков, и к концу дня бригада грузчиков погрузила мебель, светильники, шторы, фарфор, столовые приборы и многое другое в три фургона, припаркованные перед Корсо Венеция, 38. На следующий день адвокаты Патриции приказали Паоле вернуть все, хотя в конце концов ей разрешили оставить вещи, которые, по ее словам, принадлежали ей, включая комплект зеленых шелковых штор из гостиной, которые Патриция горячо оспаривала.

– Я здесь как мать, а не как жена, – холодно сказала Патриция, когда на следующее утро ее ввели в гостиную дома 38 по Корсо Венеция. – Вы должны уехать как можно скорее, – объявила она. – Это был дом Маурицио, а теперь это дом его наследников, – сказала Патриция, оглядывая комнату. – Что именно ты собираешься взять с собой?

В понедельник, 3 апреля, в десять часов утра, черный «Мерседес» с гробом Маурицио Гуччи остановился на миланской площади Сан-Бабила перед церковью Сан-Карло, желтый фасад которой был прекрасно виден с террасы пентхауса Патриции. Четверо носильщиков отнесли гроб в церковь, где еще не было скорбящих. Лилиана, стоявшая снаружи со своим мужем, заглянула в церковь и увидела гроб, задрапированный серым бархатом с тремя большими венками из серых и белых цветов, одиноко стоящий перед алтарем. Она положила руку на плечо мужа.

– Пойдем к Маурицио, – сказала она дрожащим голосом. – Мне невыносимо видеть его там совсем одного.

Патриция сделала все приготовления к похоронам. Паола осталась дома. В то утро Патриция изображала образцовую вдову в черной вуали поверх темных черных солнцезащитных очков, в черном костюме и черных кожаных перчатках. При этом она не скрывала своих истинных чувств.

– На человеческом уровне я скорблю, но на личном уровне не могу сказать то же самое, – опрометчиво заявила Патриция ожидающим журналистам.

Она заняла свое место в первом ряду скорбящих, рядом с Алессандрой и Аллегрой, которые также надели большие черные солнцезащитные очки, чтобы скрыть слезы. Пришло не более двухсот человек, и из них только несколько друзей, таких как Беппе Диана, Рина Алеманья, Чикка Оливетти, имена из списка бизнес-элиты северной Италии. Многие другие остались дома, опасаясь скандала, связанного со зловещей смертью Гуччи. По той же причине многие другие воздержались от размещения традиционных объявлений о смерти в местных газетах в знак солидарности с семьей покойного. Новости были полны предположений о расправе над Гуччи в стиле мафиозных разборок и предположений о сомнительных деловых сделках, приводящих в бешенство Бруно, Франкини и других близких к Маурицио людей, которые знали, что он был чист на руку. Большинство людей, пришедших на похороны, были бывшими сотрудниками, которые хотели попрощаться с Маурицио, а также журналистами и зеваками. Джорджо Гуччи прилетел из Рима с женой Марией Пиа и сыном Гуччио Гуччи, которого назвали в честь деда. Они сидели на скамье в нескольких рядах позади Патриции. Приехала и дочь Паоло Патриция. Маурицио сжалился над ней, несмотря на конфликты с ее отцом, и нанял ее работать в отделе по связям с общественностью «Гуччи» за несколько лет до того, как продал компанию «Инвесткорп».

– Сегодня мы прощаемся с Маурицио Гуччи и со всеми Маурицио, которые потеряли свои жизни из-за всех Каинов всех времен, – сказал священник дон Мариано Мерло, когда два карабинера под прикрытием тайно снимали и фотографировали короткую церемонию и тщательно изучали гостевую книгу, ища возможные подсказки, ведущие к убийце. После церемонии черный «Мерседес» тронулся с места и направился в Санкт-Мориц, где вместо семейного склепа во Флоренции Патриция решила похоронить Маурицио.

– Телекамер и зевак было больше, чем друзей, – печально говорил позже ризничий Антонио.

– Атмосфера была скорее странной, чем печальной, – заметила Лина Сотис, светский обозреватель «Коррьере делла сера», дерзко рассуждая, действительно ли убийца мог присутствовать на похоронах, как в лучших детективах. Сотис холодно заметила, что, несмотря на свое имя и богатство, Маурицио так и не нашел своей ниши в Милане, финансовой и модной столице Италии.

«Маурицио Гуччи в этом городе оставался в тени. Все знали его имя, но мало кто знал его самого, – написала она в своем отчете на следующий день. – «Милан мне не по зубам», – однажды признался он другу. Этот светловолосый голубоглазый мальчик мог позволить себе все, что угодно, кроме любящей женщины рядом и такого сурового города, как Милан».

На следующий день Паола организовала свою собственную мессу для Маурицио в церкви Сан-Бартоломео, недалеко от Виа Москова, по другую сторону Джардини Пабличи от квартиры на Корсо Венеция.

– Ты знал, как завоевать наши сердца, и никто не любил тебя так сильно, как мы, – сказал Дени ле Кордер, двоюродный брат Паолы и друг Маурицио, читая краткую памятную записку. – Твой убийца совершил не одно преступление, а десять, двадцать, пятьдесят – столько, сколько нас здесь сегодня, потому что в каждом из тех, кто знал тебя, что-то было убито.

Несколько месяцев спустя Патриция с триумфом переехала на Корсо Венеция, 38, где она избавилась от всех следов Паолы, которая вернулась в кондоминиум своего бывшего мужа. В комнатах девочек Патриция приказала сорвать со стен обои в цветочек, а кровати с оборчатыми балдахинами убрать. Она переделала комнаты в своем собственном вкусе с полированной венецианской мебелью и набивными тканями и превратила детскую гостиную, которую Паола украсила темными винными оттенками, в телевизионную комнату для себя и девочек, покрасив стены в ярко-розовый лососевый цвет. Она расставила свои диваны с розовыми, голубыми и желтыми цветами и развесила занавески с кисточками, чтобы все соответствовало пентхаусу Галлериа Пассарелла. На одной из стен висел ее портрет, написанный маслом в полный рост, где ее лицо обрамляли длинные блестящие пряди каштановых волос, о которых она всегда мечтала.

Внизу она почти ничего не изменила, хотя продала бильярдный стол и переделала игровую комнату в гостиную. Ночью она спала в большой постели Маурицио в стиле ампир, просыпаясь от криков павлинов в садах Инверницци. По утрам, после ванны, она надевала уютный махровый халат Маурицио.

– Возможно, он и умер, – сказала она подруге, – но я только начала жить.

В начале 1996 года она написала фразу на внутренней стороне обложки нового дневника от Картье в кожаном переплете: «Немногие женщины могут по-настоящему завоевать сердце мужчины – еще меньше они способны владеть им».

Глава 16. Разворот

В понедельник утром, 26 сентября 1993 года, в первый день после того, как «Инвесткорп» получила 100 процентов акций «Гуччи», Билл Фланц с небольшой группой руководителей собрались на открытом воздухе во дворе здания на Пьяцца Сан-Феделе: их собственные офисы были закрыты.

Заключив сделку с Маурицио и дав ему время забрать свои личные вещи, Фланц дал указания Маззетти охранять здание в течение выходных.

– Я организовал надежную охрану с девяти вечера пятницы до девяти утра понедельника, – вспоминал Маззетти. – Я отдал строгий приказ, чтобы никому не разрешали входить в здание в это время.

Билл Фланц, как представитель «Инвесткорп», попросил боссов и менеджеров «Гуччи» прибыть на Пьяцца Сан-Феделе рано утром в понедельник, чтобы немедленно решить самые неотложные финансовые и кадровые проблемы. Но когда они прибыли к двойным парадным дверям «Гуччи» в восемь утра (им не терпелось начать работу), охранники отказались впустить их. Даже когда Фланц объяснил, что он здесь главный, те только покачали головами и отказались нарушить приказ. Группа вошла в здание в 9:01 утра.

– Им было все равно, из «Инвесткорп» мы или нет, – смущенно вспоминал Фланц. – Они выполняли приказ, и нам пришлось начать встречу во дворе!

Реструктуризация началась в то утро с экстренного перевода 15 миллионов долларов от «Инвесткорп» на погашение самых срочных счетов. Рик Свенсон подсчитал, что компании потребуется в общей сложности около 50 миллионов долларов, включая эти 15 миллионов, чтобы рассчитаться с долгами и снова начать работать. «Инвесткорп» быстро выделила деньги.

– У всех подразделений [ «Гуччи»] были долги, – вспоминал Свенсон. – Это было похоже на стаю маленьких голодных птиц, которых нужно было кормить одновременно.

Несмотря на то что он был частым гостем на пятом этаже здания на Пьяцца Сан-Феделе, Фланц почувствовал некоторое благоговение, когда занял кабинет Маурицио. Он сел в его старинное кресло, провел руками по гладким резным львиным головам на подлокотниках и огляделся, словно не веря своим глазам. Сын профессора, выросший в Йонкерсе и косивший газоны, чтобы заработать на карманные расходы, стоял у руля одного из самых известных в мире брендов, производящих предметы роскоши.

– Я работал в «Чейз Манхэттен Банк», часто встречался с Дэвидом Рокфеллером в его офисе, навещал крупных бизнесменов и глав государств по всему миру, но не думаю, что когда-либо видел более элегантный офис, чем тот, который я унаследовал от Маурицио, – позже говорил Фланц.

В тот понедельник, в первый день, когда «Гуччи» открыла свои двери без Гуччи у руля, Маурицио исполнилось сорок пять лет. За день до этого Биллу Фланцу исполнилось сорок девять.

– Это был памятный день рождения для каждого из нас, – сказал позже Фланц. – Маурицио получил 120 миллионов долларов, а я встал во главе «Гуччи»!

На следующий день Фланц сел на поезд во Флоренцию, чтобы пообщаться с разгневанными работниками «Гуччи» с помощью переводчика и попытаться их успокоить. Недовольные сотрудники опасались, что «Инвесткорп» откажется от всего собственного производства и превратит «Гуччи» в крупный офис по закупкам, прибретающий всю свою продукцию у внешних поставщиков.

Примерно через неделю Фланц попросил Маурицио присутствовать на заседании совета директоров «Гуччи», чтобы официально передать руководство компанией. «Инвесткорп» назначила Фланца главой комитета, состоящего из менеджеров «Гуччи» и «Инвесткорп», и предоставила ему все полномочия для управления процессом передачи власти. Они встретились на нейтральной территории, в офисе одного из своих адвокатов в Милане. И снова Маурицио и его советников провели в одну комнату, а Фланц и его коллеги сели в другой. В конце концов Фланц решил, что это нелепо, и пошел по коридору, чтобы поприветствовать Маурицио.

– Привет, Маурицио, – сказал Фланц с мягкой улыбкой. – Нет смысла вести себя так, словно мы чужие.

Маурицио посмотрел Фланцу в глаза, когда они пожали друг другу руки.

– Теперь вы увидите, каково это – крутить педали велосипеда, – сказал Маурицио.

– Не хотел бы как-нибудь пообедать? – спросил его Фланц.

– Сначала ты некоторое время покрутишь педали велосипеда, – ровным голосом сказал Маурицио. – И если после этого ты все еще будешь хотеть, мы пообедаем.

Фланц больше никогда его не видел.

Битву, которую проиграл Маурицио, можно было воспринимать под разными углами. Он получил наследство, с которым было трудно совладать, если вообще возможно. Его видение нового будущего для «Гуччи» было омрачено его неспособностью выстроить свои планы, не качаясь из стороны в сторону, и мобилизовать свои ресурсы для выполнения этой задачи. Его модель отношений, сформированная на основе напряженных отношений с отцом, еще больше мешала ему найти и сохранить надежную опору, которая помогла бы выполнить его миссию, будь то личная жизнь или бизнес.

– Маурицио обладал потрясающей харизмой и обаянием, способностью вдохновлять людей, – вспоминает Альберта Баллерини, давний координатор «Гуччи» по одежде массового производства. – Но все это тратилось впустую, потому что ему не хватало базы. Он был похож на человека, который построил дом, не убедившись в прочности фундамента.

– Маурицио был гением, – соглашается другая давняя сотрудница «Гуччи», Рита Чимино. – У него были отличные идеи, но он не смог их реализовать. Его большим недостатком было то, что он не мог найти нужных людей, которые помогли бы ему. Он окружил себя людьми, которые не обладали нужными навыками. Он влюблялся в них, потому что был очень сентиментален, а потом вдруг понимал, что они не правы, но к тому времени было уже слишком поздно, – говорит Чимино. – Я думаю, что он влюблялся в них, потому что его привлекал их цинизм, – он понимал, что никогда не сможет быть таким же жестким, и искал поддержки у таких людей.

– Очень трудно влюбиться в подходящего человека, – предполагает Маззетти. – Такое редко случается в жизни, и Маурицио особенно не повезло. Люди, у которых было хоть какое-то чутье, никогда не приближались к нему, а те, кто все же сделал это, продержались недолго.

– Маурицио погубили деньги, – говорит Доменико де Соле. – Родольфо был бережлив и сколотил состояние, но не сумел научить бережливости своего сына. Когда у Маурицио закончились деньги, он пришел в отчаяние.

Битва Маурицио была также символической игрой в «кто первым струсит», в которую сотни итальянских семейных фирм – как в сфере моды, так и вне ее – все чаще были вынуждены играть на пути к глобальному рынку. Они рисковали либо вылететь на обочину, либо оказаться захваченными гигантскими транснациональными корпорациями. Семейным фирмам, таким как «Гуччи», трудно привлечь и контролировать новый капитал и профессиональные управленческие ресурсы, в которых они отчаянно нуждаются, чтобы оставаться в гонке.

– В этой отрасли так много компаний с потенциалом, которые никогда не взлетят, потому что в них по-прежнему все контролируют основатели, – говорит Марио Маззетти, который продолжал работать на «Гуччи» под управлением «Инвесткорп». – Это люди, которые часто были гениями при запуске идеи, но само их присутствие сдерживает ее развитие. Маурицио привел все в движение, но в то же время многое заблокировал.

С другой стороны, Кончетта Лансьо, влиятельный директор по персоналу группы LVMH Бернара Арно, уверена, что «Гуччи» сегодня не была бы такой успешной компанией, «если бы не видение Маурицио Гуччи». В 1989 году Маурицио втайне от Арно пытался добиться расположения Лансьо, открывшей и привлекшей множество новых талантов в группу LVMH, когда он воплощал в жизнь свою мечту о новой «Гуччи». Лансьо нашла его видение неотразимым.

– Он убедил Доун Мелло и почти убедил меня, – признавалась она. – Как и Арно, он был истинным мечтателем, а мечта – это фундаментальная вещь, которая двигает компанию вперед.

В отличие от Арно, у которого был верный и компетентный заместитель в лице Пьера Годе, Маурицио никогда не находил сильного, надежного заместителя, который мог бы дать практическую основу его мечтам. Прочные отношения между творческой личностью и бизнес-менеджером доказали свою успешность в других ведущих итальянских домах моды. Валентино и Джанкарло Джамметти, Джанфранко Ферре и Джанфранко Маттиоли, Джорджо Армани и Серджио Галеотти, а также Джанни Версаче и его брат Санто были лишь несколькими примерами. За годы работы в «Гуччи» многие входили и выходили из этой роли, но не было ни одного человека, который смог бы придать конкретную форму грандиозному плану Маурицио. Андреа Моранте на время прокладывал путь мечте Маурицио, занимая различные должности. Немир Кирдар и его команда в «Инвесткорп» работали над воплощением мечты до тех пор, пока она не стала финансово неустойчивой. Доменико де Соле продержался дольше всех, и последствия этого взаимодействия оказались самыми разрушительными для Маурицио, а сам де Соле «чудом выжил» в «Гуччи».

Адвокат Маурицио, Фабио Франкини, все еще один из самых ярых его защитников, считает, что «Инвесткорп» слишком рано уволила Маурицио.

– Ему не дали и трех лет, чтобы осуществить свою мечту, – с горечью говорил Франкини. – Первые результаты деятельности Маурицио были одобрены в январе 1991 года, а к сентябрю 1993 года они вынудили его продать акции, – рассказывал он, качая головой.

Франкини, который консультировал Маурицио шаг за шагом на протяжении всей битвы с «Инвесткорп», сблизился с ним, хотя они всегда обращались друг к другу «Lei» – на «вы». Франкини по-прежнему официально называет Маурицио Dottore, но при упоминании его имени его глаза загораются, а широкий рот расплывается в улыбке. Франкини теперь управляет поместьем Маурицио для двух его дочерей, Алессандры и Аллегры.

– Я хочу сохранить для них то, что осталось от Маурицио Гуччи, – говорит Франкини. – Он был необыкновенным человеком, но он не был приспособлен к сложному деловому миру. И его нельзя было научить этому, потому что он был великим джентльменом – он не был толстокожим. Маурицио Гуччи был насквозь правильным человеком.

Я пытался объяснить ему, что будет лучше, если по другую сторону стола будут сидеть его двоюродные братья, чем могущественная финансовая корпорация. С Маурицио Гуччи было покончено с самого начала, потому что он был один, абсолютно и полностью один со своими пятьюдесятью процентами – или эквивалентом нуля, – говорил Франкини.

Неспособность Маурицио найти сильного делового партнера, возможно, стоила ему его мечты. Но учитывая его прошлые отношения и его положение, шансов изначально было немного. Очень часто люди, с которыми сближался Маурицио Гуччи, чего-то от него хотели. Родольфо хотел полного повиновения, Альдо – преемника, Патриция – славы и богатства, а «Инвесткорп» – статуса европейской бизнес-элиты. Пока Маурицио боролся за контроль над своей семейной компанией, многие из тех, кто приходил ему на помощь, на самом деле искали себе место в лучах славы Гуччи.

– Когда ты здоров, красив, у тебя очень заметная фамилия и самая красивая яхта в мире, трудно завести настоящих друзей, – говорит Моранте. – Вы оказываетесь в окружении людей, которые отчаянно ищут внимания, легких денег и роскоши, связанных с известным именем.

Тем временем Фланц крутил педали велосипеда «Гуччи». Он нанял нового директора по персоналу Ренато Риччи, который должен был помочь ему восстановить утраченное доверие сотрудников к руководству, сократить лишний персонал, оптимизировать операции и уменьшить расходы. Открывая офис Сан-Феделе, Маурицио продублировал многие должности, уже существовавшие во Флоренции. Фланц уволил пятнадцать из двадцати двух миланских топ-менеджеров. Он и Риччи старались быть открытыми и справедливыми с профсоюзами, чтобы избежать антагонизма. Если бы профсоюзы разозлились, они могли бы вынести всю ситуацию на первые полосы газет, что нанесло бы ущерб реструктуризации. В Италии, которая боролась с безработицей и проблемами на рынке труда, профсоюзы были достаточно сильны, чтобы свергнуть правительство и добиться любых компромиссов от частного сектора.

– В тот момент единственной силой компании «Гуччи» все еще был ее имидж, – говорил Риччи. – Профсоюзы могли бороться с нами до последней капли крови, и, если бы мы начали получать много плохих отзывов прессы об увольнениях, это действительно стало бы катастрофой.

Осенью 1993 года, к удивлению руководства «Гуччи», которое сосредоточилось в основном на сокращении расходов, Фланц решил удвоить рекламный бюджет. В то время продажи «Гуччи» не росли уже около трех лет, и компания все еще несла убытки.

– У нас были хорошие продукты и хорошая кампания, и мы должны были продвигать их и показывать людям, что мы продаем, – рассказывал Фланц.

В январе 1994 года Фланц объявил, что «Гуччи» закроет гламурную штаб-квартиру Сан-Феделе к марту (почти через четыре года после того, как Маурицио открыл ее, полный волнений и надежд) и перенесет главный офис компании обратно во Флоренцию.

Показ женской моды в марте 1994 года ознаменовал конец присутствия «Гуччи» в Сан-Феделе. Перед показом Том Форд и один из немногих оставшихся помощников дизайнера, молодой японец по имени Джуничи Хакамаки, обнаружили, что развешивают коллекцию вдвоем.

– Никто не хотел нам помогать, потому что все знали, что их увольняют, – вспоминал Джуничи. – Мы работали до двух часов ночи, а затем должны были вернуться в офис к пяти утра, чтобы принести всю одежду в «Фиеру». Коллекция, в которую вошел мощный мужской лук с пиджаком в стиле «мод» и костюмом, получила хорошие отзывы, хотя и не в подавляющем большинстве. Примерно через неделю «Гуччи» закрывает офис Сан-Феделе, и только несколько сотрудников переезжают во Флоренцию.

Теперь менеджеры сидят в грязных офисах, которые никогда не обновлялись и не ремонтировались, обстреливая друг друга гневными записками, чтобы защитить свои позиции, но мало что делают для продвижения компании вперед.

– Сотрудники были подавлены, – рассказывал Риччи. – Они месяцами жили в страхе, что им не заплатят и что компания обанкротится. Тогда они боялись «Инвесткорп» и того, что их уволят.

– Компания была парализована, – добавлял де Соле, который курсировал между Флоренцией и Нью-Йорком. – Руководство было полностью разобщено, никто не принимал решений, и все боялись, что их в чем-нибудь обвинят. Не было ни продукции, ни калькуляции цен, ни офисной техники, ни бамбуковых ручек для сумок. Это было безумие! Доун Мелло разработала несколько хороших сумочек, но компания не могла ни изготовить, ни доставить их.

Осенью 1994 года Фланц назначил Доменико де Соле главным исполнительным директором и попросил его остаться во Флоренции на постоянной работе.

Де Соле был деморализован и подавлен. Он работал на «Гуччи» в течение десяти лет в качестве генерального директора «Гуччи Америка», а за несколько лет до этого в качестве юриста. Еще год назад он голосовал вместе с «Инвесткорп» против того самого человека, который привел его в компанию (и это был переломный момент, который позволил инвестиционному банку взять контроль в свои руки). Он ничего не просил у «Инвесткорп» взамен. Кроме того, Маурицио, все еще обиженный предательством де Соле, отказался выплачивать деньги, которые задолжал ему, а «Инвесткорп», заключив сделку, так и не помогла де Соле вернуть причитающееся.

– У нас была ответственность перед нашими инвесторами, – объяснил позже Элиас Халлак. – А долг был личным делом Маурицио и Доменико.

Когда в «Инвесткорп» не назначили де Соле генеральным директором, а вместо этого сделали Билла Фланца главой своего так называемого комитета по управлению «Гуччи», де Соле позвонил Бобу Глейзеру из «Инвесткорп» и пригрозил уйти.

– Я должен управлять этой компанией! Завтра я ухожу в отставку! – взорвался де Соле. – Все остальные в этом комитете либо некомпетентны, либо коррумпированы!

Глейзер, который восхищался и уважал де Соле и то, что он сделал, успокоил его, а затем дал ему несколько ценных советов.

– Доменико, я знаю, что ты расстроен, и ты должен получить эту работу – я рекомендовал тебя на нее. Но позволь мне сказать тебе кое-что как другу. Если это правда, что все остальные члены комитета либо некомпетентны, либо коррумпированы, действуй в соответствии с этим. В конце концов ты поднимешься на вершину, и другие оценят твои качества.

Де Соле последовал совету Глейзера и переехал из «Гуччи Америка» во Флоренцию с несколькими верными соратниками, которым он доверял и с которыми давно сработался. Во Флоренции де Соле и его команда столкнулись с группой сердитых, угрюмых флорентийских сотрудников. Между своим ранним пренебрежительным отношением к де Соле и последующим разочарованием в нем Маурицио настроил против де Соле всех – от Кирдара и высшего руководства «Инвесткорп» до флорентийских рабочих.

– Всё выглядело так, будто мы вызвали американский спецназ, и это дестабилизировало флорентийский персонал, – вспоминал Рик Свенсон, – но это был единственный способ прикрыть «дыру» в руководстве.

Новые увольнения во Флоренции и новые методы американцев озлобили Клаудио Дель’Инноченти и флорентийских рабочих. Они воспротивились директивам де Соле, заработав прозвище mafia fiorentina.

– Маурицио настроил всех против де Соле, все его ненавидели, – говорил Риччи. Но де Соле не сдавался. После того как он чуть не подрался с Клаудио Дель’Инноченти на заводской стоянке, де Соле принял условия своего противника.

– В конце концов я сел за стол с Клаудио и попросил его объяснить мне, почему система не работает, – рассказывал де Соле. – И я обнаружил, что в основном дело было в отсутствии прогнозов и решений. Нужно ли нам закупать черную кожу? Хорошо, давайте закажем!

Де Соле стал доверять Дель’Инноченти и повысил его до директора по производству.

– Сначала ты был моим врагом, теперь ты мой друг, – говорил он позже Дель’Инноченти, который скрывал острый ум за своей медвежьей внешностью.

– Де Соле был самым большим активом компании, – сказал Северин Вундерман много лет спустя, хотя он не был большим поклонником де Соле. – Он был как ива на ветру, которая гнется, но никогда не ломается.

Де Соле вернул то, что раздала «Гуччи», сначала под руководством семьи – Родольфо, Альдо и Маурицио, – а затем под управлением «Инвесткорп». Его толкали, оскорбляли и не признавали его заслуг, но он не сдался и не ушел.

– Доменико де Соле был единственным человеком, который действительно понимал компанию, как она работает и что потребуется для ее запуска, – говорил Риччи. – Это был поворотный момент. Де Соле был очень эффективным мотиватором.

– Он все наладил, – согласился Маззетти. – Он работал с утра до ночи; он был настоящей занозой в заднице, потому что звонил всем рано утром, ночью, по воскресеньям – в общем, в любое время. В основном этим он и занимался. Он проводил по две или три встречи одновременно и бегал туда-сюда между ними – ему постоянно не хватало конференц-залов!

Тем временем Фланц распорядился отремонтировать и расширить офисы «Гуччи» в Скандиччи, которые за годы забвения обветшали. Он обновил административные кабинеты, сделав их более элегантными. Рядовые сотрудники и секретариат прошли курсы повышения квалификации – многим из них не хватало необходимых административных или языковых навыков.

Фланц взял за правило каждый день спускаться из своего административного офиса на фабрику, чтобы поговорить с рабочими и посмотреть, как они работают.

– Я провел большую часть своей карьеры в сфере нематериальных финансовых услуг, – говорил Фланц, – так что мне нравилось наблюдать, как мастер собирает сумочку, как он перекатывает слои кожи на деревянной форме и помещает несколько листов газеты между ними, чтобы сумочка не мялась. Сейчас существуют синтетические материалы, которые, вероятно, гораздо лучше подходят для этого, но рабочие объяснили мне, что они все еще пользуются газетами, чтобы отдать дань традициям. У них все еще были стопки итальянских газет, из которых они аккуратно вырывали несколько листов, чтобы класть в сумочки.

– Как только я сменил Маурицио, я перестал быть членом правления «Инвесткорп». Моей задачей было постараться сделать «Гуччи» как можно более успешной, – вспоминал Фланц. – Я становился каким-то одержимо верующим.

Немиру Кирдару не потребовалось много времени, чтобы понять, что «Инвесткорп» потеряла еще одного человека из-за «Гуччи» – через год модный дом перевел Фланца на Дальний Восток, чтобы изучить новые инвестиционные возможности.

– «Три жертвы», – криво усмехнулся Кирдар позже, имея в виду Пола Димитрука, Андреа Моранте и Билла Фланца.

– Я влюбился в «Гуччи», – признавался он, – но я не хотел, чтобы с моими людьми случилось то же самое. В «Инвесткорп» мы заключали десятки сделок, и, если бы я терял людей из-за каждой, я бы вылетел из бизнеса! – говорил Кирдар.

После того как Риччи, новый директор по персоналу, закончил работу по увольнению около 150 человек – без особого шума со стороны профсоюзов, – он сказал Фланцу, что хочет устроить вечеринку. «Вечеринку?» – удивился Фланц.

– Все потешались надо мной по этому поводу, но после того, как закончили, мы устроили большую вечеринку в Казеллине. Это выглядело легкомысленно, но это был сигнал для всех, – сказал Риччи.

Он нанял поставщика провизии и заказал столы на лужайке за офисами фабрики на вечер 28 июня 1994 года, пригласил около 1750 человек, включая сотрудников и поставщиков «Гуччи», на роскошный шведский стол на тех самых лужайках, где когда-то летали сумки во время семейных войн Гуччи.

– Эта вечеринка была чрезвычайно важна, – сказала Альберта Баллерини. – Это был сигнал о том, что «Гуччи» возвращается во Флоренцию, что это флорентийская компания с флорентийскими корнями.

В мае 1994 года Доун Мелло ушла с поста креативного директора «Гуччи», чтобы вернуться к Бергдорфу Гудману в качестве президента, и «Инвесткорп» пришлось думать, кем ее заменить. Немир Кирдар поддался было искушению привлечь известного дизайнера – он думал о ком-то вроде Джанфранко Ферре, – но советник «Инвесткорп» и член правления «Гуччи» Сенкар Токер быстро разрушил его надежды.

– Я объяснил, что не только «Гуччи» не может позволить себе кого-то вроде Ферре, но и что ни один известный дизайнер даже не подумает о том, чтобы пойти в «Гуччи» в такое время, – сказал Токер. – Никто не рискнул бы испортить свою репутацию!

Мелло рекомендовала Тома Форда. Несмотря на то что он был молодым дизайнером, о котором никто никогда не слышал, он произвел на Токера и других впечатление яркого, разумного, красноречивого, надежного и способного человека – в конце концов, он в одиночку разработал все одиннадцать коллекций «Гуччи»!

– Том Форд был там! – вспоминал Сенкар Токер, который продолжал помогать «Инвесткорп» в переходный период. – Компания «Гуччи» не была домом моды, пока Том не превратил ее в дом моды, и никто не предполагал, что он сумеет, – рассказывал Токер.

В то время Том, измученный и деморализованный, тоже подумывал об уходе. Он чувствовал себя разочарованным и подавленным – в течение четырех лет он разрабатывал коллекции для «Гуччи» в соответствии с тем, что говорили ему Маурицио и Доун. В компании разгорелись жаркие дебаты: следует ли «Гуччи» поддерживать «классическое» направление стиля, за которое выступает Маурицио, или она должна попытаться использовать более модный дизайн?

– У Маурицио была очень твердая позиция по поводу того, как все должно выглядеть, – вспоминал Форд. – Продукт «Гуччи» был округлым, коричневым, изогнутым и мягким для прикосновения женщины. Я все время хотел сделать черное! Все, с кем я разговаривал, говорили: «Отвали!» – рассказывал Форд.

Во время поездки в Нью-Йорк он даже обратился к модному астрологу, который обслуживал нескольких других дизайнеров. Та сказала ему: «Оставь «Гуччи», тебе там нечего делать!»

Пока бушевали дебаты о стиле, де Соле и Форд спокойно согласились пойти по пути более модного дизайна.

– Это был продуманный риск и наш единственный выход, – говорил де Соле. – Никому не нужен новый синий блейзер.

Форд понял, что впервые в своей жизни он получил полную свободу в дизайне всех продуктов известного – хотя и запятнанного – люксового бренда.

– Никто не беспокоился о том, каким будет продукт – бизнес был в таком плохом состоянии, что никто по-настоящему не думал о товаре. Мне предоставили полную свободу, – позже рассказывал Форд.

Он до сих пор поеживается, когда вспоминает о своей первой сольной коллекции в октябре 1994 года. По словам Форда, ему потребовался целый сезон, чтобы избавиться от влияния Мелло и Маурицио и сформировать свою собственную эстетику дизайна. На показе, снова проводившемся в миланской «Фиера», были представлены женственные юбки-клеш с мотивами цветочных горшков и крошечные мохеровые свитера, близкие к образу Одри Хепберн в «Римских каникулах», но далекие от строгого современного образа «Гуччи».

– Это было ужасно, – позже признавался Форд.

И вдруг, посреди всего этого, ветер переменился. Менеджеры магазинов «Гуччи» во всем мире сразу это заметили.

– Менее чем через шесть месяцев после того, как Маурицио собрал свои вещи, появились японцы, – рассказывал Карло Маджелло, бывший сотрудник «Гуччи» в Великобритании. – Они пересмотрели свое мнение о «Гуччи». За полтора года до этого они покупали «Луи Виттон» и внезапно начали покупать «Гуччи»!

– Спрос подскочил, – соглашался Йоханнес Хут, молодой исполнительный директор «Инвесткорп», который незадолго перед тем присоединился к команде «Гуччи». – Вдруг сумки перестали залеживаться на полках.

Предсказание Маурицио сбылось. Перебои в поставках продукции стали главной проблемой.

Де Соле, который трясся по пыльным проселочным дорогам за пределами Флоренции и взбирался на тосканские холмы в поисках новых и старых поставщиков для «Гуччи», знал, что действовать нужно быстро. Он убедил разочарованных производителей, которые отказались от «Гуччи», вернуться и привести новых. Он предлагал им стимулы за качество, продуктивность и эксклюзивность. Он изменил производственные и технические процедуры, чтобы снова запустить систему с помощью простого планирования, сделав предварительный заказ на некоторые из традиционно популярных продуктов «Гуччи», которые, как он знал, будут продаваться. Тем временем Форд по-новому взглянул на некоторые из классических вещей «Гуччи». Он уменьшил рюкзак, разработанный Ричардом Ламбертсоном, который представлял собой вместительную сумку с ремнями, бамбуковой ручкой для переноски и внешними карманами с бамбуковыми застежками. Новая мини-версия имела оглушительный успех. Когда де Соле позвонили из магазина «Гуччи» на Гавайях и сказали, что новые мини-рюкзаки продаются как горячие пирожки, он позвонил Дель’Инноченти.

– Клаудио, это Доменико. Хочу сделать заказ на склад. Мне нужно три тысячи черных мини-рюкзаков!

Когда Дель’Инноченти запротестовал, де Соле сказал:

– Неважно, я заказываю их для себя. Выполняй!

Поскольку поставки бамбука для фирменных ручек иссякали, в «Гуччи» искали новых поставщиков. Бамбук по-прежнему сгибали вручную рабочие из Скандиччи, держа бамбуковую палочку над пламенем паяльной лампы и постепенно придавая ей изящный изгиб. В какой-то момент бамбуковые ручки на целой партии проданных сумок выпрямились обратно, что вызвало шквал жалоб от покупателей и магазинов. Рабочим пришлось чинить сумки, а «Гуччи» нашли лучших поставщиков и вскоре после этого начали производить 25 тысяч мини-рюкзаков в неделю.

– Мы отправляли по грузовику мини-рюкзаков в день, – вспоминал Клаудио Дель’Инноченти. – Нам удалось сделать это с помощью людей, которые работали там, и удачного сочетания американского метода и итальянского творчества, и наоборот, – усмехался он. – Мы не стали гениями в одночасье, но, возможно, мы были не настолько глупы, как все о нас думали!

С 1987 года «Инвесткорп» инвестировала сотни миллионов долларов в «Гуччи», которая до сих пор не принесла прибыли своим инвесторам. То, что «Инвесткорп» воспринимали как дверь к европейским сделкам высшего уровня, начало ощущаться как семилетнее проклятие! Чувствуя давление на почве получения прибыли для инвесторов «Гуччи», «Инвесткорп» искала способы разгрузить бизнес. Стремясь изучить все возможности быстро выйти из трудной ситуации, в начале 1994 года «Инвесткорп» всерьез рассматривала возможность слияния «Гуччи» с производством часов неподражаемого Северина Вундермана, но в конечном счете обе стороны разошлись во мнениях относительно ценности компаний и роли Вундермана, и сделка так и не состоялась. Осенью 1994 года «Инвесткорп» представила «Гуччи» двум потенциальным покупателям предметов роскоши: LVMH Бернара Арно и Compagnie Financière Richemont семьи Рупертов, которая контролировала Vendôme Luxury Group, владельца «Картье», Альфреда Данхилла, «Пиаже», «Бом э Мерсье» и другие бренды. Но, несмотря на прогнозы об улучшении продаж – впервые за три года «Гуччи» вышла на убыток в 380 тысяч долларов в 1994 году, – презентации для фирм, торгующих предметами роскоши, не привлекли нужных предложений. «Инвесткорп» требовала для «Гуччи» не менее 500 миллионов долларов, но предложения были гораздо ниже – от 300 до 400 миллионов долларов.

– В то время все размышляли примерно так: в «Гуччи» может оставаться немного сока, но как сильно придется надавить, чтобы его выжать? – вспоминал Токер.

Кирдар даже всерьез подумывал о том, чтобы спросить султана Брунея, который купил двадцать семь комплектов чемоданов, не хочет ли он купить саму компанию «со всеми потрохами».

Пока «Инвесткорп» размышляла о будущем «Гуччи», Том Форд сделал большой шаг в качестве дизайнера и создал несколько перспективных продуктов. В дополнение к быстро продаваемому мини-рюкзаку, его сабо от Гуччи также обрели популярность и хорошо продавались. В октябре 1994 года то, что Харперс Базар назвал «невероятно злыми» шпильками, собирало очереди по всему миру, и клиенты были готовы драться за эту обувь.

– Том знал, как поддерживать ажиотаж вокруг некоторых хитовых вещей, – заметил его бывший помощник Джуничи Хакамаки. – Каждый сезон он придумывал две отличные пары туфель и две отличные сумки. Его радар постоянно рыскал вокруг, он всегда искал следующую вещь, – говорил он, вспоминая, как Форд постоянно пичкал свою маленькую команду дизайнеров старыми фильмами, вырванными из журналов страницами и предметами с блошиных рынков, демонстрируя цвета, стили и изображения, которые, по его мнению, подходили для «Гуччи». Форд входил и с размаху бросал папки на дизайнерские столы, говоря: «Вот! Это то, что нам нужно для «Гуччи»!»

– Было и несколько провалов, – признавался Джуничи. – Он сделал сабо из меха, и это было похоже на волосатую туфлю – мы все так смеялись!

– Он был чрезвычайно честолюбив, – продолжал Джуничи. – Было очевидно, что он хотел добиться успеха. Когда мы встречались, это было похоже на то, как если бы он был на телевидении – он носил костюм, его голос становился громче, можно было сказать, что он продвигал свой имидж. Когда он находился на людях, он блистал!

Форд начал разрабатывать свой собственный стиль на основе нескольких хитов, которые блистали каждый сезон, чтобы сформировать общий подход и создать полноценную коллекцию для всех категорий продуктов. Он использовал фильмы, чтобы искать вдохновение и передавать свои идеи помощникам, порой просматривая один и тот же фильм снова и снова, чтобы погрузиться в его атмосферу. Он начал задавать себе и своей команде дизайнеров следующие вопросы: «Кто эта девушка, которая носит такой наряд? Чем она занимается? Куда она идет? Как выглядит ее дом? На какой машине она ездит? Какая у нее собака?» Такой подход помог ему создать целый мир и принять сотни тысяч решений, которые ему нужно было принять, чтобы сформировать новый имидж «Гуччи». Он находил этот процесс то волнующим, то утомительным.

Форд также постоянно путешествовал, неизменно отыскивая в каждом городе, который он посещал, новые идеи для дизайна. Он отправлял своих сотрудников прочесывать блошиные рынки и магазины по всему миру. По вечерам он возвращался домой, в парижскую квартиру на Левом берегу, куда они с Ричардом Бакли переехали из Милана. Бакли, который продолжал работать журналистом в сфере моды, снабжал Форда исчерпывающей информацией и помогал составить представление о том, куда движутся остальные дома моды. Бакли также отслеживал, что носят знаменитости, и часами сидел в музыкальных магазинах на Елисейских Полях, разыскивая подходящую музыку для показов мод Форда.

– Будущее начинается здесь, – говорил Форд. – Вы должны быть частью сегодняшнего дня и сделать это своей работой, чтобы прочувствовать его, а затем превратить это чувство в вещь!

Он представил свою первую сольную мужскую коллекцию во время сезонной выставки мужской одежды Питти Уомо во Флоренции, на небольшом приватном показе мод в историческом офисе «Гуччи» на Виа делле Кальдайе. Пока журналисты сидели на складных стульях под расписанным фресками потолком в комнате наверху, где мастера «Гуччи» когда-то шили свои сумки, Форд отправлял мускулистых мужчин-моделей в облегающих ярких бархатных костюмах на покрытый ковром подиум, их лакированные мокасины сверкали металлическим блеском в свете ламп. Он знал, что напал на след.

– Я никогда не забуду выражение лица Доменико, когда человек в розовом костюме вышел на подиум, – сказал Форд позже. – Он был в шоке! Модель была одета в розовый мохеровый свитер, очень обтягивающий, бархатные брюки и туфли цвета металлик. У Доменико отвисла челюсть. Он был ошеломлен.

Пока пресса восторженно аплодировала, Форд понял, что это момент его славы. Впервые за четыре года работы в «Гуччи» он вышел на подиум и поклонился, на его лице появилась дерзкая улыбка, как будто он только что придумал шутку и собирался ее рассказать.

– У меня было так много сдерживаемой энергии, – вспоминал Форд. – Мне никогда не предлагали выйти на подиум, когда там были Маурицио и Доун, и я просто решил, что это мой шанс! Я не спрашивал ничьего разрешения, я сделал шоу, разработал одежду, которая, по моему мнению, была правильной, и я просто взял и вышел. Иногда в жизни вам приходится что-то предпринимать, если вы хотите двигаться вперед!

То, что шокировало де Соле, взбудоражило модную прессу. На следующий день де Соле, его жена и две дочери с волнением изучали восторженные отзывы, когда отправились в Кортина-д’Ампеццо в итальянских Доломитовых Альпах на лыжный отдых.

Ажиотаж вокруг Форда и того, что он делал с «Гуччи», нарастал. Когда в марте пресса и покупатели заняли свои места на женских показах «Гуччи», они болтали и сплетничали в возбужденном ожидании под сверкающими люстрами Società dei Giardini, миланского садового клуба, а не в гигантском зале Фиера. Садовый клуб обычно открывал свои двери для высшего общества Милана, а не для международной модной тусовки. Двадцать три года назад tutto Milano[43] праздновал свадьбу Маурицио и Патриции в этих самых комнатах. В тот вечер напряжение гудело за высокими застекленными дверями, ведущими в выставочный зал. Всем было любопытно посмотреть, что будет делать Форд. Он подписал контракт с самым востребованным продюсером модных показов Кевином Криером и впервые нанял топ-моделей.

– Тогда для нас было очень важно провести шоу с топ-моделями и профессиональным продюсером, – вспоминал Форд.

Когда свет в помещении погас, из динамиков зазвучала драйвовая ритмичная музыка, и яркий белый луч прожектора ударил в подиум. В этот момент вышла модель Эмбер Валлетта. Зрители ахнули. Она была потрясающей юной Джули Кристи![44] Валлетта была одета в светло-зеленую атласную рубашку, расстегнутую почти до пупка, и пару низко сидящих облегающих синих бархатных джинсов с темно-зеленым мохеровым пальто. На ее великолепных ногах красовались новые туфли-лодочки из лакированной кожи клюквенного оттенка с наборным каблуком. Ее взъерошенные волосы падали на глаза, а губы, слегка приоткрытые, отливали бледно-розовым.

«О-о-о, кажется, будет весело», – подумала Гейл Пизано, старший вице-президент и директор по продажам «Сакс, Пятая авеню». Зрители охали и ахали, когда их стулья вибрировали от музыки, а девушки шагали по подиуму под ярким светом прожекторов, одна ослепительнее другой.

– Это было горячо! Это был секс! – сказала Джоан Канер, старший вице-президент и директор по моде Нейман Маркус. – Девушки выглядели так, словно только что сошли с чьего-то частного самолета. Вы просто знали, что в такой одежде вы будете выглядеть так, будто живете на грани – делаете и получаете все, что хотите!

Знойные взгляды, влажные губы, бархатные облегающие брюки, атласные рубашки и мохеровые куртки разлетелись по обложкам и внутренним разворотам модных журналов по всему миру.

– Непринужденная сексуальность всего этого произвела гипнотический эффект, заставивший аудиторию замереть на своих местах, – писал «Харперс Базар», а модный критик «Нью-Йорк таймс» Эми Спиндлер окрестила Форда «новым Карлом Лагерфельдом», ссылаясь на родившегося в Германии дизайнера, нанятого в 1983 году для обновления «Шанель».

– Я знал, что коллекция станет хитом, с того момента, как начал работать над ней, – позже говорил Форд. – Я вложил в нее всю свою энергию, и я просто знал это. Она изменила мою карьеру.

Но только когда Форд вошел в шоу-рум на следующий день, он понял, насколько успешным было шоу.

– Нельзя было пройти через дверь! – говорил он. – В шоу-руме была толпа. Это была полная и абсолютная истерия. Покупатели приходили без предварительной записи; некоторые из них даже не видели шоу, но они слышали о нем и хотели прийти.

Сливки общества быстро переоделись в одежду от Гуччи – Элизабет Хёрли появилась на публике в черных лакированных ботинках от Гуччи и искусственных мехах «плохой девочки»; в ноябре 1995 года Мадонна надела костюм от Форда с шелковой блузкой и брюками с низкой талией на церемонию MTV Video Music Awards; Гвинет Пэлтроу потрясла своих поклонников обтягивающим красным бархатным брючным костюмом. Довольно скоро Дженнифер Тилли, Кейт Уинслет и Джулианна Мур вошли в обширный список звезд, которые гуляли по городу, с головы до ног одетые в «Гуччи». Даже топ-модели предпочитали «Гуччи» вне съемочной площадки. Том Форд достиг своей цели.

– У «Гуччи» яркая история, – говорил он. – Кинозвезды, властвующая элита – я хотел взять этот образ и сделать свою версию для 1990-х годов.

После своей первой коллекции блокбастеров Форд провел головокружительный раунд интервью для прессы и званых ужинов и вернулся домой в Париж. Он сразу же отправился спать.

– Я слег с лихорадкой и болью в горле, как обычно после шоу, и несколько дней пролежал в постели, – рассказывал Форд. Затем он позвонил Доменико де Соле.

– Доменико? Это Том. Мне нужно с тобой поговорить. Мне нужно, чтобы ты приехал в Париж.

Де Соле, обеспокоенный, согласился.

Форд попросил свою секретаршу заказать им хороший столик в высококлассном, но не слишком модном ресторане – месте, которое было бы подходящим для важного делового разговора. Он выбрался из постели, оделся официально – рубашка, брюки, пиджак, даже галстук – и отправился на встречу с де Соле в ресторан отеля «Бристоль».

Когда де Соле прибыл, Форд уже ждал его за столиком в глубине ресторана, расположенного на первом этаже отеля. Это место было не из тех, которые обычно посещал Форд.

– В зале больше никого не было, – вспоминал Форд. – Вокруг стояли модные официанты, горели свечи, играла музыка, везде были цветы.

Де Соле прошел по сине-красному цветастому ковру, мимо рядов покрытых льняными скатертями столов, в дальнюю часть зала, где Форд поднялся, чтобы поприветствовать его. Сначала беседа не клеилась. Форд, заметив неловкость де Соле, улыбнулся своими пухлыми губами и драматично сказал:

– Ну, Доменико, я думаю, тебе интересно, почему я позвал тебя сюда сегодня вечером.

– Да, Том, – ответил де Соле, поворачивая голову, чтобы снять напряжение с шеи нервным движением, которое было хорошо знакомо Форду.

Форд протянул руку и положил ее на руку де Соле.

– Доменико, ты выйдешь за меня замуж?

Де Соле уставился на него, потеряв дар речи.

– Он был в шоке! – с довольным смешком вспоминал Форд. – Он еще не знал моего чувства юмора, мы только начали работать вместе, и он понятия не имел, чего можно от меня ждать.

Форд попросил у де Соле новый контракт и больше денег.

– Я выдвинул свои условия, – признался Форд. – Я сказал: «Послушай, все изменилось, и я действительно хочу остаться здесь, но это то, чего я хочу».

Форд вскользь описал условия, которые поставил перед «Гуччи», не раскрывая подробностей:

– Это были серьезные перемены в моих профессиональных отношениях с компанией.

Всего через несколько недель был застрелен Маурицио Гуччи. Рик Свенсон узнал эту новость от секретаря «Инвесткорп», когда вошел в офис в то утро.

– Я был так ошеломлен, что остановился как вкопанный, – рассказывал Свенсон. – Это было трагично, как если бы маленький мальчик был убит на заре жизни. Для меня Маурицио всегда был тем маленьким ребенком, который шел в кондитерскую.

Когда появились новости об убийстве, Том Форд находился во Флоренции, работая над весенней коллекцией 1996 года в своей новой дизайнерской студии над магазином «Гуччи» на Виа Торнабуони. Билл Фланц и Доменико де Соле работали в своих офисах в Скандиччи. Доун Мелло спала в своем пентхаусе в Нью-Йорке, пока подруга не разбудила ее, чтобы рассказать о случившемся. Андреа Моранте только что прилетел в Лондон из Милана, где работал над новым приобретением. Немир Кирдар был дома в своем лондонском особняке, готовясь отправиться в офис. Во всем мире те, кто знал Маурицио, были опечалены и озадачены; человек, который дал им шанс блеснуть, был убит при загадочных обстоятельствах.

Отдел по связям с общественностью «Гуччи» изо всех сил пытался дистанцировать компанию от новостей, неустанно объясняя журналистам, что Маурицио не был связан с компанией в течение почти двух лет, хотя прокурор Милана Карло Ночерино все равно стал постоянным посетителем фабрики «Гуччи» в Скандиччи. День за днем секретари «Гуччи» приводили его в старый Зал Династии, позже демонтированный, где он просматривал папки в поисках ответов на вопросы о загадочном убийстве Маурицио, но там их не было.

В «Инвесткорп» колебались, гадая, не помешают ли последствия убийства Маурицио их планам сделать компанию открытым акционерным обществом, продав акции на фондовом рынке. Но ажиотаж вокруг убийства постепенно утих, и «Инвесткорп» продолжила подготовку к листингу.

В «Инвесткорп» поняли, что, если «Гуччи» собирается стать публичной компанией, ей нужен собственный генеральный директор. В 1994 году Кирдар инициировал, а затем отказался от поиска опытного менеджера по предметам роскоши за пределами компании. Мало того, что было трудно найти подходящего кандидата – те, кто говорил по-итальянски, не обладали широтой навыков, которой требовал Кирдар, – еще он понял, что ни один здравомыслящий руководитель не присоединится к компании, которая была выставлена на продажу. Кирдар начал заглядывать внутрь «Гуччи». По рекомендации нескольких руководителей «Инвесткорп», которым нравился практичный ум де Соле, его взгляд остановился на нем.

– К тому времени нам была очевидна роль Доменико в этом развороте, – говорил Кирдар, – а также его решимость, его способности, его отношения с Томом Фордом. Он был именно тем человеком, которого мы искали.

В июле 1995 года «Инвесткорп» сделал Доменико де Соле генеральным директором «Гуччи», наконец-то увенчав его одиннадцатилетнюю карьеру в «Гуччи» должностью, которую он заслужил. Вскоре главный менеджер «Гуччи» и главный дизайнер «Гуччи» проверили друг друга.

Однажды, вскоре после своего повышения, де Соле зашел на дизайнерское совещание в Скандиччи, где Форд и его помощники разрабатывали новую линию сумок.

– Пожалуйста, оставь нас в покое. – сказал Форд, когда де Соле ошеломленно посмотрел на него. – Мы работаем, и я не могу сосредоточиться, когда ты здесь. Поговорим позже.

Де Соле развернулся на каблуках и вышел. Когда Форд вышел с совещания, разъяренный де Соле вызвал его наверх в свой кабинет.

– Как ты посмел выгнать меня с совещания? – закричал он на молодого техасца. – Я генеральный директор этой компании! Что ты себе позволяешь?

– Это здорово, что ты генеральный директор! – Форд выстрелил в ответ. – Но, приходя на совещание, ты подрываешь мой авторитет среди этих людей, и если ты хочешь, чтобы я разработал коллекцию, то НЕ СУЙСЯ в дела, связанные с продуктом! – кипел Форд.

Перепалка продолжалась на стоянке, когда они уезжали на весь день.

– Да пошел ты!

– Нет, пошел ТЫ!

– ПОШЕЛ ты!

– ПОШЕЛ ТЫ!

Теперь Форд смеется над этими давними конфликтами, а де Соле отмахивается от них, но эти стычки определили их сферы ответственности и заложили основу для гармоничных, доверительных отношений – беспрецедентных для этой области отношений между дизайнером и руководителем, которые не начинали свой бизнес вместе и не дружили до этого.

– После этого Доменико действительно зауважал меня как дизайнера, – прокомментировал Форд. – Он знал, что у меня есть уверенность в том, что я делаю, и видел, что она оправданна. Он доверял мне, и я почувствовал это доверие с его стороны и, в свою очередь, полностью доверял ему.

Де Соле сказал, что он не претендовал на дизайнерскую сферу Форда.

– Я сказал Тому: «Послушай, я не собираюсь создавать коллекцию; я менеджер, а не дизайнер!»

– Другая причина, по которой мы составляем такую хорошую команду, заключается в том, что мы оба одержимы, – добавил Форд. – Он заботится о построении бизнеса, о том, чтобы сделать его прочным. Он ведет нас вперед. Мы добиваемся успеха, и все! И мы не собираемся быть вторыми. Это еще одна причина, по которой я полностью доверяю Доменико. Я готов держаться за него до конца, потому что знаю, что он не проиграет. В деловой среде он обязательно победит.

Многие наблюдатели критиковали де Соле за то, что он дал так много власти Тому Форду, заявив, что дизайнер рискует затмить имя Гуччи и сделать компанию заложницей своего решения остаться или уйти. Но происходившие события раскачивали маятник между управленческой властью де Соле и творческой властью Форда внутри бизнеса весьма необычным способом. Одна история, которая многим не давала покоя месяцами, – это дорогостоящая реконструкция лондонского флагманского магазина «Гуччи» на Слоун-стрит с использованием новой концепции, разработанной Томом Фордом. Форд не позволил кому-либо вмешаться в проект, и впоследствии помещение пришлось полностью переделать, потратив намного больше денег, чем на изначальную реконструкцию, чтобы соответствовать правилам пожарной безопасности. В результате некогда критикуемые излишества Маурицио показались сущей ерундой.

К лету 1995 года, когда коллекция блокбастеров Форда поступила в магазины, подготовка к осеннему размещению акций на фондовом рынке пошла полным ходом. В «Инвесткорп» выбрали два ведущих торговых банка, чтобы провести листинг, – Морган Стэнли и «Банк Кредит Свисс» Бостона. Свенсон наблюдал за подготовкой, просматривая справочную и финансовую информацию и составляя профиль новой управленческой команды.

Продажи взлетели, подскочив на 87,1 % в первой половине 1995 года по сравнению с первой половиной 1994 года, что превзошло самые смелые ожидания. К концу года они превысят 500 миллионов долларов, что намного опередит прогнозы, сделанные LVMH и «Вандом» годом ранее.

– Я помню, как Маурицио говорил нам: «Подождите, и вы увидите! Продажи взлетят!», и все внутренне смеялись и говорили: «Продажи не взлетают, бизнес так не работает», – вспоминал Свенсон. – Ну, продажи именно так и сделали: взлетели!

В августе, когда запланированное первичное размещение акций (IPO) было назначено на осень, «Вандом», один из первых участников торгов, занижавший цену, снова обратился к «Инвесткорп» в последнюю минуту и предложил 850 миллионов долларов за «Гуччи», что более чем в два раза превысило первоначальную ставку годом ранее. Теперь у «Инвесткорп» возникла новая дилемма: взять деньги или продолжить IPO?

«Инвесткорп» обсудила предложение со своими консультантами, которые оценили компанию более чем в миллиард долларов. «Вы можете получить больше», – сказали они.

Старший исполнительный директор «Инвесткорп», возглавлявший процесс IPO, позвонил Кирдару, который отдыхал на своей яхте на юге Франции. Кирдар слушал, глядя на голубые воды у Лазурного Берега, пока исполнительный директор пересказывал историю. Хотя в «Инвесткорп» было много людей, которые предпочли бы согласиться на предложение «Вандом» и навсегда проститься с «Гуччи», Немир стоял на своем. Он всегда верил в потенциал «Гуччи».

– Не продавайте, если в начале суммы не будет единицы, – наконец сказал Немир.

Для составления каталога инвесторов, подробного финансового документа, требуемого Комиссией по ценным бумагам и биржам США (SEC) до того, как она одобрит IPO, команда «Гуччи» провела секретные заседания вдали от офисов, чтобы сотрудники не узнали об их плане.

– Одна из наших сессий проходила в холодном, продуваемом сквозняками старом замке за пределами Флоренции, не особенно роскошном, – вспоминал Йоханнес Хут.

В то время как в камине весело разгорался огонь, помогая согреть комнату во время встречи, внезапный нисходящий поток воздуха разбросал по комнате раскаленные угли, и начался пожар.

– Там мы встречались с самыми важными инвестиционными банкирами в мире, и вдруг комната наполняется дымом, все кашляют и ругаются, и нам приходится хватать все наши бумаги и бежать, – вспоминал Хут, смеясь. Один из банкиров позже появился на IPO в шлеме пожарного.

5 сентября «Инвесткорп» объявила о планах сделать из «Гуччи» открытое акционерное общество, выставив 30 процентов акций на международных фондовых рынках, что все равно оставляло «Инвесткорп» с контрольным пакетом в 70 процентов. Следующим шагом была подготовка к «роуд-шоу», обязательному маркетинговому туру по продаже акций «Гуччи» европейским и американским инвестиционным банкам, которые, в свою очередь, будут торговать ими на открытом рынке, как только компания будет зарегистрирована.

Зная, что международные финансовые аналитики могут запросто «сожрать» де Соле, менеджеры «Инвесткорп» наняли профессионального тренера и подготовили речь, которую де Соле должен был выучить наизусть.

– Мы не хотели никакой отсебятины, – вспоминал Хут.

Непредвиденные происшествия в последнюю минуту вынудили де Соле сократить запланированные им трехнедельные репетиции до двух дней. SEC неожиданно попросила «Инвесткорп» переписать часть каталога инвесторов «Гуччи», а затем миланская комиссия по фондовому рынку отказалась зарегистрировать «Гуччи», сославшись на недавние убытки компании. «Было важно провести листинг в Европе», – пояснил Хут, который изо всех сил пытался найти другую европейскую фондовую биржу, которая приняла бы «Гуччи». В самый последний момент он получил зеленый свет от Амстердамской биржи.

– Это было похоже на итальянскую оперу, – позже сказал Хут. – Ничего не было готово, ничего не работало, всюду царил хаос. И все это сложилось должным образом в последнюю минуту и в итоге прекрасно сработало.

Де Соле с его идеальной речью и другие рассказали свою историю «Гуччи» по всей Европе, на Дальнем Востоке и в Соединенных Штатах, по ходу дела стимулируя ажиотаж в связи с листингом. В результате «Инвесткорп» увеличила предложение до 48 процентов. В ночь перед размещением акций в Нью-Йорке руководители работали допоздна, улаживая последние детали предложения. Цена была установлена на уровне двадцати двух долларов за акцию – самый высокий предел предполагаемого диапазона, – и после регистрации всех заказов выяснилось, что предложение выросло в четырнадцать раз – выдающийся успех для компании, стоявшей на коленях всего два года назад.

Утром 24 октября 1995 года Доменико де Соле, Немир Кирдар, команда руководителей «Гуччи» и «Инвесткорп», а также и банкиры вошли в двери величественного ренессансного здания Нью-Йоркской фондовой биржи. На фасаде итальянский флаг висел рядом со звездно-полосатым.

Внутри здания потрясенный де Соле увидел баннер «Гуччи», подвешенный над торговым залом, и большое цифровое табло с мигающей надписью «ГОРЯЧЕЕ ПРЕДЛОЖЕНИЕ: «ГУЧЧИ». Торги на бирже традиционно открылись в 9:30 утра, и из-за потока запросов на акции «Гуччи» произошел коллапс. Когда торги наконец возобновились около 10:05 утра, цена акций мгновенно выросла с 22 до 26 долларов. Де Соле позвонил на фабрику «Гуччи» в Скандиччи и попросил всех рабочих собраться в кафетерии. Через громкоговорители, гремевшие в кафетерии, де Соле с гордостью объявил о бонусе в 1 миллион лир (около 630 долларов) для каждого сотрудника «Гуччи» по всему миру.

Всего за год до этого топ-менеджеры LVMH и «Вандом» давали прогнозы о том, что продажи «Гуччи» достигнут 438 миллионов долларов к 1998 году. Компания завершила свой 1995 финансовый год с рекордным доходом в 500 миллионов долларов.

В апреле 1996 года «Инвесткорп» завершила вторичное размещение акций, которое было еще более успешным, чем первичное, сделав «Гуччи» открытым акционерным обществом впервые за 74-летнюю историю. В марте Форд удачно выпустил еще одну коллекцию блокбастеров, в которой были представлены простые белые платья с сексуальными вырезами и поясами со сверкающей золотой «G», которые сводили мир моды с ума. В настоящее время «Гуччи» принадлежит крупным и мелким инвесторам в Соединенных Штатах и Европе, что является аномалией и в Италии, где даже открытые акционерные общества обычно контролируются синдикатом акционеров, и в индустрии моды, где большинство компаний все еще находятся в частной собственности.

Де Соле, натурализованный американский юрист, который пережил все превратности общения с семьей Гуччи и вывел компанию на вершину, знал, что со временем будут появляться новые проблемы. Теперь ему придется отвечать перед ориентированными на прибыль акционерами и мировым фондовым рынком.

– Это жизнь, мы должны действовать, – говорил он тогда. – Меня могут уволить!

Между двумя размещениями акций «Инвесткорп» получила в общей сложности 2,1 миллиарда долларов, что принесло 1,7 миллиарда долларов дохода после оплаты посреднических расходов. Крутой разворот «Гуччи» – хотя он и произошел спустя почти десять лет с тех пор, как «Инвесткорп» внесла свои первые инвестиции, – был самым впечатляющим и самым неожиданным успехом в четырнадцатилетней истории «Инвесткорп».

Разворот «Гуччи» и успех компании на фондовом рынке вскоре проложили путь для других компаний по производству предметов роскоши на Нью-Йоркскую фондовую биржу, включая Донна Каран, Ральф Лорен и ритейлера «Сакс, Пятая авеню», также принадлежащего «Инвесткорп», в то время как итальянский производитель дизайнерской одежды Ittierre SpA разместил акции в Милане.

Листинг «Гуччи» также объединил сектор из множества других компаний, производящих предметы роскоши и одежду, котирующихся на международных фондовых рынках. До того как «Гуччи» превратилась в ОАО, несколько упомянутых выше компаний были разрозненной группой, имевшей мало общего: LVMH все еще рассматривалась в основном как бизнес по производству напитков, «Эрмес» имела такое небольшое количество акций, что почти не привлекала внимания, а итальянская ювелирная компания «Булгари», недавно разместившая акции, получила менее 100 миллионов долларов.

– «Гуччи» создала этот сектор, – говорил Хут. – Имея от двух до трех миллиардов долларов в акциях, «Гуччи» набрала критическую массу, и люди начали сосредотачиваться на ней.

Чтобы и дальше продвигать «Гуччи», «Инвесткорп» призвала крупные международные инвестиционные банки назначить конкретных аналитиков для работы с «Гуччи» в более широком секторе предметов роскоши, точно так же, как они работали в других секторах – от авиаперевозок до автомобилестроения и машиностроения. «Инвесткорп» подготовила обучающие программы, чтобы помочь аналитикам понять сильные стороны «Гуччи» по сравнению с конкурентами. Внезапно эти аналитики, многие из которых ранее работали с производителями одежды и ритейлерами, оказались в первых рядах на показах мод «Гуччи», прислушиваясь к музыке и изо всех сил пытаясь интегрировать критический взгляд на стиль в собственный опыт финансового анализа. Они придумали термин «модный риск», означающий последствия, которые слабая коллекция может иметь для бизнеса, и начали понимать бизнес-циклы модных компаний, включая поиск, доставку и распродажи, а также важность обзоров показов, глянцевых модных журналов и мнений голливудских арбитров моды.

В то время как инвестиционное сообщество изучало аналитические показатели «Гуччи», Том Форд еще больше упростил взгляд «Гуччи» на современный, сексуальный образ, пересмотрел все одиннадцать существующих категорий продуктов и представил новую, домашнюю коллекцию, которая даже включала черную кожаную собачью кровать и миски для корма из оргстекла.

Он стремился создать образ 1990-х годов, граничащий с вульгарностью, которую «Гуччи» демонстрировала в шестидесятых и семидесятых годах. Он чувствовал, что «слишком много хорошего вкуса – это скучно!». Он продолжал сдвигать тонкую грань между сексуальностью и вульгарностью.

– Я протолкнул «Гуччи» так далеко, как только мог, – позже говорил Форд. – Я уже не мог делать каблуки выше, а юбки короче.

В 1997 году журнал «Вэнити Фэйр» назвал стринги с двойной «G» от Форда одним из самых горячих трендов года. Тот смело показал их во время мужского показа в январе, когда смущенный ропот пробежал по аудитории, и вернул на женском показе в марте.

– Никогда еще так мало квадратных миллиметров ткани не вызывали такого ажиотажа, – писал «Уолл-стрит джорнал» о стрингах, которые продавались в магазинах по всему миру и обгоняли по продажам менее вызывающие товары.

Как только у него появился подходящий образ, Форд стал обхаживать голливудские съемочные площадки. Сначала он стал инсайдером. Он уже влюбился в Лос-Анджелес, который называл «настоящим городом двадцатого века» за его архитектуру, образ жизни и влияние на современную культуру. Он купил там дом, отснял несколько рекламных кампаний «Гуччи» и начал общаться с актерами и актрисами, некоторые из которых также стали его друзьями. Он оставил свой след благодаря ивенту, который Голливуд никогда не забудет: умопомрачительный показ мод, ужин и ночная танцевальная вечеринка в частном ангаре аэропорта Санта-Моники. «Гуччи» спонсировала благотворительный вечер, который собрал рекордную сумму для важнейшего городского проекта по борьбе со СПИДом в Лос-Анджелесе. Список гостей Форда на вечеринке можно было спутать с церемонией вручения премии «Оскар», но стиль вечеринки был фирменным почерком Тома Форда – особенно сорок танцоров гоу-гоу, одетых только в стринги от «Гуччи» на гигантских кубах из оргстекла.

Форд жестко контролировал каждый аспект имиджа «Гуччи» – не только коллекции одежды и аксессуаров, но и новую концепцию магазинов, рекламу, планировку и декор офиса, одежду персонала и даже цветочные композиции на мероприятиях «Гуччи». На презентации духов «Гуччи Энви» в Милане Форд покрасил в черный цвет все, что мог, – от пола, потолка и стен огромного зала, который по этому случаю был превращен в элегантный банкетный зал, до блюд из меню: черная паста с чернилами кальмара, черные хлебные палочки и даже черное антре! Единственное, что не было черным, это овощной салат на прозрачных стеклянных тарелках.

Когда он наконец закончил проектные работы по обновлению флагманского магазина «Гуччи» площадью 1300 кв. м на Слоун-стрит в Лондоне – прообраза магазинов «Гуччи» по всему миру, – он поставил у дверей охранников, одетых с головы до ног в черные костюмы от «Гуччи», в наушниках. Это был фирменный почерк Форда. Снаружи гладкий фасад из известняка и нержавеющей стали выглядел внушительно, как банковское хранилище. Внутри мраморные полы из травертина, акриловые колонны и подвесные лайтбоксы создавали сцену, на которой блистали продукты от «Гуччи», преображенные Фордом.

Даже формат, который Форд разработал для своих показов, был полностью контролируемым. В то время, когда другие дизайнеры все еще предлагали несколько различных тем в рамках каждого шоу, думая, что пресса, покупатели и клиенты одинаково оценят выбор, Форд сократил свою коллекцию примерно до пятидесяти нарядов и сначала отправлял три самых важных образа на подиум.

– У меня были сотни нарядов в шоу-руме, сотни полароидов и двадцать минут, чтобы показать миру мое видение, – говорил Форд.

Он бесконечно вносил изменения, спрашивая себя: «В чем мое послание? Что я хочу сказать?» Определившись со своим посланием, Форд использовал белый прожектор, чтобы привлечь внимание аудитории во время шоу.

– На любом другом показе будет немного света, прыгающего по залу, и вы можете заметить, как люди смотрят на свои туфли или вверх, вниз и вокруг на других зрителей в аудитории. Я же хотел целиком завладеть их вниманием, – объяснял Форд. – Я хотел этого кинематографического качества. Когда все смотрят на одно и то же в одно и то же время, я могу контролировать их, поднимать и опускать, заставлять их кричать «О-о-о» и «А-а-а-а» одновременно!

Четкий, целенаправленный способ показа одежды Форда помог всем – прессе, покупателям и клиентам – принимать решения, потому что он уже все сделал за них.

Столь же решительно де Соле после изнурительной борьбы перезаключил лицензию на аромат «Гуччи» с «Велла» и выкупил производителя часов «Гуччи», «Северин Монтр Лимитед», у неуступчивого Северина Вундермана за 150 миллионов долларов после долгих и сложных переговоров. Новая команда дизайнера и бизнесмена – Форда и де Соле – была провозглашена вторым пришествием Ива Сен-Лорана и его делового партнера Пьера Берже.

Несмотря на оглушительный успех, все это не стало для «Гуччи» легкой прогулкой. В сентябре 1997 года – всего через месяц после того, как «Уолл-стрит джорнал» назвал Гуччи «самым популярным именем в сфере предметов роскоши как среди ценителей моды, так и среди управляющих фондов», – два года головокружительного взлета продаж и цен на акции «Гуччи» внезапно закончились. Де Соле, недавно вернувшемуся из поездки в Азию, не понравилось то, что он там увидел. Лучшие отели и рестораны Гонконга, который в течение многих лет был торговым районом для японских туристов, пустовали, в то время как продажи «Гуччи» на Гавайях (еще одна остановка для путешествующих японцев) резко упали. Сорок пять процентов бизнеса «Гуччи» приходилось на Азию и еще больше зависело от японских туристов на других рынках. Так же как они заставили продажи «Гуччи» взлететь в 1994 году, японские покупатели отказались от бренда три года спустя.

Двадцать четвертого сентября 1997 года де Соле, встревоженный, предсказал более медленный, чем ожидалось, рост во второй половине года. Он был первым генеральным директором в сфере предметов роскоши, предупредившим об азиатском кризисе, который взбудоражит международные рынки в ближайшие месяцы. В ответ цена акций «Гуччи», которая взлетела до максимума в 80 долларов в ноябре 1996 года, обвалилась примерно на 60 процентов в течение следующих недель – до минимума в 31,66 доллара.

Том Форд, у которого к тому времени были опционы на акции на миллионы долларов, покрылся холодным потом, когда акции «Гуччи» резко упали, и за закрытыми дверями отругал де Соле за то, что тот так откровенно высказался о негативном прогнозе, который затмил хорошие новости о приобретении «Северин Монтр». Но предупреждение де Соле стало сигналом для всей отрасли – вскоре «Прада», LVMH, DFS и многие другие изо всех сил пытались сократить свои убытки в Азии.

Низкая и колеблющаяся цена акций «Гуччи» означала, что впервые с момента их выпуска «Гуччи» может быть выкуплена примерно за 2 миллиарда долларов, что вызвало слухи о том, что другие флагманы индустрии предметов роскоши, такие как Бернар Арно из LVMH, к тому времени широко известный как барон поглощения, рассматривают возможность выкупа «Гуччи». В ноябре, несмотря на интенсивное лоббирование со стороны де Соле, акционеры «Гуччи» отклонили предложенные меры против поглощения, которые ограничили бы право голоса одного акционера до 20 процентов, независимо от размера пакета. Это действие сделало компанию «Гуччи» еще более уязвимой, хотя на тот момент все потенциальные короли поглощений были заняты укреплением своих империй в Азии.

– Это привилегия акционеров – решать, – сказал де Соле, пытаясь скрыть разочарование по поводу поражения. – Я выполнил свой долг.

Де Соле пережил семейные войны «Гуччи» как завоеватель, который вывел «Гуччи» на новые территории. Но, как и всем завоевателям, ему пришлось готовиться к новым войнам.

Глава 17. Аресты

Алессандра Гуччи с темными непричесанными волосами втолкнула мать в просторную ванную комнату квартиры на Корсо Венеция так, чтобы ни один из находившихся в доме полицейских этого не заметил. Патриция и две ее дочери переехали в эту великолепную квартиру через несколько месяцев после смерти Маурицио, сменив свой пентхаус в Галлериа Пассарелла на экстравагантную съемную квартиру Маурицио. Алессандра быстро заперла дверь и оттолкнула мать в дальний угол к облицованной мрамором стене, где, как она надеялась, их никто не услышит.

– Mamma! – прошипела Алессандра, держа свою миниатюрную маму за плечи и глядя в немигающие глаза Патриции. – Я клянусь тебе, что все, что ты скажешь мне сейчас, останется между нами. Скажи мне! – напирала она, впиваясь пальцами в плечи Патриции. – Скажи: это сделала ты? Клянусь, я не скажу Нонне Сильване или Аллегре.

Патриция снова посмотрела на бледное лицо своей старшей дочери. На один миг она заглянула в обеспокоенные голубые глаза, которые всего несколько минут назад были мирно закрыты во сне.

В 4:30 утра в пятницу, 31 января 1997 года, две полицейские машины остановились перед закрытым ставнями палаццо на Корсо Венеция, 38. Филиппо Нинни, темноволосый начальник уголовной полиции Милана, вышел и позвонил в дверь квартиры Гуччи, где Патриция теперь жила с Алессандрой, Аллегрой и двумя слугами, а также с кокер-спаниелем Роаной, говорящим скворцом, двумя утками, двумя черепахами и кошкой.

Polizia! Aprite! – произнес он в домофон, но ответа не получил. Внушительная арочная деревянная дверь оставалась закрытой. После нескольких безрезультатных попыток Нинни раздраженно набрал Патрицию Реджани с мобильного. Он знал, что Патриция там, потому что его люди проследили, как она возвращалась домой после ужина. Он также догадывался, что она не спит, потому что из прослушки он знал, что она разговаривала по телефону со своим бойфрендом, местным бизнесменом по имени Ренато Венона, – Патриция называла его своим плюшевым мишкой. Они разговаривали до 3:30 утра. Патриция, страдающая хронической бессонницей, часто до рассвета разговаривала с друзьями по телефону, после чего спала до полудня. Сонный голос с иностранным акцентом наконец ответил на жужжащий звонок домофона, и Нинни услышал взволнованный крик птицы на заднем плане.

– Это полиция, вы должны открыть дверь, – коротко сказал Нинни. Через несколько минут сонная филиппинская горничная распахнула тяжелую дверь, и Нинни в сопровождении других полицейских чинов проследовал за ней через патио и поднялся по величественным мраморным ступеням в квартиру Гуччи, и эхо их шагов разносилось в утренней тишине. Пока офицеры разглядывали роскошную мебель, горничная проводила их по коридору в гостиную и пошла звать Патрицию.

Спокойная и свежая, несмотря на наступление рассвета, Патриция вошла в комнату через несколько минут в бледно-голубом халате. Из офицеров, собравшихся в ее гостиной, она узнала только высокого белокурого карабинера Джанкарло Тольятти, которого видела на допросах после убийства Маурицио. Со дня убийства прошло два года, а о подозреваемых до сих пор не сообщалось. У Патриции был свой человек в отделении полиции, которому она время от времени звонила, чтобы узнать последние новости о расследовании, но в последнее время ему было нечего ей сказать. Она кивнула Тольятти и безучастно посмотрела на Нинни, который явно был главным. Он представился и показал ей ордер на арест, который держал в руках.

– Синьора Реджани, я должен арестовать вас по подозрению в убийстве, – сказал Нинни голосом, похожим на грохот грома.

Нинни, опытный следователь, посвятивший свою карьеру борьбе с разрастающейся торговлей наркотиками в Милане, чувствовал себя более непринужденно, выслеживая боссов мафии и совершая рейды на заброшенные склады, чем стоя в роскошной гостиной Патриции Реджани. Он посмотрел в ее ясные, ничего не выражающие глаза.

– Да, понимаю, – пробормотала она, безучастно взглянув на документ в руках Нинни.

– Вы знаете, почему мы здесь? – спросил Нинни, удивленный ее безразличием.

– Да, – бесстрастно сказала она, – это связано со смертью моего мужа, не так ли?

– Мне очень жаль, синьора, – сказал Нинни. – Вы арестованы. Вам придется пойти с нами.

Через несколько минут Алессандра проснулась наверху в своей спальне и в ужасе обнаружила в своей комнате двух полицейских. Они объяснили, что арестовали ее мать и увезут с собой.

– Они осмотрели все в моей комнате, мои игрушки, мой компьютер. Потом мы спустились вниз.

Вскоре к ним присоединились испуганная и потрясенная Аллегра с другим полицейским. Пока она тихо рыдала в гостиной, Нинни приказал Патриции одеться и идти с ним. Именно тогда Алессандра последовала за ней и затащила мать в ванную. Мать и дочь – одна была младшим отражением другой – на мгновение уставились друг на друга.

– Клянусь тебе, Алессандра, клянусь, я этого не делала, – сказала Патриция, когда один из полицейских постучал в дверь. Пока Патриция одевалась под присмотром женщины-офицера, другие агенты обыскивали квартиру, изъяв бумаги и стопку дневников Патриции в кожаном переплете. Когда она вышла, все посмотрели на нее в недоумении. На Патриции были блестящие золотые украшения с бриллиантами и норковая шуба до пола. В ухоженных руках она сжимала кожаную сумочку «Гуччи».

– Ну что? – сказала она, оглядывая изумленную публику. – Я готова!

– Вернусь вечером, – решительно сказала она, поворачиваясь, чтобы поцеловать дочерей. Выходя из дома, она надела черные солнцезащитные очки на глаза, которые выглядели необычно блеклыми и уязвимыми без привычной защиты из тяжелой черной подводки и туши.

Любое сострадание, которое Нинни мог испытывать к Патриции, в этот момент испарилось.

«Куда, по ее мнению, мы идем? На бал-маскарад?» – спросил он себя, спускаясь по мраморным ступеням и проходя обратно через патио.

Худой и жилистый, с проницательными темными глазами и суровыми усами, Нинни имел репутацию решительного, серьезного следователя, увлеченного полицейской работой. Его главными противниками были семьи южных итальянцев, которые мигрировали в Милан и воспользовались разгулом наркоторговли, уходящей корнями на Балканы. Многие из этих семей проиграли в клановых войнах у себя дома или просто приехали на север в поисках работы и быстро нашли в наркоторговле легкий способ заработать.

Когда Нинни продвигался по служебной лестнице в рядах миланской полиции, он часто вспоминал Модесто, сицилийца, который приехал в Милан с большой семьей, чтобы найти возможность содержать ее. Вначале Модесто кружил по улицам города в качестве шарманщика, посылая своих семерых или восьмерых детей просить милостыню у прохожих. Вскоре Модесто променял свою шарманку на более прибыльные занятия, став одним из самых важных наркобаронов Ломбардии, центром которой является Милан.

Филиппо Нинни тоже приехал из южной Италии, из небольшого городка в окрестностях Таранто в Апулии, расположенного на «каблуке» Апеннинского полуострова. Мальчишкой он увлекся детективными романами и полицейскими фильмами, внимательно изучая все приемы, которые использовали следователи. На семейных встречах он засыпал двоих своих родственников, работавших в полиции, вопросами об их службе. Филиппо даже бросил римский университет, чтобы поступить в полицейскую академию, что привело в ярость его отца, работавшего на военно-морской верфи.

– Ты с ума сошел? – негодовал отец. – Ты хочешь, чтобы тебя убили? Работа полиции – опасное дело.

Но Филиппо настаивал на том, что хочет стать полицейским. Он также хотел финансовой независимости. Его отец по-прежнему содержал двух молодых братьев Филиппо, которые жили с ними в одном доме, и он терпеть не мог просить денег на учебники. В конце концов его отец согласился и поехал с ним в Рим в день его поступления в академию. В конце первой недели отец Нинни вернулся, чтобы посмотреть, как поживает его сын. Как только он увидел измученное лицо Филиппо, он велел ему собирать чемоданы и ехать домой. Но Филиппо был непреклонен.

– Нет, – сказал он отцу, качая головой. – Мне удалось поступить в академию. Я знал, что будет тяжело, и я уйду только тогда, когда закончу учебу, если только они не вышвырнут меня раньше.

Нинни не только успешно закончил академию, но и произвел свой первый арест еще до того, как приступил к своей первой работе, – в поезде из Рима в Милан. Молодая цыганка обокрала ехавшего в вагоне карабинера, и, пока молодой офицер тщетно пытался задержать ее и отобрать свой кошелек, она продолжала голосить и брыкаться.

– Я покажу тебе, как это делается, – отрывисто сказал Нинни карабинеру, вырвав из рук цыганки ее сумку и швырнув на платформу внизу. Когда испуганная женщина бросилась за своей сумкой, Нинни задержал ее и вернул владельцу его бумажник.

Но не все задержания были такими легкими. В Милане Нинни сражался с враждующими фракциями мафии calabrese – кланами Сальваторе Батти и Джузеппе Фальчи, чья война переросла в ежедневные перестрелки. Но практичный подход Нинни, стальные нервы и чувство этики снискали уважение как среди его коллег, так и среди членов клана. Только за 1991 год, имея всего четырех подчиненных, он произвел более пятисот арестов. Нинни с достоинством обращался с арестованными, считая, что даже к преступникам нужно относиться с уважением. Его человечность не только принесла ему признание со стороны одного из самых опасных наркобаронов Милана, но и спасла ему жизнь. Во время одного судебного процесса калабрийский босс Сальваторе Батти посмотрел на него через зал суда и сказал: Dotto ‘Ninni, se voi non fuste una persona onesta, avesse la morte – «Если бы вы не были честным человеком, вы давно были бы мертвы».

Полицейская машина с сидящей на заднем сиденье Патрицией мчалась по пустым улицам Милана к штаб-квартире уголовной полиции на Пьяцца Сан-Сеполькро, исторической площади за фондовой биржей, которая восходит к эпохе Древнего Рима. Полицейский участок был последним, что можно было бы увидеть в трехэтажном Палаццо Кастани, который возвышался вокруг центрального двора, украшенного сводчатым портиком с трех сторон и частично датированного эпохой Возрождения.

Нинни и его команда провели Патрицию через изогнутый каменный коридор между скульптурными профилями римских императоров Адриана и Нервы. Высоко над головой высеченная латинская надпись гласила: Elegantiae publicae, Commoditati Privatae — «Ради общего блага и личного удобства», а другая надпись на древнегреческом языке желала удачи тем, кто вошел.

Нинни передал Патрицию своей правой руке, инспектору Кармине Галло, невысокому коренастому мужчине с темными нежными глазами. Галло провел Патрицию по извилистому темному коридору в кабинет, скупо обставленный металлическими столами и картотечными шкафами. Она взглянула на окна под потолком с тяжелыми решетками, пока Галло записывал ее данные. Со стен смотрели фотографии убитых судей, боровшихся с мафией, – Джованни Фальконе и Паоло Борселлино. Вскоре приехала мать Патриции, Сильвана, с осунувшимися Алессандрой и Аллегрой. Их тоже проводили в кабинет Галло, когда в дверях появился Нинни и посмотрел на сияющую золотом и мехами Патрицию, сидящую возле стола Галло. Он почувствовал к ней отвращение.

– Я всегда пытался помочь людям, которых арестовывал, – рассказывал позже Нинни, – но я посмотрел на нее и почувствовал то, чего никогда раньше не чувствовал. Я видел ее как женщину, внутри которой ничего нет, женщину, которая определяла себя по окружающим вещам, женщину, которая думала, что за деньги можно купить все. Я не горжусь этим, но я не мог заставить себя заговорить с ней, чего никогда не случалось в моей карьере прежде.

Нинни повернулся к Сильване, его темные усы раздраженно ощетинились.

– Синьора, вашей дочери не стоит отправляться в тюрьму разодетой вот так, со всеми этими драгоценностями, – сказал Нинни.

– Это ее вещи, если она хочет взять их с собой, это ее право, никто не сможет ей этого запретить, – нахмурилась Сильвана.

– Делайте что хотите, но тюремные власти конфискуют их, как только она прибудет. Ей не позволят держать их при себе, – сказал Нинни, повернувшись на каблуках и выйдя за дверь.

– Давай-ка я все это заберу, – кудахтала Сильвана, снимая с Патриции тяжелые золотые серьги и массивные золотые браслеты с бриллиантами и стягивая с ее плеч норковую шубу. Затем она пошарила в сумочке от Гуччи.

– Что, черт возьми, ты в нее напихала? – сердито спросила она у дочери, доставая карандаши для губ, косметички и крем для лица. – Тебе это не понадобится, – сказала Сильвана, когда Патриция начала дрожать.

Инспектор Галло оторвался от своих бумаг и протянул ей свою куртку, спортивную зеленую ветровку, которую она с радостью приняла.

– Мне ее было жаль, – признался позже Галло. Патриция вернула куртку после того, как оказалась в заключении. – Она подошла к концу своего пути. Она сделала все, что могла, и оказалась на самом краю.

В то же утро в Италии были арестованы еще четыре человека, которым было предъявлено обвинение в убийстве Гуччи. Давняя подруга Патриции Пина Оримма была арестована в городе Сомма-Везувиана, недалеко от Неаполя, отрядом полицейских в штатском и позже в тот же день доставлена в Милан. Ивано Савиони, портье миланского отеля, и Бенедетто Черауло, механик, также были доставлены в здание уголовной полиции на площади Сан-Сеполькро. Орацио Чикале, обанкротившемуся менеджеру ресторана, который уже сидел в тюрьме в пригороде Милана Монце по обвинению в употреблении наркотиков, предъявили обвинение на следующий день. Ошеломляющая новость облетела все газеты: спустя два года бывшая жена Маурицио Гуччи и четверо ее возможных сообщников были арестованы по подозрению в убийстве.

Всего двумя месяцами ранее расследование дела зашло в тупик. Прокурор Милана Карло Ночерино попросил дать ему еще времени, но все больше впадал в отчаяние по мере того, как проходили недели, а серьезных зацепок не появлялось – до вечера среды, 8 января 1997 года. Филиппо Нинни работал допоздна, как он часто делал, когда ночной дежурный сообщил, что ему звонят.

– Capo, босс, на линии какой-то парень. Он не называет своего имени, но говорит, что это срочно и он не будет разговаривать ни с кем, кроме вас.

В тот час во всех остальных офисах штаба уголовной полиции было темно. Нинни включил свою настольную лампу, которую он предпочитал люминесцентным лампам над головой, и просматривал стопки папок, разложенных на его большом застекленном столе, среди компьютеров, которые он выбил в полицейском управлении, чтобы быстрее выполнять перекрестные проверки и ускорить свою работу. Поверх выцветших синих обоев Нинни аккуратно развесил более двадцати дипломов, сертификатов и табличек, которые он получил за свою карьеру. В центре комнаты потрепанный кожаный диван и два кресла были расставлены вокруг низкого журнального столика, на котором он разместил свою любимую награду: вырезанные вручную шахматы из талькового камня. Нинни нравилось ощущение гладких кремовых и бежевых шахматных фигур в руках. Время от времени он предлагал сослуживцам сыграть партию, полагая, что игра помогает ему сохранять твердый рассудок.

В тот вечер Нинни листал дело о наркотиках, которое почти закончил. Расследование, получившее название «операция Европа», началось с одного итальянского наркодилера, который находился на свободе. Вместо того чтобы немедленно взять его, Нинни с командой долго его выслеживали. К настоящему времени их работа привела к аресту более двадцати человек по всей Европе и конфискации более 360 кг кокаина, 10 кг героина и целого арсенала огнестрельного оружия. Когда они выкопали тайник с наркотиками, который был расположен на территории небольшого предприятия по эксплуатации землеройных машин на севере Италии, Нинни был ошеломлен. Казалось, что жестяным контейнерам, наполненным полиэтиленовыми пакетами с кокаином, не будет конца.

Нинни закрыл досье на операцию «Европа», гадая, кто мог звонить так поздно. Он велел дежурному соединить его.

– Это Нинни? – проскрипел низкий голос, напоминавший скрежет тяжелых металлических ворот о бетонный пол.

– Да, это кто?

– Я должен поговорить с вами лицом к лицу, – сказал скрипучий голос. Нинни услышал в нем настойчивость, страх и отчаяние. – У меня есть важная информация, которую я должен вам предоставить. Я расскажу вам все, что знаю, – настаивал голос.

Нинни, одновременно заинтригованный и озадаченный, спросил:

– Кто вы? Откуда мне знать, что я могу вам доверять? У меня кругом враги – хотя бы скажите, о чем идет речь!

– Достаточно, если я скажу, что это касается убийства Гуччи? – скрипящий голос перешел в хрип.

Нинни напрягся. Его коллеги-карабинеры расследовали загадочное убийство бизнесмена почти два года, но безуспешно. Полицейский судья Карло Ночерино годом раньше вернулся из Швейцарии, куда он отправился расследовать дело Гуччи, – без каких-либо зацепок. Проверяя слухи о том, что Гуччи вложил деньги в ряд казино, Ночерино обнаружил, что «казино» на самом деле было роскошным отелем с небольшим игровым залом на швейцарском курорте Кран-Монтана. Все было прозрачно – и никаких следов сомнительных деловых отношений. Все другие бизнес-инициативы Гуччи после того, как он продал свою семейную компанию, находились на начальной стадии. Ночерино также прилетел в Париж, чтобы допросить Делфо Цорци, который на жестких условиях согласился ответить на вопросы прокуратуры о взрыве на площади Фонтана, а также согласился поговорить с Ночерино о ссуде от Гуччи. Цорци подтвердил, что Гуччи полностью вернул те знаменитые 40 миллионов долларов, которые он нашел «под половицей». В мае Ночерино отказался от идеи, что убийство связано с бизнесом, но у него не было других серьезных версий. В то же утро Нинни прочитал в газетах, что Ночерино продлили срок расследования.

Нинни с интересом следил за этим делом. В то утро, когда Гуччи был убит, Нинни проезжал неподалеку, по дороге в отделение, и услышал, как по полицейской рации передается отчет об убийстве. Он попросил своего водителя проехать мимо места преступления на Виа Палестро, но обнаружил, что там полно карабинеров. Нинни стал в стороне, наблюдая за происходящим. Тело Маурицио Гуччи лежало наверху лестницы, мимо него то и дело проходили медики и следователи. Волнение стихло, когда Ночерино вошел в холл, выставив оттуда всех, кроме карабинеров. В последующие недели и месяцы Нинни приказал своим людям запрашивать информацию об убийстве Гуччи всякий раз, когда они арестовывают члена преступного подполья Милана. Если бы убийца был профессиональным киллером, рассуждал Нинни, об этом знала бы миланская malavita – криминальная среда – и рано или поздно Нинни обязательно что-нибудь услышал бы. Но раз за разом опрашиваемый пожимал плечами или качал головой. Шли месяцы, и Нинни убедился, что убийца не мог быть профессионалом. Он был уверен, что решение нужно искать в личной жизни убитого.

– Боюсь, Dottor Нинни, – хрипел голос, – я знаю, кто убил Маурицио Гуччи.

– Вы можете прийти ко мне в офис? – спросил Нинни.

– Нет, это слишком опасно. Встретимся в gelateria на площади Аспромонте, – сказал звонивший, имея в виду кафе-мороженое на площади к востоку от центрального железнодорожного вокзала. – Мне сорок девять лет, грузного телосложения. Буду в красной куртке… Будьте один.

Нинни поколебался, но потом согласился:

– Подойду через полчаса.

Нинни прыгнул в свою машину, его мысли путались. Когда приближались к площади Аспромонте, он попросил своего водителя остановиться в нескольких кварталах от нее, а остаток пути прошел по темным улицам, усыпанным небольшими однозвездочными отелями, где жили проститутки и нелегальные иммигранты, пытающиеся начать новую жизнь. Когда он подошел к gelateria, на которую указал звонивший, Нинни увидел стоящего снаружи мужчину, округлую фигуру в стеганой куртке, на которую падал ярко-зеленый цвет неоновой вывески gelateria. Двое мужчин настороженно поприветствовали друг друга и направились в небольшой сад в центре площади Аспромонте. Своим хриплым голосом, который Нинни слышал по телефону, мужчина представился как Габриэле Карпанезе. Имея лишний вес и слабое здоровье, он шел медленно и с трудом дышал. Нинни, который всегда быстро понимал, с кем имеет дело, сразу же проникся симпатией к таинственному информатору. Ему потребовалось всего несколько минут, чтобы решить, можно ли доверять собеседнику. Он указал на свою машину с водителем и пригласил Карпанезе обратно в свой офис, где было тепло и безопасно, подальше от любопытных зевак, слоняющихся по площади.

Удобно устроившись на кожаных диванах в офисе Нинни, Карпанезе рассказал свою историю, пока Нинни вертел в руке ферзя из своего любимого шахматного набора. Карпанезе вернулся в Италию несколькими месяцами ранее со своей женой после того, как они отказались от попыток содержать итальянскую тратторию за рубежом, сначала в Майами, Флорида, а затем в Гватемале. У жены Карпанезе диагностировали рак груди, у него развился диабет, – словом, проблемы со здоровьем вынудили обоих вернуться в Италию, где они могли пройти курс лечения в рамках государственной системы здравоохранения. Они нашли дешевое жилье в однозвездочном отеле недалеко от площади Аспромонте, пока искали квартиру.

Карпанезе подружился со швейцаром, сорокалетним племянником владельца отеля, Ивано Савиони. Карпанезе объяснил, что Савиони контролировал всех, кто приходил и уходил, со своего поста за столом в узком вестибюле отеля «Адри». Он мог видеть посетителей за дверью отеля из тонированного стекла, но они не могли видеть его, и, щелкая пальцем по кнопке под столом, он решал, могут ли посетители входить или нет. Коренастый мужчина с массивной челюстью, толстой шеей и темными волнистыми волосами, зализанными гелем, Савиони носил очки в золотой оправе, дешевые темные костюмы и рубашки бледно-розового и персикового оттенков, которые, по его мнению, позволяли ему выглядеть современно. Карпанезе Савиони казался благонамеренным, хотя он все время был в долгах и прокручивал разные схемы, чтобы рассчитываться с постоянным потоком кредиторов. Савиони получал кое-какие деньги, пряча в «Адри» проституток, в то время как его ничего не подозревающая тетя была на побегушках. Благодарный за то, что Карпанезе никогда не кричал на него, Савиони часто давал ему отсрочку по оплате счета или воровал для него бутылку или две из бара отеля.

По мере того как скудные сбережения Карпанезе иссякали, а надежды найти работу меркли, он начал подключать фантазию. Он рассказал Савиони яркую историю о торговле наркотиками в Южной Америке, заявив, что он богатый наркобарон и разыскивается правоохранительными органами нескольких стран, включая ФБР. Карпанезе сказал Савиони, что на его банковских счетах в США хранятся миллионы долларов, заработанные на наркоторговле, и что он сможет оплатить свое жилье, как только решит юридические проблемы.

– Как только мои юристы все уладят, я смогу отблагодарить вас должным образом и отплатить вам – с процентами – за ваше щедрое гостеприимство, – пообещал Карпанезе благоговейному Савиони, который убедил свою тетю Люциану позволить несчастной паре пожить в отеле еще несколько месяцев бесплатно. Савиони, чья собственная мелкая торговля наркотиками никогда не приносила большого успеха, надеялся, что Карпанезе сможет вывести его на более серьезный уровень.

Карпанезе рассказал Нинни, что однажды жарким августовским вечером 1996 года они с Савиони отдыхали вместе в уличном кафе, курили и пили пиво. Машин почти не было, закрытые квартиры молча ждали возвращения своих обитателей с традиционного летнего отдыха. Даже многие соседние отели с одноместными номерами закрыли свои двери на каникулы. В пустынном городе делать было особенно нечего, но было слишком жарко, чтобы спать или просто находиться в помещении, воздух был тяжелым от жары и влажности. Савиони откинулся на спинку стула, глубоко затянулся «Мальборо» и посмотрел на Карпанезе. Он доверительно сказал Карпанезе, изучая его реакцию, что тоже замешан в чем-то действительно крупном, о чем писали во всех газетах.

По мере того как двое мужчин сближались, Савиони рассказывал Карпанезе обрывки истории, пока, наконец, его не прорвало. Он участвовал в организации убийства Маурицио Гуччи. Поначалу Карпанезе не поверил – он не считал Савиони особенно умным. Карпанезе сомневался, что, несмотря на все хитроумные схемы и чванство, у него были связи с профессиональными убийцами.

– Кем ты себя возомнил, каким-то боссом?

– Думай что хочешь, – парировал Савиони, удрученный скептицизмом своего нового друга, на которого он так сильно хотел произвести впечатление. В течение следующих нескольких недель Савиони рассказал Карпанезе все подробности о планировании убийства и расправе над Маурицио Гуччи.

Карпанезе был поражен. Он не мог поверить, что Савиони ввязался во что-то настолько серьезное. После нескольких недель угрызений совести он решил обратиться к властям и сообщить историю Савиони. Он знал, что они с женой потеряют жилье, но думал, что может получить некоторую компенсацию за свою информацию. Незадолго до Рождества 1996 года он подошел к телефону-автомату на площади Аспромонте, набрал номер миланского суда и попросил соединить его со следователем, ведущим дело Гуччи. Его сердце колотилось при мысли о том, что он собирался сделать. Он нервно перебирал в руке холодный металлический телефонный шнур, слушая заранее записанное сообщение, но никто не отвечал. Прождав почти пять минут, он повесил трубку, так как у него закончились монеты. Когда через несколько дней он снова попытался набрать номер, оператор сказал ему, что не знает, кто ведет дело Гуччи. Затем Карпанезе позвонил карабинерам, и администратор отказалась его соединять, потому что он не назвал свое имя, как и причину звонка. Однажды ночью в начале января, праздно листая каналы в сырой телевизионной комнате отеля «Адри», он остановился, чтобы посмотреть ток-шоу об организованной преступности, в котором Нинни участвовал в качестве приглашенного эксперта. Карпанезе понравились прямолинейность и разумные комментарии Нинни, и он посчитал его человеком, которому можно доверять. Он схватил телефонную книгу, посмотрел номер уголовной полиции и вернулся к телефону-автомату на углу.

Карпанезе рассказал Нинни историю организации убийства во всех деталях, о которых мог знать только соучастник. Нинни был уверен, что Карпанезе говорит правду.

Патриция Реджани заказала убийство Маурицио Гуччи и заплатила за это 600 миллионов лир, или около 375 тысяч долларов, сообщил Карпанезе Нинни. Ее давняя подруга Пина Оримма помогала в качестве посредника, передавая деньги и информацию между Реджани и убийцами. Пина поехала к Савиони, старому другу, который, в свою очередь, привлек Орацио Чикалу, 56-летнего сицилийца, который владел пиццерией в Аркоре, северном пригороде Милана. Савиони знал, что Чикале нужны деньги, так как он разорился и разорил семью, проигравшись в азартные игры. Чикала нашел убийцу и сел за руль машины, на которой они планировали скрыться, – зеленого «Рено Клио» его собственного сына. Машина, которую Чикала ранее угнал для этой цели, исчезла – ее либо кто-то угнал еще раз, либо забрали полицейские. Убийцу звали Бенедетто – это бывший механик, который жил за рестораном Чикалы. Бенедетто приобрел револьвер «Беретта» калибра 7,65, который использовался для убийства Маурицио Гуччи, сконструировал глушитель из металлического цилиндра, обшитого войлоком, купил патроны в Швейцарии и впоследствии уничтожил оружие.

Спустя несколько месяцев после убийства Патриция поселилась на Корсо Венеция, распоряжаясь многомиллионным состоянием Маурицио, к которому она имела доступ благодаря осуществляемой ею опеке над двумя дочерьми, наследницами Маурицио.

В то же время в банде сообщников росло недовольство, сказал Карпанезе. Они взяли на себя все риски за гроши, пока Синьора жила в роскоши. Теперь они хотели заставить ее заплатить им еще.

Нинни слушал, вертя в пальцах шахматную королеву. Пока Карпанезе говорил, в его голове начал формироваться план.

– Не могли бы вы вернуться в отель «Адри» с микрофоном? – спросил Нинни хриплого мужчину.

Карпанезе, хотя и выглядел озадаченным, кивнул. Нинни, которого тронула честность и чувство справедливости этого человека, несмотря на все его несчастья, поклялся помочь ему, чем сможет. Позже он помог Карпанезе найти новый дом, работу и одежду, а также регулярно навещал его, чтобы посмотреть, как поживают они с женой.

– Ну, Нинни, если ты думаешь, что сможешь что-то с этого получить, давай, – неохотно сказал Карло Ночерино начальнику уголовной полиции, когда они сидели в тесном угловом кабинете прокурора на четвертом этаже лабиринта – здания миланского суда. Нинни только что рассказал Карпанезе историю и объяснил свой план: он хотел послать детектива под прикрытием, чтобы поймать Савиони и его сообщников. Нинни нашел своего человека, молодого детектива по имени Карло Колленги, который бегло говорил по-испански, потому что его мать была из Боготы. Карло изображал из себя «Карлоса», закоренелого убийцу из Медельинского наркокартеля, который приезжал в Милан «по делам». Карпанезе представил Савиони Карлоса, зарекомендовав его как идеального человека, который поможет «убедить» Синьору дать им больше денег. Главный судья Милана Борелли сказал Ночерино санкционировать план Нинни.

– Если за этим стоит Нинни, – сказал он Ночерино, – то можно быть уверенным, что все серьезно.

План Нинни сработал блестяще. На следующий день Карпанезе пригласил Карлоса в отель «Адри», где познакомил его со смуглым Савиони. Савиони медленно осмотрел его с головы до ног, отметив вьющиеся светлые волосы, ледяные голубые глаза, черную шелковую рубашку с открытым воротом и тяжелую золотую цепочку на шее.

– Buenos días, – сказал Карлос, сверкнув бриллиантовым кольцом на мизинце, и протянул руку Савиони. Под черной шелковой рубашкой к его груди были прикреплены два маленьких микрофона. В нескольких кварталах отсюда в полицейском фургоне, заполненном записывающим оборудованием, сотрудники подразделения Нинни прислушивались к сигналу.

– Где ты остановился? – спросил Савиони Карлоса через Карпанезе.

– Скажи своему другу, что я не отвечаю на такие вопросы, – ответил Карлос, и Савиони, заикаясь, извинился, с еще большим уважением глядя на холодного «колумбийца».

Трое мужчин перешли в телевизионную комнату, где им было удобнее разговаривать. Савиони принес всем кофе.

– Сколько сахара? – спросил он Карлоса, который делал вид, что не понимает итальянского.

Карпанезе объяснил Карлосу по-испански, что Савиони хотел попросить его о помощи. Когда они закончили, Карпанезе повернулся к портье.

– Савиони, не волнуйся, – сказал он. – Карлос решит все ваши проблемы. Несмотря на то что он выглядит молодо, он профессиональный убийца, лучший из лучших в картеле Медельина. Он убил более ста человек. Он тот, кто может преподать Синьоре урок.

Лицо Савиони озарила улыбка.

– Почему бы тебе не позвонить Пине и не обсудить это с ней? – спросил Карпанезе. – Нам пора идти, у Карлоса есть кое-какие дела, которыми он должен заняться.

Савиони вскочил в приподнятом настроении, впечатленный и горящий желанием угодить.

– Конечно, конечно, я уверен, что Карлос очень занят. Почему бы тебе не взять мою машину? И вот, сегодня ужин за мой счет, – сказал он, вкладывая стотысячную купюру в руку Карпанезе.

Карпанезе проехал на ржавой красной четырехдверной «Кордобе» Савиони, популярной недорогой модели испанского автопроизводителя «Сеат», по улице Виа Лулли от отеля «Адри», проглядывая в зеркало заднего вида, чтобы убедиться, что за ними следит только фургон полицейской разведки. Карлос тихонько закричал в микрофон, прикрепленный к его груди:

– Ragazzi! Какая удача! Нужно напичкать эту колымагу жучками!!!

Вернувшись во двор на площади Сан-Сеполькро, команда Нинни разместила скрытые микрофоны в машине Савиони и вставила чип за приборной панелью, чтобы отслеживать ее через спутник. Телефоны всех подозреваемых также прослушивались, и агенты Нинни днем и ночью дежурили на центральном посту прослушивания на площади Сан-Сеполькро.

В тот же день Савиони позвонил Пине в дом ее племянницы недалеко от Неаполя, пока полицейские записывали разговор на пленку.

– Пина, ты должна приехать в Милан как можно скорее. У меня есть решение нашей маленькой проблемы. Нам нужно поговорить.

На следующий вечер полицейские записали еще один разговор – Пина из Неаполя звонила Патриции.

– Ciao. Это я. Ты видела новости несколько недель назад? – спросила Пина.

– Да, – ответила Патриция. – Но лучше не говорить об этом по телефону. Нам нужно встретиться.

Пина прибыла в Милан 27 января. Савиони ехал на старом красном «Сеате», чтобы забрать ее в миланском аэропорту Линате, когда полиция выследила его на экране своего GPS. Хотя в молодости она была хорошенькой, сейчас на лице Пины, которой был почти пятьдесят один год, проступал отпечаток тяжелой жизни. Ее светлые волосы в беспорядке рассыпались по плечам, а под глазами виднелись тяжелые мешки, что делало ее похожей на бассета. Лоб, казалось, был сплошь изрезан длинными морщинами. Савиони поехал на площадь возле отеля «Адри», где припарковался, чтобы они могли поговорить. А бобины полицейских магнитофонов продолжали крутиться.

– Gesummio, Ивано, – сказала Пина, призывая Иисуса Христа на неаполитанском диалекте, заламывая руки и плотнее закутываясь в свой тонкий серый плащ. – Когда я прочитала несколько недель назад, что расследование продлили, я чуть не упала в обморок, глядя на газету. Уже один раз продлили на полгода и ничего не придумали. Что они раскопали? О чем они думают?

– Dai, stai tranquilla, – увещевал ее Савиони, прося сохранять спокойствие и предлагая ей сигарету, которую она с благодарностью приняла. – У них ничего нет. Это просто рутина, – сказал он, прикуривая для нее сигарету.

– Я перестала разговаривать по телефону, потому что думаю, что он прослушивается, – продолжила Пина, заламывая руки. – Я думаю, что за ней следят. Если что-то начнет вылезать наружу, сразу скажи – я поеду за границу, иначе мы все попадем в тюрьму. Моя подруга Лаура говорит, что они нас никогда не найдут, но мы должны быть очень осторожны. Один неверный шаг – и patatrac![45] Начнется сущий ад!

– Ascoltami, Пина, послушай, я должен сказать тебе кое-что важное, – сказал Савиони, закуривая. – Я встретил одного колумбийца, действительно крутого парня. Ты должна увидеть его глаза, они как лед, – выдохнул Савиони. – Он убил более ста человек. Нас познакомил Карпанезе. Я всегда знал, что будет выгодно позволить ему жить у нас бесплатно – в любом случае этот парень может помочь нам разобраться с Синьорой. Он заставит ее заплатить.

Пина искоса посмотрела на Савиони. Дым от ее сигареты выходил из окна, которое было приоткрыто.

– Ты уверен? Может быть, сейчас не лучшее время. Если они продлили расследование – может, нам стоит пока просто затаиться. А что, если они следят за ней?

Савиони нахмурился и покачал головой.

– Ооооо, Пина, пора положить этому конец, – воскликнул Савиони. – Ты получаешь ежемесячную стипендию, а как насчет остальных?

– Да, колоссальные три миллиона лир [около шестисот долларов] в месяц, – отрезала Пина. – Это все, на что я живу! А что будет, если она передумает? С меня хватит. Ты знаешь, я отношусь к этому так же, как и остальные: мы берем на себя все риски, а она снимает все сливки. Может быть, ты и прав. Может быть, мне стоит поговорить с ней еще раз, сказать ей: «Мы сделали это вместе, и теперь ты должна отдать нам то, что причитается», – сказала Пина.

– А если она откажется, – вставил Савиони, – мы попросим colombiano с ледяными глазами принести нам ее голову на серебряном блюде!

В течение следующих нескольких дней полицейские бобины жужжали и записывали каждый разговор Патриции, Пины и Савиони. Нинни радостно усмехался. У него были записи разговоров Савиони и Пины, которые рассказывали о деле. У него был разговор между Савиони и Бенедетто Черауло, предполагаемым киллером, и у него был разговор между Савиони и Пиной, в котором говорилось о Чикале, предполагаемом водителе машины для бегства. Все, что ему было нужно, чтобы пасьянс сложился, это Синьора. Но Синьора была умна и, хотя постоянно говорила по телефону, никогда не обсуждала никаких новых условий. Нинни ждал, пока вращались бобины. С годами он понял, как важно не поддаться волнению в момент прорыва в расследовании.

– Если у вас есть хорошая зацепка, часто лучше всего просто распутывать ее до конца, – говорил Нинни позже. – У меня все было настроено: «Карлос», прослушиваемые телефоны, жучки в машине – мы знали, кто они такие и что они сделали. Все, что им нужно было сделать, это поговорить.

У Нинни не было столько времени, сколько он хотел. Тридцатого января его вызвал один из агентов на посту прослушивания.

– Capo! Я думаю, вам стоит это послушать. – Он включил разговор Патриции с одним из ее адвокатов, состоявшийся тем утром.

– Над этой семьей сгущаются темные тучи, – зловеще сказал адвокат, хотя предметом разговора был явно безобидный долг, который Патриция наложила на местного ювелира. После экстренного совещания с Ночерино и его начальством они решили, что у них достаточно улик, чтобы завершить расследование. Они запланировали провести аресты на рассвете следующего утра.

– Мы решили, что она прознала о нас, – сказал Нинни позже. – Мы боялись, что она может ускользнуть из Италии, и тогда мы никогда ее не схватим, – сказал Нинни.

Когда утром 31 января 1997 года агенты доставили Савиони в штаб-квартиру уголовной полиции на площади Сан-Сеполькро, Нинни попросил привести его к нему. Савиони рухнул на стул перед столом Нинни, его руки были скованы наручниками спереди. Нинни попросил одного из своих офицеров снять с Савиони наручники. Он предложил ему сигарету, которую тот взял.

– На этот раз ты проиграл, – протянул Нинни. – Мы на шаг впереди вас – мы все знаем. Ваша единственная надежда – признаться, и, если вы это сделаете, все пройдет легче.

– Я действительно думал, что он мой друг, – сказал Савиони, покачивая головой и попыхивая сигаретой. Он догадался, что Карпанезе обратился в полицию. – Я уверен, что это был он. Он продал меня. Он предал меня.

В этот момент в дверь постучали. Нинни поднял глаза и увидел голубоглазого блондина – инспектора Колленги.

– Аааа, смотри, кто здесь! Савиони, это же твой друг, – лукаво улыбнулся Нинни.

Савиони обернулся и узнал «Карлоса», колумбийца с ледяными глазами.

– О нет, Карлос, они тебя тоже поймали? – выпалил он.

– Ciao, Савиони, – сказал «Карлос» на прекрасном итальянском. – Я – Ispettore Колленги.

Савиони поднес кулак ко лбу.

– Какой я идиот, – пробормотал он.

– Как видите, на этот раз мы вас переиграли! – сказал Нинни. – Хотите послушать свои собственные слова? Я могу поставить запись. Ваша единственная надежда – признаться. Суд будет более снисходительным к вам, если вы это сделаете.

Глава 18. Суд

Около полдесятого утра 2 июня 1998 года дверь справа от судейской коллегии распахнулась и пять охранниц в ярких голубых беретах сопроводили Патрицию в переполненный зал в здании миланского суда. Ропот прокатился по толпе. Когда Патриция вошла, фотографы и телеоператоры рванулись вперед с видом испуганных оленей, застывших в свете автомобильных фар. Ее адвокаты, одетые в широкие черные мантии с кисточками и белые манишки с оборками, поднялись со своих мест в первом ряду, чтобы поприветствовать ее.

Судебный процесс по делу об убийстве Маурицио Гуччи шел уже несколько дней, но тем серым утром вторника Патриция впервые предстала перед судом. Она предпочла пройти предварительные допросы в своей камере в Сан-Витторе, что было ее правом. Патриция кратко проконсультировалась со своими юристами, двумя известными адвокатами по уголовным делам. Знаменитый седовласый Гаэтано Пекорелла станет deputato итальянского парламента до завершения судебного процесса. Вечно загорелый Джанни Дедола защищал ведущих бизнесменов, в том числе телевизионного магната и бывшего премьер-министра Сильвио Берлускони. Оба адвоката убедили Патрицию явиться в суд задолго до того, как начать выступление в свою защиту, чтобы привыкнуть к атмосфере в зале суда.

Патриция прошла мимо прокурора Карло Ночерино и рядов адвокатов и журналистов позади него и села на последнюю скамейку. За ее спиной любопытные зрители пытались получше рассмотреть ее, прижимаясь к деревянной оградке высотой по пояс, отделявшей участников процесса от публики. Слева от нее толпились журналисты, мельтеша за фигурами охранниц в голубых беретах и записывая каждую деталь ее внешнего вида в свои блокноты. От светской королевы, усыпанной драгоценностями и самоуверенностью, не осталось и следа. В возрасте почти пятидесяти лет, бледная и растрепанная, Патриция, вошедшая в зал суда в тот день, была полностью сбита с толку. Никогда еще ее не выставляли напоказ таким образом, и она была совершенно не готова к тому, с чем ей пришлось столкнуться. Ее короткие спутанные темные волосы обрамляли лицо, опухшее от лекарств. Она посмотрела на свои руки, избегая пристальных взглядов окружающих, и наматывала на правое запястье бледно-зеленые четки, подаренные ей популярным священником-целителем монсиньором Милиньо. На правой руке были синие пластиковые часы «Свотч». Хотя ее гардероб на Корсо Венеция был переполнен дизайнерскими костюмами и полками с подходящими сумками и туфлями, в то утро Патриция была одета в простые синие хлопковые брюки, рубашку-поло и хлопковый свитер в бело-голубую полоску, обернутый вокруг ее плеч. Всегда осознавая свой миниатюрный рост, на своих крошечных ножках она носила заостренные белые кожаные туфли 34-го размера на десятисантиметровом каблуке.

Снаружи перед зданием суда гудели моторами фургоны телеканалов, готовые к прямой трансляции. Огромное здание, облицованное белым мрамором с надписью IVSTITIA («Юстиция») на фасаде, было спроектировано Марчелло Пьячентини, ведущим архитектором во времена Муссолини. Церкви, сады и два монастыря были снесены, чтобы построить здание суда, которое занимало целый городской квартал в восточной части Милана. Каждый день толпы людей стягивались к зданию суда, парковали велосипеды, скутеры и автомобили и поднимались по бетонным ступеням, чтобы столкнуться с не самыми приятными аспектами жизни. Внутри километры коридоров огибали главное фойе, колонны которого достигали высоты нескольких этажей. Оттуда извилистые коридоры расходились, соединяя около 65 залов судебных заседаний и 1200 кабинетов этого лабиринта в стиле Кафки. Прямо за зданием суда стояла базилика Санта-Мария-делла-Паче, где Маурицио обвенчался с Патрицией 26 лет назад.

За несколько недель до суда итальянские газеты и телеканалы начали штамповать яркие анонсы предстоящей схватки между «черной вдовой», как они называли Патрицию, и «черной ведьмой», как они называли Пину, несмотря на протесты Ориммы, заявлявшей, что у нее не было сверхъестественных способностей. В марте, за два месяца до начала суда, Пина нарушила пятнадцатимесячное молчание и сделала признание. Она сказала, что Патриция отправила в ее камеру записку через другого заключенного, предлагая «заполнить ее камеру золотом», если она возьмет на себя всю вину в убийстве Маурицио. Обиженная и рассерженная Пина послала Патрицию к черту и попросила своего адвоката позвонить Ночерино.

– Я уже не молода, и я здесь надолго! Что толку от двух миллиардов лир [примерно 1,5 миллиона долларов], когда ты в тюрьме? – негодовала Пина, которой в марте исполнилось пятьдесят два года.

И Пина, и Патриция содержались в женском отделении тюрьмы Сан-Витторе, расположенной на западной окраине центрального округа Милана. Савиони, швейцар отеля, и Черауло, предполагаемый киллер, также находились там, в то время как Чикала, бывший владелец пиццерии, был заключен в Монце, недалеко от Милана. В серых стенах Сан-Витторе находилось почти 2000 человек; тюрьма была построена в 1879 году и рассчитана всего на 800 заключенных. Это здание, скопированное с филадельфийской модели, давно известной среди экспертов в области устройства тюрем, состояло из центральной башни и отходящих от нее четырех крыльев, образующих крест. Около ста из 2000 заключенных были женщинами. Они содержались отдельно в невысоком бетонном здании напротив главного входа, между двумя передними крыльями. Вооруженные охранники расхаживали по высоким внешним стенам, окружавшим тюрьму, а другие стояли на смотровых вышках на каждом углу. Охранники наблюдали, как заключенные выходили во дворы на прогулку каждое утро и после обеда, в то время как всего в нескольких метрах от них, по другую сторону стен, жители Милана передвигались взад и вперед по оживленным улицам города. Вход в Сан-Витторе напоминал ворота средневековой крепости. Камни розового цвета обрамляли высокие сводчатые двери и окна наверху, а стены с раздвоенными зубцами – верх главного здания.

Сан-Витторе стала символом Tangentopoli, коррупционного скандала, разгоревшегося в ходе операции «Чистые руки»[46]. Тогда были арестованы и заключены в тюрьму ведущие политики и крупнейшие бизнесмены, от них добивались признаний в том, что они давали взятки и получали откаты, исчислявшиеся миллионами долларов. Однако их предварительное заключение вместе с осужденными торговцами наркотиками и мафиози вызвало жаркую полемику о гражданских правах. Протестующие заявили, что условия содержания стали причиной двух самоубийств среди заключенных политиков и бизнесменов.

Поскольку адвокаты Патриции тщетно боролись за ее освобождение под домашний арест по медицинским и психологическим причинам, ссылаясь на периодические эпилептические приступы после операции по удалению опухоли мозга, каждый день в Сан-Витторе все сильнее отдалял Патрицию от мира роскоши, который она завоевала и потеряла.

Вначале Патриция конфликтовала с сокамерницами.

– Они думают, что я экзальтированная, избалованная и у меня в жизни было все, поэтому я должна платить за это, – говорила она.

Она попросила разрешения оставаться одной во время перерыва в отдельном дворе после того, как другие женщины начали насмехаться над ней, плевать в нее и бросать ей волейбольный мяч в голову во время групповых упражнений в главном дворе. Директор Сан-Витторе, понимающий человек, который помогал поддерживать высокий моральный дух, несмотря на тесноту, согласился. Но когда Патриция попросила разрешения установить в ее камере холодильник для хранения домашнего мясного рулета и других деликатесов, которые ее мать, Сильвана, передавала по пятницам, он отказал.

Когда она вызвалась купить холодильник в каждую камеру, он снова отказал. Патриция вздохнула, смирилась со скудной тюремной едой и до поздней ночи смотрела телевизор в серых стенах камеры номер 12 – «для некурящих».

Эта камера на третьем этаже имела площадь не более шести квадратных метров. Две двухъярусные кровати, две односпальные кровати, стол, два стула и два шкафчика расположились вдоль стен, оставляя узкий проход посередине. Маленькая дверь в дальнем углу вела в крошечную комнату с туалетом и раковиной. В другом углу стояли стол и стулья для еды, которую тюремный персонал подавал на подносах три раза в день через отверстие в железной двери камеры. Патриция сворачивалась калачиком на своей нижней койке, где она приклеила фотографию Падре Пио, знаменитого священника, причисленного к лику блаженных, чей образ был широко коммерциализирован.

Вначале она отказывалась общаться со своими сокамерницами – итальянкой Даниэлой, заключенной в тюрьму по обвинению в умышленном банкротстве, и Марией, румынской девушкой, обвиненной в проституции. Она замыкалась в себе, листая журналы и вырывая фотографии понравившихся ей нарядов. Сильвана делала все возможное, чтобы побаловать ее, принося ей ночные рубашки и нижнее белье из шифона и шелка, которым завидовали ее сокамерницы. Сильвана также приносила помады, кремы для лица и любимый парфюм Патриции – «Палома Пикассо». Патриция писала своим дочерям нежные письма, запечатывая конверты наклейками с сердечками и цветами и подписываясь именем Патриция Реджани Гуччи, от которого она решила не отказываться. Она запретила Алессандре и Аллегре навещать ее, кроме как на Рождество и Пасху, заявив, что тюрьма – не то место, где молодые девушки должны навещать свою мать.

Дважды в неделю тюремные охранники проводили ее по длинному коридору, чтобы она могла позвонить домой по оранжевому телефону-автомату. Помимо библиотеки, швейной мастерской и часовни, в Сан-Витторе был парикмахерский салон, куда Патриция ходила раз в месяц. Там, с разрешения директора тюрьмы, знаменитый итальянский гуру-парикмахер Чезаре Рагацци ухаживал за волосяным имплантатом, который покрывал шрам Патриции после операции на мозге. По ночам, страдая бессонницей, она читала комиксы, чтобы заснуть. Все это время она думала о предстоящем суде.

Пина, опасаясь, что Патриция решила свалить все на нее, нарушила договор о молчании и рассказала всю грязную историю Ночерино, указав на Патрицию как на автора идеи с убийством. Признание Пины подтвердило то, что Савиони рассказал в офисе инспектора полиции Нинни в день своего ареста.

Ночерино был в восторге. Несмотря на тщетные двухлетние попытки разобраться в деле Маурицио, к моменту начала судебного процесса в мае 1998 года он собрал ошеломляющее количество улик против Патриции, набив ими 43 картонных коробки для документов. Адвокатам защиты пришлось заплатить кругленькую сумму, чтобы сделать фотокопии содержимого, а судебным секретарям неоднократно приходилось возить ящики в зал суда и обратно на металлических тележках. Помимо признаний Пины и Савиони у Ночерино были тысячи страниц стенограмм телефонных разговоров, в том числе разговоров Патриции с соучастниками, а также показания друзей, слуг, экстрасенсов и всевозможных специалистов, имевших дело с четой Гуччи. Осенью 1997 года следователи даже совершили обыск в тюремной камере Патриции, обнаружив выписку с ее банковского счета в Монте-Карло под кодовым названием Lotus B, в которой были сняты суммы, соответствующие суммам, которые, по словам Пины и Савиони, они получили. На полях рядом с цифрами Патриция написала «П» вместо Пины. У Ночерино даже были дневники Патриции в кожаном переплете, которые полиция конфисковала при ее аресте. Но у него не было прямого признания Патриции в ее причастности, и это его беспокоило.

Со своего места в глубине зала суда Патриция безучастно осматривала коричневую стальную клетку – стандартную составляющую итальянских залов судебных заседаний, – которая размещалась вдоль правой стены зала с высокими потолками. Хотя в Италии обвиняемые считаются невиновными до тех пор, пока их вина не будет доказана, люди, обвиняемые в насильственных преступлениях, должны отсиживать судебные процессы в клетке. Внутри Бенедетто Черауло, обвиняемый в непосредственном совершении убийства, и Орацио Чикала, предполагаемый водитель машины для бегства, свесили руки через решетку и смотрели на море журналистов, адвокатов и любопытных зевак. Сорокашестилетний Черауло, одетый в аккуратно застегнутую рубашку и куртку, с недавно подстриженными и причесанными волосами, гордо смотрел на толпу пронзительным взглядом. Он объявил себя невиновным – и не было прямых доказательств его роли в убийстве, хотя Ночерино был уверен, что у него достаточно косвенных доказательств для вынесения обвинительного приговора, включая признание Савиони, в котором Бенедетто был назван исполнителем. Рядом с ним склонился лысеющий 59-летний Чикала, его большая куртка свисала с плеч, словно с вешалки. После двух лет в тюрьме разорившийся владелец пиццерии потерял почти 15 килограммов и большую часть своих волос. Ряд матовых окон с жалюзи над клеткой был единственным источником свежего воздуха в комнате. Черная мраморная плитка на стенах доходила до высоты примерно в 2,5 метра, уступая место грязной белой штукатурке, покрывающей остальные стены и потолок.

Патриция не хотела смотреть на Пину, которая сидела на скамейке в нескольких рядах от нее с новой красной прической и в хлопковым свитере с тигровым орнаментом. Время от времени Пина наклонялась, чтобы перешептываться со своим адвокатом Паоло Трейни, дородным улыбчивым мужчиной, который сопровождал свою речь, размахивая ярко-синими очками для чтения, что положило начало модной тенденции среди других юристов миланского суда. Ивано Савиони, швейцар отеля «Адри», с угрюмым лицом и блестящими от геля волосами, в черном костюме и розовой рубашке, бесшумно опустился на заднюю скамейку справа от Патриции в окружении конвоиров.

Раздался звонок, и голоса затихли, когда в зал суда вошел судья Ренато Людовичи Самек, сопровождаемый помощником, оба в традиционных черных мантиях и белых манишках судейского корпуса. Следом за ними вошли шесть гражданских присяжных и два заместителя в деловой одежде с церемониальной лентой через плечо, с цветами итальянского флага – белым, красным и зеленым. Все они заняли свои места на деревянной трибуне, огибающей возвышение в передней части зала. Самек сел, и присяжные заняли места по обе стороны от него и его помощника. Самек строго смотрел через очки на кончике носа, пока охранники выводили операторов и фотографов, которым было запрещено присутствовать на самом процессе.

– Если у кого-то еще раз зазвонит telefonino, владельца попросят уйти, – сказал Самек, глядя на собравшихся после безуспешной попытки открыть слушание на фоне чьего-то трезвонящего телефона. Самек – худощавый мужчина с небольшими залысинами и невозмутимым лицом с тонкими губами – прославился в судебном сообществе Милана после процесса, проходившего в бункере повышенной безопасности под Сан-Витторе в 1988 году. В тот день, во время процесса над боссом мафии Анджело Эпаминондой – опасным гангстером, в послужном списке которого значилась длинная череда убийств, – в зале суда началась стрельба. Когда испуганные адвокаты и помощники юристов нырнули под столы и стулья, Самек вскочил на ноги, призывая к порядку, – единственный, кто остался стоять во всем помещении. В результате перестрелки между членами клана два карабинера были тяжело ранены. Чтобы показать, что власти нельзя испугать подобной демонстрацией силы, Самек лишь ненадолго приостановил слушания и возобновил их в тот же день.

Во время процесса по делу об убийстве Гуччи Самек проявил себя как требовательный руководитель, придерживаясь интенсивного графика слушаний (три дня в неделю) и встречаясь с присяжными в выходные дни для рассмотрения доказательств. Самек, который должен был вынести приговор вместе с присяжными, как это принято в итальянской судебной системе, настаивал на четкости в ходе всего судебного процесса. Не терпящий не относящихся к делу вопросов или уклончивых ответов, он часто сам брал на себя задачу допроса свидетелей, что неслыханно для судебных процессов в США. Адвокаты за глаза сравнивали Самека с непоколебимым огромным мраморным барельефом святого Амвросия, покровителя Милана, который находился на стене за трибуной. В правой руке святой держит кожаную плетку с семью завязанными на узлы хвостами, и две неуклюжие фигуры падают под его ударами.

В последующие недели и месяцы итальянцы пристально следили за процессом в газетах и на телевидении, поскольку сообщения о свидетельских показаниях складывались в эпическую историю любви, разочарования, власти, богатства, роскоши, ревности и алчности.

Суд по делу об убийстве Гуччи стал итальянским эквивалентом дела О. Дж. Симпсона[47] в Соединенных Штатах.

– Это не дело об убийстве, – бормотал адвокат Патриции Дедола. – На фоне этой истории греческая трагедия выглядит как детская сказка.

Суд высветил яркую, бурную жизнь Маурицио и Патриции, разительно контрастирующую с серой нищетой, в которой жили Пина и трое ее сообщников. И, подобно судебному разбирательству по делу О. Дж. Симпсона, которое подчеркнуло расовые разногласия в американском обществе, судебное разбирательство по делу Гуччи показало пропасть, разделяющую богатых и бедных в Италии.

Миллионы итальянцев зачарованно смотрели свои телевизоры несколькими днями ранее, когда обвинение и защита выступали со своими вступительными речами. Ночерино, мрачный и красивый обвинитель, стоял в левой части зала суда, лицом к судье и телевизионной камере, которую Самек разрешил использовать на открытии и закрытии процесса, и изображал Патрицию как одержимую, полную ненависти разведенную женщину, которая хладнокровно и решительно организовала убийство своего мужа, чтобы получить контроль над его многомиллионным состоянием.

– Я намерен доказать, что Патриция Мартинелли Реджани договорилась о гонораре, который она готова предложить за организацию и исполнение убийства Маурицио Гуччи, и произвела платежи несколькими частями, включая авансовый платеж и окончательный расчет, – сказал Ночерино, и его голос эхом отдавался под высоким потолком зала суда.

Адвокаты Патриции, Пекорелла и Дедола, стоявшие в правой части зала суда, не отрицали навязчивую ненависть Патриции к Маурицио, которую, по их признанию, она широко транслировала. Но они изобразили ее как богатую, больную женщину, ставшую марионеткой своей давней подруги Пины Ориммы. Они сказали, что Пина, а не Патриция, организовала убийство, а затем шантажировала и угрожала Патриции, чтобы та молчала. По словам адвокатов, 150 миллионов лир (около 93 тысяч долларов), которые Патриция выплатила перед убийством, были щедрой ссудой нуждающемуся другу. 450 миллионов лир (около 276 тысяч долларов) она заплатила тому же человеку после того, как он стал угрожать Патриции и ее дочерям. Дедола своим звучным баритоном драматично заявил, что доказательством было письмо из трех строк, которое Патриция написала, подписала и отправила миланскому нотариусу в 1996 году, где говорилось: «Я была вынуждена заплатить сотни миллионов лир за собственную безопасность и безопасность своей семьи. Если со мной что-нибудь случится, то только потому, что я знаю имя человека, убившего моего мужа: это Пина Оримма».

Элегантная риторика Дедолы и явно отчаянная попытка с письмом Патриции не помогли сдержать резкий удар, нанесенный ее защите тем серым утром вторника – Орацио Чикала, водитель машины для бегства, неожиданно сделал признание. Стратегия защиты меркла на фоне причудливой истории, которую Чикала рассказал простой неграмотной речью необразованного человека на сицилийском диалекте – истории мстительной принцессы Патриции и нищего, которым был он сам.

Тюремные охранники в голубых шапочках выпустили Чикалу из клетки, позволив ему встать рядом со своим адвокатом, женщиной лет сорока. Они составляли странную пару: адвокат – очаровательная опытная, покорившая зал суда своим бархатным голосом, красивыми темными волосами и обтягивающими костюмами, и сутулый, тощий Чикала, утянувший свою семью на дно сначала игорными долгами, а теперь участием в убийстве.

Разевая свой беззубый рот, Чикала описал день, когда Савиони пришел к нему и сказал, что знает женщину, которая хочет убить своего мужа.

– Сначала я сказал, что мне это неинтересно, но на следующий день он спросил меня снова, и на этот раз я согласился, но сказал, что это будет дорого. Когда он спросил: «Сколько?», я сказал ему: «Полмиллиарда лир!» [Около 310 тысяч долларов].

Чикала всерьез взялся за дело и начал получать удовольствие от оказываемого внимания.

– Они вернулись ко мне и сказали «окей». Я сказал, что хочу половину вперед, половину – после исполнения.

Осаждаемый кредиторами, Чикала охотно получил аванс в 150 миллионов лир (93 тысячи долларов) от Пины и Савиони в запечатанных желтых конвертах несколькими частями осенью 1994 года, но ничего не предпринял для организации убийства.

Когда Пина и Савиони начали давить на него, он солгал, чтобы выиграть больше времени, заявив, что нанятые им убийцы арестованы, а машина, которую он украл для дела, исчезла.

– Когда они потребовали у меня деньги обратно, я сказал им, что уже отдал их людям и не могу ничего вернуть, – рассказывал Чикала, и его большая куртка свободно болталась вокруг его изможденного тела, когда он жестикулировал.

Патриция, бесстрастно слушавшая показания на последней скамейке в зале суда, внезапно почувствовала себя плохо, и медсестра в белой шапочке засуетилась над ней с небольшой кожаной сумкой и шприцем, спрашивая, не хочет ли она сделать укол. Патриция принимала лекарства по рецепту, чтобы контролировать приступы после операции на головном мозге. Ее адвокаты договорились, что медсестра будет сопровождать Патрицию во время суда и в случае необходимости окажет помощь, а также надеясь, что присутствие помощника в белом халате поможет склонить суд в пользу Патриции.

Патриция, привыкшая играть роль сильной женщины, отказалась от укола.

– Нет, нет, – прошептала она, наклоняясь и прижимая салфетку к лицу. – Просто немного воды, пожалуйста.

Чикала также описал встречу с самой Патрицией, которая хотела скорее осуществить план убийства. Вплоть до конца 1994 года Патриция имела дело только с Пиной, которая в свою очередь, по словам Чикалы, передавала информацию и деньги ему и Савиони. Но в начале 1995 года, разочарованная бездействием и обеспокоенная тем, что ее обманывают, Патриция взяла дело в свои руки, сказал Чикала.

– Однажды днем – должно быть, это было в конце января или начале февраля, потому что было холодно, – я был дома, когда услышал звонок в дверь. Это был Савиони, – сказал Чикала. – Я спустился с ним, и он шепнул: «Она в машине!»

– Вы спросили его, что она там делала? – осведомился Ночерино, сидя в своем кресле в первом ряду слева.

– Нет, я ничего не спрашивал. Просто сел на заднее сиденье машины Савиони, а на переднем сиденье сидела женщина в темных очках, которая представилась как Патриция Реджани, – сказал Чикала прокурору, добавив, что к тому времени он знал, что именно она хотела убить своего бывшего мужа, Маурицио Гуччи. – Я сел на заднее сиденье, она обернулась и спросила, сколько денег я получил, что с ними случилось и чем я занимаюсь сейчас.

– Я сказал ей, что получил 150 миллионов лир [93 тысячи долларов], что я нашел людей, но они были арестованы, и мне нужно больше денег и больше времени. В этот момент она сказала: «Если я дам вам больше денег, вы должны гарантировать, что все будет сделано, потому что время на исходе. Он собирается отправиться в круиз, и его не будет несколько месяцев».

Чикала глубоко вздохнул и попросил воды.

– И вот мы подошли к главному, – сказал он, оглядывая зал суда и ожидая разрешения продолжать.

– Пожалуйста, пожалуйста, продолжайте, – сказал Ночерино, взмахнув рукой, удобно откинувшись на спинку стула.

– Она сказала, что дело не в деньгах, а в хорошо выполненной работе, – продолжил Чикала. – И я спросил ее: «Если я сделаю это сам и со мной что-то случится, что я получу?» Она сказала: «Послушай, Чикала, если тебя арестуют и ты меня не выдашь, стены твоей камеры будут покрыты золотом». Я сказал: «У меня пятеро детей, которых я погубил, оставив их без крыши над головой», и она ответила: «Денег хватит и вам, и вашим детям, и их детям».

Чикала поднял голову и умолял суд, прокурора и своего адвоката извинить его за то, что он собирался сказать дальше.

– Я наконец-то увидел шанс, – медленно продолжал Чикала, – раз и навсегда исправить положение своей семьи, своих детей, которых я погубил. С этого момента я решил, что сделаю это, – сказал он, широко разводя руки. – Я не знал, как и когда, но я был полон решимости сделать это!

В последующие недели Пина ежедневно звонила ему по телефону, передавая огромный поток информации о местонахождении Маурицио Гуччи, рассказал Чикала.

– Маурицио Гуччи стал темой дня, – сказал он, закатывая глаза при воспоминании об этом.

Не будучи уверенным, что сможет сам совершить убийство, Чикала решил нанять киллера, по его описанию, мелкого торговца наркотиками, которого он знал. Пока Самек скептически смотрел на него сверху вниз, а Ночерино пристально наблюдал за ним, Чикала опроверг то, что убийцей был Бенедетто Черауло – хмурый человек, сидевший в клетке рядом с ним, – сказав, что боится произнести имя настоящего стрелка, потому что тот все еще был на свободе. Ему никто не поверил, но ничего не поделаешь: в Италии обвиняемый, выступающий в свою защиту, не обязан говорить правду, всю правду или ничего, кроме правды.

Ночью в воскресенье, 26 марта, Пина, которая знала, что Маурицио вернулся из деловой поездки в Нью-Йорк, позвонила Чикале с загадочным сообщением: Il pacco è arrivato – «Посылка прибыла».

На следующее утро Чикала заехал за киллером, и они вместе поехали на Виа Палестро, чтобы дождаться Маурицио.

– Мы прождали около сорока пяти минут, а затем увидели, как он перешел улицу на Корсо Венеция и пошел по тротуару.

Чикала сказал, что взглянул на свои часы, и они показывали 8:40 утра.

– Убийца спросил у меня: «Это тот парень?»

Чикала узнал человека, беспечно идущего по улице, по фотографии, которую ему дала Пина.

– Я сказал: «Да, это он». В этот момент убийца вышел из машины и подошел к дверному проему, притворившись, что смотрит на табличку с адресом. Я завел машину, и в этот момент все произошло, – продолжил Чикала, глядя на безмолвный зал суда. – Я ничего не видел и не слышал, только подогнал машину. Киллер запрыгнул в нее, и мы тронулись по маршруту побега, который составили в те выходные, обратно в Аркор. Он сказал, что думал, что также убил portinaio[48]. Я высадил его и к девяти часам утра был дома.

Когда несколько недель спустя Пина принялась давать показания, она язвительным тоном с неаполитанским протяжным выговором подробно рассказала о том, как Патриция просила ее организовать убийство Маурицио.

– Мы были как сестры, она мне все рассказывала, – сказала Пина, сменившая свитер с тигриным принтом на свитер с большими розами. – Она хотела сделать это сама, но ей не хватило смелости. Из-за своего суперсеверного итальянского менталитета она считала, что все мы, южные итальянцы, должны иметь связи с camorra, – сказала Пина, закатывая глаза, имея в виду неаполитанскую мафию. Единственным человеком, которого Пина знала в Милане, был Савиони, муж ее подруги. Пина, которая была в Милане, помогая Патриции с ее рукописью, описала безжалостное давление, которое Патриция оказывала на нее.

– Каждый день, пока Маурицио оставался жив, она считала прошедшим зря, – сказала Пина. – Она пытала меня день за днем, я, в свою очередь, мучила Савиони, а он – Чикалу. Я больше не могла этого терпеть!

Пина рассказала, что после того, как Маурицио был убит, она была эмоционально разбита и впала в депрессию, нервную и параноидальную. За несколько дней до похорон Маурицио она собралась с духом и позвонила Патриции.

– Ну как, есть хорошие новости? – спросила Пина.

– Да, у меня все хорошо, «Хорошо» с большой буквы, – решительно сказала Патриция. – Я наконец примирилась с самой собой, я обрела спокойствие, и девочки тоже. Все это принесло мне радость и успокоение.

Пина призналась Патриции, что настолько обеспокоена и подавлена, что принимает транквилизаторы и подумывает о самоубийстве.

– Возьми себя в руки, Пина, не преувеличивай! – холодно сказала Патриция. – Все кончено, просто сохраняй спокойствие, веди себя хорошо и не пропадай.

Пина переехала в Рим и жила на три миллиона лир, или около 1600 долларов, в месяц, которые ей присылала Патриция. В какой-то момент Пина сказала, что сломалась и рассказала обо всем их общему другу.

– Патриция воспользовалась моей нищетой, – сказала она, пока подруга в ужасе слушала. Эта фраза стала заголовком всего процесса, как в газетах, так и в зале суда.

Во время судебного процесса Пина часто злилась из-за попыток Патриции свалить вину на нее и в какой-то момент приняла ответные меры, попросив сделать внеочередное заявление. Самек согласился, и Пина встала и обвинила мать Патриции, Сильвану, в том, что она знала о плане своей дочери. По ее словам, за несколько месяцев до убийства Маурицио Сильвана связалась с итальянцем по имени Марчелло, который имел связи с китайскими бандами, множившимися в Милане, но что они не договорились о цене и в итоге ничего не произошло. Через несколько месяцев после ареста Патриции Ночерино также взял показания у сводного брата Патриции, Энцо, который давно переехал в Санто-Доминго. Он не только обвинил Сильвану в пособничестве Патриции, но и обвинил ее в том, что она много лет назад ускорила смерть Papà Реджани, чтобы получить его имущество. Энцо, у которого были постоянные финансовые проблемы, пытался отсудить у Сильваны большую долю поместья Реджани, но проиграл дело. Сильвана решительно отвергла зловещие обвинения своего пасынка, заявив, что она поддерживала жизнь своего мужа в течение нескольких месяцев после того, как врачи поставили на нем крест. Когда итальянские газеты растиражировали историю «Группы хищников: мать и дочь», прокуратура начала официальное расследование обвинений против Сильваны, хотя обвинения Пины не возымели эффекта, а Сильвана решительно отрицала свою причастность к обоим делам.

Некоторые свидетели потрясли весь зал суда, превратившийся в небольшое сообщество юристов, журналистов, помощников по правовым вопросам и любопытных наблюдателей, которые возвращались день за днем по ходу судебного разбирательства. Онорато, наблюдательный швейцар, вынужденный покинуть свою сицилийскую родину, впечатлил всех рассказом очевидца об убийстве, собственном ранении и невероятном спасении. Альда Рицци, бывшая домработница Гуччи, поразила всех, когда рассказала о своем тяжелом звонке Патриции в то утро, когда Маурицио был убит. Когда Патриция взяла трубку, Рицци услышала классическую музыку, играющую на заднем плане, и безмятежный и равнодушный тон собеседницы. Антониетта Куомо, экстрасенс Маурицио, рассказала, как она пыталась защитить его от злых духов и поддержать его бизнес-планы. Паола Франки, которой не удалось добиться получения части недвижимости Маурицио, рассказала в суде подробности их любовной связи и свадебных планов, ни разу за четыре часа не взглянув на Патрицию, которая тупо смотрела на нее со своего нового места на передней скамье между двумя адвокатами. Во время суда и Паола, и Патриция называли Маурицио своим мужем, хотя на момент смерти он не был женат ни на одной из них. Крошечные бриллианты еле заметно сверкали на мочках ушей и пальцах Паолы. Одетая в льняной костюм с роскошной вышивкой, она то скрещивала, то расставляла свои длинные загорелые ноги, пока говорила, в то время как все глаза в зале следили за золотым браслетом, который вызывающе болтался у нее на тонкой щиколотке.

– Лучшее, что может случиться с Патрицией сейчас, – сказала Паола журналистам за пределами зала суда после своих показаний, – это полное забвение.

По мере продвижения слушаний полицейские и следователи воссоздали преступление, тщетные поиски следов убийцы среди деловых партнеров Маурицио и неожиданный прорыв, произошедший два года спустя благодаря Карпанезе и инспектору Нинни. Затем банкир Патриции из Монте-Карло описал пакеты с наличными, которые он собственноручно доставил в ее квартиру в Милане. Как впоследствии заявляла Патриция, это была ссуда для ее подруги Пины.

– Если деньги были ссудой, почему вы просто не заказали банковский перевод? – прогремел один из двух адвокатов Пины, Паоло Трофино, долговязый неаполитанец с маслянистыми волосами до плеч и открытой улыбкой.

– Я даже не знаю, что такое банковский перевод, – безразлично возразила Патриция, когда позже давала показания, – все свои банковские операции я выполняю наличными.

Врачи рассказали историю болезни Патриции. Юристы подробно изложили условия ее развода. Друзья рассказывали о тирадах в адрес Маурицио, с угрозами отомстить ему. Когда свидетели занимали место для дачи показаний, Патриция по большей части молча слушала и собиралась с силами.

В июле, со свежей прической и отполированными в тюремном салоне ногтями, Патриция предстала перед судом в элегантном дизайнерском костюме фисташкового цвета и в течение трех дней сдержанно описывала свою версию событий, ловко опровергнув все выдвинутые против нее обвинения. Она казалась почти прежней – гордая, резкая, высокомерная и бескомпромиссная. Под наблюдением назначенной судом группы из трех психиатров, которые позже признали ее совершенно вменяемой, порой она казалась более рассудительной, чем сам Ночерино. Впоследствии психиатры поставили ей диагноз нарциссического расстройства личности, заявив, что она эгоцентрична, легко обижается, преувеличивает свои проблемы и переоценивает собственную важность. Пыталась ли она выгородить себя? Или не хотела признаваться своим двум дочерям в том, что это она убила их отца? Или она говорила правду? Неужели Пина выпустила ситуацию из-под контроля? Психиатры быстро приняли решение.

– Мы можем понять ее действия, – сказал один из психиатров, дававших показания, – но мы не можем их оправдывать. То, что кто-то ее раздражает, не означает, что ей можно убивать людей!

В своей речи Патриция описала первые тринадцать лет брака с Маурицио как полное блаженство, которое, по ее словам, рухнуло, когда группа бизнес-консультантов начала влиять на него больше, чем собственная жена.

– Люди говорили, что мы самая красивая пара в мире, – вспоминала Патриция. – Но после того как Родольфо умер и Маурицио начал сам принимать решения вместо того, чтобы исполнять волю отца, он обратился за поддержкой к ряду советников. Он стал подобен подушке сиденья, которая принимает форму того, кто на нее сядет! – с отвращением сказала Патриция.

Она описала их соглашения о раздельном проживании и разводе, согласно которым он выплачивал ей сотни миллионов лир в месяц, но не предоставлял права собственности на активы, которых она так желала.

– Он дал мне кости, чтобы не отдавать мне курицу, – добавила Патриция резко.

Однажды, прежде чем они развелись, рассказывала Патриция, она приехала в поместье Санкт-Мориц с девочками и обнаружила, что двери в дома закрыты, а замки заменены.

– Я была немного расстроена, поэтому позвонила в полицию, – сказала она в зале суда. – Меня впустили в дом, и я поменяла замки. Затем я позвонила Маурицио. «Что все это значит?» – спросила я. Он сказал: «Разве ты не знала, что, когда пара расстается, замки меняют?» Я ответила: «Ну, теперь я тоже поменяла замки, так что нам просто нужно посмотреть, кто их поменяет следующим!»

Патриция признала, что с годами ее ненависть к Маурицио превратилась в навязчивую идею.

– Почему? – спросил Ночерино. – Потому что он бросил вас, потому что был с другой женщиной?

– Я больше не уважала его, – мягко сказала она после недолгого молчания. – Он был не тем человеком, за которого я вышла замуж, у него больше не было тех же идеалов, – сказала Патриция, описывая, как она была шокирована отношением Маурицио к Альдо, его уходом из дома, его бизнес-неудачами.

– Тогда почему вы записывали в дневник каждый его телефонный звонок, каждую его встречу с дочерьми? – спросил Ночерино, приводя примеры для суда. «18 июля: Мау звонит и исчезает; 23 июля: звонит Мау; 27 июля: звонит Мау; 10 сентября: появляется Мау; 11 сентября: звонит Мау, встречается с девочками, мы разговариваем; 12 сентября: Мау идет в кино; 16 сентября: звонит Мау; 17 сентября: Мау встречает девочек со школы».

– Возможно… возможно, мне было нечего делать, – вяло отвечала Патриция.

– По крайней мере, из этих дневниковых записей не кажется, что Маурицио бросил семью, девочек, – сказал Ночерино.

– Бывали моменты, когда он проявлял глубокую заинтересованность, – объяснила Патриция, – он звонил девочкам и говорил: «Хорошо, я отведу вас в кино сегодня днем», и они приходили туда и ждали его, он не появлялся, а вечером звонил и говорил: «О, amore, мне очень жаль, я забыл. Как насчет завтра?» И так бесконечно, – объяснила Патриция.

– А как насчет следующих записей – «PARADEISOS» в день смерти Маурицио и «Нет преступления, которое нельзя купить» за десять дней до убийства? Как вы можете это объяснить? – спросил Ночерино.

– С тех пор как я начала работать над своей рукописью, – холодно ответила Патриция, – я записывала цитаты и фразы, которые меня привлекали или интриговали, не более того.

– А угрозы, записанные в ваших дневниках, кассета, которую вы ему отправили, в которой вы говорите, что не дадите ему ни минуты покоя? – спросил Ночерино.

Темные глаза Патриции сузились.

– Представьте, что вы в больнице и врачи говорят, что вам осталось всего несколько дней. Ваша мать отвозит ваших детей к вашему мужу и говорит: «Твоя жена умирает», а он отвечает: «Я тоже занят, у меня нет времени». При этом детям приходится смотреть, как вас увозят в операционную, и они не знают, увидят ли вас живыми снова? Как бы вы себя чувствовали?

– А отношения с Паолой Франки? – продолжал Ночерино.

– Каждый раз, когда мы разговаривали, Маурицио говорил мне: «Послушай, ты знала, что я встречаюсь с полной твоей противоположностью? Она высокая, блондинка, зеленоглазая и всегда идет на три шага позади меня!» Насколько я могу судить, у него были и другие светловолосые женщины, которые шли на три шага позади него. Я была другой.

– И вы беспокоились, что они могут пожениться?

– Нет, потому что Маурицио сказал мне: «В день развода я не хочу, чтобы рядом со мной была еще одна женщина, даже по ошибке!»

Патриция сказала, что она узнала о заговоре от Пины, через несколько дней после убийства. На прогулке две женщины остановились перед садом Инверницци, за квартирой на Корсо Венеция, чтобы посмотреть, как розовые фламинго изящно шагают по ухоженной лужайке. Патриция рассказала суду об их разговоре.

– Итак, ты довольна тем прекрасным подарком, который мы тебе подарили? – якобы спросила Пина. – Маурицио больше нет, ты свободна. У нас с Савиони нет ни лиры, а ты купаешься в золоте.

По словам Патриции, Пина, бывшая ее подругой более 25 лет, которая была рядом с ней при рождении Аллегры, помогла ей пережить уход Маурицио и операцию на головном мозге, стала «высокомерной, грубой и вульгарной». Патриция сказала, что Пина угрожала ей и ее дочерям, требуя заплатить пятьсот миллионов лир за смерть Маурицио.

– Мне стало плохо, и я спросила ее, сошла ли она с ума. Я сказала, что пойду в полицию. Она ответила, что, если я это сделаю, она свалит все на меня. «Все знают, что ты хотела найти киллера для Маурицио Гуччи». Она сказала мне: «Не забывай – была одна смерть, но их легко может стать еще три [имелись в виду Патриция и ее дочери]».

– Она хотела пятьсот миллионов лир, – сказала Патриция, когда Пина, усевшись на несколько рядов позади, фыркнула и широко раскинула руки, качая головой от отвращения к словам Патриции.

– Почему вы подчинились? – спросил Ночерино. – Почему не пошли в полицию?

Патриция посмотрела на него, как будто ответ был очевиден.

– Потому что я боялась скандала, который в итоге все равно разразился, – ответила она. – Кроме того, – небрежно добавила Патриция, – смерть Маурицио была тем, чего я хотела столько лет, – это казалось мне справедливой платой за его смерть.

Ночерино напомнил Патриции, что в течение нескольких месяцев после смерти Маурицио они с Пиной почти ежедневно разговаривали по телефону, вместе отправились в круиз на «Креоле» и в отпуск в Марракеш.

– Ваши отношения создавали впечатление близкой дружбы между двумя женщинами, а не шантажистки и ее жертвы, – отметил Ночерино.

– Пина предупредила меня, что телефоны почти наверняка прослушиваются, и сказала, что я не должна выдавать напряжение в голосе или словах. Она сказала, что наше поведение должно было казаться таким же нормальным, как и всегда, – парировала Патриция, не моргнув глазом.

В сентябре Сильвана давала показания в защиту дочери. Одетая в простые коричневые брюки и подходящий к ним клетчатый жакет, с рыжими волосами, зачесанными назад, она описала Патрицию как «пластилин в руках Пины – Пина решала все, от того, что они будут есть на ужин, до того, куда они поедут на отдых». Ее скрюченные пальцы покоились на посеребренной трости, а темно-карие глаза были непроницаемыми и тусклыми. «Пина пропила свой мозг», – сказала она. Сильвана также признала, что Патриция открыто говорила о поиске убийцы для Маурицио и что она, Сильвана, не воспринимала это всерьез.

– Она говорила об этом так, как если бы сказала: «Не хочешь пойти попить чаю в Сант Амброус?» К сожалению, я никогда не придавала большого значения ее словам…

Самек поднял глаза поверх очков и посмотрел на Сильвану.

– Почему «к сожалению»? – спросил он.

– Потому что мне следовало заставить ее перестать говорить эти глупости, – ответила Сильвана.

– Хммм, – вслух задумался Самек. – Это ваше «к сожалению» меня не убеждает.

В конце октября Ночерино выступил с обвинительной речью, которая растянулась на два дня и пестрела деталями сложного судебного процесса. Самек снял очки и устроился в своем кожаном кресле с высокой спинкой. Свидетельское кресло пустовало, и единственная телекамера нацелилась на Ночерино.

– Патриция Мартинелли Реджани категорически отвергла обвинение в том, что она заказала убийство Маурицио Гуччи, – сказал Ночерино, и его слова разнеслись под сводами зала суда. – Она предложила нам свою версию фактов, сказав, что Пина Оримма сделала ей подарок и угрозами заставила ее заплатить за него. Это была ее защита. Но ее аргументация не заслуживает доверия, – мягко сказал Ночерино, прежде чем снова повысить голос. – Патриция Мартинелли Реджани была женщиной из высшего общества, чья гордость была глубоко ранена руками ее мужа. Только его смерть могла прижечь эти раны! – выкрикнул он. – И после его смерти она говорит о безмятежности, которую она наконец чувствует, она записывает слово «PARADEISOS» в своем дневнике – это многое говорит о ее сущности, – сказал Ночерино. В заключение он попросил суд приговорить всех пятерых обвиняемых к пожизненному заключению – самому суровому наказанию по итальянским законам. Патриция немедленно объявила голодовку в знак протеста.

Дочери Патриции, Алессандра и Аллегра, впервые предстали перед судом в тот день, когда ее защитники выступили со своим заключительным словом. Две девушки забились на заднюю скамейку с Сильваной, а Патриция осталась впереди между своими адвокатами.

Когда адвокат Патриции, Дедола, заговорил, зал с высокими потолками наполнился его дрожащим баритоном.

– Есть один злодей, который украл у Патриции желание увидеть мертвым ее мужа! – нараспев произнес Дедола. – Злодей, державший все в своих руках! Этот злодей в зале суда. Злодей – это Пина Оримма!

Во время перерывов в заключительной речи Дедолы Патриция подходила, чтобы обнять и поцеловать своих дочерей, которых она видела всего несколько раз с момента своего ареста на рассвете. Когда она обнимала девочек, их окружали мигающие вспышки папарацци, которые толпились в зале суда. Девочки погладили Патрицию по щекам и передали ей пакет моркови, чтобы она могла что-нибудь съесть, несмотря на голодовку. Они неловко болтали, делая вид, что игнорируют толпу зевак, которые лишали их возможности поговорить с глазу на глаз, на которую они надеялись.

Третьего ноября, в последний день судебного процесса, небо, здания и улицы отливали одним и тем же грязно-серым цветом, что не так уж необычно для миланских зим. Самек начал заседание ровно в половине десятого и объявил, что приговор будет вынесен во второй половине дня. Репортеры выбежали из зала суда, чтобы уведомить свои головные офисы. Затем Самек позволил каждому из подсудимых сделать заявление.

Патриция, одетая в черный костюм от Ив Сен-Лорана и черную куртку с капюшоном на подкладке из тонкой серебристой ткани, встала первой. Она отказалась от заявления, подготовленного ее адвокатами, предпочитая использовать собственные слова.

– Я была наивна до глупости, – сказала она. – Я оказалась вовлеченной в это дело против своей воли и категорически отрицаю, что была соучастницей.

Затем она повторила старую пословицу, которую приписала Альдо Гуччи: «Никогда не пускайте волка в свой курятник, даже дружелюбного. Рано или поздно он проголодается». Сильвана цокала языком из-за своенравия дочери и отказа читать заявление адвокатов.

Роберто и Джорджо Гуччи, каждый из которых в тот вечер наблюдал за ней в новостях по отдельности – Роберто во Флоренции, Джорджо в Риме, – были в ярости из-за того, что она упомянула имя их отца в этой грязной истории, которую сама спровоцировала.

Ближе к вечеру небо затянуло туманом, заморосил мелкий дождь. Поток журналистов и операторов потек к зданию суда, где мраморные глаза святого Амвросия мрачно смотрели на переполненный зал. Поднялся ропот, когда охранники в голубых беретах привели Патрицию и четырех ее сообвиняемых. Она устроилась на скамейке между адвокатами, ее глаза расширились, а кожа была бледной и похожей на воск. Пока журналисты и операторы боролись за место, Ночерино взял за руку Тольятти, молодого карабинера, работавшего с ним последние три года. На мгновение темная голова склонилась к светлой, и Ночерино шепнул Тольятти: «Mi raccomando[49], что бы ни случилось, держи себя в руках. Не выходи из себя». Ночерино знал, что Тольятти, который мог быть эмоциональным, потратил последние три года своей жизни на поиски зацепок в деле об убийстве Гуччи – и не хотел бурной реакции, будь то радость или отчаяние.

Все взгляды следили за помощницей Самека, пока она ходила взад и вперед между битком набитым залом суда и судейскими комнатами. Отсутствовали только Сильвана, Алессандра и Аллегра. В то утро, после последних показаний подсудимых, они отправились в Санта-Мария-делле-Грацие, церковь, которая ежегодно привлекает сотни туристов современной реставрацией «Тайной вечери». Они поставили три свечи: первую – Экспедиту, святому всепрощения, как просила их Патриция. Затем они зажгли еще две – одну за Патрицию и одну за Маурицио.

Алессандра уехала в Лугано, где у нее была собственная квартира, чтобы побыть в одиночестве. Там она изучала бизнес в филиале престижного миланского университета Боккони. Она сунула в рукав три изображения святых – Экспедита, Мадонну Лурдскую и святого Антония – и попыталась сходить на занятия, но образы ее матери, адвокатов, присяжных и судьи в зале суда не выходили у нее из головы, и она не могла сосредоточиться. Она вернулась в свою квартиру, посмотрела свою любимую видеокассету – «Красавицу и чудовище» Уолта Диснея – и помолилась.

В 17:10, после почти семи часов обсуждений, прозвенел звонок и в зал ворвался Самек в сопровождении помощника и шестерых присяжных. Фотографы и телеоператоры ринулись вперед. На несколько секунд треск затворов фотоаппаратов стал единственным звуком в помещении.

Самек на мгновение оторвался от листа белой бумаги, который держал в руках, чтобы осмотреть толпу, прежде чем начал читать. «Именем итальянского народа…»

Патриция Мартинелли Реджани и все четверо сообщников были признаны виновными в убийстве Маурицио Гуччи. Самек огласил тюремные сроки, которые в итальянских судах озвучивают в момент вынесения вердикта: Патриция Реджани – 29 лет; Орацио Чикала – 29 лет; Ивано Савиони – 26 лет; и Пина Оримма – 25 лет. Несмотря на просьбу Ночерино, только киллер Бенедетто Черауло был приговорен к пожизненному заключению. Публика зашумела.

Пока телекамеры выискивали Патрицию, она стояла неподвижно, не сводя глаз с лица Самека. Когда он зачитывал приговор, ее ресницы задрожали. Она на мгновение опустила глаза, затем снова подняла, бесстрастная, когда Самек закончил читать. Он снова окинул взглядом собравшихся, сложил лист бумаги и вышел. На часах было 17:20.

Толпа в зале суда рванулась вперед, когда дверь за Самеком и присяжными закрылась. Журналисты и камеры окружили Патрицию, которая пряталась между темными мантиями своих адвокатов.

– Истина – дочь времени, – сказала она и умолкла, отказываясь говорить что-либо еще. Дедола поднес сотовый телефон к уху и позвонил в квартиру на Корсо Венеция, 38, где Сильвана и Аллегра ожидали приговора.

Когда Самек огласил приговор, кровь прилила к голове Тольятти. Он никогда не слышал, чтобы человек, заказавший убийство, получал меньше, чем киллер. Он посмотрел на Ночерино, подавил гнев и убежал из зала суда, быстро подсчитывая в уме – 29 лет? Это означало, что Патриция Реджани может выйти через 12–15 лет. Ей будет 62–65 лет. Тольятти, после всех рассмотренных им дел об убийствах, почувствовал себя разбитым.

В клетке угрюмый Бенедетто Черауло вскочил на скамейку, цепляясь за решетку, глядя на толпу в поисках своей молодой жены в толпе. Она, мать их новорожденного ребенка, заливалась слезами.

– Я знал, что это так и закончится! – крикнул Черауло сквозь толпу. – Они думают, что изобрели велосипед! Я ничего не могу сделать, кроме как кричать о своей невиновности. Я просто обезьяна в клетке!

Несмотря на суровые тюремные сроки, Пина, Савиони и Чикала вздохнули с облегчением. Все было кончено; они избежали пожизненного заключения. Они шепотом переговаривались со своими адвокатами. За хорошее поведение их могли помиловать через 15 лет или даже раньше.

Позже Самек опубликовал письменное заявление, в котором объяснил мотивы каждого приговора. В случае Патриции он подтвердил серьезность ее преступления, хотя признал влияние ее нарциссического расстройства личности, диагностированного группой психиатров, таким образом оправдывая 29-летнее тюремное заключение вместо пожизненного.

«Маурицио Гуччи был приговорен к смертной казни своей бывшей женой, которая нашла людей, готовых воплотить ее ненависть в убийство в обмен на деньги, – написал Самек. – Ее ненависть культивировалась изо дня в день без пощады к мужчине – отцу ее дочерей, – который был молод, здоров, наконец-то счастлив и которого она когда-то любила. У Маурицио Гуччи, безусловно, были свои недостатки – возможно, он не был самым заботливым из отцов и не самым внимательным из бывших мужей, но в глазах своей жены он совершил непростительный проступок: в результате развода Маурицио Гуччи лишил ее внушительного наследства и всемирно известного имени, а также сопутствующего статуса, льгот, предметов роскоши и привилегий. Патриция Реджани не собиралась прощать этого».

Самек сказал, что поступок Патриции был особенно вопиющим ввиду тяжести преступления, длительного планирования, экономических мотивов, пренебрежения эмоциональными узами, которые связывали их с Маурицио через дочерей, а также ощущений свободы и безмятежности, которые, по ее собственному признанию, она испытывала после его смерти.

Самек отметил, что расстройство личности Патриции возникло, когда ее жизнь начала расходиться с ее мечтаниями и ожиданиями.

– В течение долгих периодов, когда жизнь была щедра к Реджани, она не проявляла никаких признаков беспокойства, – отметил Самек. – Но как только этот механизм дал сбой, ее чувства и поведение вышли далеко за рамки приемлемых стандартов, и проявились признаки беспокойства. Патриция Реджани не может недооценивать серьезность того, что она сделала: убийство из-за того, что кто-то не уважал ее желания, не реализовывал ее амбиции или не оправдал ее ожиданий.

Маурицио Гуччи умер за то, что у него было – свое имя и состояние, – а не за то, кем был он сам.

Вернувшись в гостиную с розовыми стенами в квартире на Корсо Венеция, Сильвана раскачивалась взад и вперед на мягком диване перед масляным портретом Патриции во всю стену, чьи карие глаза с поволокой смотрели поверх головы ее матери.

– Двадцать девять лет, двадцать девять лет, – повторяла Сильвана снова и снова, как будто повторение слов могло каким-то образом нейтрализовать их значение. Аллегра обняла бабушку, чтобы утешить ее, а затем позвонила Алессандре в Лугано, чтобы сообщить ей новости. После того как она повесила трубку, телефон постоянно звонил, и друзья, родственники и социальный работник Патриции из Сан-Витторе звонили им, чтобы утешить их.

– Я не буду ждать 29 лет, у меня нет столько времени, – решительно сказала Сильвана, снова обнимая Аллегру. – Хватит плакать. Завтра утром в 9:30 мы должны ехать к Патриции. Мы должны вытащить ее.

На той неделе, когда Патриция была осуждена, магазины «Гуччи» по всему миру выставили в витринах блестящую пару наручников из серебра 925-й пробы, хотя пресс-секретарь заверяла звонивших, что это было «совпадением».

Глава 19. Поглощение

Доменико де Соле только что улегся в постель вместе с женой Элеонорой в Найтсбриджском таунхаусе, чтобы вздремнуть до полудня после ночного трансатлантического перелета из Нью-Йорка в Лондон. Было утро среды, 6 января 1999 года, и они только что вернулись с лыжных каникул в Колорадо с двумя дочерьми-подростками.

Прошлой осенью де Соле и Форд переместили корпоративные офисы «Гуччи» в Лондон, хотя производственные мощности компании по-прежнему оставались в Скандиччи, а юридический штаб группы – в Амстердаме. Этот шаг был сделан через пять лет после того, как Билл Фланц закрыл Сан-Феделе и перевел штаб-квартиру «Гуччи» во Флоренцию, заявив, что важно соединить голову компании с ее сердцем. Но за пять лет многое произошло, и де Соле и Форд считали, что этот шаг пойдет компании на пользу. Штаб-квартира в Лондоне помогла бы нанимать лучших менеджеров со всего света – найти квалифицированных людей, желающих переехать во Флоренцию, было сложнее. Кроме того, Форд сам хотел переехать в Лондон – процветающий и модный мегаполис, средоточие новых трендов. Хотя Париж всегда был роскошным, он не находил этот город гостеприимным.

– Я хотел жить там, где мог бы говорить на родном языке! – признавался он.

Жена де Соле, Элеонора, была в восторге. Ей очень хотелось уехать из Флоренции. Поначалу переезд в Лондон вызвал некоторое беспокойство и разногласия внутри фирмы, но все быстро улеглось. Де Соле часто ездил во Флоренцию, где у него был офис. Этот шаг также позволил Форду объединить свой творческий коллектив в Лондоне. Раньше он и его помощники курсировали между Флоренцией и Парижем, что было неудобно и неэффективно. Форд заказал оборудование для видеоконференций, установленное в нескольких его домах и в главных офисах «Гуччи», а также в разных точках земного шара, чтобы он мог проводить совещания по рабочим вопросам, где бы ни находился. Хотя он признал, что оборудование стоило дорого, но он был убежден, что все окупится за счет экономии времени, энергии и затрат на поездки.

В то утро де Соле хотел немного поспать перед тем, как отправиться в офис, что было ему несвойственно. Офис был в арендованных помещениях на Графтон-стрит, в нескольких шагах от магазина «Гуччи» на Олд-Бонд-стрит. Де Соле ожидал, что этот день пройдет тихо, особенно с учетом того, что предприятия в Италии закрыты в связи с Крещением. Впервые с июня прошлого года, когда конкурирующая компания «Прада» объявила о покупке 9,5 процента акций «Гуччи» – крупнейшей доли, принадлежащей одному акционеру, – де Соле почувствовал себя расслабленным. «Прада», по-видимому, прекратила покупать пакеты акций меньше десяти процентов, и ее представитель голосовал вместе с руководством на последнем собрании акционеров. Де Соле думал, что с «Гуччи» все в порядке.

«Прада» потрясла индустрию моды и ошеломила де Соле, когда тем летом впервые объявила о приобретении доли в «Гуччи». Некоторые думали, что «Прада», компания меньших, чем «Гуччи», масштабов и не имеющая опыта поглощений, могла бы стать авангардом более крупной группы. Но поскольку прошли месяцы и ничего не происходило, де Соле рассудил, что у «Прада» не было ни финансов, ни союзников, необходимых для поглощения «Гуччи», которую на тот момент оценивали более чем в три миллиарда долларов.

Менее чем за десять лет Патрицио Бертелли, жесткий и ветреный тосканец, женатый на Миучче Прада – внучке Марио Прада и главном дизайнере компании, – гениально превратил «Прада» из еле живого безвестного производителя чемоданов в мирового флагмана моды и аксессуаров, который стал одним из самых опасных конкурентов «Гуччи». Бертелли, хранитель традиций кожевенного ремесла Тосканы и бывший поставщик «Гуччи», был раздражен расширением «Гуччи» под новым руководством и его растущим контролем над региональными производителями. «Прада» объединила свой бизнес и дизайнерский штаб в Милане, а производство – в Терранова, недалеко от Ареццо, примерно в часе езды от Флоренции. И «Гуччи», и «Прада» начали требовать от своих поставщиков эксклюзивных контрактов, чтобы загрузить производственные мощности и препятствовать распространению копий и подделок. Бертелли чувствовал посягательство на свою территорию, и ему это не нравилось. Взрывной человек, известный своими вспышками гнева, он часто становился героем весьма некрасивых историй, ходивших в модных кругах. История о том, что он разбил лобовые стекла автомобилей, припаркованных на зарезервированных для «Прада» местах, была известна всему Милану. Еще один эпизод даже попал в газеты. Однажды из окна на верхнем этаже офиса «Прада» внезапно вылетела сумочка и угодила в женщину, которая шла мимо по тротуару. Бертелли выскочил, рассыпавшись в извинениях. Он признался женщине, что бросил сумку в приступе ярости.

Когда «Гуччи» вернулась в дело, Бертелли критиковал в своем флорентийском конкуренте все, что можно. Он назвал Доун Мелло высокомерной и обвинил Форда в копировании образа, который принес успех «Прада». Конечно, «Прада» первой выпустила черную нейлоновую сумку, но вскоре ее начали производить все, в том числе и «Гуччи». Бертелли, поклонник Бернара Арно из LVMH, мечтал расширить сферу деятельности «Прада» за счет приобретений в секторе моды и предметов роскоши.

– Арно построил империю предметов роскоши с финансовой логикой. Не вижу причин, почему это нельзя сделать с помощью практической промышленной логики, – говорил он.

Когда Бертелли решил сделать свой первый шаг, он отхватил часть «Гуччи», испытывая некое злорадство от дискомфорта де Соле по поводу нового акционера. Бертелли позвонил де Соле, сказав, что обе группы могут использовать свои «синергии» в таких областях, как поиск лучших мест для магазинов по конкурентоспособным ценам или покупка средств массовой информации.

Де Соле отверг предложение Бертелли.

– Патрицио, это не моя компания. Мне нужно поговорить с членами правления. Мы не сможем приготовить эту пиццу вместе, – сказал он.

После этого в лагере «Гуччи» немного спало напряжение по поводу вторжения, а «Прада» получила кодовое название «Пицца». Один сотрудник «Гуччи» прислал де Соле большую гериатрическую повязку, обычно продаваемую в итальянских аптеках для лечения артрита и ревматизма, под брендом «Бертелли». Он наклеил повязку на гигантскую открытку с надписью «Держи подбородок поднятым», на которой было написано: «ЕДИНСТВЕННЫЙ Бертелли, которого мы боимся, – вот ЭТОТ». Эта открытка была выставлена в его административном офисе в Скандиччи, который он регулярно посещал.

В результате азиатского финансового кризиса цена акций «Гуччи» упала до 35 долларов. Раздосадованный Бертелли наблюдал, как его вложения теряют стоимость, но не стал покупать больше. В январе, когда перспективы в Азии улучшились и аналитики прогнозировали головокружительную прибыль «Гуччи», акции компании взлетели до 55 долларов за штуку. Де Соле рассудил, что цена тогда была достаточно высокой, чтобы скупщики дешевых акций обратили взор в другую сторону, и вздохнул с облегчением. Казалось, угроза миновала.

Через несколько минут после того, как чета де Соле улеглась спать, зазвонил телефон. Констанс Кляйн, лондонская помощница де Соле, сказала напряженным голосом: «Мистер де Соле, извините, что беспокою вас, это срочно».

– Извини, дорогая, – сказал де Соле Элеоноре, переходя в другую комнату, а жена в ответ лишь закатила глаза. – Я просто отвечу на этот звонок и скоро вернусь, – сказал он. Элеонора с сомнением покачала головой и отвернулась, чтобы немного поспать, слишком хорошо зная деловые привычки своего мужа.

В следующий раз Элеонора увидела мужа почти в полночь, когда измученный и подавленный де Соле пришел домой после одного из самых отрезвляющих дней в своей четырнадцатилетней карьере в «Гуччи».

Кляйн по телефону сообщила де Соле, что ему нужно срочно перезвонить Иву Карселю, президенту «Луи Виттон» и доверенному лицу Бернара Арно, умного 50-летнего председателя группы LVMH. Де Соле и Карсель поддерживали теплые отношения и часто консультировались друг с другом о тенденциях в отрасли. Но такой срочный звонок вызвал у де Соле тревогу. Он сразу понял, что Карсель звонит не для того, чтобы поболтать.

Из соседней комнаты де Соле перезвонил Карселю. Он был прав. Французский менеджер сообщил де Соле, что LVMH приобрела более пяти процентов непривилегированных акций «Гуччи» и сделает официальное объявление позже в тот же день. Ободряющим голосом Карсель сказал де Соле, что Арно, впечатленный всем, чего удалось достичь «Гуччи» за последние несколько лет, решил сделать «пассивное» приобретение «Гуччи» с чисто «дружескими» намерениями.

Ошеломленный де Соле повесил трубку. Настал момент, которого он боялся последние несколько месяцев. LVMH был крупнейшим в мире конгломератом предметов роскоши, а его процветающее подразделение «Луи Виттон» – одним из самых главных конкурентов «Гуччи». За последние несколько лет «Луи Виттон» применил многие из тех же стратегий, что и «Гуччи». Компания наняла молодого модного дизайнера – американца Марка Джейкобса – для создания новой линии готовой одежды и открыла новый сияющий флагманский магазин на Елисейских Полях, чтобы предоставить этой одежде грандиозную витрину.

В тот же день из своего офиса на третьем этаже в кремовом таунхаусе на Графтон-стрит, который «Гуччи» арендовала до тех пор, пока купленное для нее здание не будет отремонтировано, де Соле поговорил с заместителем Арно, Пьером Годе, высоким французским юристом с элегантными манерами, пронзительными голубыми глазами и волосами с проседью. Из штаб-квартиры LVMH – улья с тихими офисами, покрытыми серыми коврами, на авеню Ош, всего в двух шагах от Триумфальной арки, – Годе повторил послание Карселя: «Это пассивное вложение».

– Простите, Пьер, – наконец сказал де Соле в трубку, – но сколько именно акций у вас есть?

Когда Годе заявил, что не знает точной суммы, де Соле понял, что у них проблемы. «Окей, – сказал он себе, – приехали».

Де Соле позвонил в «Морган Стэнли» и узнал, что его доверенный банкир Джеймс Макартур, которому он передал проблему «Прада» прошлым летом, уезжает на следующей неделе в Австралию в годичный творческий отпуск. Де Соле, чей метод решения проблем зависел от работы с верными людьми, которых он знал и которым доверял, почувствовал приступ отчаяния. Макартур позвонил своему боссу, 42-летнему французу по имени Мишель Зауи. Через несколько минут Зауи уже звонил в дверь офиса «Гуччи» на Графтон-стрит.

Де Соле поздоровался с Зауи, пытаясь скрыть нервозность. Красивый, безупречный инвестиционный банкир, чьим хлебом были битвы компаний за поглощение, опустился в одно из кресел «Чарлз Имз», которые Том Форд выбрал для офиса де Соле. Зауи начал рассказывать де Соле все, что он знал об Арно.

Арно, родившийся в провинции в семье строительного магната, в молодости отказался от карьеры концертирующего пианиста и поступил в элитный французский военно-инженерный институт Эколь Политекник, а затем переехал в Соединенные Штаты в 1981 году, чтобы помочь расширить бизнес своей семьи в сфере недвижимости. Этот шаг, вызванный избранием президента-социалиста Франсуа Миттерана, открыл ему новую перспективу и научил более эффективному способу ведения бизнеса. Когда в 1984 году он вернулся во Францию, то взял 15 миллионов долларов из денег своей семьи и купил обанкротившуюся государственную текстильную компанию под названием «Буссак», у которой было драгоценное сокровище – «Кристиан Диор». За короткий промежуток времени он стал иконой в мире предметов роскоши, собрав впечатляющую плеяду дизайнерских имен, включая «Живанши», «Луи Виттон» и «Кристиан Лакруа», не говоря уже о виноделах «Вдова Клико», «Моэт и Шандон», «Дом Периньон», «Хеннесси» и «Шато д’Икем», парфюмерном доме «Герлен» и магазине косметики «Сефора».

– LVMH – это его детище, и он им управляет, – сказал Зауи. – Вне всяких сомнений, он босс.

Но обнищавшие семьи, черный пиар и принуждения к выходу на пенсию, которыми он прославился, снискали ему нелестные прозвища во французской прессе. Критики окрестили его «Терминатором» и «Волком в кашемире» за то, что он привнес американскую жесткую тактику в благородный мир французского бизнеса. Аккуратный, длинноногий мужчина с седеющими волосами, орлиным носом и тонкой линией рта, Арно также получил прозвище «Тинтин» в честь бельгийского мультипликационного персонажа за свои темные брови характерной формы. Временами он мог казаться ребячливым и капризным, но его образ оставался скорее безжалостным, чем добрым. Хотя он избегал политики, растущая власть Арно принесла ему признание в парижских общественных и деловых кругах, которые заискивали перед ним и его второй женой, симпатичной канадской пианисткой по имени Элен Мерсье, на которой Арно женился в 1991 году. Она с недоумением читала сообщения о своем якобы безжалостном супруге – для нее он был очаровательным, любящим и внимательным мужем и отцом, который часто находил время, чтобы уложить спать по крайней мере одного из их троих детей.

Впрочем, Зауи не стал расписывать де Соле отцовские качества Арно.

– Он умен, быстр и обладает стратегическим мышлением, как шахматист, который думает на двадцать шагов вперед, – сказал Зауи, объяснив, что стиль Арно заключался в том, чтобы продолжать наращивать свою долю в процессе «ползучего поглощения», пока не удастся заполучить контроль над компанией. Зауи был уверен, что именно это Арно собирается сделать с «Гуччи». Хотя он мог давать любые обещания действующим руководителям компаний, на которые он нацеливался, после поглощения он обычно их увольнял. В «Луи Виттон» он сначала объединился с бывшим председателем и членом семьи Анри Ракамье, а затем изгнал его в результате ожесточенной битвы – даже президент Франции Франсуа Миттеран упрекнул обе стороны в речи, транслировавшейся по телевидению на всю страну, и призвал регулятора французского фондового рынка провести расследование. В «Кристиан Диор» Арно уволил шесть руководителей высшего звена за четыре года, что еще больше всколыхнуло французский модный бизнес.

Зауи внимательно наблюдал за тактикой Арно во время другой корпоративной битвы в Европе, получившей широкую огласку. В 1997 году пивоварня «Гиннесс», в которой LVMH имела значительную долю, боролась с Арно за слияние с британским конгломератом напитков и продуктов питания «Гранд-Мет». В то время французская пресса предполагала, что, если Арно не сможет заблокировать слияние, он может продать свою долю в «Гиннесс» примерно за семь миллиардов долларов и использовать ее для покупки другого бренда.

– Этого хватило бы, чтобы купить итальянский дом «Гуччи», главного конкурента «Луи Виттон», – писала «Ле Монд», породив шквал не обоснованных на тот момент слухов. В конечном счете Арно заключил сделку по «Гранд-Мет», и две компании объединились, чтобы стать мегагруппой напитков под названием «Диаджио», в которой LVMH начинала как крупнейший акционер с одиннадцатью процентами, хотя позже сократила свою долю.

Упорная борьба за контроль над сетью магазинов беспошлинной торговли (Duty Free Shops) предшествовала схватке Арно с «Гиннесс», что еще больше укрепило имидж Арно как хладнокровного захватчика. Во всех кампаниях Годе играл роль Талейрана при Арно-Наполеоне.

– Арно придумывал идеи, а Годе подносил ему боеприпасы, – рассказывала Мари-Франс Покна, которая работает над книгой о Бернаре Арно и ранее была автором биографии Кристиана Диора.

Арно ругал себя с тех пор, как в 1994 году ушел из «Гуччи», посчитав, что у компании нет будущего. В то время он все еще был занят приобретением LVMH в 1990 году, которое повлекло за собой значительные финансовые последствия.

– У нас были другие приоритеты, – признался Годе во время интервью в одном из крошечных зеркальных конференц-залов LVMH на верхнем этаже. – Сейчас все говорят, что у «Гуччи» все отлично, но в то время дела у них шли ужасно! Поглощение могло провалиться, никаких гарантий не было.

Сосредоточившись на возрождении своих брендов, Арно успешно вернул в дело, среди прочих, «Кристиан Диор», «Живанши» и «Луи Виттон» с помощью нового поколения молодых топовых дизайнеров и мощных рекламных кампаний, что еще больше потрясло французскую моду и бизнес-истеблишмент. Из всех брендов «Луи Виттон» стал самым коммерчески успешным. Учитывая доминирующее положение LVMH во Франции, для Арно имело смысл начать расширять свое присутствие на другие страны. До этого французская индустрия предметов роскоши всегда смотрела свысока на Италию как на страну-поставщика. Но с возвращением «Гуччи», стремительным взлетом «Прада» и продолжающимися успехами других компаний, таких как «Джорджо Армани», Арно начал рассматривать Италию как поле для потенциальных приобретений и союзов.

– Италия – это место, с которым мы должны иметь связи, – настаивала Кончетта Лансьо, влиятельный директор по персоналу Арно, – тот самый человек, которого пытался нанять Маурицио Гуччи, – нашедшая большую часть новых дизайнерских талантов, которых Арно нанял для LVMH за последние несколько лет. – Это само собой разумеется. Дело не только в «Гуччи», но еще и в лидерстве в европейской индустрии предметов роскоши, – сказала светловолосая кареглазая представительница LVMH, итальянка по происхождению, которая большую часть своей профессиональной карьеры провела в Соединенных Штатах и Франции.

Арно не взялся за «Гуччи» осенью 1997 года, когда все этого ожидали, потому что был озабочен битвой между «Гиннесс» и «Гранд-Мет» и боролся с недавно приобретенным DFS, сильно пострадавшим вследствие азиатского финансового кризиса.

По мере того как в 1998 году азиатский рынок обретал стабильность, Арно, наконец, обратил внимание на «Гуччи». LVMH, корпорация с парижской пропиской, незаметно начала скупку акций «Гуччи» в 1998 году, накопив почти три миллиона акций.

– Если ему нужна компания, пусть забирает! – взорвался де Соле, взволнованно расхаживая перед Зауи. – Я просто уйду в свободное плавание. Моей жене все это надоело. Я хочу проводить больше времени со своими дочерьми.

Де Соле, один из немногих, кто остался в «Гуччи» после «крутого разворота», слишком хорошо осознавал, что стоит на пороге новой битвы. Он не был уверен, что хочет в ней участвовать.

Зауи посмотрел де Соле в глаза.

– Доменико, – выдохнул он, – это война. Я не раз проходил через это. От вас потребуется невероятная решимость, но взамен вы не получите никаких гарантий. Вы действительно должны захотеть победить.

Де Соле рухнул в другое кресло «Чарлз Имз» напротив Зауи. Он знал, что у него нет выбора. Он не мог просто бросить все и уйти.

– Хорошо, Мишель, что нам делать? – спросил де Соле, раскинув ладони и расставив пальцы. – Я никогда раньше не участвовал в битвах за корпоративное поглощение, но я определенно знаю, как бороться.

Зауи попросил блокнот и ручку.

– Скажите мне, Доменико, какими средствами защиты располагает компания?

Пока де Соле говорил, Зауи понял, что их не так уж много. Самое большее, что было у «Гуччи», – это золотой парашют на случай смены власти для Тома Форда и Доменико де Соле, двух самых ценных сотрудников «Гуччи». Команда «Морган Стэнли» назвала эти продукты «бомбой Дом-Том» или «ядовитые пилюли»[50]. Сии условия позволяли Форду уйти из «Гуччи», обналичив свои значительные опционы на акции, если акционер аккумулировал 35 процентов акций компании. Форд также имел право уволиться через год после ухода де Соле. Условия де Соле были более открытыми для истолкования: генеральный директор «Гуччи» мог уйти, если бы какой-либо акционер взял на себя «эффективный контроль» над компанией.

Двумя днями позже конференц-зал на третьем этаже таунхауса «Гуччи» на Графтон-стрит стал последним военным штабом «Гуччи». Де Соле собрал в нем небольшую группу руководителей «Гуччи». Через несколько недель и месяцев они станут его боевой командой. Одним из них был старый друг де Соле и главный юрисконсульт «Гуччи» Аллан Таттл, тот самый человек, которому Родольфо отдал свое пальто в Венеции шестнадцатью годами ранее. Де Соле увел Таттла из «Паттон и Боггз» в Вашингтоне и нанял его в «Гуччи» на полную ставку. В штаб также вошел финансовый директор компании Боб Сингер; де Соле отправился с ним в роуд-шоу «Гуччи» во время первичного размещения акций четырьмя годами ранее. Рик Свенсон, человек, который поддерживал де Соле в «Инвесткорп», тоже был там. Таттл, Сингер, Свенсон и другие были не только талантливыми профессионалами, но и верными солдатами; де Соле знал, что может на них рассчитывать. Зауи обрисовал скудные возможности «Гуччи» перед встревоженным руководством «Гуччи»: либо вести переговоры с Арно, либо найти «белого рыцаря»[51], с которым они могли бы объединиться, чтобы отразить атаку.

Последовавшая борьба за контроль над «Гуччи» привлекла внимание международного модного и делового сообщества, поскольку де Соле и небольшая группа руководителей, юристов и банкиров собрали самую решительную, удивительную и успешную команду из тех, с которыми Арно сталкивался за свои пятнадцать лет в бизнесе.

Хотя противостояние «Гуччи» и Арно было всего лишь очередной битвой за поглощение на волне корпоративной консолидации, охватившей Европу – и притом относительно небольшой, – для «Гуччи» оно обозначило новый рубеж. Компания окончательно превратилась из флорентийского семейного магазина сумочек в глобальную модную корпорацию, которая подогрела аппетит самого опасного и уважаемого короля поглощений. В 1998 году продажи «Гуччи» превысили отметку в миллиард долларов – всего через пять лет после того, как компания сообщила об убытках в десятки миллионов.

В ту среду в январе, по мнению де Соле, Арно кинул перчатку к его ногам, бросив вызов его команде, которая руководила одной из самых успешных мировых групп, торгующих предметами роскоши. Де Соле действительно начал думать о том, чтобы отойти от дел, желая проводить больше времени с семьей и катаясь на своем новом шикарном 63-футовом паруснике «Слингшот». Но всего за несколько часов наступление Арно вернуло его к реальности.

– Я был готов уйти на покой, – признавался де Соле, – но я не собирался позволять кому бы то ни было вытеснять меня. Я не собирался начинать драку, но, если вы начнете драку со мной, я буду драться так же отчаянно, как и вы.

И именно так он и поступил.

Де Соле пережил все войны «Гуччи» – сначала как рядовой солдат в семейных разборках, а затем как стержень, позволивший «Инвесткорп» взять верх над Маурицио. В процессе он нажил себе врагов и недоброжелателей. Критики изображали его безжалостным, корыстным и алчным человеком, обладающим сверхъестественной способностью сочетать свои интересы с интересами компании, чтобы казаться бескорыстным. В то же время де Соле был той фигурой в истории «Гуччи», которая изменилась больше всего. За эти годы он превратился из послушного, неуклюжего и плохо одетого помощника во властного, красноречивого генерального директора. Журнал «Форбс» поместил портрет де Соле со стальными глазами – его борода теперь была безупречно подстрижена – на обложку глобального выпуска в феврале 1999 года с заголовком «Создатель бренда».

Де Соле возглавлял борьбу Родольфо против Альдо, борьбу Альдо против Паоло и борьбу Маурицио против Альдо и его кузенов. Он действовал решительно в борьбе «Инвесткорп» с Маурицио. После многих лет упорной работы и скудного признания в «Инвесткорп» наконец воздали ему по заслугам. Теперь кампания по противодействию атаке Арно будет направлена на LVMH на территории де Соле, где его лучшим оружием будут глубокие юридические познания. В драке он прочно упирался пятками.

– Этот тип [Арно] только что напросился на ужин без предварительного звонка! – возмущался де Соле.

Изучая устав «Гуччи», Зауи и группа юристов обнаружили, что устав компании на самом деле был написан для облегчения поглощения. Когда в 1995 году в «Инвесткорп» искали выход, поглощение казалось легким способом разрешить ситуацию. Но те же самые условия широко открыли входную дверь «Гуччи» перед захватчиками.

В 1996 году де Соле учредил проект Massimo («максимум» по-итальянски) для изучения всех возможных средств защиты, которые могли бы помешать потенциальным захватчикам. Банкиры и юристы «Гуччи» заглянули под каждый камень – пробовали защитную реструктуризацию акций, частичное и полное слияние с компаниями, включая «Ревлон», – но ничего не добились. После того как в 1997 году акционеры отменили предложенное двадцатипроцентное ограничение при голосовании, больше ничего не оставалось делать. Никаких других тузов в рукаве не осталось.

– Мы просто сидели и ждали, когда нас сожрут, – вспоминал Том Форд. – Это было очень неприятно.

Летом 1998 года, после того как «Прада» приобрела свою долю, де Соле и Форд даже встретились с королем выкупа за счет заемных средств Генри Крависом и сами рассмотрели возможность покупки компании. Но вскоре они поняли, что выкуп с привлечением заемных средств будет слишком дорогим и рискованным, что может спровоцировать торг вверх[52] со стратегическим покупателем из отрасли, который может позволить себе заплатить больше, чем финансовый.

На мужском показе «Гуччи» в январе Том Форд послал бледных моделей с кроваво-красными губами агрессивно шагать по подиуму под музыкальную тему из «Психо», обнажая зубы, как Дракула, и как бы говоря Арно: «Отвали!» На следующий день Зауи позвонил банкиру LVMH в Лондоне.

– Это официальное заявление, – сказал он. – Остановитесь!

Ко всеобщему удивлению, 12 января Арно прибыл в Милан в качестве нежданного гостя на показе мужской моды «Джорджо Армани», где его окружили журналисты и папарацци, и его появление символизировало драматические изменения, происходящие в сфере моды и предметов роскоши, где бизнесмены стали звездами, а звезды – по крайней мере на тот момент – ушли в прошлое. В то время и Арно, и «Армани» снова ошеломили мир моды, признав, что их две группы ведут переговоры, что еще больше укрепило имидж Арно как акулы бизнеса, достаточно сильной, чтобы схватить даже самую крупную добычу. Впрочем, в итоге их переговоры закончились ничем. Так же как ничем закончились переговоры между Фордом, де Соле и «Джорджо Армани», которые состоялись ранее и о которых мало кто знал. Идея объединить две компании в гиганта моды, одинаково сильного в сферах одежды и аксессуаров, так и не была воплощена в жизнь.

В следующие недели января представители модного и делового сообщества с трепетом наблюдали, как Арно молниеносно продвигался вперед, скупая крупные пакеты акций «Гуччи» у частных институциональных инвесторов и на открытом рынке. В середине января Бертелли продал Арно свою 9,5-процентную долю, радостно получив от сделки 140 миллионов долларов и назвав сделку simpatica plusvalenza, «восхитительной прибылью». В одночасье исполнительный директор «Пиццы» стал гением в глазах своих коллег.

В течение следующих девяти месяцев Бертелли заложил краеугольные камни для осуществления своей мечты, возглавив первую итальянскую промышленную группу по производству предметов роскоши. Он купил контрольные пакеты у немецкого дизайнера «Жиль Зандер», известной своим высококачественным минималистским стилем, и австрийского дизайнера Гельмута Ланга. Осенью 1999 года он объединит усилия с LVMH, чтобы вырвать у «Гуччи» из-под носа контрольный пакет акций римского производителя аксессуаров «Фенди» в ходе яростного торга вверх. Бизнес предметов роскоши больше сводился не только к качеству, стилю, общению и магазинам, но и к безжалостным корпоративным конфликтам, которые подчеркивали, насколько высоки теперь ставки.

К концу января 1999 года Арно собрал ошеломительные 34,4 процента акций «Гуччи», что оценивалось в 1,44 миллиарда долларов. За три недели, прошедшие с тех пор, как LVMH объявила о своей первоначальной доле, акции «Гуччи» выросли почти на 30 процентов, а международная пресса следила за каждым шагом. Даже «Нью-Йорк таймс», которая была свидетелем многих корпоративных споров, назвала это дело «самым захватывающим моментом, который рано или поздно перевернет индустрию моды».

Арно надеялся смягчить эффект от своих агрессивных действий, используя обходные пути, – не только через Ива Карселя, который сообщил эту новость де Соле, но и через старого друга де Соле из Гарварда Билла Макгёрна, который работал в парижском офисе нью-йоркской юридической фирмы «Клири, Готтлиб, Стин и Гамильтон» – одной из фирм, представлявших LVMH. После разговоров с Макгёрном, которые происходили регулярно, Годе был уверен, что дружеская сделка возможна.

Тем временем де Соле отчаянно искал «белого рыцаря», другую компанию, которая могла бы выступить в качестве партнера и отбить атаку LVMH. Он поговорил как минимум с девятью возможными спасителями, но ни один из них не согласился. Ни один потенциальный покупатель в здравом уме не хотел вступать в компанию, которая, казалось, была готова перейти под контроль LVMH. Более того, казалось, что каждый раз, когда обнадеженный де Соле связывался с новым потенциальным партнером, Арно приобретал еще один пакет акций.

– Это Давид против Голиафа, – в какой-то момент устало сказал де Соле, жалея, что холодно относился к Бертелли. Арно улыбался. Сидя в своей строгой застекленной штаб-квартире на авеню Ош в Париже, он знал о каждом движении де Соле.

– Люди, которые отказали ему, позвонили нам, – ухмыльнулся он.

Вечером де Соле обсуждал эту проблему со своей женой Элеонорой, которая хорошо помнила обычаи делового мира со времен работы в «Ай-Би-Эм», но сохранила высокие моральные стандарты. Она убеждала его делать не то, что «лучше» для де Соле, а то, что «правильно» с точки зрения «Гуччи».

Смирившийся и рассерженный де Соле согласился встретиться с Арно, но он не был настроен по этому поводу дружелюбно. Обе стороны обсуждали время и место почти неделю. Арно предложил обед, чтобы встреча была личной; де Соле выбрал деловую обстановку.

– Я пригласил его пообедать, – сказал позже Арно, – а он пригласил меня в «Морган Стэнли»!

Встреча, состоявшаяся 22 января в парижском офисе «Морган Стэнли», была жесткой и строго регламентированной: оба мужчины отрепетировали свои партии. Два генеральных директора пользовались моментом, чтобы изучить друг друга. Арно, блестящий барон-захватчик с французским образованием; де Соле, целеустремленный, родившийся в Риме и научившийся схватывать все на лету в Гарварде.

– Они были во всем противоположны, – говорил Зауи, присутствовавший при встрече. – Арно вел себя формально и чувствовал себя неловко; де Соле был раскрепощенным, прямолинейным и разговорчивым.

Арно похвалил де Соле и Форда, заявив, что его интерес к «Гуччи» не был враждебным. Он призвал де Соле подумать о той выгоде, которую «Гуччи» может извлечь из контроля со стороны LVMH, и настаивал на представительстве в совете директоров. Де Соле возразил, сославшись на конфликт интересов. Он съежился при мысли, что LVMH сможет привлечь своего руководителя в совет директоров «Гуччи» и получить полный доступ к конфиденциальной информации – от данных о продажах, маркетинге и распределении до потенциальных приобретений и новых стратегий. Он попросил Арно либо прекратить покупать акции «Гуччи», либо сделать ставку на всю компанию.

Де Соле опасался, что Арно может выкупить достаточно акций «Гуччи», чтобы фактически контролировать компанию, не сделав справедливого предложения всем ее акционерам. Хотя правила Нью-Йоркской фондовой биржи не устанавливают порог, выше которого участник торгов должен сделать предложение всем акционерам компании, если он накопил значительную долю (это называется обязательным тендерным предложением), большинство компаний, котирующихся в США, уже имеют меры по предотвращению поглощения в своих корпоративных уставах. То же самое и с Амстердамской фондовой биржей, где также котировалась «Гуччи». Фондовые рынки в других европейских странах, таких как Великобритания, Германия, Франция и Италия, приняли законы о борьбе с поглощением, устанавливающие определенные уровни, после которых требуется обязательное тендерное предложение. «Гуччи» оказалась в нейтральной зоне: в ее уставе не было встроенных средств защиты – при этом усилия по созданию одного из них были отклонены собственными акционерами – и она была зарегистрирована на двух фондовых рынках, которые предпочли не устанавливать конкретных ограничений по поглощению, возлагая всю ответственность на сами компании.

Де Соле пытался убедить Арно остановить вторжение.

– Все начиналось по-дружески, – вспоминал Зауи. – Де Соле даже появился на следующей встрече с сумочкой «Гуччи» для жены Арно.

Он предложил Арно два места в совете директоров «Гуччи» в обмен на сокращение его доли с 34,4 до 20 процентов. Но на третьей встрече Арно отклонил предложение и пригрозил подать в суд на де Соле и членов совета директоров лично, если они не уступят. Обе стороны были разочарованы. Десятого февраля, сославшись на свои права акционера, Арно направил в «Гуччи» письмо с просьбой о созыве внеочередного собрания акционеров для назначения представителя LVMH в совет директоров «Гуччи». Этот шаг привел де Соле в ярость.

– Мы были уверены, что предложение будет принято! – сказал Годе позже, заявив, что LVMH предложила стороннего кандидата, не связанного с LVMH, и запросила только одного представителя вместо трех. – Мы воспринимали это как дружеский жест, – признался он.

Но кровь де Соле кипела от отчета, который попал к нему тайно: исполнительный директор LVMH сказал одному из институциональных акционеров «Гуччи», что хочет иметь свои собственные «глаза и уши» в совете директоров, чтобы проложить путь к обретению полного контроля. Де Соле не собирался пускать волка в свой курятник.

– Я убедился, что они никогда не собирались делать компании справедливое предложение о полном выкупе акций, – сказал де Соле.

В воскресенье, 14 февраля, руководители и банкиры «Гуччи» собрались в небольшом конференц-зале на Графтон-стрит. В течение нескольких месяцев с тех пор, как «Прада» впервые купила свою долю в «Гуччи», адвокат по имени Скотт Симпсон, работавший в лондонском офисе влиятельной нью-йоркской юридической фирмы Skadden, Arps, Slate, Meagher & Flom, известной своей деятельностью по борьбе с поглощениями, изучал рискованную уловку, которая, по его мнению, могла сработать. Пока еще не опробованная в голландских судах, такая защита была основана на лазейке в правилах Нью-Йоркской фондовой биржи. Идея заключалась в ESOP[53], плане владения акциями сотрудников, который позволил бы «Гуччи» выпустить огромный пакет акций для сотрудников компании и тем самым снизить процентную долю Арно. ESOP не заставил бы Арно исчезнуть, но лишил бы его права голоса. Де Соле сунул карту ESOP в рукав и в последний раз попытался убедить Арно либо подписать письменное соглашение о сохранении статус-кво, что юридически не позволило бы ему покупать больше акций, либо сделать справедливое и полное предложение для всей компании. Ответ Арно выполз из факса «Гуччи» во второй половине дня 17 февраля в форме письма, в котором он просил «Гуччи» о предоставлении правлению LVMH «веской причины» для сохранения статус-кво. Де Соле, поначалу неохотно сопротивлявшийся, но теперь упорный и решительный, снова пришел в ярость.

– Причина сохранения статус-кво? Ему нужна причина? – кричал де Соле. – Сегодня вечером я дам ему причину!

На следующее утро, 18 февраля, в «Гуччи» объявили, что выпустили ESOP, состоящий из 37 миллионов новых обыкновенных акций для сотрудников. Пакет новых акций разбавил долю Арно до 25,6 % и нейтрализовал его право голоса. Де Соле произвел свой первый выстрел.

– Он начал получать удовольствие от игры, когда мы двинулись дальше, – сказал Зауи. – Он был полон решимости победить.

Когда появились новости о ESOP, ни Арно, ни Годе точно не знали, что такое ESOP. Годе сидел в офисе и внимательно изучал неожиданные новости, которые передавали по Рейтерс; Арно получил известие по факсу в номер отеля в Нью-Йорке. Он приказал Годе немедленно составить подробный отчет о ESOP. И боссу, и шквалу репортеров, требующих комментариев, Годе заявил, что ESOP является явным нарушением правил Нью-Йоркской фондовой биржи. Перед тем как начать движение в сторону «Гуччи», юристы LVMH в Нью-Йорке заверили Арно, что ни одна компания, зарегистрированная на Нью-Йоркской фондовой бирже, не может выпускать новые акции на сумму более двадцати процентов капитала. Только позже, после срочных телефонных звонков должностным лицам фондовой биржи, в LVMH узнали то, что юристам «Гуччи» уже было известно: вето на выпуск новых акций не распространяется на иностранные компании, деятельность которых регулируется законами в их собственных странах. «Гуччи», штаб-квартира которой находилась в Амстердаме, не имела таких ограничений по голландскому законодательству.

– Мы были очень удивлены, когда увидели этот ужасный трюк, – признался позже Годе. – Это были фантомные акции, которые внезапно появились, никому не принадлежали и финансировались компанией. Неслучайно их количество в точности совпадало с количеством акций, которыми владели мы.

За ESOP последовал еще один сюрприз для LVMH – в заявке в SEC (Securities and Exchange Commission – Федеральная комиссия по ценным бумагам и биржам США) «Гуччи» раскрыла положения, которые позволят Тому Форду и Доменико де Соле выкупить компанию в случае смены контроля. К тому времени команда де Соле/Форд считалась одним из самых ценных активов «Гуччи». Если бы они ушли, «Гуччи» была бы гораздо менее привлекательным кандидатом на поглощение. В «Гуччи» утверждали, что их юристы уже давно проинформировали LVMH о готовящихся мерах. В LVMH утверждали, что ничего не знают о золотых парашютах, которые позволили «команде мечты» «Гуччи» сбежать, прихватив миллионы долларов в виде опционов на акции.

Арно открыл ответный огонь, предъявив иск «Гуччи» с требованием отменить ESOP, и обвинил руководство компании в грязных уловках. Представители LVMH заявили, что слова де Соле о том, что человек из LVMH в совете директоров «Гуччи» приведет к конфликту интересов, были просто предлогом, чтобы держать компанию в своих руках. Через неделю суд Амстердама заморозил акции «Гуччи», принадлежащие и LVMH, и ESOP. И снова будущее «Гуччи» зависело от решения суда, акции были заморожены, а руководство находилось в осаде. Хотя голландский судья приказал обеим сторонам вести переговоры добросовестно и не прибегать к грязным уловкам, оба лагеря чувствовали себя разбитыми и рассерженными. Де Соле обвинил Джеймса Либера, американского юриста и старшего помощника Арно, в том, что тот назвал его фашистом во французской прессе, и перестал верить всему, что говорил Арно.

– Это стало делом чести, – вспоминал Зауи.

Напряжение росло. Де Соле приказал проводить регулярные проверки офисов «Гуччи» на Графтон-стрит, чтобы убедиться в отсутствии скрытых микрофонов. Том Форд заметил человека, спавшего в машине возле его парижской квартиры, и решил, что это частный детектив из нью-йоркской следственной фирмы «Кролл», которого Арно, как сообщалось, нанял, чтобы следить за ним, – просто сюжет для детективного фильма.

Неустрашимый Арно решил использовать метод пряника, посылая примирительные послания Тому Форду, дабы вбить клин между ним и де Соле и заманить техасца в лагерь LVMH. Если де Соле откажется от положения о смене контроля, Арно сможет найти другого менеджера, который заменит его, но, если уйдет Форд, весь образ «Гуччи» уйдет вместе с ним.

– Бизнесменов много, а дизайнеров мало, – многозначительно сказал один из руководителей LVMH во время телефонной конференции с журналистами.

Затем Арно отправил французскую журналистку, подругу Форда, поужинать с дизайнером в Милане. В середине ужина Форд узнал, что она действительно была там от имени Арно, и согласился позвонить ему после ресторана.

– Он обращался ко мне по всем каналам, кроме правильного – прямого.

Форд наконец согласился пообедать с Арно несколько недель спустя в Мозиманн, эксклюзивном лондонском клубе, где десятью годами ранее изгнанный Маурицио Гуччи декорировал комнату «Гуччи» своей фирменной зеленой тканью и величественной мебелью в стиле ампир. В назначенный день новости о якобы секретной встрече разлетелись с бежевых страниц «Файнэншл таймс» вместе с деталями опционного плана Форда, показавшими, что у него были опционы примерно на два миллиона акций, на которых он мог заработать около 80 миллионов долларов, исходя из цены акций в то время. Форд сразу же обвинил LVMH в утечке и отменил обед. Попытка отделить Форда от де Соле только сблизила их двоих.

Между тем, хотя ESOP и выиграл для «Гуччи» время, он не изменил фундаментальную уязвимость компании перед поглощением, и ситуация все еще зависела от решения голландского суда. «Гуччи» все еще нужно было найти своего «белого рыцаря».

Доменико де Соле никогда не слышал о Франсуа Пино, хотя тот был одним из самых богатых людей Франции. В июне 1998 года «Форбс» поставил Пино на тридцать пятое место в списке самых богатых людей в мире с чистым капиталом в 6,6 миллиарда долларов. Шестидесятидвухлетний Пино, родившийся в Нормандии, за годы превратил небольшую семейную лесопилку в крупнейшую в Европе группу розничной торговли непродовольственными товарами – «Пино Прентан ля Редут» (Pinault-Printemps-Redoute, PPR), которую во Франции знали абсолютно все. Его активы включали универмаги «Прентан», магазины электроники FNAC и каталог посылочной торговли «Редут». Его наиболее известные активы за пределами Франции включали аукционный дом «Кристис», обувь «Конверс» и сумки «Самсонайт». Во время обычного разговора с одним из своих банкиров в «Морган Стэнли» Пино оживился при упоминании «Гуччи». Некоторое время его привлекал бизнес, связанный с предметами роскоши. После короткого визита в Нью-Йорк, где он зашел в магазин «Гуччи» на Пятой авеню, который в то время все еще был украшен темным мрамором и стеклом времен Альдо Гуччи, он попросил о встрече с Доменико де Соле. Они встретились 8 марта в лондонском таунхаусе «Морган Стэнли» в районе Мейфэр. Де Соле выступил с речью, – которую отшлифовал до совершенства, безуспешно пытаясь заинтересовать других потенциальных партнеров, – о том, как они с Томом Фордом за пять лет подняли продажи «Гуччи» с 200 миллионов долларов до 1 миллиарда. Но они с Фордом знали: то, что привело «Гуччи» к отметке в миллиард долларов, не поможет им выйти на отметку в два миллиарда, сказал де Соле, рассказывая Пино о своей мечте превратить «Гуччи» в мультибрендовую компанию. Это было именно то, что Пино хотел услышать.

– Мне нравится строить, – сказал улыбающийся голубоглазый Пино, ссылаясь на свое лесопильное прошлое. – Это шанс создать глобальную группу.

Пино, бросивший школу, владел всеми традиционными французскими атрибутами успеха – винодельнями, средствами массовой информации и политическими связями. Он был близким другом президента Франции Жака Ширака. Теперь он хотел сильно продвинуться на территорию Арно, и «Гуччи» давала ему такую возможность.

– В этом бизнесе найдется место для двоих, – говорил Пино. – У «Гуччи» была веревка на шее, петля была затянута, и обратный отсчет уже начался: когда они стали бы подразделением LVMH – всего лишь вопрос времени.

Пино пригласил де Соле и Форда на ланч в своем таунхаусе в шестом округе Парижа 12 марта вместе со своими руководителями, генеральным директором PPR Сержем Вайнбергом и главным помощником Патрисией Барбизет. Небольшая группа обедала запеченной рыбой в роскошно обставленных апартаментах Пино среди потрясающей коллекции современного искусства, в которую входили картины Марка Ротко, Джексона Поллока и Энди Уорхола, а также скульптуры Генри Мура и Пабло Пикассо. Де Соле и Форд прониклись симпатией к прямому, серьезному и непредвзятому стилю Пино, который, как они чувствовали, был далек от финтов и уловок Арно.

– Мне понравились его глаза, между нами мгновенно возникло взаимопонимание, – вспоминал Форд, который с восхищением наблюдал за тем, как Пино внимательно прислушивается к мнению своих старших помощников, не теряя при этом авторитета: один из них даже поправил его.

– Между всеми быстро возникла нужная химия, – согласился Вайнберг, высокий, проницательный руководитель, который почти десятью годами ранее отказался от многообещающей карьеры в государственном секторе, чтобы помочь Пино объединить разнообразные приобретения в слаженную группу.

– Я чувствовал, что мы все говорим на одном языке, – добавил он. – Дело было не в дипломах, а в личностях.

Это чувство сопровождалось одними из самых быстрых и жестких переговоров, которые банкиры с обеих сторон когда-либо видели. Времени было мало: Пино установил крайний срок, 19 марта, дату, когда переговоры между «Гуччи» и LVMH по решению суда должны были возобновиться. Если «Гуччи» и Пино не смогут прийти к соглашению за неделю, сделка не состоится.

К вечеру отряд юристов и инвестиционных банкиров с обеих сторон приступил к работе, выковывая основы альянса «Гуччи» – Пино. Как обычно в таких сверхсекретных сделках, игрокам выдавались кодовые имена: «Золото» для «Гуччи», «Платина» для Пино, «Блэк» для Арно.

Небольшой скромный деловой отель на Рю де Миромениль без обслуживания в номерах и кафе-бара стал одним из необычных мест их встреч: руководители тайно приходили и уходили через задние двери. Де Соле занимал жесткую позицию по вопросам цены и структуры контроля, опасаясь, что Пино отступит. Но Пино, напротив, заготовил для потенциальных партнеров приятный сюрприз. Он вызвал де Соле и Форда на закрытую встречу в лондонском отеле «Дорчестер». Если де Соле и Форд были согласны, он хотел купить «Санофи Боте», владевшую знаменитым дизайнерским домом «Ив Сен-Лоран» (YSL) и линией дизайнерских ароматов, и передать его «Гуччи» для управления. Арно отказался от покупки «Санофи» перед Рождеством, заявив, что это слишком дорого.

– Хотим ли мы этого? – воскликнул Форд, поймав взгляд де Соле, как бы говоривший: «Во что мы ввязываемся?» – Да! – сказал Форд. – «Ив Сен-Лоран» – бренд номер один в мире!

Сам Форд смотрел на работы Ива Сен-Лорана – особенно из семидесятых – как на вдохновение для своих сексуальных мужских костюмов, смокингов и богемных аксессуаров. Мысль о волшебстве Форда и де Соле, которые могли бы работать с YSL, будоражила всех присутствующих.

За одну неделю «Гуччи» едва избежала пасти LVMH и заключила сделку, в ходе которой компанию оценили в 7,5 миллиарда долларов и дали ей 3 миллиарда долларов на банковский счет. Тем самым был сделан первый шаг в рамках кампании по превращению «Гуччи» в мультибрендовую группу предметов роскоши.

Утром 19 марта под вспышками фотоаппаратов Пино и «Гуччи» объявили о своем неожиданном новом союзе: Франсуа Пино согласился инвестировать 3 миллиарда долларов в 40 процентов (позже увеличенных до 42 процентов) доли в «Гуччи» в дополнение к передаче бизнеса «Санофи Пино», только что купленной за миллиард долларов. Согласно соглашению, акции «Гуччи» оценивались в 75 долларов за акцию, что было на 13 процентов выше средней цены за последние десять дней торгов и предусматривало, что «Гуччи» выпустит 39 миллионов новых акций для Пино. Мегасделка фактически сократила долю Арно с 34,4 до 21 процента и лишила его возможности принимать какие-либо решения. В «Гуччи» согласились расширить совет директоров с восьми до девяти членов и предоставить группе Пино четырех представителей в дополнение к трем из пяти мест в новом стратегическом комитете для оценки будущих приобретений. Де Соле и Форд с радостью охарактеризовали свое новое партнерство как «сбывшуюся мечту». Они объяснили репортерам, что были готовы дать Пино то, в чем они отказали Арно, потому что PPR не был прямым конкурентом. Также сообщалось, что «Гуччи» станет краеугольным камнем новой стратегии в сфере предметов роскоши вместо того, чтобы стать одним из подразделений более крупной группы, такой как LVMH. Пино также согласился со всеми их условиями и подписал соглашение о сохранении статус-кво, пообещав, что не увеличит свою долю свыше 42 процентов.

Когда новости о сделке «Гуччи» и PPR попали в СМИ, Арно находился за пределами Парижа, выступая перед группой менеджеров LVMH в Евродиснейленде. Он прервал встречу и помчался обратно в Париж, который был менее чем в часе езды. Его старшие помощники, голубоглазый Годе и твердолобый Либер, узнали о масштабной сделке в амстердамском отеле «Амстел» незадолго до встречи с начальником юридического отдела «Гуччи» Аланом Таттлом в отеле «Краснопольский», запланированной на 13:00.

– Что же нам теперь делать? – беспомощно спросил Либер.

– Будем действовать по намеченному плану, – ответил Годе сквозь зубы.

Когда Таттл встретил Годе и Либера в конференц-зале, он вежливо отказался сообщить им дополнительные детали сделки с Пино, что еще больше разозлило дуэт из LVMH.

– Для успешных переговоров необходимы три вещи: вежливость, прозрачность и добрые намерения, – строго сказал Годе. – Я сожалею, что сегодня утром вы не показали ничего из этого, – сказал он, и руководители LVMH развернулись и ушли.

В первой половине дня они связались с Арно, находившимся в конференц-зале на авеню Ош на верхнем этаже здания LVMH. Буквально за день до этого на конференции аналитиков LVMH в Париже Арно утверждал, что не собирается полностью выкупать «Гуччи». В свете сделки с Пино Арно понял, что у него есть два варианта: остаться бессильным миноритарным акционером в компании, контролируемой враждебно настроенным руководством, или попытаться сразу купить «Гуччи». В тот же день Арно предложил купить «Гуччи» по 81 доллару за акцию, оценив компанию более чем в 8 миллиардов долларов, – замечательная цифра, учитывая, что всего шесть лет назад «Гуччи» балансировала на грани банкротства.

Де Соле разговаривал по телефону в конференц-зале своего парижского отеля, объясняя соглашение Пино репортеру, когда он услышал эту новость. Он прервал интервью и начал кричать: «Мне больше нечего добавить! Мне больше нечего добавить! Мне больше нечего добавить!» В конце концов, казалось, Арно сделал то, о чем все время просил де Соле: сделал предложение по покупке «Гуччи» целиком.

Предложение Арно никуда не делось. Оно предусматривало отмену соглашения «Гуччи» с Пино. Но команда «Гуччи» хорошо разыграла свои карты и позаботилась о том, чтобы соглашение с Пино было незыблемой транзакцией с оплатой наличными в банке. Последующие предложения Арно, в которых он поднял цену до 85 долларов за акцию и, по некоторым данным, до 91 доллара за акцию, оценивая «Гуччи» почти в 9 миллиардов долларов, также ни к чему не привели. Совет директоров «Гуччи» изучил и отклонил каждое из них как неполное и ничем не обусловленное. Арно подал новую порцию судебных исков, чтобы заблокировать сделку с Пино. Двадцать седьмого мая в комнате с зелеными стенами Торгово-промышленной палаты Амстердама пятеро судей в черных мантиях, председательствовавших под фотографией королевы Беатрикс, утвердили соглашение «Гуччи» с PPR. Хотя суд отменил ESOP, беспрецедентная «ядовитая пилюля» выполнила свою задачу, дав «Гуччи» время, чтобы найти своего «белого рыцаря». Де Соле немедленно позвонил Тому Форду, который был в Лос-Анджелесе, чтобы забрать награду, и сообщил хорошие новости. Затем он поручил своим подчиненным составить план вечеринки. В ту ночь уставшие, обрадованные и испытывающие облегчение члены команды «Гуччи» праздновали на барже, плавающей по каналам Амстердама, весело поднимая бокалы с шампанским за несостоявшееся поглощение со стороны LVMH.

Зализывая раны, Арно и Годе вернулись в свою башню из стекла и мрамора на авеню Ош, смущенно признав, что, возможно, они допустили ошибку. Но отступать они не собирались. Хотя здравый смысл мог побудить Арно спокойно продать свои акции «Гуччи», он упорно стоял на своем, полагая, что в долгосрочной перспективе выйдет из ситуации победителем.

– Мы собираемся остаться здесь, – сказал тогда Годе. – Не каждый день нам приходится сидеть сложа руки и смотреть, как другие работают на нас. Но если все окажется не так просто, как было заявлено, мы будем в первом ряду, – говорил он с улыбкой, имея в виду, что LVMH будет готова жестко отстаивать свои интересы. Однако к середине 2000 года LVMH, похоже, была готова отказаться от своей доли в «Гуччи».

Для Доменико де Соле настоящий конец битвы с LVMH наступил только в июле 1999 года, когда ряд назначений в совет директоров «Гуччи» был утвержден без изменений, несмотря на возражения LVMH на ежегодном общем собрании акционеров «Гуччи» в Амстердаме.

– Все независимые акционеры стали на нашу сторону, – сказал де Соле. – Для меня это был настоящий конец битвы. Арно думал, что он хозяин вселенной! Что ж, его положили на лопатки!

Тем временем, как и обещал Годе, LVMH продолжала дышать в затылок де Соле, вставляя палки в колеса сначала соглашению с Пино, а затем запланированному приобретению «Ив Сен-Лоран» через «Санофи Боте». Арно создавал технические проблемы на пути заключения альянса «Гуччи» и PPR, обвинив стороны в неуплате 30 миллионов долларов корпоративного налога по сделке. В «Гуччи» в свою защиту заявили, что они не обязаны платить налог, о чем говорит заключение их юристов, и что в процессе они сэкономили деньги своих акционеров. Кроме того, по словам представителей «Гуччи», даже если они будут обязаны заплатить, это будет каплей в море на фоне сделки на 3 миллиарда долларов, которую они заключили. Тем не менее Арно продолжал стоять на своем и следил за каждым шагом де Соле. Арно также заявил, что, по его мнению, цена в 6 миллиардов франков (около миллиарда долларов) за «Санофи Боте» – парфюмерную группу, контролировавшую YSL, – была слишком высокой. Как второй по величине акционер «Гуччи», он мог помешать сделке, если бы доказал, что это не в интересах акционеров. Арно сам отказался от покупки «Санофи» в декабре, заявив, что это слишком дорого.

Помимо Арно, де Соле пришлось бороться еще с двумя французами. Первым был Пьер Берже, энергичный 68-летний председатель и соучредитель YSL. Берже, у которого был крепкий контракт до 2006 года, дававший ему право вето на творческие решения, принимаемые в доме, не собирался отходить в сторону. От также не желал пускать чужаков в святая святых «Ив Сен-Лоран», изящный прустовский особняк на авеню Марсо в Париже с просторными гостиными, увешанными зелеными шторами и люстрами, и со всеми его дизайнерскими студиями и офисами.

– Это здание и эти офисы неприкосновенны! – заявил Берже. – Это территория высокой моды.

По другую сторону стола переговоров Доменико де Соле был столь же бескомпромиссным. Он и Том Форд должны были получить полный контроль, иначе сделка не состоялась бы.

Другим французом, с которым пришлось иметь дело де Соле, был его собственный спаситель и вновь обретенный партнер – Франсуа Пино, который приобрел YSL через свою частную холдинговую компанию Artemis SA, но очень хотел завершить переход компании в «Гуччи».

– Я вел упорную борьбу против своего крупнейшего акционера! – говорил де Соле. – Нам нужно было найти формулу, которая дала бы «Гуччи» полный контроль. Сделку должны были одобрить независимые члены совета директоров.

– Сильной стороной команды Тома Форда и Доменико де Соле была их способность контролировать творческую сторону и ценность бренда с помощью дизайна продукта, связанных образов и концепций магазинов, – отмечал миланский консультант по предметам роскоши Армандо Бранчини, старший вице-президент «Интеркорпорат». – Было бы обидно, если бы у них не было необходимой свободы, чтобы заниматься всем этим.

Когда стало казаться, что решения проблемы нет, сам Пино предложил изящный компромисс: он купит подразделение высокой моды через свою инвестиционную компанию «Артемис», а «Гуччи» получит остальное. Помимо бизнеса YSL, в «Санофи» входил бренд Roger & Gallet и ряд лицензий на парфюмерию, включая Van Cleef & Arpels, «Оскар де ла Рента», «Крициа» и «Фенди». В YSL уже существовало разделение между высокой модой, которая все еще создавалась самим Ивом Сен-Лораном, и женскими и мужскими коллекциями прет-а-порте «Рив Гош», создаваемыми молодыми дизайнерами Альбером Эльбазом и Эди Слиманом соответственно. Формальное разделение бизнеса на две отдельные компании казалось естественным и оправданным. Решение Пино, принятое в последнюю минуту, дало всем то, что они хотели. Ив Сен-Лоран и Пьер Берже передали полный контроль над брендом «Ив Сен-Лоран» Де Соле и Форду за солидное вознаграждение в размере 70 миллионов долларов, при этом они сохранили дизайнерский и исполнительный контроль над подразделением высокой моды, в котором работало около 130 человек, а объем продаж составлял около 40 миллионов французских франков, и эта цифра постоянно снижалась. Пино согласился на этот компромисс, чтобы завершить крупную сделку.

– Я очень сдержанный, но некоторые очень упрямые люди ошибочно считают это проявлением мягкотелости, – говорил де Соле. – Я не мягкий. Все было очень просто – я просто знал, что мне нужно.

Де Соле демонстрировал свое искусство вести переговоры в течение последних нескольких месяцев, когда разразился оживленный торг вверх из-за римского производителя аксессуаров «Фенди». Компания была одним из фаворитов рынка аксессуаров благодаря своей сумочке «Багет» – универсальной модели, созданной в 1997 году, которую cметали с прилавков быстрее, чем производитель восполнял запасы. «Фенди» контролировали пять энергичных сестер – дочери основателя компании Адель Фенди – и их семьи. По мере того как ажиотаж вокруг компании становился все сильнее, ее цена также начала расти и в итоге превысила средние значения для люксовых брендов, котировавшихся в отрасли в то время. Когда цена выросла, первые участники торгов, в том числе римская ювелирная компания «Булгари» и американский фонд прямого инвестирования «Тексис Пасифик Групп», отказались от участия. Де Соле, который сделал предложение о приобретении контрольного пакета акций, оценивающий всю компанию примерно в 1,3 триллиона лир (около 680 миллионов долларов), смотрел, как остальные претенденты постепенно отходят в сторону, и думал, что сделка у него в кармане. Затем Патрицио Бертелли из «Прада», который давным-давно был поставщиком кожаных изделий для «Фенди», вышел на сцену с предложением 1,6 триллиона лир (около 840 миллионов долларов). Де Соле очень хотел купить «Фенди». Он чувствовал, что они с Фордом могут творить чудеса с итальянской фирмой по производству мехов, кожи и аксессуаров, истоки которой мало чем отличаются от «Гуччи». Де Соле перебил предложение Бертелли, предложив 1,65 триллиона лир (около 870 миллионов долларов). Затем Бертелли произвел эффект разорвавшейся бомбы: он объединился с LVMH в беспрецедентном союзе, обойдя «Гуччи» с предложением, которое оценивало компанию в более чем 900 миллионов долларов, что более чем в 33 раза превышало чистую прибыль «Фенди». В то время в отрасли цена продажи, превышавшая прибыль в 25 раз, уже считалась завышенной. Сделка по «Фенди» стала ударом по сложившемуся порядку и заставила де Соле думать, что два его злейших врага ополчились против него. Тем не менее де Соле снова обратился к своему совету директоров.

– Мы можем перекрыть предложение «Прада» – LVMH, – сказал он, – но, на мой взгляд, это уже слишком.

Он также возражал против некоторых условий семьи Фенди, включая обеспечение работой младших членов семьи и их супругов.

– Я могу хорошо относиться к людям, но я не могу никому обещать работу, – сказал де Соле. – Дело не в родственных связях. Сотрудники должны работать.

Несмотря на то что «Гуччи» не удалось взять верх, сделка по «Фенди» привела к двум полезным для де Соле результатам. Во-первых, он стал жестким переговорщиком, который мог встать из-за стола и уйти, если не получал того, что хотел. Во-вторых, произошедшее сводило на нет аргументы Арно о том, что «Гуччи» переплачивает за «Санофи», что частично ослабило давление, связанное с этой сделкой.

15 ноября 1999 года «Гуччи», наконец, объявила о приобретении «Санофи Боте», а вместе с ней и прославленного бренда «Ив Сен-Лоран», который Сьюзи Менкес, ветеран модной журналистики из «Интернэшнл геральд трибюн», назвала «самым ярким трофеем в мире моды». При этом «Гуччи» даже удостоилась удивительно миролюбивых высказываний от Берже, известного в бизнесе своим колючим языком: «Единственный, кого я хотел защитить, – это мистер Ив Сен-Лоран. Если другие хотят прийти и применить свои методы маркетинга и приемы коммуникации, пусть приходят. Мы ничего в этом не понимаем. Мы создали величайший дом высокой моды, но ничего не знаем о маркетинге».

С приобретением «Ив Сен-Лоран» «Гуччи» не только сделала первый шаг к превращению в мультибрендовую группу, но и объединилась с одним из величайших имен в отрасли. Девятнадцатого ноября «Гуччи» также объявила, что приобрела контроль над небольшим производителем обуви класса люкс в Болонье под названием «Серджио Росси», заплатив 179 миллиардов лир (около 100 миллионов долларов) за 70 процентов компании, оставив семье Росси 30 процентов. За этим последовали новые приобретения, в том числе покупка прекрасного французского производителя драгоценностей «Бушерон» в мае 2000 года.

К январю 2000 года Том Форд был назначен креативным директором «Ив Сен-Лоран», как и ожидалось, в дополнение к своим обязанностям в «Гуччи». Объявление было сделано как раз в то время, когда Форд посетил показ YSL «от кутюр» в Париже, и стало продолжением новости о том, что «Гуччи» назначила одну из своих восходящих молодых звезд, 36-летнего директора по продажам «Гуччи» Марка Ли, новым руководителем «Ив Сен-Лоран Кутюр», как теперь называлась компания. Когда было объявлено о назначении Ли, в индустрии мало кто знал что-либо об этом застенчивом и тихом человеке. У «Гуччи» даже не была заготовлена его биография. До прихода в «Гуччи» Ли работал в «Сакс, Пятая авеню», «Валентино», «Армани» и «Джил Сандер», и коллеги уважали его за сдержанный и добросовестный стиль работы. В то время как задача Форда состояла в том, чтобы освежить увядшую славу «Ив Сен-Лоран», Ли предстояло управлять повседневным бизнесом бренда готовой одежды, парфюмерии и аксессуаров, в том числе контролировать около 187 лицензий.

По мере того как землетрясения и толчки в сфере производства предметов роскоши продолжали переворачивать устоявшиеся отношения с ног на голову, два энергичных молодых американца взяли на себя две самые заметные – и на тот момент практически священные – миссии во французской индустрии моды. Следующий вопрос, который волновал всех, был таким: привлечет ли Форд кого-то к разработке готовой одежды YSL или оставит ее себе, и если второе, то продолжит ли он творить для «Гуччи»? Хотя по всем параметрам он был ярким и талантливым человеком, который привнес в отрасль новое видение, объединившее моду, дизайн, стиль жизни и бизнес в одну всеобъемлющую концепцию, обладал ли он потенциалом, чтобы действительно заниматься всем этим?

«Гуччи» поднялась на гребень волны консолидации, охватившей индустрию предметов роскоши, и все еще имела активный список компаний, которые она хотела бы увлечь на свою орбиту. Однако де Соле утверждал, что реальная проблема по-прежнему заключалась в креативности, а не в масштабах.

– Мы с Томом воспринимаем свою работу как ремонт и отладку, – говорил де Соле. – Мы действительно бренд-менеджеры. Когда мы смотрим на компанию, мы говорим не «давай купим ее», а «что нам с ней делать?». В конце концов, мы же не инвестиционные банкиры.

В самом деле, Форд и де Соле не были инвестиционными банкирами, и они не были выходцами из среды жестких флорентийских торговцев, которые создали «Гуччи», но они привнесли свой собственный дух, решимость и драйв, которые продолжали приближать «Гуччи» к славе международной компании.

* * *

На протяжении своей 80-летней истории компания «Гуччи» не раз открывала для себя новые горизонты в переломные моменты. Она привлекла внимание как беспрецедентными судебными выходками своего второго и третьего поколений, когда ярко демонстрировала взлеты и падения частного семейного бизнеса, так и благодаря достижениям в мире итальянских предметов роскоши. В 1950-х годах Альдо привез «Гуччи» в Нью-Йорк, и это было одно из первых итальянских имен, которые появились там. В шестидесятые и семидесятые годы «Гуччи» стала синонимом стиля и статуса. В восьмидесятые Маурицио пригласил опытного финансового партнера в частный акционерный капитал Гуччи и подписал совместный бизнес-план. Он был одним из первых в отрасли, кто это сделал. В начале девяностых, снова возглавив отрасль, Маурицио импортировал американский дизайнерский и маркетинговый талант в самое сердце европейской роскоши, наняв Доун Мелло и Тома Форда. Под руководством «Инвесткорп» в конце девяностых годов «Гуччи» провела одно из первых и самых успешных IPO, когда-либо проводившихся в индустрии моды и предметов роскоши. К концу десятилетия, когда де Соле контролировал ситуацию, «Гуччи» сначала предупредила об экономических трудностях, которые могут потрясти азиатские рынки, а затем успешно преодолела одну из самых серьезных проблем с поглощениями в бизнесе и несмотря ни на что выиграла эту войну благодаря беспрецедентной защитной уловке и замечательному новому партнерству. После битвы между «Гуччи» и LVMH Европейское сообщество установило общественные правила, регулирующие поглощения и прямые предложения о покупке контрольного пакета акций, – проект, который находился в разработке, но так и не был завершен. Сейчас, когда наступил новый век, Гарвардская школа бизнеса планирует провести подробное исследование достижений «Гуччи».

– Меня интересовала итальянская компания, которая имела широкую привлекательность за пределами отдельного сектора или страны, компания, в которой произошли кардинальные изменения и которая имела широко известный потребительский бренд, – сказал профессор Дэвид Йоффи, руководитель исследования.

Лев Толстой писал в «Анне Карениной»: «Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему». Своеобразное классическое несчастье «Гуччи» драматически разыгрывалось в судах и залах заседаний совета директоров, а также в газетных заголовках на всеобщем обозрении.

– История Гуччи – прекрасный пример того, как не следует жить семье, – размышлял Северин Вундерман. – Количество пролитой крови было трагедией и уроком о том, как не положить конец династии.

Что, если бы все сложилось иначе? Если бы семья Гуччи была более сплоченной, не стала бы «Гуччи» тихой, предсказуемой семейной фирмой, с радостью производящей хозяйственные сумки GG с пластиковым покрытием с красной и зеленой полосой или коричневые сумки с бамбуковой ручкой? Если бы Маурицио Гуччи воплотил свое видение, уже радикально отличавшееся от видения его родственников, не стала бы «Гуччи» больше похожа на «Эрмес» – надежную, респектабельную фирму с красивыми изделиями и без яркого имиджа? Семья Гуччи была огорчена каждым новым взрывом в заголовках газет. Но кто осмелится отрицать, что системный кризис и сложившийся благодаря ему имидж помогли разжечь ту необъяснимую магию, которая наполнила имя «Гуччи» страстью и стилем, подняв ставки настолько высоко, что это в конечном счете разобщило семью? Именно эта магия в сочетании со стилем и высоким качеством делала товары «Гуччи» особенными в глазах покупателей. В конце концов, на своем предыдущем пике в шестидесятые и семидесятые годы «Гуччи» все еще продавала черные и коричневые сумки, итальянские пенни-лоферы и статусные чемоданы. Сегодня, несмотря на магию, которую Том Форд творит на подиумах, в Голливуде и в глянцевых рекламных кампаниях «Гуччи», черные туфли и сумки по-прежнему являются самыми популярными товарами в магазинах «Гуччи» по всему миру.

Когда у Роберто Гуччи спросили, откуда изначально взялась эта магия, он ответил без колебаний: «L’azienda era la famiglia e la famiglia era l’azienda!» — «Компания была семьей, а семья была компанией!»

– Разделение вызвало проблемы компании, но не в семье, – размышлял Роберто, имея в виду сначала конфликты из-за желания Паоло создавать и лицензировать менее дорогие линейки товаров для молодых покупателей, а затем амбициозную миссию Маурицио по продвижению «Гуччи» и жертвы, которые она повлекла за собой. – Когда у вас есть компания, где менеджеры и семья – одно и то же, это непросто.

В гротескном повороте, когда политика компании не отличалась стабильностью, Альдо Гуччи даже помог своему сыну Паоло материально с финансами, когда у того закончились деньги после судебных разбирательств с «Гуччи».

Когда продукция «Гуччи» стала символом статуса, компания и семья завоевали сердца своих сотрудников, которые оставались верными ей на протяжении многих лет, несмотря на взлеты и падения рынка и семейные распри.

– Это было нечто такое, что постепенно проникло в вашу кровь, как наркотик, – сказал один давний сотрудник. – Вы начинали понимать продукт, узнавать мастеров, и вы начинали видеть потенциал и чувствовать его внутри себя. Вы гордились тем, что работаете в этой компании. Это трудно объяснить. Ты либо веришь в это, либо нет.

И мысль о том, что за фирменными чемоданами и сумками стоит настоящая семья «Гуччи» из плоти и крови, также пленяла потребителей.

История Гуччи символизирует борьбу, которую вели многие семьи и отдельные люди в Европе, создававшие и развивавшие свой собственный бизнес. Теперь они сталкиваются с классической «уловкой 22»[54]: цена, которую они должны заплатить за свой успех, часто заключается в том, чтобы отказаться от своей компании. Поскольку глобальная конкуренция ускоряет консолидацию отрасли, семьи и отдельные владельцы должны отказаться от своей автономии, привлекая профессиональное руководство, присоединяясь к новым группам или полностью распродаваясь, чтобы выжить в финансовом отношении.

Некоторые принимали такие решения довольно спокойно. Валентино, решивший продать свой дом моды в Риме итальянской инвестиционной компании HdP в 1998 году, проронил несколько скупых слезинок во время пресс-конференции, на которой было объявлено о продаже. Решение Эмануэля Унгаро продать свою парижскую фирму семье Феррагамо из Флоренции в 1997 году было скреплено теплыми рукопожатиями. Не так давно немецкий дизайнер Джил Сандер стоически уступила контроль итальянской компании «Прада» в надежде помочь своему бизнесу вырасти далеко за пределы того, чего можно было достичь в одиночку. Семья Фенди из Рима успешно сдерживала свои внутренние противоречия, искусно управляя массами поклонников, пока не согласилась продать контроль альянсу «Прада» и LVMH.

Семейные войны Гуччи превратились в борьбу между семейным управлением и профессиональным финансовым менеджментом, поскольку Маурицио не смог совместить свое видение «Гуччи» с сильной, прагматичной программой. К сожалению, сильная и прагматичная женщина, на которой в свое время женился Маурицио, стала инициатором его гибели. Движимый своим видением, но скованный своим темпераментом, Маурицио Гуччи не смог сделать то, что в итоге необходимо было сделать, потому что ему не удалось заложить прочную финансовую основу для своей мечты. Тем не менее он проложил для Доменико де Соле и Тома Форда путь к успешному сочетанию делового чутья и стиля – и синергии мощи, самобытности, имиджа, чтобы вернуть магию. После перехода «Гуччи» вновь стала лидером на рынке предметов роскоши.

Оглядываясь назад, формула кажется ясной, но можно ли ее скопировать?

– Я так не думаю, – сказала Сьюзи Менкес, авторитетный критик моды из «Интернэшнл геральд трибюн». – Должен быть волшебный ингредиент. Это похоже на создание голливудского фильма: у вас может быть отличный сценарий и много хороших звезд, но это не всегда будет кассовым хитом. Иногда это работает, а иногда нет.

Сейчас семья Гуччи, получившая солидную компенсацию, наблюдает со стороны со смешанным чувством грусти и горечи, поскольку компания, носящая их имя, продолжает доминировать в новостях бизнеса и моды. Джорджо Гуччи по-прежнему живет в Риме с Марией Пиа и часто ездит во Флоренцию, где он приобрел известную флорентийскую компанию – производителя кожаных изделий «Лимберти», которая сегодня является одним из поставщиков «Гуччи» и где он работает вместе со своим старшим сыном Гуччио.

Гуччио, который женился на девушке из богатой семьи владельцев текстильных фабрик Прато, среднего города близ Флоренции, был самым предприимчивым представителем четвертого поколения, пытаясь начать сначала бизнес по производству изделий из кожи под своим собственным именем в 1990 году, а затем и коллекцию галстуков под брендом «Эспериенца» в 1997 году. В настоящее время он работает в «Лимберти». На протяжении многих лет Гуччио не раз судился с компанией «Гуччи» по различным вопросам, начиная от использования его имени и заканчивая недвижимостью.

Остальные члены семьи, большинство из которых живет в относительной безвестности между Миланом и Римом, тяжело переносят продолжающийся успех «Гуччи».

– Исчезнет когда-нибудь горечь? – однажды спросил Алессандро, младший сын Джорджо, у своей матери Ориетты.

Роберто Гуччи по-прежнему живет во Флоренции, где он основал свой собственный бизнес по производству изделий из кожи, «Хаус оф Флоренс», всего через месяц после того, как Маурицио продал свою долю в «Гуччи» компании «Инвесткорп». «Хаус оф Флоренс» производит кожаные сумки и аксессуары ручной работы в старинных традициях, владеет магазином на Виа Торнабуони, недалеко от магазина «Гуччи», а также имеет офисы в Токио и Осаке. Жена Роберто, Друзилла, и пятеро из его шести детей – Козимо, Филиппо, Уберто, Домитилла и Франческо – также работают в фирме. Шестая, Мария-Олимпия, – монахиня. Глаза Роберто все еще светятся, когда он говорит о кожаных сумках ручной работы и мастерах, которые их делают.

– Я делаю не больше и не меньше того, чему меня учили, – это все, что я умею делать, – сказал Роберто Гуччи. – Я научился этому ремеслу, и никто не отнимет его у меня, и я буду продолжать идти по этому пути.

Остальные Гуччи ведут относительно закрытую жизнь. Дочь Альдо и Бруны, Патрисия, которая живет в Палм-Бич и Калифорнии, часто навещает свою мать, которая спокойно живет в Риме. Младшая дочь Паоло, Патриция, которая работала в «Гуччи» с 1987 по 1992 год под руководством Маурицио, живет на окраине Флоренции, на вилле в тени деревьев, где делает карьеру художницы. Ее старшая сестра Элизабетта, мать двоих детей, занимается домашним хозяйством.

В Милане Патриция, чья апелляция была отклонена, проводит дни в своей тюремной камере Сан-Витторе[55], пытаясь забыть прошлое и не имея возможности представить себе будущее. Ее мать, Сильвана, живет в огромной квартире на Корсо Венеция и регулярно навещает Патрицию, по-прежнему принося ее любимый мясной рулет каждую пятницу. В феврале 2000 года прокурор Карло Ночерино незаметно закрыл дело о том, что Сильвана ускорила смерть своего мужа Фернандо Реджани и знала о плане Патриции по убийству Маурицио либо содействовала ему. Теперь Сильвана заботится о дочерях Патриции и Маурицио, регулярно общаясь с Алессандрой, которая завершает третий год обучения в бизнес-школе в Лугано, и Аллегрой, которая живет в квартире на Корсо Венеция с бабушкой и изучает право в Милане – как и ее отец. Несмотря на высокую стоимость обслуживания, девочки сохранили великолепную яхту Маурицио «Креол», на которой ежегодно заглядывают в Сен-Тропе на регату «Ниуларж» в память о своем отце. На борту яхты они также наслаждались идиллическими круизами и визитами представителей европейской элиты, например принца Монако Альберта. Сегодня Алессандра и Аллегра думают о своем отце как о Питере Пэне, мальчике, который ни за что не хотел взрослеть.

– Он любил играть, – вспоминала Алессандра. – Он и Аллегра часами играли в футбол, потом приходили домой уставшие и начинали играть в видеоигры. Он был страстным поклонником «Феррари», «Формулы-1», Майкла Джексона и мягких игрушек. Однажды на Рождество он пришел домой с огромным красным попугаем для меня, позвонил в звонок и заговорил забавным голосом попугая. Подарки всегда приносил лично.

Но он не всегда был рядом с девушками.

– В течение нескольких месяцев мы говорили до шести раз в день, – вспоминала Алессандра. – А после он исчезал и появлялся снова четыре или пять месяцев спустя. Он мог быть то нежным, то безразличным. Но я была уверена, что однажды, несмотря на все ссоры, рано или поздно он и моя мама снова будут вместе.

Говорят, что самое важное, что родители могут сделать для своих детей, – это любить друг друга.

В нескольких кварталах к северу от Корсо Венеция Паола Франки живет со своим сыном Чарли в квартире на двенадцатом этаже, переданной ей вторым мужем. В роскошной гостиной, украшенной плюшевой обивкой, прекрасным антиквариатом и увешанной знаменитыми зелеными шелковыми шторами, о которых они с Патрицией спорили, фотографии Маурицио Гуччи украшают каждый стол и полку.

Возможно, из всех людей, которых покинул Маурицио, тот, чья жизнь без него была бы самой пустой, – это Луиджи Пировано, его верный водитель. Выйдя на пенсию и овдовев, Луиджи проводит свои дни, вспоминая о Маурицио. Каждый день он приезжает из своего дома в Монце в северном пригороде Милана и объезжает все их старые места, возле квартиры на десятом этаже на Корсо Монфорте, где жили Маурицио и Родольфо; Виа Монте-Наполеоне, где в 1951 году Родольфо открыл первый магазин Гуччи в Милане, который по-прежнему работает вверх по улице от стильного нового флагманского магазина «Гуччи».

Луиджи проезжает мимо резиденции Бонапарта на улице Виа Кузани, где когда-то жил Маурицио, и вниз по улице Виа Палестро, где в солнечные дни паркуется, чтобы прогуляться по песчаным дорожкам Джардини Публичи напротив окон, в которых располагался офис Маурицио, и двери, за которой тот умер. Прошло четыре года, прежде чем Луиджи смог заставить себя пообедать в «Бебель», семейной траттории, где подавали стейки fiorentina, которые так любил Маурицио. Маурицио привел Алессандру и Аллегру сюда на обед за неделю до того, как его застрелили.

Пока он ел и болтал с хозяевами в «Бебель», Луиджи поправлял на носу свои черепаховые очки, как это делал Маурицио. Фактически Луиджи носил очки Маурицио. На Луиджи нахлынули воспоминания – воспоминания о мальчике Маурицио, его первой машине, ранних возлюбленных, его отношениях с Патрицией, начале проблем, il periodo sbagliato[56]. Были времена, когда Луиджи приносил горячий домашний куриный суп Маурицио из своего собственного дома, чтобы лечить босса в его одиноком пристанище; регулярные ужины с жареным цыпленком, которого Луиджи покупал в местном продуктовом; постоянные путешествия – Флоренция, Санкт-Мориц, Монте-Карло, Рим – и не только.

– Маурицио был одинок. Совершенно, полностью, принципиально одинок. С ним был только Луиджи. Ночь за ночью я оставлял жену и сына, чтобы пойти к нему, – вспоминал Луиджи. – Требовать этого от человека – чересчур, но кто хочет слушать такое?

На похоронах Маурицио Луиджи безудержно рыдал. Его сын осуждающе посмотрел на отца и сказал: «Papà, ты не плакал так, когда умерла Mamma».

Луиджи по-прежнему регулярно ходит к Маурицио, посещая его могилу на маленьком швейцарском кладбище на холме Сувретта, чуть ниже поместья Санкт-Мориц, которое он так любил, и того места, где по решению Патриции и девушек он должен был быть похоронен. Луиджи также навещает могилу Родольфо, который похоронен вместе с остальными членами его семьи – Альдо, Васко, Алессандрой, Гримальдой, Гуччио и Аидой – на кладбище Соффиано, недалеко от Флоренции.

Вернувшись во Флоренцию, в свой офис с высокими потолками и видом на Арно, Роберто все еще винит Маурицио в потере «Гуччи» и показывает пальцем на Патрицию, даже не произнося ее имени. По словам Роберто, именно посторонние, ставшие членами семьи в результате брака, нарушили тонкий баланс сил, которого семья старательно добивалась.

– Что это за искра, которая зажигает огонь амбиций, огонь, сжигающий разум, моральные принципы, уважение и чуткость в погоне за богатством? Если у кого-то уже есть это стремление, а рядом с ним есть тот, кто разжигает из искры пламя, а не заливает его водой, то происходит именно то, что мы видели!

Гуччи были прекрасной семьей, – говорит Роберто. – Я прошу прощения за все свои ошибки – кто не ошибается? Я не хочу критиковать ошибки других членов семьи и не хочу их принимать, но я не могу их забыть. Жизнь – это огромная книга с множеством страниц. Отец научил меня переворачивать страницу. Он говорил: «Переверни страницу! Если надо, плачь, но стреляй!»

Гуччи были вынуждены перевернуть страницу, когда их желания потеряли связь с реальностью. С того момента, как семья и компания разделились, семья стала на свой горький и трагический путь, а компания начала восхождение от смятения к беспрецедентному успеху. Сегодня, когда «Гуччи» развивает свою группу предметов роскоши, история компании продолжает разворачиваться по мере того, как новые увлеченные игроки берут на себя обязательство увековечить волшебство. Теперь задача состоит в том, чтобы перейти от практического управления одним брендом к привлечению новых талантов, необходимых для работы с несколькими брендами, при этом не забывая о том, что наследие Гуччи имеет две стороны.

Эпилог

Главным событием Парижа на неделе после 12 марта 2001 года, когда дизайнеры представили свои осенне-зимние коллекции готовой одежды на площадках по всему городу, был вовсе не показ мод, а долгожданное открытие Les Années Pop («Годы поп-арта») во вторник вечером – выставки, спонсируемой совместно «Гуччи» и «Ив Сен-Лоран» в Центре Помпиду. Les Années Pop была не только первой крупной культурной выставкой Gucci Group, но и ее впечатляющим прорывом в парижскую модную, культурную и социальную жизнь. Представление начиналось с декораций: гигантское мерцающее изображение Элизабет Тейлор с задней подсветкой, созданное Энди Уорхолом, висело высоко над входом, приветствуя посетителей мультяшным сиянием, исходящим от бирюзового фона, белого цвета лица, черных волос, выразительных глаз и рубиново-красных губ. На площади внизу группа красивых молодых людей в черных смокингах, с гигантскими черными зонтиками в руках, сопровождала гостей сквозь вечернюю морось по длинному черному ковру, ведущему к двери. Внутри несколько эскалаторов поднимали посетителей на пять этажей вдоль одной стороны Помпиду, которая была затемнена по этому случаю, на прием с шампанским в модном ресторане «Георг V» на верхнем этаже. Том Форд творил свою магию, установив на эскалаторах зловещие красные светильники, которые превращали движущиеся вверх фигуры и лица в поток угрюмых силуэтов, больше напоминающих первые кадры фильма о Джеймсе Бонде, нежели открытие художественной выставки. Толпа непрерывным потоком неслась мимо, словно виртуальный справочник «Кто есть кто»[57] французской моды, искусства и бизнеса.

Владелец PPR и акционер «Гуччи» Франсуа Пино рано вошел и ушел со своей свитой в серых костюмах; дизайнер Жан Шарль де Кастельбажак, чьи коллекции на протяжении многих лет отдают дань уважения эпохе поп-арта, осмотрел выставку в своем фирменном пурпурном шарфе и поболтал с другом, одетым в одежду в стиле поп из своей последней коллекции. Среди других присутствующих фигур были икона моды Пьер Карден; знаменитости Бьянка Джаггер и Кьяра Мастроянни; муза Форда Карин Ройтфельд, также недавно назначенная редактором французского «Вог»; редактор итальянского «Вог» Франка Соццани; редактор американского «Вог» Анна Винтур; модный автор «Интернэшнл геральд трибюн» Сьюзи Менкес; молодой английский дизайнер Александр Маккуин, модный дом которого недавно был приобретен Gucci Group, и многие другие. Вооруженные бокалами охлажденного шампанского, гости восторженно хвалили выставку на пятом этаже. На выставке, состоящей из произведений 1956–1968 годов, было представлено около 200 произведений искусства, 100 архитектурных проектов и 150 объектов поп-арта, в том числе знаменитое платье Мондриан от Ива Сен-Лорана; наряды от Куррежа, Пьера Кардена и Пако Рабана; исчерпывающая и красочная коллекция пластиковых предметов – портативные радиоприемники, кухонные гаджеты, телевизионные мониторы, столы, стулья, отсеки для хранения вещей и полная коллекция мисок и стаканов Tupperware.

Том Форд, чья репутация дизайнера повлияла на презентацию коллекции прет-а-порте «Ив Сен-Лоран» «Рив Гош», на следующий день выскользнул из толпы, которая окружила его в баре, и ушел рано, оставив разгоряченного Доменико де Соле купаться в лучах славы.

Доменико де Соле был в отличной форме. После победы в битве с LVMH он возглавил миссию по превращению «Гуччи» в мультибрендовую группу. После покупки «Санофе Боте», в которую входили «Ив Сен-Лоран» и множество лицензий на лучшие ароматы – от парфюмерной компании Roger & Gallet, основанной еще в XIX веке, до «Фенди», «Оскар де ла Рента» и Van Cleef & Arpels, – «Гуччи» также приобрела 70 процентов элитного итальянского производителя обуви «Серджио Росси», 100 процентов ювелирного бренда «Бушерон», 85 процентов женевского производителя роскошных часов Bédat & Co. и 66,7 процента бренда кожаных изделий «Боттега Венета». Сделав шаг, который наэлектризовал отрасль, де Соле и Форд также запустили новую стратегию покупки акций модных домов молодых многообещающих дизайнеров. Хотя им не удалось прийти к соглашению с дизайнером мужской одежды Эди Слиманом, ранее работавшим в YSL, а затем в «Кристиан Диор», в декабре 2000 года они купили 51 процент акций в бизнесе талантливого молодого британского дизайнера Александра Маккуина под носом у Бернара Арно, который нанял Маккуина для создания дизайна «Живанши» и уже продлил его контракт. Де Соле заявил прессе, что этот шаг не имеет ничего общего с продолжающейся судебной тяжбой «Гуччи» с LVMH. Тем не менее «Живанши» отменила свой показ «от кутюр» в январе и показ готовой одежды в марте, устроив частные показы для небольших групп клиентов и журналистов, в то время как Арно и Маккуин обменивались колкостями в прессе.

– Он всегда на что-то жалуется, – с горечью сказал Арно в интервью «Нью-Йорк таймс», добавив, что LVMH уволила молодого дизайнера не сразу, «потому что мы вежливые».

– Руководство собирало последние крохи, чтобы увеличить бюджет, – парировал Маккуин журналу «Тайм», назвав атмосферу внутри группы LVMH «стервозной», а компанию – «небезопасной».

К началу апреля 2001 года в «Гуччи» объявили о соглашении с другим молодым дизайнером, Стеллой Маккартни, дочерью Пола и Линды Маккартни, чьи творения для бренда Chloé создали ей репутацию молодого таланта. Следующим молодым дизайнером в списке покупок «Гуччи» стал Николя Гескьер, сделавший себе имя в легендарном доме высокой моды Balmain, который приобрела компания «Гуччи» в июле 2001 года.

– Мы с Томом долгое время обсуждали, как привлечь новые дизайнерские таланты, – сказал де Соле в марте 2001 года, во время интервью в Милане перед показом женской одежды прет-а-порте от Гуччи. – Это молодые, невероятно талантливые дизайнеры, инвестирование в них не требует больших затрат по сравнению с известными брендами, а отдача может быть астрономической. Есть шанс сорвать джекпот, – сказал он.

Помимо покупок, в течение предыдущего года «Гуччи» также быстро предпринимала шаги по рационализации теряющего позиции бизнеса «Ив Сен-Лоран», сократив 100 из своих 167 лицензий, чтобы превратить дом из системы, основанной на лицензиях, в компанию, обеспечивающую прямой контроль над производством и дистрибуцией, за исключением очков и некоторых других продуктов. «Гуччи» реструктурировала фабрики «Ив Сен-Лоран», объединила дублирующие друг друга предприятия, освежила существующие магазины, добавив новые краски и декор («В ковре были дыры!» – вспоминал де Соле), изучала новые стратегические места и открыла прототип своей новой концепции магазина от архитектора Уильяма Софилда (который также создавал магазины «Гуччи») в торговом комплексе «Белладжо» в Лас-Вегасе.

Создание Фордом новой захватывающей рекламной кампании для исторического аромата «Ив Сен-Лоран», «Опиум», сразу же приобрело известность. В кампании, широко освещаемой в печатных СМИ и на плакатах на автобусных остановках по всему миру, участвовала актриса Софи Даль с недавно покрашенными в красный цвет волосами. Даль позировала обнаженной, если не считать экзотического макияжа и туфель на шпильке, лежа на спине и томно лаская себя пальцами, создавая образ, в котором ее тело казалось гладким, как мраморная статуя. Кампания получила награду в Испании и вызвала бурю негодования во всем мире – а заодно и бесплатную рекламу для Gucci Group, на которой компания сэкономила тысячи долларов.

В рамках других шагов по оптимизации, которые использовали новые синергии Gucci Group, «Серджио Росси» начала производство обуви «Ив Сен-Лоран», Gucci Timepieces взяла на себя производство и распространение часов для всех брендов группы, а собственные мощности «Гуччи» начали распространять косметику «Ив Сен-Лоран» в Соединенных Штатах.

– Теперь, если вы покупаете помаду «Ив Сен-Лоран» на «Сакс, Пятая авеню» в Нью-Йорке, – любил повторять де Соле, – знайте, что она была доставлена со склада «Гуччи» в Нью-Джерси!

Де Соле также увел у ведущих конкурентов «Гуччи» группу талантливых менеджеров для новых подразделений. Самым большим его успехом был наем Джакомо Сантуччи из «Прада», который стал новым президентом подразделения «Гуччи». В «Прада» Сантуччи был не только коммерческим директором, но и вторым номером при генеральном директоре Патрицио Бертелли. Он сыграл ключевую роль в расширении группы на Дальнем Востоке, а также в ее дебюте в косметическом бизнесе с инновационной линией средств по уходу за кожей в одноразовой упаковке. Тьерри Андретта переманили из «Селин», бренда LVMH, где он только что провел реорганизацию, и он возглавил новое направление деятельности «Гуччи», а Массимо Макки пришел из «Булгари», чтобы курировать ювелирные изделия и часы. Американский стиль управления «Гуччи», ориентированный на поощрение качественной работы, хорошие зарплаты, и привлекательная программа опционов на акции стали известны во всей отрасли.

– Люди хотят работать в «Гуччи», – сказал де Соле во время интервью в Милане. – В этом бизнесе нет других активов, кроме людей. Теперь я могу нанять кого захочу!

Де Соле и Форд не забывали о постоянном развитии самой «Гуччи». В течение предыдущего года компания отремонтировала флагманские магазины в Нью-Йорке (магазин на Пятой авеню остался нетронутым после грандиозной реконструкции с мрамором, стеклом и бронзой, проведенной Альдо Гуччи в 1980 году), Париже и Риме; открыла новый магазин в Японии; восстановила контроль над франшизами в Сингапуре и Испании; купила «Замаспорт», ее подразделение по производству готовой одежды для женщин.

– Теперь «Гуччи» – это хорошо отлаженный механизм, – сказал де Соле во время интервью в Милане.

Де Соле и Форд намеревались закрепиться в высшей лиге парижского модного истеблишмента вместе с Ивом Сен-Лораном, но они знали, что осуществить их мечту будет нелегко. В октябре 2000 года дебютная коллекция Форда для «Ив Сен-Лоран» получила сдержанные отзывы в прессе. Сказав, что он хочет вернуться к истокам имени Ива Сен-Лорана, Форд продемонстрировал лаконичные черно-белые брючные костюмы с четкими плечами и несколько простых платьев. Форд и де Соле любезно пригласили Ива Сен-Лорана и его делового партнера Пьера Берже присутствовать на шоу, проходившем в незатейливом одноэтажном разборном черном «ящике», который «Гуччи» возвела среди ухоженных садов за знаменитым музеем Родена в Париже. Черный ящик резко контрастировал с изящной обстановкой за особняком восемнадцатого века среди тщательно подстриженных фруктовых деревьев и кустов роз. Фиолетовое освещение, благовония и большие мягкие черные атласные сиденья внутри ящика напоминали задымленную гостиную, а не показ мод. Черный ящик – один журналист назвал его «шкатулкой для драгоценностей» – был театром, в котором был проверен потенциал Форда в качестве преемника одного из величайших дизайнеров всех времен.

Как и ожидалось, затворник Ив Сен-Лоран не пришел, но Берже появился и, скептически глядя на происходящее, сел в первом ряду в окружении знаменитых муз Сен-Лорана: андрогинной блондинки Бетти Катру с одной стороны и более женственной и эксцентричной Лулу де ла Фалез – с другой. Критики утверждали, что хорошо организованное, но лаконичное шоу скорее отсылает к мягкому и сексуальному стилю «Гуччи», чем к наследию Ива Сен-Лорана.

– Возможно, у Форда не было того, что нужно для дизайна как изделий «Гуччи», так и «Ив Сен-Лоран», – шептались между собой редакторы модных изданий.

– Я знал, что будет нелегко, – позже говорил Форд. – Это ответственная задача, но дело в том, что я не пытался прыгнуть выше головы. Я не пытался быть Ивом.

Инсайдеры знали, что помимо проблемы с дизайном, создание первого шоу потребовало титанических усилий. Все швеи и дизайнерский персонал YSL работали в подразделении высокой моды, которое оставалось в руках Ива Сен-Лорана и Берже. Другие препятствия включали ограничения, представленные французской системой охраны труда. Итак, Форд вместе со своими дизайнерами из «Гуччи» и на фабриках «Гуччи» создал первую коллекцию прет-а-порте YSL. После этого Форд нанял молодого директора по дизайну Стефано Пилати, ранее работавшего в коллекции «Миу Миу» от «Прада», и создал новую сильную команду дизайнеров для «Ив Сен-Лоран».

Напряжение обострилось, когда Ив Сен-Лоран после неявки на дебютный показ готовой одежды от Форда для YSL посетил дебютный показ мужской коллекции «Кристиан Диор» от Эди Слимана в январе 2001 года. Сен-Лоран был застигнут съемочной группой, когда болтал в первом ряду с представителем LVMH Бернаром Арно, говоря, что он «страдает как мученик» и что «это ужасно, ужасно». Затем он добавил: «Мистер Арно, вытащите меня из этой аферы».

Разговор, который транслировался в феврале по кабельной сети «Канал Плюс», был прерван деловым партнером Сен-Лорана Пьером Берже: «Ив! Везде микрофоны, молчи!» Хотя на пленке не было прямого упоминания о том, чем был расстроен Сен-Лоран, tout Paris[58] был уверен, что он имел в виду продажу производства готовой одежды YSL компании «Гуччи», и с волнением ожидал следующего витка истории, которая для города оказалась самой захватывающей битвой в сфере предметов роскоши со времен посягательств Арно на «Луи Виттон» в 1989 году. Хотя вечер с шампанским в Центре Помпиду был мастерским шагом в продвижении «Гуччи» в парижском модном истеблишменте, на следующий день на показе «Ив Сен-Лоран» Форда ожидало настоящее испытание.

Днем 14 марта 2001 года Доменико де Соле наблюдал, как оживленная толпа журналистов, редакторов модных журналов, закупщиков и фотографов начала заполнять длинный черный ящик, чтобы увидеть осеннюю коллекцию YSL. Пока за кулисами Том Форд придирчиво осматривал весь состав своих моделей с макияжем «смоки айс» перед тем, как отправить их на подиум, де Соле пригласил гостей занять черные атласные сиденья. Он поприветствовал Франсуа Пино и генерального директора PPR Сержа Вайнберга, а также других деловых партнеров группы, прежде чем отступить к стратегическому наблюдательному пункту на лестнице в стороне от подиума. Он высматривал ключевых розничных продавцов, редакторов модных журналов и деловых партнеров, не говоря уже о собственной стае новых вице-президентов «Гуччи».

Несмотря на блестящий успех выставки Les Années Pop накануне вечером, настоящая проверка таланта Тома Форда проходила в следующие двадцать минут на подиуме YSL, и произойти могло все, что угодно. Погас свет, заиграла музыка, и модели зашагали по подиуму в ходе мощного, шелестящего и дерзкого посвящения временам богемного шика Ива Сен-Лорана. За исключением первых двух шелковых платьев в оборку разных оттенков розового, остальная часть коллекции была полностью черной: сексуальные прозрачные блузки-крестьянки плыли над глубокими корсетными поясами и юбками с оборками, мягкие блузки с баской скользили поверх экзотических юбок-шарфов, которые ниспадали к современным бандажным сандалиям, лоснящиеся куртки-смокинги сменялись юбками фламенко и множеством извилистых узких юбок. Коллекция стала триумфом как современная интерпретация духа Ива Сен-Лорана. Все еще стоя на лестнице, де Соле вздохнул с облегчением. В восторженных обзорах, опубликованных на следующий день, редакторы модных журналов и закупщики называли коллекцию одним из самых ярких моментов сезона. Том Форд и «Гуччи» снова оказались на волне, однако их эйфория длилась недолго.

На следующий день Бернар Арно привлек всеобщее внимание благодаря неожиданному объявлению, которое было разослано в тот момент, когда мировые модные редакторы сидели очарованные в черной «шкатулке с драгоценностями» YSL: после переговоров до двух часов ночи. Этим утром LVMH нанял относительно малоизвестного валлийского дизайнера по имени Жюльен Макдональд, чтобы заменить Маккуина в «Живанши». Несмотря на успешное выступление Форда на показе YSL, на следующий день газеты по всему миру опубликовали заголовки LVMH с «Живанши».

Конкуренция и юридические споры между «Гуччи» и LVMH достигли новых высот. На рынке LVMH активно стремилась к собственному расширению за счет множества приобретений, в том числе итальянского дизайнерского бренда «Эмилио Пуччи», американских спа-салонов «Блисс», калифорнийского косметического бренда «Хард Кэнди», брендов элитных часов TAG Heuer и «Эбель», производителя классических рубашек «Томас Пинк», брендов косметики «Бенефит», «Донна Каран» и совместного предприятия с гигантом по добыче алмазов De Beers Consoliated Mines Ltd.

Арно также привлек новые управленческие таланты, включая Пино Брусоне, бывшего управляющего директора Giorgio Armani SpA, первоначально как старшего вице-президента по приобретениям и развитию бренда LVMH Fashion Group, а затем назначенного генеральным директором «Донна Каран Интернэшнл». В марте LVMH объявила о рекордных результатах за 2000 год, когда продажи подскочили на 35 процентов до 10,9 миллиарда долларов, и прогнозировала двузначный рост продаж и прибыли в 2001 году. LVMH отметила выдающиеся результаты деятельности «Луи Виттон», которая по-прежнему оставалась главной звездой группы, а также успешные запуски ароматов, включая J’adore от «Кристиан Диор», «Флауэр» от «Кензо» и «Иссима» от «Герлен».

Несколькими неделями позже в «Гуччи» сообщили, что их результаты превзошли все прогнозы на 2000 год: выручка подскочила на 83 процента до 2,26 миллиарда долларов, а разводненная прибыль на акцию составила 3,31 доллара (при прогнозах от 3,1 до 3,15 доллара). Чистая прибыль практически не изменилась и составила 336,7 миллиона долларов.

– Двухтысячный год был переломным, – сказал де Соле журналистам, собравшимся в амстердамском отеле «Хилтон» ради отчета о финансовых результатах. – В этом году произошли самые драматичные изменения в истории компании с тех пор, как мы вышли на биржу, потому что «Гуччи» превратилась из единой компании и одного бренда в мультибрендовую структуру, – сказал де Соле. – Мы также доказали, что можем управлять бизнесом лучше, чем другие. Мы продолжали двигать «Гуччи» вперед и показали наш быстрый и агрессивный стиль управления.

Что касается юридических вопросов, то после двух лет ожесточенных судебных баталий борьба «Гуччи» против LVMH не утихала. LVMH пыталась через суд отменить слияние «Гуччи» с PPR и одновременно с этим заставить PPR сделать полную ставку на «Гуччи». Осенью 2000 года «Гуччи» подала жалобу в антимонопольные органы Европейского сообщества, утверждая, что LVMH нарушает европейское законодательство о свободной конкуренции. В жалобе утверждалось, что LVMH злоупотребляет своим положением акционера «Гуччи», пытаясь сорвать ее стратегию приобретений. Компания также требовала от LVMH продать свою 20,6-процентную долю в «Гуччи». В январе 2001 года LVMH вновь обратилась в суд, заявив, что готова принять предложение PPR, сделанное в мае-июне 2000 года, о покупке ее акций по цене 100 долларов за акцию. Юристы PPR заявили, что данное предложение уже не имеет силы.

Мудрые приобретения «Гуччи», успех в корпоративном тимбилдинге, прорывы в сфере моды и грамотная юридическая защита не могли компенсировать серьезный удар, нанесенный компании 8 марта, всего за неделю до триумфа в «шкатулке с драгоценностями». В тот день судья Хуб Виллемс из Палаты предпринимателей Апелляционного суда Амстердама – суда по торговым делам с особыми полномочиями по проверке корпоративных действий, в частности в отношении банкротств и бесхозяйственности, – наконец решил начать расследование альянса «Гуччи» с PPR, соглашения, которое помогло отразить наступление LVMH в 1999 году.

– Это все, о чем мы просили последние два года, – сказал Джеймс Либер, директор по корпоративным вопросам LVMH, в день объявления. – Мы считаем, что сегодняшнее решение означает шаг к отмене сделки с PPR.

Суд также обязал «Гуччи» профинансировать расследование, которое будет проводиться тремя независимыми следователями, назначенными судом, на сумму около 100 тысяч долларов. LVMH пообещали в своем судебном заявлении, что в случае аннулирования соглашения PPR они навсегда ограничат свою долю в «Гуччи» текущими 20,6 процента, не будут добиваться назначения представителя в совет директоров «Гуччи» и не будут вмешиваться в стратегию управления или поглощений «Гуччи». Компания также предложила собрать группу ведущих международных инвестиционных банков для нового увеличения капитала на три миллиарда долларов, чтобы «Гуччи» не пришлось отказываться от денежных средств, полученных в результате сделки с PPR.

– В результате отмены сделки с PPR и обязательств LVMH «Гуччи» снова станет независимой компанией, тогда как сегодня, когда PPR владеет 44 процентами, она контролируется извне, – сказал Джеймс Либер из LVMH. – Таким образом, компания сможет получить предложение о покупке третьей стороной по цене, которая будет включать премию за контроль, что принесет пользу всем акционерам «Гуччи», включая LVMH.

Решение суда о расследовании ненадлежащего управления в «Гуччи» отменило предыдущее решение от мая 1999 года, когда суд поддержал альянс «Гуччи» и PPR, постановив, что «Гуччи» имеет право защищать свои интересы. LVMH добилась отмены этого постановления Верховным судом Нидерландов в июне 2000 года. В сентябре Верховный суд обязал Палату предпринимателей пересмотреть дело о покупке «Гуччи» и настоятельно рекомендовал провести официальное расследование, прежде чем принимать решения. «Гуччи» объявила о своем намерении сотрудничать со следствием, но к концу марта 2001 года компания объявила, что будет обжаловать это решение, как и PPR.

Продолжая настаивать на своем, юристы LVMH заявили, что секретная сделка по опциону на акции для Тома Форда и Доменико де Соле обеспечила их поддержку в сделке «Гуччи» с PPR. В «Гуччи» опровергли это обвинение, заявив, что между сделкой PPR и предоставлением опционов не было «никакой связи» и что они были предложены в июне 1999 года, намного позже решения Палаты предпринимателей об одобрении альянса PPR. LVMH процитировала конфиденциальный документ, который каким-то образом был взят из файлов юрисконсульта «Гуччи» Аллана Таттла (в «Гуччи» заявили, что документ был украден), утверждая, что меморандум Таттла доказывает, что при предоставлении опционов был заключен секретный договор, a предположение «Гуччи» не соответствовало действительности. К середине мая 2001 года «Гуччи» сотрудничала со следствием в рамках предварительного расследования, в то время как ее юридическая группа просматривала дневники и документы для подготовки защиты. До сентября исхода расследования не ожидалось. Адвокаты и представители «Гуччи», когда их спрашивали о расследовании, демонстрировали в прессе уверенную позицию, и де Соле заявлял, что он уверен, что альянс PPR будет поддержан, но продолжающиеся судебные нападки со стороны LVMH приводили его в ярость.

– Могу я вам кое-что сказать? – спросил де Соле у небольшой группы журналистов в начале мая, во время регаты «Трофео Зенья» в Портофино, ежегодной встречи, спонсируемой Эрменеджильдо Зенья, итальянским производителем качественной мужской одежды, в том числе мужской линии «Гуччи». Де Соле, страстный моряк и постоянный участник регат, за год до этого продал свой парусник «Слиншот» и теперь выступал в составе команды, принадлежащей его другу и строителю роскошных яхт Луке Бассани. Де Соле хотел привлечь внимание журналистов, присутствовавших на гала-ужине регаты на элегантной вилле «Беатрис», расположенной высоко над заливом Портофино.

– Бернар Арно – патологический лжец, и на этот раз так и напишите! – сказал де Соле.

В начале 2001 года амстердамская Палата предпринимателей была не единственным крупным европейским судом, рассматривавшим дела «Гуччи». Девятнадцатого февраля, после трех часов обсуждения, римский Corte di Cassazione, высший суд Италии, подтвердил обвинительный приговор Патриции Реджани и ее четырем сообщникам в убийстве Маурицио Гуччи в марте 1995 года. Незадолго до этого суд отклонил просьбу Патриции о досрочном освобождении по состоянию здоровья. Дело об убийстве Маурицио Гуччи было обжаловано как прокурором Карло Ночерино, так и Патрицией через ее новых римских адвокатов Франческо Каролео Гримальди и Марио Хиральди. Патриция при поддержке матери и дочерей постоянно оспаривала свой приговор с тех пор, как в ноябре 1998 года судья Самек вынес его. Возмущенная тем, что ее миланские адвокаты не смогли выиграть первую апелляцию в марте 2000 года, она уволила Джанни Дедолу и Гаэтано Пекореллу и наняла римских юристов для работы над последней апелляцией в Corte di Cassazione. Патриция надеялась полностью отменить свой приговор на том основании, что ее психическое состояние несовместимо с обвинительным приговором. Ночерино также подал апелляцию, попросив верховный суд отменить смягчающие обстоятельства, которые побудили судью Самека дать Патриции 26 лет тюрьмы, а человеку, совершившему убийство, – почти 29 лет, утверждая, что это неслыханно, чтобы к человеку, заказавшему убийство, относились более снисходительно, чем к тому, кто его совершил. Подтвердив обвинительный приговор, суд отклонил обе апелляции.

Хотя решение суда фактически разбило любые надежды Патриции на то, что ее приговор может быть отменен, ее новые римские адвокаты незамедлительно объявили, что они подадут иск о прекращении дела на том основании, что основной приговор не был подтвержден фактами – маловероятный сценарий по всем параметрам.

Тем временем жизнь Патриции в тюрьме становилась все хуже и хуже. Она боролась со своими сокамерницами и обвинила их в избиении и жестоком обращении с ней – это было истолковано судебными властями как очередное требование об освобождении из тюрьмы. В одном случае Патриция официально обвинила другую заключенную – якобы медиума – в том, что та получила от нее почти четыре миллиона лир (около 2000 долларов) за золотой амулет, призванный защитить Патрицию от зависти. Другую заключенную она обвинила в том, что та так и не доставила амулет после того, как ее выпустили. Возмущенный директор Сан-Витторе, назвав продолжающиеся конфликты безобидными, хотя и разрушительными, наказал Патрицию, внезапно переведя ее в другое учреждение за пределами Милана, в пригороде Оперы. Этот шаг спровоцировал попытку самоубийства – сообщалось, что тюремные власти обнаружили Патрицию в ее новой камере с обвязанной вокруг шеи простыней.

– Я хотела уйти раз и навсегда, – по некоторым сведениям, сказала она своей матери, но тюремные власти восприняли этот эпизод как еще один способ привлечь внимание. После того как шумиха утихла, директор Сан-Витторе согласился перевести Патрицию обратно.

– После всего, что произошло между Патрицией Реджани и Пиной Ориммой, они в итоге не выдержали разлуки, – сказал адвокат Ориммы Паоло Трейни. – Пина тосковала без Патриции.

Состояние Патриции было изменчивым. В некоторые дни она могла ходить только на костылях – по крайней мере, однажды она почувствовала себя настолько слабой, что не могла встретиться с парикмахером, который приехал на регулярный прием, чтобы обработать ее имплантат. Сильвана продолжала добросовестно навещать Патрицию каждую пятницу, принося любимые домашние деликатесы ее дочери, такие как рулет из тунца, жаркое из телятины и фрикадельки, а также последние модели нижнего белья и глянцевые журналы со сплетнями стоимостью около ста долларов. Сильвана также приносила домой грязное белье Патриции. Старшая дочь Патриции, Алессандра, продолжала учебу в кампусе бизнес-школы Боккони в Лугано, а Аллегра поступила на первый курс юридической школы в Милане, следуя по стопам своего отца. Обе девочки старались навещать мать как можно чаще. Семья продолжала владеть яхтой «Креол» и участвовать в престижных парусных регатах Европы.

Между тем Шери Маклафлин, встречавшаяся с Маурицио на протяжении шести лет, вернулась в Соединенные Штаты, чтобы начать новую жизнь после того, как их роман закончился в 1990 году. После нескольких лет постоянных перелетов на «Конкорде» или частных самолетах между Нью-Йорком и Миланом, часто только на выходные, ей потребовалось время, чтобы наладить свою жизнь в родной стране. Но она это сделала и, поработав на различных должностях, стала директором по коммуникациям Giorgio Armani Le Collezioni. Летом 2000 года Шери вышла замуж за финансового менеджера по имени Роб Лауд. Высокий, с длинными темно-русыми волосами, Лауд был теплым, мягким и отзывчивым человеком, поразительно похожим на Маурицио Гуччи. Их первый ребенок, девочка по имени Ливингстон Тейлор Лауд, родилась 19 марта 2001 года.

В жизни последней подруги Маурицио, Паолы Франки, произошла еще одна трагедия. В начале 2001 года, проводя рождественские каникулы со своим отцом, сын Паолы Чарли неожиданно покончил с собой.

– Иногда трудно понять, почему жизнь делает то, что делает, – сказала Паола, которая начала работу над модным интернет-проектом, чтобы отвлечься от своего горя.

Что касается семьи Гуччи, то Роберто остался во Флоренции, где он продолжал вести свой бизнес в «Хаус оф Флоренс», в то время как его брат Джорджо проводил все больше и больше времени на Кубе, где он купил недвижимость неподалеку от Гаваны и открыл модный бутик в развивающемся городском торговом центре. Он также разработал коллекцию одежды, которую шили в Испании и также продавали в бутике. В июне 2001 года он запустил новую коллекцию кожаных аксессуаров под названием Giorgio G в семейном доме на Виа делла Камиллуччия, где он все еще жил с Марией Пиа, когда не путешествовал. Осенью 2000 года Джорджо во время визита в Панаму заболел кишечной инфекцией, и его срочно доставили в Италию на грани жизни и смерти для операции, которая прошла успешно. Его сын Гуччио продолжал работать с находящейся во Флоренции фирмой по производству кожаных изделий «Лимберти», которую приобрел его отец и которая производила высококачественные кожаные аксессуары для ряда ведущих дизайнеров.

К годовщине смерти Маурицио 25 марта 2001 года Джузеппе Онорато, все еще швейцар здания на улице Виа Палестро, 20, написал письмо в миланскую ежедневную газету «Коррьере делла сера» в память о жизнерадостном 47-летнем мужчине, который умер в луже крови на его глазах шесть лет назад.

«Для меня сегодня печальный юбилей, – написал Онорато. – Только Маурицио не вспоминает этот день, потому что его больше нет с нами, и я уверен, что если бы он мог выбирать, он хотел бы все еще жить на этой земле, более счастливым и более радостным, чем когда-либо, ведь такова была его натура. Все еще оставаясь здесь, я буду вспоминать его в молитвах, надеясь, что это прояснит, кто послал его на смерть, кто заплатил, чтобы он покинул этот мир, который так любил. И у него были все основания любить жизнь: он был красив, богат, знаменит, и некоторые любили его. К сожалению, другие его ненавидели. Возможно, он никогда не осознавал масштабы той ненависти, которая его окружала».

Еще Онорато написал, что для него каждый день, начиная с рокового дня 27 марта 1995 года, был неудачным. Несмотря на то что суд обязал Патрицию Реджани выплатить Онорато 200 миллиардов лир (около 100 миллионов долларов) в качестве компенсации за его страдания, он так и не увидел ни одной лиры.

– И до сих пор меня окружают неприятные вещи – процедуры гражданского суда, адвокаты, физиотерапия, визиты к врачам и острая боль, простреливающая мою левую руку. Боль, которая всегда возвращает меня в тот ужасный день… И когда люди говорят: «Представьте, сколько денег вы получите» или «То есть как это – они еще не выплатили компенсацию?», мне становится только хуже.

Чуткий и высоконравственный человек, Онорато объясняет свое спокойствие по поводу сложившейся ситуации тем, что многим людям намного хуже, чем ему.

«Для меня утешение осознавать, что я все-таки жив», – написал он.

Онорато продолжил, размышляя:

«Есть один вопрос, который мучает меня в течение некоторого времени: если бы тем утром ранили не меня, а одного из богатых жильцов дома, где я работаю, он бы уже решил свои проблемы и получил компенсацию? Закон для всех один?»

Библиография

Исторические реконструкции

Я реконструировала некоторые исторические переговоры и события, связанные с семьей Гуччи, изучив опубликованные свидетельства непосредственных участников событий, которые либо помнили соответствующие эпизоды, либо вспоминали, что в то время говорили другие. Отсылки к тому, о чем думал человек, основаны на глубоких исследованиях ситуации и настроения человека в то время, согласно рассказам его близких или другим надежным источникам. Усиливая драматизм разговора, я опиралась на беседы с одним или несколькими участниками.

Исторический контекст

Реконструируя историю семьи и бизнеса Гуччи, я работала с двумя выпущенными ранее книгами и многочисленными новостными материалами, проверяя информацию у членов семьи, нынешних и бывших сотрудников и профильных историков. Наиболее полный отчет о ранних годах Гуччио Гуччи содержится в книге Джеральда Макнайта Gucci: A House Divided. Итальянская книга Анджело Перголини и Маурицио Торторелла L’Ultimo dei Gucci также была полезным ресурсом. Еще одним ценным документом об истории «Гуччи» является собственный документальный фильм Il Cinema nella Mia Vita, сценаристом и режиссером которого был Родольфо Гуччи. В настоящее время фильм хранится в архивах Cinecittà в Риме.

Историк моды Аврора Фиорентини проделала неоценимую работу по восстановлению архива «Гуччи». Фиорентини обнаружила несколько ключевых документов, в том числе документ, хранящийся в Торговой палате Флоренции, который свидетельствует об основании первой компании «Гуччи». До этого корпоративные биографии и пресса датировали начало бизнеса Гуччи намного раньше, примерно в 1908 году. По мере развития компании «Гуччи» с годами она превратилась в индивидуальное частное предприятие, Azienda Individualuale, «Гуччио Гуччи», которое было преобразовано в Società Anonima в 1939 году, семейное предприятие, когда Альдо, Уго и Васко впервые стали совладельцами. Позже Уго продал свои акции по настоянию Гуччио, и Родольфо был приглашен стать одним из совладельцев. После войны компания получила статус Società di Responsabilità Limitata, или Srl, небольшой корпорации, которая имеет более низкие требования к капитализации и большую гибкость отчетности, чем Società per Azioni (акционерное общество) или SpA, что эквивалентно корпорации C-класса в Соединенных Штатах. «Гучио Гуччи» не была акционерным обществом до 1982 года. Информация о компаниях, действующих в исторической части Флоренции, доступна в томе Confcommercio di Firenze, I Negozi Storici a Firenze, Firenze, Edizioni Demomedia, Nuova Grafica Fiorentina, ноябрь 1995 года.

Задокументированные данные о точных датах, порядке открытия и местонахождении магазинов «Гуччи», открытых во Флоренции, на Виа дель Парионе и Виа-дела-Винья-Нуова, сейчас недоступны. Роберто Гуччи вспоминает, что первый магазин находился на Виа дель Парионе, а несколько лет спустя – на Виа-дела-Винья-Нуова. Однако, по словам Фиорентини, первый крупный магазин «Гуччи», вероятно, находился на улице Виа-дела-Винья-Нуова, 7, где он на протяжении многих лет занимал различные места, прежде чем переехать на свое окончательное место под номером 47–49, где в настоящее время расположены бутики «Валентино» и «Армани». Фиорентини считает, что на улице Виа дель Парионе, обозначенной под номером 11 или 11-A, вероятно, была небольшая мастерская, которую семья Гуччи ненадолго открыла в ранний период, после чего она была закрыта. Магазин «Гуччи» на Виа Кондотти в Риме был перенесен на его нынешнее место под номером 8 в 1961 году.

Патриция Реджани Мартинелли

История Патриции частично основана на личной переписке автора с Патрицией Реджани, а также на интервью автора с ее матерью, Сильваной Реджани, друзьями Патриции и Маурицио, и Лилианой Коломбо, бывшим секретарем Маурицио, которая стала работать личным помощником Патриции после того, как он умер. Психиатрическое заключение, составленное судьей Ренато Самеком во время судебного разбирательства по делу Патриции, Corte Di Assise Di Milano, Relazione di Perizia Collegiale Sullo Stato di Mente di Patrizia Reggiani Martinelli, также содержало подробную информацию о ее детстве, поскольку она рассказала о нем группе психиатров. Выдержки из рукописи Патриции «Гуччи против «Гуччи» публиковались в итальянской ежедневной газете «Коррьере делла сера» с 25 по 28 марта 1998 года и описывали ее отношения с семьей Гуччи. Сама рукопись была широко известна среди итальянских издателей, но так и не была опубликована.

Дела Паоло

Многочисленные «дела Паоло» были красиво резюмированы внутренним отчетом Patton, Boggs & Blow в Вашингтоне, округ Колумбия, где Джордж Борабаби помог найти материалы и предоставить информацию по ключевым вопросам каждого дела. Подробную информацию о конфликте с Паоло можно найти в опубликованных судебных решениях, в том числе: Паоло Гуччи, истец, против Gucci Shops Inc., ответчик, № 83, Civ. 4453 (WCC) Окружной суд США, S. D. Нью-Йорк, 17 июня 1988 г., в Федеральном приложении 688, стр. 916–928, и Паоло Гуччи, истец, против Gucci Shops Inc., Guccio Gucci SpA, Маурицио Гуччи и Доменико де Соле, ответчики, № 86, Civ. 6374 (WCC) Окружной суд США, S. D. Нью-Йорк, декабрь 1986 г., в Федеральном приложении 651, стр. 194–198.

Финансовая и корпоративная история

«Инвесткорп» опубликовала свой собственный «Подробный информационный меморандум» о «Гуччи» в 1991 году с исторической справкой, графиками и диаграммами. Наиболее полными источниками финансовой и деловой информации «Гуччи» с 1991 по 1995 год являются финансовые проспекты, подготовленные для первичного размещения акций «Гуччи» в 1995 году и вторичного в 1996 году.

Избранные статьи

Lisa Anderson, «Born-again Status: Dawn Mello Brings Back Passion and Prestige to the Crumbling House of Gucci», Chicago Tribune, January 15, 1992, 7:5.

Lisa Armstrong, «The High-Class Match-Maker», The Times, April 12, 1999.

Judy Bachrach, «A Gucci Knockoff», Vanity Fair, July 1995, pp. 78-128.

Isadore Barmash, «Gucci Shops Spread Amid a Family Image», The New York Times, April 19, 1971, 57:4, p. 59.

Amy Barrett, «Fashion Model: Gucci Revival Sets Standard in Managing Trend-Heavy Sector», The Wall Street Journal, August 25, 1997, p. 1.

Logan Bentley, «Aldo Gucci: The Mark That Made Gucci Millions», Signature, February 1971, p. 50.

Nancy Marx Better, «A New Dawn for Gucci», Manhattan Inc., March 1990, pp. 76–83.

Katherine Betts, «Ford in Gear», Vogue, March 1999.

Nan Birmingham, «The Gift Bearers: Merchant Aldo Gucci», Town & Country, December 1977.

Carlo Bonini, «I Segreti dei Gucci», Sette, no. 45, 1998, p. 22.

«Brand Builder: How Domenico De Sole Turned Gucci into a Takeover Play», Forbes Global, February 8, 1999.

Holly Brandon, «G Force», GQ, February, 2000, p. 138.

Holly Brubach, «And Luxury for All», The New York Times Magazine, July 12, 1998.

Brian Burroughs, «Gucci and Goliath», Vanity Fair, July 1999.

Marian Christy, «The Guru of Gucci», The Boston Globe, May 19, 1984, «Living», p. 7.

Ron Cohen, «Retailing Is an Art at New Gucci 5th Ave. Unit», Women’s Wear Daily, June 2, 1980, p. 23.

Glynis Costin, «Dawn Mello: Revamping Gucci», Women’s Wear Daily, May 29, 1992, p. 2.

Ann Crittenden, «Knock-Offs Aside, Gucci’s Blooming», The New York Times, June 25, 1978, III, 1:5.

Spencer Davidson, «Design», Avenue, October 1980, pp. 99-101.

Ian Dear, «200 Years of Yachting History», Camper & Nicholson’s Ltd.

1782–1982, as reprinted in Yachting Monthly, August 1982.

Denise Demong, «Gucci: The Poetic Approach to Business», Women’s Wear Daily, December 22, 1972, p. 1.

E. J. Dionne, «Repairing the House of Gucci», The New York Times, August 11, 1985, III, 5:1.

Carrie Donovan, «Fashion’s Leading Edge: Bergdorf Goodman, Resplendent in Crystal and Cloaked with Tradition, Strikes a New and Unexpected Pose as the Fashionable Women’s Mecca», The New York Times Magazine, September 14, 1986, p. 103.

Hebe Dorsey, «Gucci Seeking a New Image», International Herald Tribune, October 21, 1982, p. 7.

Hebe Dorsey, «Gucci Puts an Even Better Foot Forward – in New Moccasin», International Herald Tribune, July 26, 1968, p. 6.

Victoria Everett, «Move over Dallas: Behind the Glittering Facade, a Family Feud Rocks the House of Gucci», People, September 6, 1982, pp. 36–38.

Camilla Fiorina, «Sergio Bassi», YD Yacht Design by Yacht Capital, December 1988, pp. 82–86.

Bridget Foley, «Gucci’s Mod Age», W, May 1995, p. 106.

Bridget Foley, «Ford Drives», W, August, 1996, p. 162.

Sara Gay Forden, «Gucci Is Expecting Break-Even Results Despite Sales Drop», The Wall Street Journal, November, 14, 1991, second section, p. 2.

Sara Gay Forden, «Banks Putting Big Squeeze on Gucci Chief», Women’s Wear Daily, April 26, 1993, p. 1.

Sara Gay Forden, «Gucci Denies Financial Straits», Women’s Wear Daily, April 27, 1993, p. 2.

Sara Gay Forden, «Bringing Back Gucci», Women’s Wear Daily, December 12, 1994, p. 24.

Sara Gay Forden, «Gucci on Wall Street: Launching Pad for Worldwide Growth», Women’s Wear Daily, November 2, 1995, p. 11.

Sara Gay Forden, «Gucci’s Turnaround: From the Precipice to the Peak in 3 Years», Women’s Wear Daily, May 2, 1996, p. 1.

Sara Gay Forden, «Prada Using Star Status to Expand on the Global Stage», Women’s Wear Daily, February 15, 1996, p. 1.

Robin Givhan, «Gucci’s Strong Suit», The Washington Post, May 5, 1999, C1.

Lauren Goldstein, «Prada Goes Shopping», Fortune, September 27, 1999, pp. 83–85.

Adriana Grassi, «The Gucci Look», Footwear News, April 28, 1966. Robert Heller, «Gucci’s $4 Billion Man», Forbes Global, February 8, 1999, pp. 36–39.

Lynn Hirschberg, «Next. Next. What’s Next?» The New York Times Magazine, April 7, 1996, pp. 22–25.

Thomas Kamm, «Art of the Deal: François Pinault Snatches Away Gucci from Rival LVMH», The Wall Street Journal, March 2, 1999, p. 1.

Sarah Laurenedie, «Le Grand Seigneur», W, January 2000.

Suzy Menkes, «Fashion’s Shiniest Trophy, Gucci Buys House of YSL for $1 Billion», International Herald Tribune, November 16, 1999, p. 1.

Russell Miller, «Gucci Coup», The Sunday Times, p. 16.

Sarah Mower, «Give Me Gucci», Harper’s Bazaar, May 1995, p. 142. John Rossant, «At Gucci, La Vita Is No Longer So Dolce», Business Week, November 23, 1992, p. 60.

Barbara Rudolph, «Makeover in Milan», Time, December 3, 1990, p. 56. Galeazzo Santini, «Come Salire al Trono di Famiglia», Capital, December 1982, pp. 12–20.

Eugenia Sheppard, «Sporting the Gucci Look», International Herald Tribune, July 25, 1969, p. 12.

Mimi Sheraton, «The Rudest Store in New York», New York, November 10, 1975, pp. 44–47.

Michael Shnayerson, «The Ford That Drives Gucci», Vanity Fair, March 1998, pp. 136-52.

Amy Spindler «A Retreat from Retro Glamour», The New York Times, March 7, 1995, p. B9.

Angela Taylor, «But at Gucci You’d Think People Had Money to Burn», The New York Times, December 21, 1974, 12:1.

Lucia van der Post, «Is This the Most Delicious Man in the World?» How to Spend It», The Financial Times, issue 35, April 1999, p. 6.

Constance C. R. White, «Patterns: How LVMH May Make Its Presence Felt at Gucci, Now That It Controls 34.4 % of the Stock», The New York Times, January 26, 1999, fashion section, p. 1.

Избранная библиография

Teri Agins. The End of Fashion: The Mass Marketing of the Clothing Business. New York: William Morrow and Company, Inc., 1999.

Salvatore Ferragamo. Salvatore Ferragamo, Shoemaker of Dreams. Florence: Centro Della Edifini Srl., 1985 (from original publication, 1957).

Nadège Forestier and Nazanine Ravai. Bernard Arnault: Ou le gout du Pouvoir. Paris: Olivier Orban, 1990.

Gerald McKnight. Gucci: A House Divided. London: Sidgwick & Jackson, 1987, and New York: Donald I. Fine, Inc., 1987.

Angelo Pergolini and Maurizio Tortorella. L’Ultimo dei Gucci: Splendori e Miserie di una Grande Famiglia Fiorentina. Milan: Marco Tropea Editore, 1997.

Marie-France Pochna. Christian Dior. New York: Arcade Publishing, 1996.

Stefania Ricci. «Firenze Anni Cinquanta: Nasce La Moda Italiana», in La Stanza delle Meraviglie: L’Arte del Commercio a Firenze dagli sporti medioevali al negozio virtuale. Florence: Le Lettere, 1998, pp. 78–87.

Hugh Sebag-Montefiore. Kings of the Catwalk: The Louis Vuitton and Moët Hennessy Affair. London: Chapman, 1992.

Другие источники

Britain’s Channel Five documentary produced by Studio Zeta: Fashion Victim: The Last of the Guccis, November 1998.

Charlie Rose, PBS, interview with Tom Ford on December 28, 1999.

60 Minutes, CBS, «Gucci», May 22, 1988.

Today, NBC, «Gucci Murder», NBC Network, June 24, 1998.

Robert Gucci, «Il Cinema nella Mia Vita». Private documentary production, November, 1982.

Интервью

Карло Баччи; Альберта Баллерини; Дэвид Бамбер; Сильвана Барбьери Реджани; Серджио Басси; Аурелиано Бенедетти; Логан Бентли Лессона; Патрицио Бертелли; Карло Бонини; Джордж Борабаби; Армандо Бранчини; Карло Бруно; Ричард Бакли; Роберта Кассоль; Рита Чимино; Лилиана Коломбо; Альдо Коппола; Пилар Креспи; Энрико Куччиани; Антониетта Куомо; Витторио Д’Айелло; Джанни Дедола; Клаудио Дель’Инноченти; Рафаэль делла Валле; Доменико де Соле; Пол Димитрук; Лиза Фатланд; Франко Фьерамоска; Аврора Фиорентини; Стефания Фиорентини; Данте Феррари; Николь Фишелис; Уильям Фланц; Том Форд; Паола Франки; Фабио Франкини; Кармин Галло; Франческо Джиттарди; Боб Глейзер; Пьер Годе; Джорджо Гуччи; Гуччио Гуччи; Патриция Гуччи; Роберто Гуччи; Ориетта Гуччи; Джуничи Хакамаки; Элиас Халлак; Йоханнес Хут; Джоан Канер; Клэр Кент; Немир Кирдар; Ричард Ламбертсон; Кончетта Лансьо; Элеонор Левитт; Карло Маджелло; Седрик Магнелиа; Мария Манетти-Фэрроу; Марио Маззетти; Доун Мелло; Сьюзи Менкес; Нандо Мильо; Андреа Моранте; Альберто Морини; Филиппо Нинни; Карло Ночерино; Джузеппе Онорато; Карло Орси; Луиджи Пагано; Гаэтано Пекорелла; Анита Пенсотти; Джан Витторио Пиллоне; Франка Пинцаути; Энрика Пирри; Гейл Пизано; Луиджи Пировано; Кармелло Пистоне; Мари-Франс Почна; Патриция Реджани Мартинелли; Данте Раццано; Ренато Риччи; Ренато Людовичи Самек; Франко Саорелли; Роберт Сингер; Шанталь Скибинска; Эми Спиндлер; Джон Студзински; Кристина Шуберт; Рик Свенсон; Берт Тански; Сальво Теста; Джанкарло Тольятти; Сенкар Токер; Пьетро Трейни; Паоло Трофино; Аллан Таттл; Франко Уггери; Доминик Вананти; Серж Вайнберг; Северин Вундерман; Мишель Зауи.

Благодарности

Множество людей поделилось со мной своим опытом работы с компанией «Гуччи» и семьей Гуччи. Я дорожу их доверием ко мне, ведь их связь с «Гуччи» неизбежно вызывала глубокие эмоции и напоминала о неизгладимых впечатлениях. Две ключевые персоны, которые внесли свой вклад в создание этой книги, – это генеральный директор «Гуччи» Доменико де Соле и креативный директор Том Форд[59], неоднократно дававшие интервью в период с 1998 по 2000 год. Бывший креативный директор «Гуччи» Доун Мелло также проводила со мной часы между Нью-Йорком, Миланом и Парижем, описывая свою работу вместе с Маурицио Гуччи. Андреа Моранте предоставил подробную информацию и необычный взгляд на действующих лиц. Председатель «Инвесткорп» Немир Кирдар рассказал свою драматическую историю, как он пришел к тому, чтобы поддержать видение Маурицио в отношении «Гуччи», и как он болезненно осознал, что все надежды на совместное достижение этой мечты рухнули. Бывший исполнительный директор «Инвесткорп» Билл Фланц также щедро поделился своим опытом, временем и контактами, помогая мне охватить широкий круг людей, которые, в свою очередь, добавили в эту историю новые грани. Бывший сотрудник «Инвесткорп» Рик Свенсон, который в настоящее время работает в «Гуччи», ярко описал отношения «Инвесткорп» с Маурицио Гуччи, смешав бесценные анекдоты с конкретными фактами и цифрами. Финансовый директор «Гуччи» Роберт Сингер описал историю становления «Гуччи» в качестве акционерного общества. Среди других экс-руководителей «Инвесткорп», которые помогали мне в написании книги, были Пол Димитрук, Боб Глейзер, Элиас Халлак, Йоханнес Хут и Сенкар Токер. Спасибо также Ларри Кесслеру, Джо Кроссленду и их сотрудникам.

Во Флоренции кропотливое исследование историка моды Авроры Фиорентини, направленное на создание архива «Гуччи», имело неоценимое значение. Фиорентини поделилась своими открытиями – от официальных документов, обнаруженных в государственных архивах, до исторических сумок, купленных одна за другой у предыдущих владельцев, и отчетов местных ремесленников. Пресс-службы «Гуччи» по всему миру под руководством Джулии Масла охотно и эффективно помогали мне найти печатные и фотографические материалы и организовать сложную серию интервью. Клаудио Дель’Инноченти поделился своим уникальным взглядом на производство и продукцию «Гуччи», а Данте Феррари помог мне представить то, что было в старые времена. Многие другие, чьи имена не встречаются на страницах этой книги, также рассказали о своем уникальном опыте.

Роберто Гуччи заслуживает особой благодарности за его любезное сотрудничество – даже несмотря на то, что многие аспекты истории «Гуччи» он предпочел бы забыть. Джорджо Гуччи предоставил мне печатные материалы о семейном бизнесе и своем отце Альдо, а дочь Паоло Гуччи Патриция помогла найти ответы на некоторые из моих вопросов.

Хотя сотрудники итальянской пенитенциарной системы отклонили мои просьбы об интервью с Патрицией Реджиани Мартинелли в миланской тюрьме Сан-Витторе, она переписывалась со мной из своей камеры, а ее мать Сильвана без устали отвечала на мои вопросы. Паола Франки также несколько раз приглашала меня к себе домой, чтобы вспомнить годы, проведенные с Маурицио.

Некоторые из самых ценных воспоминаний пришли от верной помощницы Маурицио, Лилианы Коломбо, и его водителя, Луиджи Пировано, замечательных людей, которые стали своего рода семьей и защитой для Маурицио. Адвокат Маурицио, Фабио Франкини, предоставил доступ к точно записанной информации и помог мне увидеть страстного, но уязвимого Маурицио, которого он полюбил и которому пытался помочь. Северин Вундерман часами рассказывал истории, что позволило мне обогатить свои представления о Маурицио, Альдо и других. Логан Бентли Лессона, первый специалист по связям с общественностью Альдо Гуччи, поделился своими воспоминаниями и записями.

Энрика Пирри поделилась ценными воспоминаниями о своей более чем двадцатилетней жизни с семьей Гуччи, с которой ее до сих пор связывают крепкие отношения.

Что касается расследования убийства и судебного процесса над Патрицией Реджани, бывший Глава уголовной полиции Филиппо Нинни, прокурор Карло Ночерино, Джанкарло Тольятти и судья Ренато Лодовичи Самек помогли мне проследить историю и понять сложности итальянской судебной системы, в то время как мой друг и коллега Дамиано Иовино был бесценным и интересным помощником на протяжении долгих часов дачи показаний.

Ни один из этих эпизодов никогда бы не попал в книгу, если бы не мой агент Эллен Левин и мой редактор Бетти Келли, две замечательные женщины, которые заметили привлекательность истории Гуччи. Их интерес и поддержка на этом пути были неоценимы.

Я хочу поблагодарить своих родителей, Дэвида Фордена и Салли Карсон, за их постоянную поддержку, в том числе за редакционные советы моей матери. Я также благодарна своему мужу, Камилло Франки Скарселли, который призвал меня сделать рывок в написании этой книги и поддержал мои усилия. Наша дочь Джулия научилась с достоинством принимать мои обязательства.

Мой хороший друг Алессандро Грасси предоставил мне подходящий по духу офисный «дом», в котором я могла писать книгу. Я хочу выразить особую благодарность друзьям и коллегам по всему миру, которые помогали мне во время моих поездок по разным городам: в Нью-Йорке – Эйлин Даспин и Марина Лури; в Лондоне – Энн и Гай Коллинз, Констанс Кляйн, Карен Джойс и Марко Франкини; в Париже – Джанет Оззард, Грегори Вискузи и Пенни Хорнер. Спасибо также Тери Агинс, Лизе Андерсон, Стефано и Ли-Энн Бортолусси, Фрэнку Бруксу, Аурелии Форден и Томасу Морану за помощь и поддержку на этом пути, а также моим помощникам Кьяре Барбьери и Марции Тисио, которые записали километры ленты с интервью. В Риме руководитель бюро AP Деннис Редмонт и сенатор Франческа Скопеллити сделали все возможное, чтобы помочь мне взять интервью у Патриции Реджани. В Париже Мария-Франс Почна рассказала о двух французских бизнесменах: Бернаре Арно и Франсуа Пино. Спасибо Патрику Маккарти и Fairchild Publications, моим бывшим работодателям, за предоставленный мне отпуск, позволивший мне написать книгу, и, в частности, Мелиссе Комито и Глории Сприггс за быстрое и внимательное изучение фотографий и архивов. Наконец, благодарю некоторых незабываемых наставников времен моего пребывания в колледже Маунт-Холиок, где я поняла, что письмо может стать образом жизни, – Кэролайн Коллетт, Ричарда Джонсона, Марка Крамера и Мэри Янг.

Примечания

1

Одна из центральных улиц Милана, проходит сквозь Квартал моды. На улице расположены бутики известных домов высокой моды, а также дворцы, парки, особняки. (Здесь и далее – прим. ред., если не указано иное.)

2

Доброе утро! (ит.)

3

Доброе утро, доктор! (ит); слово dottore в итальянском языке может служить обращением к любому человеку с высшим образованием.

4

Выстрел из милосердия, добивающий выстрел.

5

Сеть универмагов в США, существующая с 1850-х годов.

6

По разным источникам, он работал посудомойщиком, носильщиком, официантом и даже метрдотелем, однако в документах отеля «Савой» не осталось упоминаний о его найме.

7

«Rotaie» (1929).

8

«Finalmente soli» (1942).

9

«Al buio insieme» (1933).

10

Жирная кожа (ит.).

11

Род, правивший с XI века графством Савойя и маркграфством Суза.

12

Открытый город – город, который во время войны, в силу неизбежного захвата и разрушения, провозглашается необороняемым. Гаагская конвенция 1907 года запрещает любое нападение на открытый город.

13

Закрытый бутерброд (ит.).

14

Ух ты, вот и он едет! (ит.)

15

Командор (ит.).

16

Синяя птица (фр.).

17

Усатый папаша (ит.).

18

Травертин – известняковая горная порода, которая является промежуточным звеном между известняком и мрамором.

19

SpA (ит. Società per azioni) – акционерное общество.

20

Беверли Силлс (1929–2007) – американская оперная певица.

21

Отсылка к знаменитому сражению американской Гражданской войны, Битве на Далласе; Арно – река, протекающая во Флоренции.

22

Рифмовка и ритмическое устройство стихотворения переданы.

23

Здравствуй, мой дорогой! (ит.).

24

Уменьшительно-ласкательное от «Родольфо».

25

Война (ит.).

26

Будь ты проклят! (ит.)

27

Мне хорошо (ит.).

28

Доктор Маурицио! Идите сюда скорее! (ит.)

29

В чем дело? (ит.)

30

Наверху ждет налоговая полиция! Они пришли за доктором Маурицио! (ит.)

31

Отбивные по-милански (ит.).

32

Около 185 миллионов долларов по тем временам. (Прим. авт.)

33

Вот (ит.).

34

Обаяние (ит.).

35

Harrods – самый большой и известный универсальный магазин в Лондоне.

36

Натали Кей «Типпи» Хедрен (род. 1930) – американская актриса и активистка защиты прав животных.

37

Героиня одноименного фильма 1958 года, эксцентричная и взбалмошная женщина, жизнь которой проходит в обилии вечеринок, знакомств и наслаждения жизнью.

38

Тендер – судно, находящееся на борту более крупного судна и служащее для высадки на берег.

39

Буазери – французский термин, обозначающий деревянные панели или любые другие резные деревянные детали, используемые для отделки интерьеров.

40

Йонкерс (Yonkers) – город в США, в юго-восточной части штата Нью-Йорк.

41

Неудачник (ит.).

42

Bella figura – «приятное впечатление». Стремление всегда выглядеть максимально красиво и элегантно.

43

Весь Милан (ит.).

44

Джули Кристи (род. 1940) – британская актриса, лауреат премий «Оскар», BAFTA и «Золотой глобус».

45

Трах-тарарах! (ит.)

46

Операция «Чистые руки» (ит. Mani pulite) – беспрецедентный комплекс полицейских мероприятий и судебных процессов в Италии 1992–1993 годов, направленный против влияния организованной преступности (мафии) в правоохранительных органах и политике, в частности незаконного финансирования предвыборных кампаний и подкупа политиков. Всепроникающая коррупция в итальянской политической системе, которая была раскрыта в ходе операции, получила название «Тангентополи».

47

Американский футболист и актер О. Джей Симпсон был обвинен в убийстве своей бывшей жены Николь Браун-Симпсон и ее приятеля Рональда Голдмана.

48

Швейцар (ит.)

49

Я рекомендую (ит.).

50

Тактика защиты от нежелательного поглощения.

51

«Белый рыцарь» – дружественный потенциальный покупатель акционерной компании. Поиск «белого рыцаря» и продажа ему компании являются средством борьбы руководства акционерной компании против враждебного поглощения.

52

Торг вверх – конкуренция между покупателями путем повышения предлагаемой цены.

53

Акционерная собственность работников (англ. ESOP) – одна из разновидностей так называемого «народного капитализма», где трудящиеся являются акционерами собственных предприятий.

54

Отсылка к одноименному роману Джозефа Хеллера, опубликованному в 1961 году. Роман известен возникшим в нем логическим парадоксом между взаимоисключающими правилами.

55

Патриция Реджани была досрочно освобождена за примерное поведение в 2016 году, отсидев 18 лет.

56

Неудачный период (ит.).

57

Who is Who («Кто есть кто») – серия биографических энциклопедий известных личностей по различным странам.

58

Весь Париж (фр.).

59

Том Форд и Доминике де Соле покинули «Гуччи» в 2004 году. По сообщениям СМИ, свое решение они приняли после неудачного завершения переговоров об условиях своего нового контракта с руководством Pinault-Printemps-Redoute (PPR).

Content

Сара Гэй Форден
Дом Гуччи. Сенсационная история убийства, безумия, гламура и жадности

Глава 1. Одна смерть

Глава 2. Династия Гуччи

Глава 3. Гуччи в Америке

Глава 4. Юношеский бунт

Глава 5. Раздор в семье

Глава 6. Ответный удар Паоло

Глава 7. Победы и поражения

Глава 8. Маурицио берется за дело

Глава 9. Смена партнеров

Глава 10. Американцы

Глава 11. День в суде

Глава 12. Расставание

Глава 13. Гора долгов

Глава 14. Жизнь в роскоши

Глава 15. Paradeisos

Глава 16. Разворот

Глава 17. Аресты

Глава 18. Суд

Глава 19. Поглощение

Эпилог

Библиография

Благодарности

Примечания