Диана Померанц

Жена психиатра. Когда любовь становится диагнозом

Имена, а также некоторые признаки и характеристики были изменены в целях сохранения конфиденциальности личной жизни отдельных людей.

Посвящается моим бесконечно любимым детям

Diane Pomerantz

LOST IN THE REFLECTING POOL: A Memoir

Copyright © 2017 Diane Pomerantz

В оформлении обложки использована фотография: F M / Shutterstock.com Используется по лицензии от Shutterstock.com

© Андреев А.В., перевод на русский язык, 2022

© ООО «Издательство «Эксмо», 2022

* * *

«У любых отношений есть свой жизненный цикл», — мудро пишет психолог Померанц. В своих захватывающих мемуарах она рассказывает историю брака с харизматичным психиатром, нарциссизм которого со временем становится всепоглощающим. Это история женщины недюжинной силы, которая борется со смертельной болезнью, переживает семейные трагедии и выживает в браке с критически настроенным человеком, не заслуживающим доверия, подрывающим ее уверенность в себе и создающим атмосферу страха. Удивительно честная и захватывающая книга!»

Бетти Хафнер, писатель

«История Дианы, к сожалению, похожа на истории очень многих женщин, которые влюбляются в мужчину и игнорируют первые «звоночки», предупреждающие о том, что выбранный ими человек — не самый лучший кандидат в мужья. Чарльз дарит ей цветы, говорит все то, что надо говорить, но, когда делает что-то неправильно, Диана закрывает на это глаза, считая, что виновата во всем сама. Настоятельно рекомендую».

Readers’ Favorite

«Эта история найдет отклик у тех, кто переживает жизненные трудности. Тех, кто живет с деструктивными партнерами, которые плохо и жестоко к ним относятся, тех, кто борется с раком, бесплодием, тех, кто удочерил или усыновил детей, а также тех, кто переживает горе или потерю. Автор пишет искренне, мудро, ее голос сильный, а жизненная позиция твердая. Таких женщин не победить».

Александра Фарадей, доктор медицины, Greater Baltimore Medical Center

«Мемуары Померанц — это хорошо структурированная история с быстро развивающимся сюжетом и яркими подробностями. Эта книга выделяется на фоне литературы данного жанра. Автор оказывается не только в состоянии пережить ужасный брак, но и победить рак».

BookLife / Publishers Weekly

«Трогательная, смелая и нежная история женщины, пережившей рак и супружескую измену. Померанц показывает нам, как человек в состоянии найти внутренние силы и новый смысл жизни тогда, когда бессмысленно прощать».

Джанис Абрамс Спринг, писатель

«Эта книга — насыщенное эмоциями путешествие, рассказ о любви и жизни, смелости и стойкости. Ранимость и хрупкость автора делают историю еще более реалистичной. Точно так же как дикие цветы в полях выживают, несмотря на то что внешне являются слабыми и хрупкими, Диана переживает выпавшие на ее долю сложности и побеждает их. Померанц выходит из горнила страданий не как бессмертный супергерой, на которого никак не влияет все произошедшее с ним, а как мудрая и вдумчивая женщина, мать и психолог. И эти человеческие качества делают ее рассказ еще более прекрасным».

Чарльз МакКормак, писатель

«Эта смелая и замечательно написанная книга — обязательное чтение для тех, кто жил или живет с партнером, страдающим расстройством личности, а также тех, кто любит хорошую и качественную литературу. В этой истории себя узнают все те, кто был в браке с самовлюбленным человеком. Можно подумать, что такая судьба вряд ли постигнет профессионального психотерапевта, но случается и такое. Диана мастерски и лаконично делится с читателем своей историей жизни с нарциссом, рассказывает о том, как лечилась от бесплодия, взяла приемного ребенка и поборола рак. Я аплодирую смелости Померанц. Эпилог как бы собирает вместе все нити повествования, и в нем автор пишет не о боли и осуждении, а о красоте и любви к жизни. Прочитав эту книгу, можно многому научиться».

MrsXNomore, писатель

Пролог

Как загипнотизированная, я слушала раздающееся, словно аккорды на пианино, бьющее в окно стаккато дождя.

Я посмотрела на свинцово-серое небо, и мой внутренний монолог нарушил донесшийся с улицы резкий звук. За окном промелькнула маленькая серая тень. Неужели это Мистер Баттонс? От этой мысли мне стало не по себе.

Эти события произошли в июле 1994 года, за несколько месяцев до смерти моей матери. Вместе с Чарльзом и детьми мы переехали в очаровательный коттедж на Сент-Джонс-Лейн. Полосатый кот по кличке Мистер Баттонс, принадлежавший прошлым хозяевам дома, часто возвращался и скребся в окно. Тогда я звонила его владельцам — семье Мейсонов, они приезжали и забирали животное. Моя дочь Элли, которой тогда было пять с половиной лет, и сын Сэмми, два с половиной года, обожали, когда в нашем доме появлялся Мистер Баттонс.

— Давайте нальем ему молока и дадим консервированного тунца, — предложила Элли, побежала на кухню и стала искать еду для своего нового любимца.

Приговаривая «Ах ты красавец!», Сэмми, лежа на кровати, гладил длинную серую шерсть кота и играл с его лапами и хвостом.

— Мама, я слышу, что пришел Мистер Баттонс. Можно я его покормлю? — спросила дочь и пошла в кладовку.

— Конечно, можно, — ответила я и стала набирать номер Мейсонов.

— Элли! — резким тоном произнес Чарльз. — Не надо кормить кота. Он от этого только чаще будет сюда приходить, а нам это совершенно не нужно. Я не знаю, почему твоя мама не понимает таких простых вещей, — и, сощурив глаза, муж недоброжелательно на меня посмотрел.

Я хотела ему ответить, но слова застряли в горле.

— Мистер Баттонс хочет есть, и я его с удовольствием покормлю. Почему ты так плохо относишься к животным? — произнесла Элли, и на ее глазах навернулись слезы. Потом дочь убежала в свою комнату и громко захлопнула за собой дверь. Но Сэмми уже впустил кота в дом, и вот теперь они вместе появились в коридоре.

— Элли, кот здесь. Разреши войти, и мы с ним поиграем.

Дверь открыли, и я услышала, как Сэмми сказал: «Не плачь, Элли, вот видишь, это Мистер Баттонс!»

Чарльз молчал. Казалось, что он просто не замечает, как расстраивает детей.

Прошло несколько дней. Однажды вечером мы оба работали на втором этаже и я увидела кота через окно. Дети уже спали, и я на автомате впустила животное.

— Ну вот какого черта ты открыла окно, Ди? Ты же знаешь, что я не переношу эту глупую тварь. И мне надоело безответственное поведение Мейсонов, — с этими словами Чарльз отодвинул свое кресло, схватил Мистера Баттонса и спустился вниз по лестнице.

Хлопнула входная дверь. Я замерла с телефоном в руке. С улицы раздавались звуки капель дождя, барабанивших по жестяной крыше. Эти удары казались мне взрывами небольших петард, оставлявших серо-белые облачка дыма. Почему-то стало трудно дышать. Я положила телефонную трубку и, покачиваясь, прошла в спальню.

Не знаю, через сколько минут я заметила, что в дверном проеме стоит Чарльз.

— Дело сделано, — пробормотал он.

— Какое дело?

— Мы больше не увидим этого проклятого кота. Я об этом позаботился.

— И что именно ты сделал? — спросила я.

— Я об этом позаботился, как только что тебе сказал. Он уже не вернется.

Чарльз отвернулся.

Я смотрела на его затылок, а потом перевела взгляд на старую, ставшую со временем коричневой фотографию моей бабушки, висевшую на стене чуть дальше того места, где стоял мой муж. Я не двигалась. Стрелки часов замерли, и мои глаза не моргали, а губы неожиданно стали сухими. Было такое ощущение, словно все остановилось.

Потом совершенно неожиданно я почувствовала, что меня тошнит. Я не успела встать, чтобы дойти до ванной, как меня вырвало прямо там, где я сидела.

Сидя в одежде, облитой собственной блевотиной, я думала: «Если я сейчас ничего не скажу Чарльзу, то стану соучастником преступления?»

Я встала, сняла с себя ночную рубашку, бросила ее в корзину для грязного белья, встала под душ и включила мощную струю горячей воды.

Часть 1

1980–1997

Мне кажется, что в определенной степени каждый неправильный поворот, который я сделала в этой жизни… начался с момента бездействия, момента, когда я заметила, что что-то развивается неправильно, но не стала возражать или задаваться вопросом, почему это происходит.

Лея Хагер Коэн. Зарница (Heat Lightning)

Глава 1

Я въехала на территорию больницы сквозь старые ворота в здании, сложенном из крупного булыжника, и, как мне показалось, попала в другую эпоху. Вдоль извилистой дороги росли благоухающие цветущие рододендроны. Путь петлял между невысокими холмами по совершенно идиллической сельской местности, хотя в конце находился комплекс зданий, в которых люди боролись со своими внутренними демонами. Я подъехала к кирпичным строениям конца XIX века, перед которыми на красивых газонах тут и там были расставлены шезлонги. Вспомнились слова, записанные в уставе этой основанной в 1857 году больницы: «Вежливое обращение и удобство для всех пациентов… Никого из пациентов нельзя содержать под землей, каждый из них должен иметь доступ к свету, свежему воздуху, а также располагать собственным личным пространством».

Да, местность, в которой находилось медицинское учреждение, где лечили серьезные заболевания, была самой живописной. После защиты докторской диссертации в этой больнице я прошла курс обучения интенсивной, стационарной и долгосрочной психотерапии. Это было одним из немногих мест в стране, где пациентам оказывали такую помощь. Я приехала туда 1 июля 1980 года. Мне было двадцать девять лет, и я ужасно радовалась представившейся мне возможности повысить здесь квалификацию. По завершении учебы планировала вернуться в Калифорнию, но не скрою, что у меня были мысли о том, что я могу встретить в клинике мужчину, с которым могла бы связать свою жизнь и вернуться вместе домой.

* * *

— Балтимор — это сказка, — говорила я сидевшей рядом со мной в машине подруге Донне. Мы катались по окрестностям в поисках дома, который я могла бы снять. — Я даже представить не могла, что здесь будет так красиво. По сравнению с Балтимором все, что я видела прежде, — сплошные трущобы.

— Да, здесь действительно очень красиво, — согласилась моя подруга. — Я рада, что ты вернулась на Восточное побережье с Западного.

Вскоре мы оказались в жилых районах, покрытых холмами, со старинной викторианской застройкой по обе стороны узких дорог.

— Как же здесь здорово! Мне очень нравится, — тихо произнесла я. Пятнистые тени от крон деревьев бежали по ветровому стеклу, и все было действительно словно в сказке.

Машину начало медленно, но неуклонно сносить к обочине, и Донна вскрикнула от ужаса.

— Эй! Не забывай смотреть на дорогу-то!

— Хорошо, хорошо, прости… Просто я заметила милое кафе с открытыми террасами. Да и до больницы отсюда недалеко. Было бы здорово найти дом в этом районе.

Буквально через пару поворотов, проехав вверх и вниз по склону холмов, под сенью огромных дубов и величественных кленов, чуть в стороне от дороги мы увидели красиво отреставрированный особняк. У въезда стояла табличка с надписью: «Сдается».

— Донна, запиши телефонный номер, позвоню по нему, как только мы вернемся. Вот в этом доме я буду жить!

Я смотрела на высокие окна и красивую веранду, которые, казалось, звали и ждали именно меня. Словно этот дом был создан для того, чтобы здесь я начала все сначала, оставив прошлое позади.

Я въехала туда через две недели.

* * *

Через год я познакомилась с Чарльзом. Это было свидание вслепую. Нас свели общие знакомые. Все, что я о нем знала: Чарльзу тридцать восемь, он психиатр и недавно расстался с женщиной, с которой прожил несколько лет.

Чарльз позвонил и предложил:

— Мы можем встретиться вечером в четверг? В садах Ладью?[1]

— Отличное предложение, но в четверг у меня прослушивание на роль в пьесе, и я не хотела бы его пропустить.

— Так ты актриса? Кажется, меня дезинформировали.

— Боюсь, я всего лишь любитель. Хотя у половины одноклассников осталось мое фото с автографом и словами: «Сохрани это. Со временем фотография будет стоить больших денег». Я уже много лет не играла на сцене. Местная театральная труппа готовит постановку «Абеляр и Элоиза»[2]. Ты слышал о ней?

— Ничего о ней не знаю, кроме того, что это трагическая любовная история. Ты, видимо, рассчитываешь получить роль Элоизы? — спросил Чарльз, и я почувствовала, что он улыбается.

— Конечно. Мне очень нравится эта постановка. Дайана Ригг[3] в свое время прекрасно исполнила роль Элоизы. У меня очень мало свободного времени, но, если мне дадут роль, я приложу все силы, чтобы не ударить в грязь лицом. Может быть, встретимся в другой вечер?

— Давай в пятницу? Тогда ты уже сможешь сказать мне, получила роль или нет.

— Отлично. Шансов у меня мало, но, по крайней мере, расскажу, как прошло прослушивание.

Мы договорились о встрече в пятницу, закончили разговор, и я начала читать текст пьесы, который взяла в библиотеке.

Я учила наизусть реплики, но мысленно периодически возвращалась к беседе с Чарльзом. Он показался мне тем человеком, с кем я могла поделиться своими мыслями.

В его тоне и тембре речи было что-то, что вызывало у меня улыбку, и мне очень хотелось с ним встретиться.

Когда я пришла на прослушивание, на сцене разыгрывали диалог высокий мускулистый мужчина со светлыми вьющимися волосами и молодая женщина. Несмотря на ее очевидную привлекательность, я почему-то сразу решила, что роль достанется мне. И вторая мысль следом: «Как здорово будет потом рассказать об этом Чарльзу».

На следующий день мне перезвонили и сказали, что я получила роль. Взбудораженная, я начала готовиться к свиданию. Ровно в 18.30 раздался звонок в дверь, и из большого окна я увидела на своей веранде высокого мужчину с синими глазами, бородой и в дурацкой красной бейсболке с двумя рогами. Я открыла дверь и сказала:

— Привет, я — Диана, а это… — и, глядя на то, как моя овчарка чуть не сбивает мужчину с ног, со смехом добавила: — А это Эдвард, герцог Виндзорский, или проще Винни.

Чарльз рассмеялся. Его нисколько не смутили бурные приветствия моего пса.

— Привет, собачка! А вот это тебе, — Чарльз передал мне глиняный кувшин с ежевикой. — Я собрал эти ягоды в собственном саду. Моя бабушка всегда говорила, что дамам надо приносить подарки, чтобы они улыбались.

Я пригласила его в гостиную и угостила кофе, а затем со всеми подробностями рассказала, как прошло прослушивание и как я получила роль. Еще добавила, что видела постановку пьесы «Абеляр и Элоиза» в Лондоне, а потом в Нью-Йорке. Не помню, задавал ли он наводящие вопросы, но почти уверена, что ему было искренне интересно.

Мы немного поболтали у меня дома, а потом поехали в торговый центр «Харборплейс». В машине Чарльз неожиданно повернулся ко мне и сказал:

— Знаешь, Ди, у меня такое чувство, будто мы знакомы уже тысячу лет.

Я улыбнулась и кивнула. С любым другим мужчиной эта фраза показалась бы мне банальным приемом соблазнения, но не в этот раз.

За ужином мы выяснили, что оба в детстве обожали egg cream — напиток из молока и содовой воды с сиропом; обсудили «Маленького беглеца» — мрачный низкобюджетный фильм 1940-х годов о том, как маленький мальчик убегает на Кони-Айленд; а также вспомнили Бруклин, в котором оба выросли.

А потом я спросила об отношениях Чарльза с родителями. Он помрачнел. Очевидно, ему совершенно не понравился мой вопрос.

— Я не в состоянии находиться рядом с ними больше десяти минут. Моя мать совершенно ужасная и очень назойливая. Я просто не могу слышать ее голос, от которого у меня тут же начинается головная боль. Мой отец — мерзкий и совершенно бесхарактерный тип.

Этот ответ меня шокировал. Тем более из уст психиатра. Уж кто-кто, а он мог бы уже давно проработать свои детские обиды.

Несмотря на этот неприятный эпизод, вечер получился просто волшебным. После ресторана Чарльз привез меня домой, мы сидели на веранде и пили вино. Сквозь листву высоких дубов мерцали звезды. К ощущению уверенности и спокойствия оттого, что мы, казалось, были уже давно знакомы, прибавились новые, более яркие и интенсивные чувства. Мы смотрели друг другу в глаза, Чарльз обнял меня и начал целовать. Тут дверца с москитной сеткой перед входной дверью открылась, из дома выскочил Винни, бросился между нами, уронил бокалы с вином и начал нас облизывать.

Мы рассмеялись. Казалось, Чарльз совсем не расстроился, что нас так не вовремя прервали.

Глава 2

После нашего первого свидания я долго не могла уснуть. Прокручивала в голове сцены этого вечера, гадала, не лучше было бы ответить по-другому или не задавать тот или иной вопрос. Самое главное — в конце Чарльз просто попрощался, не предложив встретиться вновь. Может быть, я все испортила, когда спросила про родителей…

Когда сон все-таки начал побеждать, внезапно залаял Винни, запрыгнул на постель и начал стягивать с меня одеяло, а затем побежал к входной двери, оглядываясь и призывая меня пойти с ним.

— Что такое, Винни? Ты что-то услышал или просто хочешь выйти погулять? — Я с трудом поднялась из теплой постели, подошла к двери и выглянула наружу.

На веранде лежал букет ярких цветов, а в нем записка:

«Ди, я получил огромное удовольствие от проведенного с тобой вечера. Надеюсь, что нас ждет еще много таких вечеров. Чарльз».

«Как это мило», — подумала я, поставила цветы в стеклянную вазу кобальтового цвета и спокойно уснула, на сей раз уверенная, что ничего не испортила.

Утром позвонил Чарльз.

— Хотел пожелать доброго утра, — сказал он. — Я только что приехал в больницу.

— Доброе утро! Ночью я нашла цветы! Это так неожиданно! Спасибо тебе большое.

— Надеюсь, мой ночной визит тебя не напугал. Только не подумай, что я сумасшедший преследователь! Не хочешь приехать ко мне в гости в следующую пятницу после работы? Я приготовлю ужин. Возьми с собой Винни, и он может носиться здесь сколько душе угодно.

Я ответила, что с удовольствием приеду.

В ту неделю мы часами говорили по телефону. Чарльз рассказывал о себе и о своем детстве. Мальчишкой он часами катался на велосипеде и делал разные опасные трюки на крутых склонах в парке Форт-Трайон рядом с рекой Гудзон. А еще был очень способным учеником.

— Когда я учился в первом классе, — рассказывал мне Чарльз, — то получил стипендию на обучение в престижной гимназии, но мой отец пожалел сто долларов, которые требовались на оплату дороги до этой гимназии и обратно.

По тону Чарльза я поняла, что обида на отца до сих пор живет в нем.

Еще он поведал мне, что у его матери была депрессия, из-за которой она дважды ложилась в больницу. В первый раз это случилось сразу после того, как родился младший брат Марк. Самому Чарльзу было на тот момент пять.

Я тоже делилась с ним своими историями из жизни. Даже теми, которые никогда не рассказываю новым знакомым.

Например, что мой старший брат Пол нещадно издевался надо мной. В подростковом возрасте он начал экспериментировать с наркотиками, и тогда издевательства стали более извращенными, и я никогда не знала, в какой момент он остановится. Если вообще остановится.

Я помню его бурные ссоры с родителями. Часто скандалы заканчивались тем, что Пол кидал в стену посуду и все что под руку попадется. С какого-то момента я начала прятать ножи перед такими ссорами. Но старалась всегда быть поблизости. Я искала способы защитить себя и научилась смотреть на происходящее отстраненно, так, словно это не мои близкие. Однажды я подумала: «С такими навыками мне самая дорога в психоаналитики».

У Чарльза было все гораздо спокойнее. А потому мне не понравилось то презрение и высокомерие, с которыми он отзывался о родителях. Но тогда я не стала развивать эту тему: в конце концов, мы были знакомы всего несколько дней. Я словно заархивировала ситуацию, сохранив ее на дальней полке моего сознания.

В пятницу вечером мы с Винни отправились в гости к Чарльзу. Мы проезжали мимо огромных полей, засаженных кукурузой, мимо лугов и загонов для лошадей и жеребят. По извилистому шоссе я миновала псарню, в которой разводили биглей, и небольшой указатель, показывавший путь к винограднику.

Дорогу перебежал черный котенок, и я резко ударила по тормозам. Живой и невредимый, он исчез в кустах. А я вспомнила один из наших телефонных разговоров с Чарльзом:

— Наверное, я был хулиганом. Года в три я нашел черного котенка и засунул его в канализационную трубу, чтобы посмотреть, как он из нее выберется.

— И котенок выбрался?

— Не знаю.

Дорога сделала очередной поворот, я проехала красный сарай и увидела сложенный из крупных камней дом постройки 1890-х годов, который описывал мне Чарльз. Неприятное чувство внутреннего дискомфорта исчезло и сменилось радостным ожиданием, когда я свернула к коттеджу и увидела Чарльза, стоявшего на веранде и махавшего мне рукой. Винни обрадовался ему и, выскочив из машины, чуть не сбил Чарльза с ног.

— Пока еще светло, давай я покажу вам ферму. Хотя я арендую, но чувствую себя как владелец и помещик.

Чарльз улыбался, его борода блестела в солнечных лучах, и голос был глубоким и сексуальным. Он взял меня за руку и провел под увитой виноградной лозой аркой, мимо ограды из кустов, усыпанных ягодами ежевики. Винни бежал впереди нас и все время оглядывался. Чарльз обратил мое внимание на то, что на фасаде дома чуть ниже уровня крыши был выложен камнями год его строительства — 1898. Очаровательно.

Мне очень понравились старые ставни, которые, в отличие от современных, надо было открывать и закрывать с внешней стороны дома, а также колодец рядом со входом. Чарльз сказал, что это был единственный колодец во всей округе, который не работал от электрического мотора, и, когда отключали электричество, соседи приходили к нему за водой.

На территории было два больших амбара. Один Чарльз использовал в качестве гаража, а другой как мастерскую, в которой плотничал. На чердаке амбаров хранилось сено. Мы залезли наверх, упали на гладкие тюки и смеялись над Винни, который забирался на них и тут же соскальзывал. Потом мы вышли на улицу и гуляли, вдыхая сладкий летний воздух и наслаждаясь солнцем. Мне очень понравилось «поместье». У Чарльза была готова история про все, на что я обращала внимание.

Вслед за Винни мы пошли к пруду, заросшему высокой травой. За ним начинались поля кукурузы. В воде плавали кувшинки, отражения которых блестели и искрились в солнечных лучах. Винни прыгнул в пруд, разрушив спокойствие водной глади и обрызгав нас.

Мы рассмеялись.

— Ди, здесь рядом есть магазин, в котором делают мороженое из фруктов, выращенных прямо на ферме. Давай съездим и купим его на десерт? — спросил Чарльз и сжал мою ладонь.

— Отличная идея. Я обожаю мороженое.

Мы зашли в сарай и сели в старый Peugeot Чарльза. Винни запрыгнул на заднее сиденье. Проехав минут десять, остановились около небольшого магазина, поблизости от которого не было никаких поселений.

— Ничего себе! Ты посмотри, сколько здесь разных вкусов, — сказала я, рассматривая выкладку мороженого под стеклом витрины. — Я даже и не знаю, что выбрать.

— А давай попробуем все, — предложил Чарльз.

— Вы уже определились? — спросила женщина за прилавком.

— Да! Нам, пожалуйста, кварту[4] черничного с вишневым, кварту клубничного с персиковым и кварту вишневого со сливовым.

Меня ужасно удивило количество заказанного мороженого. Чарльз рассмеялся, прочитав мои мысли.

— Рано или поздно мы все это точно съедим.

Я улыбнулась, и мы вернулись в дом.

Чарльз приготовил гребешки под соусом из ангостуры[5] с гарниром из спаржи. Ужин был вкуснейший.

— Ты изумительно готовишь. Ты все делаешь так же хорошо, за что бы ни взялся? — спросила я.

— Это тебе еще предстоит узнать! — ответил Чарльз.

Вечер был прекрасен. Мы с Винни провели там все выходные и уехали только утром в понедельник.

Так начался наш роман: с громким смехом, задушевными разговорами, замечательным сексом и большим количеством мороженого.

Мне было очень хорошо и приятно. Мы болтали часами, пили вино, сидели на крыльце, любовались закатом, а иногда даже встречали рассвет. Когда мы не были вместе, то много и часто говорили по телефону.

Очень скоро я осознала, что совершенно не успеваю выучить слова Элоизы, и без особых сомнений отказалась от роли. Чарльз нисколько не повлиял на мое решение не участвовать в спектакле. Или, по крайней мере, мне тогда так казалось. Сейчас я понимаю, что с самого начала ставила Чарльза и отношения с ним на первый план по сравнению со всем остальным, включая работу и увлечения. «А какая женщина не поступила бы так же на моем месте?» — думала я тогда.

Я просто заменила свои пристрастия интересами Чарльза. Мы ходили в походы и плавали на байдарках. А когда в декабре выпало много снега, каждые выходные катались на лыжах, а по вечерам грелись у камина.

— Не хочешь сходить на свой день рождения в ресторан Dominique’s в Вашингтоне? — спросил однажды зимним вечером Чарльз, разжигая огонь в очаге.

— С удовольствием. Я слышала, что там интересная и экзотическая кухня. Это будет отличный вечер, — ответила я.

— Как же я тебя люблю.

Я не знаю, говорил ли Чарльз в тот момент осознанно или просто ему было хорошо сидеть в моей компании перед камином и пить из большой кружки ароматный глинтвейн с корицей и кальвадосом[6], но я тогда подумала, что наши отношения никогда не закончатся. Отблески пламени в старом очаге сливались с лучами солнца из окна, падавшими на черно-белое одеяло, в котором мы чувствовали себя как в мягком и уютном коконе.

* * *

Несмотря на то что у нас с Чарльзом было много общего и нам нравились одни и те же вещи, были и принципиальные различия. Будучи взрослым человеком и имея серьезную профессию, он находился в активном поиске себя и напоминал мне меня саму в возрасте от пятнадцати до двадцати лет. Чарльза привлекал нью-эйдж[7] и похожие на него течения, предлагающие «быстрые» решения всех проблем. Когда мы познакомились, Чарльз ходил на тренинги личностного роста по программе Lifespring, в которой говорили о необходимости отбросить старые представления для создания новой счастливой жизни. Коучи утверждали, что рецепты программы способны изменить обстоятельства к лучшему, и Чарльз относился к этой «философии» с большим интересом.

— Ди, ты просто обязана пройти обучение. Мне оно дало очень много, и я чувствую, что сейчас в гораздо большей степени способен контролировать свою жизнь и свою судьбу. Пройди, по крайней мере, базовый курс. Я за него заплачу. И тогда ты поймешь, как много я получил от этой программы.

Мне хотелось встряхнуть Чарльза за плечи и сказать: «Эй, ты же психиатр, единственное, что ты можешь делать на таких тренингах, — это искать себе новых клиентов». Но я решила, что наши отношения важнее и от меня не убудет, если я таки пройду этот курс.

Чарльз взял себе Винни на те дни, когда я буду отсутствовать. В феврале я поехала из Балтимора в Виргинию. Прогноз погоды по радио обещал, что в этих местах ожидается метель и выпадет много снега. Но, когда я добралась до мотеля, в котором остановилась, снегопад еще не начался.

Занятие началось в семь часов вечера. Коучем от Lifespring был красавец Эндрю, одетый в итальянские костюм и туфли. Внешность наставника, вне всякого сомнения, должна была сделать программу еще более привлекательной для всех начинающих.

Несмотря на цветущий вид Эндрю, мы узнали, что раньше его жизнь не была такой уж замечательной. Он пребывал в депрессии и без гроша в кармане. Но потом нашел Lifespring, и в его жизни все переменилось. Сейчас Эндрю тридцать пять лет, он женат, ожидает рождения первого ребенка и путешествует по стране, проповедуя «философию» Lifespring для того, чтобы помочь всем желающим изменить себя и свою жизнь.

После вступительного слова Эндрю началось обучение. В рамках программы были лекции, групповые и парные упражнения (последние надо было проводить со своим соседом). Кроме этого, люди много и подробно делились наболевшим. Некоторые моменты курса были в принципе любопытными, но я чувствовала себя как наблюдатель, и больше всего меня интересовало то, как участники рассказывали о себе и насколько были готовы пожертвовать независимостью своего мышления и суждений. В этом Lifespring было что-то очень напоминающее секту.

К середине пятницы снега навалило столько, что я уже начала беспокоиться. Он продолжал идти в субботу и большую часть воскресенья. Одну ночь я даже спала в лобби отеля, потому что не могла добраться до своего домика. К вечеру воскресенья, когда тренинг закончился, я думала только о том, смогу ли откопать машину из снега. Выходя из конференц-зала, в лобби отеля я увидела тепло одетого Чарльза с улыбкой на лице и с лопатой в руках.

Я подбежала к нему и обняла.

— Что ты здесь делаешь?

— Я не был уверен в том, что у тебя есть лопата, поэтому приехал и откопал твою машину.

— Ты просто чудо! — воскликнула я и крепко поцеловала Чарльза в мокрые и холодные губы.

Мы долго стояли обнявшись. Потом нашли китайский ресторан, поужинали, съели на десерт мороженое, значительно уступавшее по вкусу фермерскому, и поехали в Балтимор на двух машинах. Чарльз — впереди, я — за ним. Вокруг было удивительно красиво — безмолвие накрытого снегом мира. Разве выходные, потраченные на Lifespring, такая уж большая цена для счастья?

Чарльз проводил меня до дома и пообещал утром привезти Винни. Я приняла горячий душ и уселась с чашкой чая на диване в гостиной, как вдруг раздался телефонный звонок. В два часа ночи? Должно быть, Чарльз хочет сказать, что благополучно добрался до дома.

Я сняла трубку, но услышала только дыхание. Дважды резко спросила, кто это, и на том конце положили трубку.

«Черт! Что это еще за напасть?» — подумала я.

Подобные звонки повторялись несколько раз в следующие два месяца. В основном по ночам, но иногда вечером или даже рано утром. Только дыхание и ни одного слова. Я решила, что это кто-нибудь из моих пациентов, но не могла понять, кто именно. Со временем эта ситуация стала не просто раздражать, но и пугать меня. Я обратилась в телефонную компанию и полицию. Звонки на мой номер стали отслеживать, и я ждала, когда правоохранители сообщат о результатах расследования.

Через несколько недель мне позвонили.

— Доктор Померанц, нам удалось установить личность человека, который вам звонит, — деловым тоном заявил полицейский.

— И вы знаете имя? — мое сердце учащенно забилось, в горле пересохло.

— Да, конечно. Ее имя…

Ее? Так это была женщина?

— …Мара Винтерс. Вы ее знаете?

— Нет, я понятия не имею, кто это. Зачем эта женщина меня беспокоит? Совершенно ясно, что она не ошибается при наборе номера, потому что звонила мне сотни раз в любое время дня и ночи.

— Мы продолжим наше расследование и сообщим вам о его результатах, а также о дате проведения суда, если до этого дойдет.

— А кто такая эта Мара Винтерс? — спросила я, чувствуя, что предоставленная полицейским информация абсолютно не проясняет ситуации.

Вечером приехал Чарльз, и я пересказала ему разговор с представителем полиции.

— Это Мара?! — вид у него был совершенно ошарашенный. — Просто невероятно, я не верю своим ушам.

— Так ты ее знаешь? Кто она такая? — я была в полном шоке оттого, что ему было знакомо имя этой женщины.

Чарльз не ответил на мой вопрос.

— Никогда бы не подумал, что она на это способна, — сказал он через несколько секунд будто бы самому себе.

— Кто такая Мара Винтерс? Ты так и не ответил на мой вопрос!

— Ну, это женщина, с которой я познакомился приблизительно в то же время, что и с тобой. Я с ней иногда встречаюсь. Просто в голову не лезет, что Мара тебе названивает.

— Подожди, пожалуйста. «Встречаюсь» означает, что ты ходишь с ней на свидания? Или ты с ней спишь? — от злости меня начало трясти. — Удивительно, что тебя больше волнует то, что Мара звонила, а не то, что ты меня обманываешь. Ты считаешь, это нормально — встречаться сразу с двумя женщинами и так спокойно мне об этом заявлять?

Мои мысли смешались. Мы с Чарльзом были вместе уже семь месяцев, и я не понимала, как в этой ситуации он может вести себя так невозмутимо.

В ту ночь мы проговорили несколько часов и решили, что надо взять паузу. Точнее, Чарльз это предложил:

— Давай отдохнем друг от друга и поймем, что каждому из нас надо.

«Вернее сказать, это ты выберешь, какая из двух женщин тебе нравится больше», — подумала я.

— Мы не будем видеться минимум две недели и максимум пять. А потом встретимся и поговорим, — продолжал он.

В моей голове звучали слова Элоизы, которые я успела выучить: «Видения похотливых удовольствий, которые мы делили, настолько охватили мою несчастную душу, что я думала не о молитве, а о распутстве. Я должна была каяться в совершенных грехах, но лишь вздыхала о том, что потеряла».

— Я вижу, ты не до конца уверен, чего хочешь. Но я про себя знаю точно. Мне нужны честные отношения и никакие другие, — произнесла я, и каждое сказанное слово было словно воткнутая в сердце иголка.

На шестой день нашей «паузы» Чарльз позвонил мне и попросил увидеться раньше.

— Я очень по тебе скучаю. Я закончил отношения с Марой.

Я была несказанно рада. До тех пор пока мы не увиделись снова почти через неделю после расставания.

— Расскажи, как ты расстался с Марой? — задала я вопрос, разливая по бокалам вино, в то время как Чарльз разжигал камин.

— На самом деле я ей еще ничего не сказал. Мы только коротко поговорили по телефону, — не поворачиваясь ко мне, ответил он спокойным тоном.

— Чарльз, да ты что?! У тебя была практически целая неделя для того, чтобы со всем этим покончить. Наверное, ты просто не захотел этого сделать.

Мускулы в животе сжались, словно пружины. Я страшно разозлилась и закричала:

— Ты должен был расстаться с Марой до того, как звонить мне, и уж точно до того, как мы с тобой снова увиделись! У меня такое ощущение, что ты играешь моими чувствами.

Чарльз повернулся ко мне лицом, на котором было выражено удивление.

— Но у Мары тоже есть чувства. Я не могу просто так взять и причинить ей боль. Ты как психолог должна это понимать.

От нашего разговора у меня начала кружиться голова. «Да наплевать мне на ее чувства! Он должен думать обо мне. Я не хочу знать и слышать о другой. Это просто какое-то сумасшествие», — подумала я.

Глава 3

После того как я заявила своему возлюбленному, что не буду ни разговаривать, ни видеться с ним до тех пор, пока он не закончит свои отношения с Марой, Чарльз расстался с ней в последующие сорок восемь часов. В то время я стремилась сглаживать шероховатости нашего романа, считая, что обо всем можно договориться, и сочла данный эпизод просто досадной неприятностью, которая может произойти с каждым в начале серьезных отношений.

Я подала в суд на Мару Винтерс по поводу телефонных звонков, и, когда меня вызвали, Чарльз предложил пойти вместе. Я ожидала увидеть нервную и озлобленную женщину, но она оказалась приятной тридцатилетней особой с модной стрижкой и обаятельной улыбкой. Мара казалась спокойнее меня.

Мы стояли перед судьей, которой было около шестидесяти лет. Она посмотрела на нас и произнесла: «Дамы, поверьте мне, со временем вы обе поймете, что ни один мужчина того не стоит». Служительница закона посмотрела на Мару и сказала: «Мисс Винтерс, больше никаких телефонных звонков. Дело прекращено, вы свободны».

Мы смущенно молчали и смотрели на судью. Потом улыбнулись ей, краем глаза посмотрели друг на друга и тоже расплылись в улыбке.

Выходя из здания суда, Чарльз пребывал в каком-то странно приподнятом настроении.

— Послушай, а давай поедем на ланч в Bonjour? — предложил он и приобнял меня.

— Хорошо, — ответила я, в глубине души удивляясь тому, что он ни слова не сказал о Маре.

— Чарльз, — спросила я беспечным тоном, — тебе было неприятно видеть эту женщину?

— А почему это мне должно быть неприятно? Она для меня никто. Я слышал, что в меню Bonjour появились новые блюда, так что, может быть, попробуем что-нибудь необычное.

Он рассмеялся и открыл для меня дверцу автомобиля. Я села, стараясь не думать о чувстве пустоты, которое неожиданно ощутила внутри. Чарльз вел себя так, будто Мара вообще не существовала, словно он ее никогда и не знал.

Приблизительно в то время мы Чарльзом познакомили мою близкую подругу Эллисон с его давним другом Гарри, у них закрутился роман, и мы стали часто проводить время вчетвером. В таком составе стало проще игнорировать странные «выпады» Чарльза, на которых мне не хотелось заострять внимание. Например, его манеру в один день критиковать какую-нибудь мою идею, а на следующий заявить: «У меня возникла гениальная мысль…», после чего озвучить ровно то, что я предлагала накануне. Я решила, что некоторые его черты характера я не в состоянии изменить, и уверяла себя в том, что в нем гораздо больше положительных качеств, чем этих мелких и досадных недочетов.

Однажды майским утром, когда мы с Чарльзом собирались на работу, подъехал Кен — владелец дома, который я снимала.

— Диана, привет, — сказал он. — Хорошо, что я тебя застал. Я хотел оставить тебе на подпись новый контракт. Прочитай его и, если возникнут вопросы, звони. Принципиальных изменений в тексте нет, и стоимость аренды остается той же.

— Отлично. Я с тобой свяжусь. Спасибо, что завез документы.

— До встречи.

В тот вечер после ужина Чарльз принялся читать журнал, а я достала переданный Кеном договор.

— Ты собираешься его подписывать? — спросил Чарльз.

— Ну да, меня все устраивает.

— Вот как? А мне кажется, сейчас самое время тебе переехать ко мне на ферму, чтобы жить вместе. Что скажешь?

На минуту я задумалась. Конечно, я и раньше представляла такое развитие событий и стремилась к этому, и все же сейчас мне было немного страшно.

— Давай так и сделаем, дорогой.

Чарльз разлил по бокалам вино, и мы со смехом порвали неподписанный новый контракт. А в июле, упаковав мои вещи в прицеп, взятый в аренду, отвезли все в загородный дом Чарльза.

Я обожала размеренный ритм нашей совместной жизни. Сомнения, которые я испытывала ранее, исчезли. Мне казалось, что я нашла родственную душу, что мы близки настолько, насколько это вообще возможно, но при этом я не теряю своей независимости.

Мы решили завести еще собак. Сначала это была мать Винни, старая овчарка по кличке Джинджер. Ее хозяин уже не мог заботиться о ней, поэтому предложил мне забрать собаку, и мы с радостью согласились.

Через некоторое время мы взяли маленького щенка, тоже овчарку, чтобы Винни было с кем играть. Его мы назвали Бенджамином Дизраэли, или коротко Диззи.

С тремя собаками в нашей жизни стало еще больше активного отдыха и смеха. Псы носились по заснеженным полям как угорелые. А Джинджер наблюдала за ними и иногда громко лаяла, предупреждая молодежь о том, что их поведение может быть опасным. Мы катались на санках и лыжах, а по вечерам, окруженные мохнатыми питомцами, пили перед камином горячие напитки.

Когда в Мэриленде начал сходить снег и появились первые яркие крокусы, Чарльз предложил заняться гребным слаломом на байдарках.

— В штате Мэн у меня есть приятель, который работает гидом и устраивает сплавы на байдарках. Давай я позвоню ему и спрошу, сможет ли он организовать спуск по реке Сент-Джон сразу после того, как растает снег? Сейчас много воды, следовательно, сильное течение, поэтому тебе будет совсем несложно грести. Обещаю, мы хорошо проведем время.

Я понимала, что Чарльзу очень хотелось отправиться в это путешествие.

— Звучит заманчиво, — ответила я, — но я никогда не занималась греблей на байдарках. И мне кажется, что две недели на воде — это слишком долго.

— Да тебе точно понравится! Сент-Джон — просто изумительная река. Летом она мелеет, и ее можно перейти вброд, но в начале весны, во время паводка, — совсем другое дело. По реке могут плыть огромные глыбы льда высотой до десяти метров, ломая деревья и расширяя русло.

— Все это, конечно, здорово, но я не уверена, что у меня для такого сплава достаточно сил и навыков.

— Сложные места я беру на себя, а большая часть маршрута будет простой. В основном там пороги второго уровня сложности, только пара порогов третьего уровня. Мы же с тобой плавали на байдарке, и тебе понравилось. А если тебе понравилось плавать на байдарке, тебе точно понравится гребной слалом. Давай устроим себе приключение.

Чарльз заразил меня своим энтузиазмом, и к тому же я действительно любила приключения.

— Хорошо, — ответила я, — я согласна.

Мы купили и собрали все необходимое оборудование, включая специальный стакан с подогревом для того, чтобы пить в палатке бренди после долгого дневного сплава по реке.

Поехали в Новую Англию, по пути останавливаясь в гостиницах. Добравшись до Бангора в штате Мэн, мы встретились с Бэрри, который должен был отвезти нас на то место на реке, с которого начинался сплав, и через две недели забрать в другом месте, ниже по течению реки.

Всего в нашей группе было четыре человека: гид Шон, Сюзан, которая плыла на одноместной байдарке, и мы с Чарльзом, плывшие вместе на одной байдарке. Когда мы выдвинулись в пикапе Бэрри к реке, воздух был прохладный, а небо грязно-серого цвета. Пару часов мы ехали по грунтовым дорогам, темным от растущих по обеим сторонам высоких хвойных деревьев и ольхи.

К концу дня наша группа прибыла на четвертую запруду на реке Сент-Джон, откуда должен был начаться сплав. Бэрри, Шон и Чарльз вынули из пикапа байдарки, а мы с Сюзан — все остальное оборудование. После этого Бэрри уехал и вернулся в лоно цивилизации. Пришло время устраивать лагерь. Наступал вечер. Вокруг высились огромные деревья. Мы уже много часов не ели. К счастью, Шон оказался прекрасным поваром — он быстро сообразил ужин: рагу и кукурузный хлеб, а мы с Сюзан приготовили неплохой яблочный пирог. Поев и усевшись вокруг костра, начали обмениваться историями.

— У меня есть одна история, — произнес Чарльз. — Говорят, что это правда. Жила молодая девушка, которую все называли Красивое Личико. Она была самой красивой из сверстниц и думала, что слишком хороша для молодых парней своего племени. Однажды в деревню пришел странный человек, подошел к вигваму семьи Красивого Личика и заявил, что пришел взять ее в жены. Родители девушки были против, потому что не знали чужака. Но девушка не стала слушать их и согласилась выйти за него замуж.

Красивое Личико и мужчина пошли к реке. «Аманкамек, ты не должен был приводить ее сюда!» — закричала мать мужчины, когда тот подвел девушку к реке.

Чарльз заговорил более глубоким и проникновенным голосом.

«Аманкамек? Я слышала это имя. Это же речная змея, — вспомнила Красивое Личико. В ее памяти всплыло, что так называли большую змею, умевшую менять внешность и пожиравшую женщин. — Какая же я глупая», — с содроганием подумала девушка.

Тут раздались раскаты грома, и начался дождь. Гром гремел, словно кто-то бил в огромный барабан. Небо осветила молния, и дождь превратился в ливень. Все бросились к палаткам. На нашей палатке заело застежку, и, пока мы с ней возились, успели промокнуть до нитки.

В ту ночь Чарльз спокойно спал, а я лежала в темноте, слушая шум дождя и вой ветра. «И зачем только я согласилась на этот кошмар?!» — думала я, проклиная своего спутника и все на свете. Холодная и мокрая, я хотела кричать от злости. Хотела разбудить Чарльза и заставить его вернуть нас домой.

Настало утро, а дождь еще не кончился, и ветер не стих. Тем не менее, мы свернули лагерь, сложили вещи в байдарку и переплыли на противоположную сторону запруды. Я смотрела на густой и высокий лес по обеим сторонам реки и чувствовала, что попала в капкан, из которого невозможно выбраться. Чарльз попытался со мной заговорить, но я молчала. Знала, что если открою рот, то буду только огрызаться. Когда в небе над нами пролетал вертолет, мне захотелось послать ему сигнал SOS и спастись. Пусть Чарльз один наслаждается сплавом.

В конце второго дня у меня случилось озарение. Я поняла, что ничего не могу сделать для того, чтобы изменить положение дел. У меня есть выбор: ощущать себя следующие две недели злой и несчастной и ухудшить отношения с Чарльзом или принять ситуацию такой, какая она есть, и расслабиться. В конце концов, я сама согласилась сюда приехать.

— Знаешь что, Чарльз, прости, что я ворчала все это время. Просто боялась испортить себе прическу. Но теперь я уже смирилась и готова пережить самое интересное приключение в своей жизни, — сказала я, и мы рассмеялись. Смех всегда решал наши размолвки.

Первые три дня и три ночи постоянно шел дождь, но, несмотря на это, я чувствовала себя прекрасно. Я ощущала силу течения воды при каждом гребке веслом, дующий в лицо ветер и то, что я живу здесь и сейчас. Вечером, после ужина мы с Чарльзом забирались в палатку, пили теплый бренди и смеялись.

Утром на четвертый день на нашем временном жилище лежал тонкий слой инея. Воздух был сухим и прохладным, и на заросших лесом склонах раздавались крики гагар. Дождь прекратился, и, играя отражениями на поверхности реки, выглянуло солнце.

Мы плыли все утро, остановились на обед, а остаток дня провели в лагере в другом месте, где плавали в холодной воде, ели пойманную на рыбалке форель и смеялись.

Шон, Сюзан и Чарльз решили прогуляться, а я осталась возле палатки, чтобы отдохнуть, вымыть волосы и почитать. Они отсутствовали довольно долго, а я сидела и слушала вой койотов в лесу. Я не боялась, но задумалась над тем, смогу ли выжить, если мои спутники не вернутся.

— Знаешь, — сказала я Чарльзу, когда мы в тот вечер лежали в наших спальниках, — пока вы там гуляли, мне в голову лезли странные мысли. Вдалеке выли койоты, я была одна в лесу, и ощущения у меня были самые необычные, сюрреалистичные, я бы сказала.

— Ты не испугалась?

— Нет. Просто я представила себе, как выживаю здесь в одиночку и пытаюсь не сойти с ума. А потом подумала, что многие, даже живя в обществе, испытывают такое же тотальное одиночество.

Чарльз молчал.

— Хорошо, что мы встретили друг друга, правда? — спросила я и смутилась.

Мой возлюбленный посмотрел на меня как-то странно, но я тогда не придала этому большого значения и не стала его больше расспрашивать. Я не думала, что у Чарльза есть своя внутренняя жизнь, о которой не имела никакого представления, а то, что он медлил с ответом, объяснялось тем, что он просто подбирал подходящий ответ, который бы меня устроил.

Чарльз продолжал приятно меня удивлять. Он оказался прекрасным учителем и не терял хладнокровия в сложных ситуациях. Была пара опасных моментов, во время которых я сильно испугалась, но Чарльз действовал твердо и уверенно, отчего я неизменно успокаивалась. Мы хорошо сработались и гребли в размеренном и спокойном ритме.

Наша группа пристала к берегу у деревни Аллагаш, проплыв в общей сложности чуть более 200 километров. Там нас забрал Бэрри и отвез на машине назад в Бангор. Когда он остановился на парковке, мы вышли и выглядели так, будто провели в лесу несколько месяцев. Я и Чарльз переложили наше снаряжение из машины Бэрри в свою.

В Мэриленд мы возвращались через штат Новая Англия.

— Ты знаешь, — заметил Чарльз, — мне кажется, что мы прекрасно сработались. Грести вдвоем и не ругаться во время путешествия не так-то просто, но у нас с тобой все прошло без проблем.

Я промотала в голове, словно пленку, наш двухнедельный сплав. Мы пережили дождь, преодолели по воде большое расстояние, веселились, пили бренди по вечерам при свете свечи. Во время спуска по реке я многое узнала про саму себя и про Чарльза. Это был один из лучших отпусков в моей жизни.

Мы заехали за собаками, которых оставляли у соседей, и, добравшись домой, свалились от усталости. Вся следующая неделя была рабочей, а в субботу был запланирован поход в наш любимый ресторан на ужин. На столике, который мы забронировали, стоял букет желтых цветов. Сперва я подумала, что это просто украшение, но потом поняла, что цветы для меня, и увидела в них записку со словами: «Ди, я хочу провести с тобой всю свою жизнь. Ты выйдешь за меня замуж? Я тебя люблю. Ч.».

Я посмотрела Чарльзу в глаза, улыбнулась, обняла и поцеловала долгим и страстным поцелуем.

— Да, я хочу быть твоей женой. Навсегда.

Следующие несколько месяцев мы были заняты подготовкой к свадьбе: вручную делали открытки-приглашения, придумывали дизайн площадки и детали церемонии, которая должна была пройти на улице перед домом. Летом собирали виноград, малину и ежевику, замораживали ягоды для того, чтобы подать их к праздничному столу.

Наступил сентябрь, и по прогнозу погоды сообщили, что в день нашей свадьбы ожидается ураган. За тридцать шесть часов до события небо заволокло тучами. Сначала они были серыми, а потом стали зловеще-черными. Все притихло перед бурей. Собаки волновались, лаяли и бегали кругами. Поднялся вихрь, становившийся с каждой минутой все сильнее, и вот, наконец, послышался первый раскат грома.

Всю ночь дул сильный ветер. Огромные капли дождя били в стекла. Ставни, которые мы забыли закрыть, бились о каменные стены. Три наши мохнатые собаки забились под кровать. Оборвало провода, и не было ни света, ни телефонной связи. Мы с Чарльзом зажгли свечи, слушали завывание за окном и гадали, состоится ли завтра наша свадьба и сколько человек из общего числа приглашенных отважатся прийти.

Утром ливень прекратился, тучи постепенно унесло, и небо прояснилось. Мы поставили свадебный шатер, украсили все цветами. Один за другим приехали гости — все, кого мы приглашали! Без опозданий доставили праздничный торт.

Церемония получилась простой и элегантной. Бело-зеленый шатер стоял в окружении заросших виноградом арок и покрытых ягодами кустов ежевики. На заднем плане виднелись красные амбары и столетний каменный дом. Мы сами написали слова ктубы — еврейского брачного договора, или клятвы. Верх традиционного иудейского свадебного шатра я сшила своими руками. Мой приятель, джазовый саксофонист Стэн, прилетел из Сан-Франциско и играл во время церемонии.

Шеи собак были украшены красными бантами, и в конце вечеринки животных выпустили из загона, чтобы они могли пообщаться с гостями.

Медовый месяц мы провели в Калифорнии, где предавались безделью, а потом вернулись к обычной жизни, которая была большей частью мирной и гармоничной. Иногда Чарльз делал или говорил что-нибудь, что вызывало во мне определенные сомнения, но я считала, что в любых отношениях встречается недопонимание, у людей бывают недостатки. Особенно в моей памяти остался один эпизод, который произошел сразу после медового месяца.

Это было утро понедельника, я чувствовала себя неважно, скорее всего, из-за небольшой температуры. Мне захотелось позвонить начальнику и попросить поработать в этот день удаленно, но я должна была непременно отвезти в больницу кое-какие документы, которые брала на выходные домой. Я аккуратно спросила Чарльза, не смог бы он отвезти их вместо меня, на что муж довольно раздраженно ответил:

— И ты говоришь мне об этом за десять минут до выхода? Я не могу опоздать и не могу отменить намеченные встречи. О таких вещах надо предупреждать заранее!

— Ты вообще слышишь себя? Как я могла заранее предвидеть, что заболею? Вчера я чувствовала себя прекрасно!

Чарльз закатил глаза и вышел из дома. Я повезла бумаги сама, а потом вернулась домой с температурой еще выше, чем утром.

Вечером муж вернулся домой, увидев, что я работаю в гостиной, молча прошел на кухню и через пять минут возвратился с кружкой чая (которую заварил для себя) и сел рядом.

— Ну как, сейчас у тебя настроение получше будет? А то утром ты была злая, как Винни, когда отбираешь у него кость, — с этими словами Чарльз усмехнулся, отхлебнул чай и раскрыл свой журнал. О моем самочувствии он так и не спросил.

В тот момент у меня появилась мысль: «Муж любит меня здоровой и веселой. Если я буду лежать больная, он, скорее всего, просто бросит меня».

Глава 4

Я обожала нашу деревенскую жизнь, но дорога на работу занимала слишком много времени. Если я уходила из больницы вовремя, то приезжала домой около восьми, уставшая и раздраженная. А если приходилось задерживаться, то вообще могла вернуться только ночью. Поэтому, когда мы с Чарльзом заводили разговор на тему покупки собственного дома, я настаивала на том, чтобы переселиться поближе к городу. Он же мечтал остаться «в глуши».

Муж все больше продвигал идею нам обоим набрать себе клиентов и работать дома. Для него частная практика стала бы естественным этапом в карьере, чего я не могла сказать о себе. Рассматривая свое профессиональное развитие с разных сторон, я понимала, что везде больше проиграю, чем выиграю.

Однако у Чарльза имелся просто убийственный аргумент.

— А как же дети, Ди? Разве ты не хотела бы, чтобы они росли на ферме, среди собак и лошадей? Срывали фрукты прямо с деревьев, носились по полям? Разве было бы не здорово наблюдать за играми детей из окна своего домашнего офиса? Или ты предпочитаешь везти их по пробкам в ясли, где они пробудут весь день с чужими людьми, пока вечером ты не заберешь их, уставшая и злая?

Я готовила свои аргументы в пользу городской жизни и считала Чарльза эгоистом. А теперь получалось, что это определение больше подходит мне.

— Это блестящая идея — жить на ферме, дорогой. Ты, конечно же, прав.

И мы начали искать идеальный дом. Мне нравился каждый второй предложенный риелтором вариант, но у Чарльза было слишком много требований. В какой-то момент я перестала вмешиваться, понимая, что у него в голове уже сложилась картинка и муж не согласится на компромисс. Супруг искал жилье, расположенное вдали от всех остальных домов, в котором он мог бы создать свой собственный мир. То есть наш мир.

Однажды вечером я вернулась с работы и услышала, как Чарльз разговаривает по телефону в гостиной.

— Отлично! И когда мы можем его посмотреть?.. А завтра никак не получится?

Я поняла, что муж общался с нашим риелтором Тимом.

— Мне кажется, это тот самый дом, — произнес Чарльз, повернувшись ко мне и широко улыбаясь. — Небольшой коттедж плюс четыре акра земли. Есть возможность докупить землю, если появится желание.

Тим перезвонил через десять минут и сообщил, что дом можно посмотреть завтра утром.

— У меня очень хорошее предчувствие, — сказал Чарльз. — Давай откроем бутылку вина.

В ту ночь мы занимались любовью. Муж вел себя менее пассивно, чем обычно. Он не только инициировал секс, но и был гораздо более внимательным и не отвернулся после полового акта к стенке, как чаще всего случалось с ним в последние месяцы.

Тим заехал за нами утром и повез по знакомым извилистым дорогам в сторону города. Мы проезжали мимо ферм, где разводили лошадей и паслись кобылы с жеребятами. Путь лежал по холмистой сельской местности мимо зеленых пастбищ, на которых блеяли овцы. Свернув с трассы, переехали небольшой мост через бурный ручей, и с полкилометра дорога шла через лес. Чарльз взял меня за руку. В конце концов мы увидели небольшой коттедж желтого цвета. Дом окружали поля кукурузы, за ними росли огромные дубы, а еще дальше виднелись холмы, поросшие раскачивающимися на ветру лютиками. Единственным строением рядом, помимо самого коттеджа, было разваливающееся брошенное жилище на вершине отдаленного пригорка. Возле этого дома стояли два грациозных оленя, но, увидев, как мы выходим из машины, они убежали.

В коттедже были две спальни, довольно современная кухня, гостиная, столовая и большая красивая веранда. Кроме этого, на территории находился просторный огороженный загон для лошадей, с сараем, а также курятник. Продававшая дом семья была готова оставить нам семь кур и любимца их дочери — петуха Мистера Дудл-Ду.

— Было бы здорово каждое утро есть свежие яйца, которые несут куры на свободном выгуле, правда, Ди?

Забегая вперед, скажу, что Чарльз ни разу не собрал свежие яйца сам — куры стали полностью моей обязанностью.

— Ну не знаю, я никогда не думала о курицах, но мне хотелось бы иметь лошадь, — ответила я, мечтательно осматривая загон и представляя себя в седле.

В тот же день мы дали Тиму добро на сделку, и Чарльз сразу приступил к постройке офиса. Он нашел архитектора и строителей-подрядчиков. Через несколько месяцев рядом с нашим новым домом вырос еще один, поменьше, в котором мы с мужем собирались принимать пациентов.

Приобретение недвижимости было очень волнующим событием. Но меня беспокоила финансовая сторона вопроса. Чарльз торопился и с покупкой дома, и с домашним офисом, брал кредиты, не обсуждая это со мной. Не торговался, не экономил, а просто делал так, как хотел. Однажды я попыталась вызвать его на разговор, на что Чарльз категорично заявил, что у него все под контролем. Конечно, я могла быть более настойчивой, но предпочла плыть по течению в полном доверии мужу.

Доверие перетекло и в профессиональную область. Когда я уволилась из больницы и занялась частной практикой на дому, я часто подзывала Чарльза для того, чтобы он высказал свое мнение о диагнозе пациента и прописанных мною лекарствах. Возможно, я действительно считала его во всех отношениях компетентнее себя, а может, мне просто понравилось перекладывать на него ответственность за свои действия.

Как-то ко мне пришла клиентка, которая в буквальном смысле слова рвала на себе волосы. С первого взгляда было понятно, что она очень ранима, всего боится и обладает исключительно низкой самооценкой. Я провела с женщиной продолжительную сессию психоанализа, после которой пришла к выводу о том, что она «транслировала» всем окружающим образ жертвы, и это привлекало к бедняжке людей, которые ее обманывали, плохо с ней обходились и использовали. Я предложила пациентке курс психоанализа, а также прописала успокоительные препараты. Женщина согласилась, и я пригласила Чарльза, чтобы он посмотрел на нее и высказал свое мнение.

Реакция Чарльза на эту даму меня крайне удивила и обеспокоила.

— Я рву на себе волосы и ничего не могу с этим поделать, — со слезами в голосе жаловалась пациентка. — У меня на голове огромные залысины.

— А вы не пробовали сидеть на ладонях, чтобы этого не делать? — спросил Чарльз.

«Он, видимо, хотел пошутить», — подумала я. Но все это не было похоже на юмор, складывалось ощущение, что Чарльз стремился ее унизить.

Когда мы закончили встречу, я спросила, хочет ли она записаться на прием на следующей неделе.

— О да, конечно, — еле слышным голосом ответила пациентка. — В то же время, что и сегодня?

— Да, давайте в то же время. До следующей недели.

Эта женщина не пришла на назначенную встречу, не позвонила и не отменила ее. Я несколько раз безрезультатно пыталась с ней связаться. Потом я подумала, что женщине стало лучше и она решила не приходить (хотя у меня были большие сомнения в таком резком выздоровлении). Как бы там ни было, я не забыла ее и ощущала вину за то, что не смогла помочь. Тогда я подумала о том, что Чарльз очень странно обошелся с пациенткой и вел себя неподобающим образом. В общем, это был неприятный инцидент, за который меня мучила совесть, и я беспокоилась за судьбу пациентки.

Обсуждала ли я с Чарльзом то, что произошло? Нет. Я просто перестала просить его о консультациях, но ни словом не обмолвилась о том, что он вел себя как садист.

К тому же тогда у нас была другая, более приоритетная тема. Мы хотели ребенка, но у меня не получалось забеременеть. Я перестала принимать противозачаточные за полгода до свадьбы. Во время медового месяца в Калифорнии я ходила на прием к репродуктологу. Чарльз к врачу идти не хотел, и я не настаивала. Понимала, что, если у него обнаружат какую-либо проблему, это станет сильнейшим ударом по его самолюбию.

Чарльз уже был женат, и от своей прошлой жены детей у него не было, хотя они долгое время пытались зачать. Я знала, что могу забеременеть очень легко. Во время моего короткого первого брака успела побывать в интересном положении четыре раза. Однако забеременеть — полдела, надо еще выносить ребенка и успешно родить — с этим у меня как раз были проблемы.

Вторая, третья и четвертая беременности закончились выкидышами. Первую я прервала абортом в 1973 году и всегда считала, что именно она могла бы закончиться успешными родами. Я верила в то, или фантазировала (как вам угодно) о том, что если бы я тогда не решилась на прерывание беременности, то приблизительно 4 апреля 1974 года я бы родила девочку и назвала ее Ребеккой.

* * *

Аборт я сделала по глупости, будучи уверенной, что Брэму, моему первому мужу, с которым мы поженились сразу после окончания колледжа, этот ребенок ни к чему. Он всегда открыто заявлял, что не готов стать отцом, и поэтому я даже не стала ему сообщать о беременности.

После аборта вместе мы прожили еще два года. Перед разводом я все-таки сообщила ему новость задним числом и добавила:

— Я прервала беременность из-за тебя, а теперь мы все равно расстаемся… Надо было оставить ребенка.

Он долго молчал, а потом ответил:

— Если бы ты тогда мне сказала, что забеременела, я бы никогда не послал тебя на аборт.

* * *

Спустя три года безуспешных попыток зачать ребенка мой врач порекомендовал сделать диагностическую, или эксплоративную, лапароскопию[8], чтобы понять, есть ли у меня какие-либо физиологические причины бесплодия. На операционный стол я легла с двумя нормальными и здоровыми маточными трубами, а через неделю вышла из больницы только с одной.

Через месяц я должна была снова показаться врачу, чтобы он решил, стоит ли делать хирургическую коррекцию рубцов, которые образовались после первой операции. Обещали отпустить в тот же день. Утром в пятницу Чарльз завез меня в больницу и поехал на работу. Почему он тогда не остался со мной и не подождал, стало понятно только через несколько лет.

Анестезиолог поставил капельницу, и меня отвезли в операционную. Через некоторое время я пришла в сознание. Я все еще лежала в реанимации. В горло был вставлен дыхательный контур, в глаза светили мощные лампы, а в груди чувствовалась сильная боль. Из-за трубок я не могла говорить, но жестами и всем видом показывала врачам, что что-то не так. Кто-то погладил меня по шее, и я услышала слова: «Дайте ей морфий».

Спустя много часов я проснулась в палате, в которой никого не было. Доктора меня не осматривали. Чарльза не было. В одиннадцать вечера медбрат вывез меня в инвалидном кресле к подъезду здания больницы, где ждал в машине мой муж, и мы поехали домой. Любое движение отдавалось болью в груди.

На следующий день позвонила медсестра из послеоперационного отделения, чтобы узнать, как я себя чувствую.

— При каждом движении я испытываю сильнейшую боль в груди, — пожаловалась я.

— Не волнуйтесь, такое бывает после анестезии. Нам пришлось дать вам большую дозу морфия, пока вы лежали в палате для пациентов после операции, чтобы вы не чувствовали боли. Это пройдет, — заверила медсестра.

Однако боль не проходила, и я провела в кровати все выходные. Я не могла пошевелиться, потому что при каждом движении было чувство, будто кто-то вонзает мне в грудь нож.

Мне показалось, что Чарльз переживал по поводу моего самочувствия. Так или иначе, перед тем как уехать утром в понедельник в свой офис в Вашингтоне, он сказал, чтобы я позвонила оперировавшему меня врачу. К моему удивлению, хирург сказал:

— Я подозревал, что вы со мной свяжетесь, — и попросил немедленно вернуться в больницу.

— Не хочу опоздать, — ответил Чарльз на мою просьбу отвезти меня. — Попроси своих родителей.

С этими словами он быстро поцеловал меня в щеку, схватил свои вещи и умчался из дому. Мои родители жили в Нью-Йорке, и мне пришлось ждать их приезда четыре часа.

В больнице выяснилось, что мне случайно проткнули легкое. По-научному, в нем был «плевральный выпот»[9], и это означало, что там скапливалась жидкость. Я пролежала в клинике десять суток. Каждый день мне откачивали из легкого жидкость такими длинными иголками, какие я до этого никогда не видела. Они выглядели жутко, но сама процедура на самом деле оказалась не такой уж и болезненной.

Также мне назначили ангиограмму[10]. Я почему-то очень испугалась этой процедуры и попросила Чарльза присутствовать, чтобы поддержать меня.

— Не уверен, что смогу вырваться, но я попробую, — сказал он.

И не приехал. Я звонила за полтора часа до исследования. Муж не взял трубку. За час. За пятнадцать минут.

Наконец, Чарльз все-таки ответил. В этот момент я уже тряслась от злости.

— Почему, когда мне нужно, тебя никогда нет рядом?!

— Я был уверен, что с тобой родители, — выкрутился Чарльз.

Наверное, тогда я должна была окончательно убедиться, что на мужа нельзя положиться. Но я всегда находила ему оправдания, а когда не могла найти, снижала значимость своих переживаний.

«В конце концов, эта ангиография оказалась совсем не страшной. Зря я так себя накрутила», — думала я, возвращаясь домой.

Позже я поняла, что Чарльз прямыми и окольными путями пытался переложить на меня ответственность за все то, что шло не так, как надо.

Глава 5

Кругом были дети, и мне казалось, что я — единственная женщина на свете, у которой их нет. Я смотрела на беременных с огромными круглыми животами, на мамочек с колясками, с ребятами постарше и думала: «У этих женщин есть то, о чем я страстно мечтаю. Они хотя бы ценят это? Понимают, как им повезло?!» Я пожирала мамочек глазами, ощущая тоску и ущербность.

Однажды вечером в начале мая мы с Чарльзом сидели на веранде ресторана Germano’s, слушали музыку, которую исполнял джазовый квартет, и ужинали с нашим старым приятелем Джорданом. Когда подали кофе и десерт — тирамису и канноли[11], разговор зашел о наших продолжительных и неудачных попытках завести ребенка.

— А вы не рассматривали возможность усыновления? — спросил Джордан.

— Мы об этом говорили, но пока еще ничего конкретного не делали, — ответила я, бросив взгляд на Чарльза.

— Вы же знаете Ани и Элиота Хорн? — продолжал он. — Элиот работает гинекологом.

— Ну да, я много лет с ним знаком. Нас в свое время Ани представила друг другу, — ответил Чарльз.

— А почему ты спрашиваешь? — задала я Джордану вопрос. — Мы их уже давно не видели.

— Значит, вы не в курсе, что два года назад они удочерили девочку? — огорошил он нас.

— Правда? — переспросила я, и мое сердце учащенно забилось.

— При очень интересных обстоятельствах. Это отличная история, — заговорив тише, Джордан начал свой рассказ: — Одна женщина из богатой семьи на большом сроке беременности поехала на поезде Amtrak из Бостона во Флориду, где собиралась жить у своей бабушки вплоть до родов. Она уже решила, что не будет оставлять себе ребенка. Где-то в районе Вильмингтона в штате Делавэр у женщины начались схватки, и в городе Хавр-де-Грейс, что в Мэриленде, поезд пришлось остановить, чтобы отвезти ее на «Скорой» в роддом. В итоге роженицу привезли в медицинский центр Franklin Square, где работает Элиот. Его коллега, принимавший роды, знал, что Элиот и Ани хотели взять ребенка, поэтому сразу позвонил им. Вот так мгновенно все сложилось. В больнице девочку прозвали Эми Amtrak, но, по-моему, ее настоящее имя Белла.

— Вау, — произнес Чарльз, — вот это история!

Я мечтательно молчала, представляя, как сижу дома и жду, когда муж прямо с работы привезет нам малыша.

По дороге домой я сказала:

— Чарльз, мне уже надоели все эти анализы, процедуры, меня тошнит от самого вида гинекологического кресла. Я не против пытаться и дальше, но, пожалуйста, давай начнем процесс усыновления. Ведь нет никаких гарантий, что у нас самих наконец-то получится.

— Ты знаешь, что я не возражаю, — ответил он и сжал мою руку.

На следующее утро, едва проснувшись, я почувствовала запах свежесваренного кофе. Вышла на кухню и увидела, что Чарльз жарит омлет и бекон, а на столе уже стоят бисквиты.

— Вот это да! Пахнет сказочно! Я могу чем-нибудь помочь? — спросила я, наблюдая за тем, как муж суетится у плиты.

— Просто составь мне компанию. У меня уже почти все готово.

Сквозь открытые окна в комнату светило солнце, в доме пахло весенней свежестью, и мир казался ярким и добрым. Чарльз разложил еду по тарелкам, и совершенно неожиданно я ощутила чувство глубокой, первозданной радости. Я подошла к мужу, взяла у него тарелки, обвила руками шею и страстно и крепко поцеловала.

— Пожалуй, позвоню-ка я Элиоту и начну процесс… — заметил Чарльз, когда мы, поев, убирали со стола посуду. Он снял телефонную трубку, а я села на диван и смотрела в окно на зеленые луга. Чарльз поболтал со старым приятелем, которого давно не видел, а потом пригласил его с женой к нам в гости на следующие выходные.

— Мы вчера встречались с Джорданом, и он рассказал, что у вас в семье прибавление. Потрясающая история! Наши поздравления! — они продолжали болтать, и Чарльз сообщил Элиоту, что мы тоже хотим усыновить ребенка. И с улыбкой добавил:

— Пожалуйста, сообщи нам, если в Amtrak снова кто-нибудь родится! Мы возьмем любого малыша, с любой станции.

Потом я увидела, как Чарльз изменился в лице:

— Неужели? Правда? Это же прекрасно!.. А когда она должна рожать?.. Ну мы еще с вами поговорим в эти выходные. Передай Ани наши поздравления, и увидимся в субботу.

Чарльз повесил трубку и широко улыбнулся.

— Представляешь, Ани беременна. Они сделали ЭКО, и все получилось!

Я испытала смешанные чувства. Зависть: у Ани уже был приемный малыш, а теперь будет еще и собственный. Но одновременно с этим надежду. На дворе был 1986 год, и я лично не знала еще ни одной женщины, которая смогла забеременеть при помощи ЭКО. Мысленно я уже решила отказаться от него.

Но теперь… Новость об Ани прозвучала как гром среди ясного неба. К концу дня мы с Чарльзом решили, что будем стараться найти малыша и одновременно с этим попробуем ЭКО.

И я взялась за поиски ребенка со всем своим энтузиазмом.

Во-первых, я прочитала все, что можно было, про усыновление и удочерение и в особенности про случаи, когда частные лица отдают своих детей в другие семьи. Будучи детским психологом, многое я уже знала.

Во-вторых, мне порекомендовали адвоката, который занимался этими вопросами.

В-третьих, в Вашингтоне я нашла группу людей, а именно шесть супружеских пар с такой же проблемой. Они встречались каждое воскресенье и обменивались полезной информацией или просто своим опытом.

В-четвертых, мы провели в доме вторую телефонную линию и купили дополнительный номер, а потом разместили объявления в мелких газетах по всей стране.

В июне с нами связались две молодые женщины из штата Луизиана, и мы решили с ними увидеться. Мы долетели до Шривпорта, арендовали автомобиль и добрались до стоянки трейлеров на окраине города. Там нас встретила Мэдди — милая и немного похожая на меня внешне, миниатюрная двадцатичетырехлетняя женщина с темными, кудрявыми волосами. Мэдди была в разводе и в одиночку воспитывала двоих маленьких сыновей. Она только что рассталась с парнем, от которого была беременна третьим ребенком. Понимая, что троих не потянуть, откликнулась на наше объявление. Ее бывший бойфренд Адам тоже согласился с нами встретиться и ждал в кафе.

— Я должна вам кое-что сказать, — призналась Мэдди по пути в кафе. — Адам с детства страдает тяжелой формой эпилепсии, из-за чего у него были серьезные проблемы с учебой. Я не хотела от вас скрывать его болезнь, потому что это важный вопрос.

— Я пока не знаю, насколько это важно, — с улыбкой ответил ей Чарльз. — Но мы рады, что вы решили быть откровенны с нами.

Адам оказался приятным молодым человеком. Мне показалось, что он все еще неравнодушен к Мэдди, но вслух заявлял, что «не готов к семье».

Мы проговорили с ними целый час, а потом отвезли Мэдди домой. Мы сказали девушке, что она нам нравится, но у нас запланирована еще одна встреча с женщиной, которая готова отдать своего ребенка в другую семью, и что мы свяжемся с Мэдди в течение двадцати четырех часов. На прощание мы обнялись.

В машине я подумала, что личные встречи, с одной стороны, вселяют надежду, что наша мечта может исполниться, а с другой — отрезвляют.

За каждым ребенком тянулась целая семейная история: наследственность, отношения, поведение матери во время беременности. Я понимала, что решение нужно будет принимать головой, а не сердцем, максимально взвешенно.

Приехав в Батон-Руж, мы встретились с Джиной. Этой женщине тоже было двадцать четыре года, но внешне она была полной противоположностью Мэдди: высокая, худая, с яркими рыжими волосами. Говорила она громко и быстро, делала много резких движений, словно не могла усидеть на месте, а взгляд ее блуждал, ни на чем долго не задерживаясь. В разговоре Джина перескакивала с одной темы на другую и сама смеялась над своими шутками. Она не производила впечатления человека, которому можно доверять. В какой-то момент Чарльз решился и прямо спросил женщину, принимает ли она наркотики. Джина сказала, что нет, и, казалось, была крайне возмущена этим предположением.

Нам определенно больше нравилась Мэдди, но история с эпилепсией очень смущала. Вернувшись домой, мы связались с несколькими детскими неврологами, каждый из которых подтвердил, что у этого ребенка могут быть проблемы, поэтому мы должны сами решить, хотим рисковать или нет.

Я не хотела. Позвонила Мэдди, и мы обе расплакались. Чтобы немного утешить девушку (и заглушить свое чувство вины), я пообещала дать ее телефон своему адвокату, ведь у него есть и другие клиенты, мечтающие усыновить ребенка. Возможно, кого-то в меньшей степени смутит риск наследственной эпилепсии.

Что касается нашей второй претендентки, мы общались пару раз по телефону, а потом она просто пропала. Ни мы, ни адвокат не могли дозвониться до Джины. Прошла неделя, вторая, а потом и третья. Неожиданно она позвонила нам сама, была веселой и разговорчивой, словно никакого перерыва в общении не было.

— Привет, Ди. Как там у вас дела?

— Привет, рада, что ты позвонила, а то мы уже начали волноваться, — ответила я. Решила говорить дружелюбным и естественным тоном и не показывать, что мы на нее очень злимся.

— У меня возникли небольшие проблемы, но есть и хорошие новости: вам уже не надо за меня переживать и волноваться.

— То есть? Что ты имеешь в виду?

— Это длинная история, но меня с приятелем взяли за то, что мы «банчили». За распространение.

Я не стала уточнять, чем именно они там «банчили».

— В общем, до родов я буду в тюрьме, а здесь достать что-либо трудно, так что я буду чиста, — сказала Джина и громко захохотала.

Я долго молчала, чувствуя, как сжались все мускулы тела. «Ах ты глупая курица», — подумала я. Мне хотелось просочиться в телефонную трубку, пронестись по проводам, выскочить на другом конце и трясти ее, пока есть силы. Я сделала глубокий вдох и заговорила как психиатр:

— Джина, я рада за тебя и твоего малыша. Хорошо, что ты до родов не будешь ничего принимать, но нас сложившаяся ситуация совсем не устраивает.

— Почему не устраивает? — удивленно спросила она.

— Джина, мы не знали, что ты употребляешь наркотики. Мы спросили, но ты солгала нам. Ни я, ни Чарльз больше не можем тебе доверять. И мы не будем брать у тебя ребенка. Хотя изначально мы этого очень хотели. Надеюсь, что у тебя все в жизни сложится.

— Ах ты гребаная сука, — зарычала она и повесила трубку.

Случай с наркоманкой был не единственным печальным эпизодом на нашем пути. Однажды с нами связалась женщина по имени Кейти и сказала, что родит через месяц. Мы проговорили по телефону почти час, и мне показалось, что это серьезный и рассудительный человек. Во время второго телефонного разговора мы назначили день и место встречи. Что-то подсказывало: в этот раз все сложится!

Накануне назначенной даты нам позвонил муж Кейти.

— Я вам должен кое-что сообщить. Моя жена не беременна. У нас есть дочь, ей сейчас три года, и мы не собираемся с ней расставаться. Кейти… обманула вас. Я не знаю зачем. Извините. Вам не надо завтра приезжать. У нас нет ребенка, которого мы бы планировали отдать в другую семью.

— Спасибо, что позвонили, — механическим тоном ответила я и повесила трубку. — У них нет никакого ребенка. Кейти нас разыгрывала.

Лицо Чарльза покраснело. До этого я никогда не видела его таким злым. Муж снял трубку и перезвонил по номеру, с которого нам только что звонили. Видимо, на звонок ответила Кейти, и Чарльз высказал ей все, что думал.

— Как вы смеете так обходиться с моей женой?! Вы совсем рехнулись, если позволяете себе такие шутки! Да я натравлю на вас своего адвоката!

Несколько раз с нами связывались люди, которые пытались выманить у нас денег. Благодаря группе семейных пар, с которыми мы встречались по воскресеньям, мы узнали, как быстро вычислить мошенников, и сразу же заканчивали с ними разговор.

Однажды в сентябре, когда дни становились короче, а воздух холоднее, я увидела, что на автоответчике мигает лампочка полученного сообщения. Голос женщины был приятным, а тон — нерешительным. Она представилась как Дженис и просила перезвонить.

По телефону женщина сообщила, что ей уже под тридцать, она в разводе и у нее восьмилетний сын. Дженис была на седьмом месяце беременности, и отношения с отцом еще не родившегося малыша у нее не заладились. Пара по финансовым соображениям не могла позволить себе еще одного ребенка, и они решили пристроить его в другую семью.

— Моя мать против того, чтобы я отдавала его, из-за дела Джоэла Стейнберга[12], — говорила Дженис. — Она считает, что все адвокаты — обманщики и помогают людям, которые хотят получить ребенка, чтобы его мучить. Но мне кажется, далеко не все такие. Я бы хотела познакомиться с вами поближе и лучше в ближайшее время, ведь скоро мне рожать.

Мы купили Дженис авиабилет до Вашингтона и встретили в аэропорту. Она оказалась красавицей. Длинные каштановые волосы, веснушки на носу и темно-зеленые глаза. Ее привлекательность была естественной и какой-то приземленной. Эта женщина нам с мужем сразу понравилась.

Чарльз привез нас на обед в ресторан, расположенный поблизости от офиса адвоката. Мы подумали, что если встреча пройдет хорошо, то мы сможем сразу отвести Дженис к нему. Мы задавали друг другу самые разные вопросы, и в какой-то момент женщина сказала:

— Малыш расположен так, что трудно определить, какого он пола. Я спрашивала врача на двух УЗИ, но ответ оба раза был неопределенный. Хотя сама я уверена, что это девочка.

Мы помолчали, и потом Чарльз спросил:

— Для вашего партнера был так важен пол ребенка? Почему?

— Ну понимаете, если бы родился мальчик, было бы финансово проще. Мы бы использовали одежду и игрушки старшего сына, и они могли бы спать в одной комнате. А девочке со временем понадобится отдельная спальня. Мы просто не потянем квартиру больше нашей.

Дженис произвела приятное впечатление на нашего адвоката. Он счел, что это «интересный и вполне рабочий вариант». Но мы с Чарльзом не были так уверены.

Если Дженис родит мальчика, то может передумать. И потом ее мама против, а к тому времени мы уже поняли, что поддержка и одобрение семьи в случаях, когда от детей отказываются, имеют огромное значение.

Мы рассчитывали на «девочку» Дженис, но на всякий случай продолжили поиски.

Глава 6

— Я сегодня утром увидела ваше объявление, — женщина на том конце провода замолчала, словно пытаясь подавить слезы, но потом продолжила: — Понимаете, я узнала, что моя шестнадцатилетняя дочь беременна. Она хочет отдать ребенка в другую семью. Мы готовы поддержать любое решение, но дочь говорит, что слишком молода, чтобы становиться матерью. Не подумайте, что она какая-нибудь… Джони — отличница, хороший музыкант, прекрасно рисует. Просто так получилось… Она может вам перезвонить по этому номеру, когда вернется из школы?

— Конечно. С радостью с ней поговорю.

Джони позвонила в пять минут шестого. Она говорила вежливо, грамотно и правильно. «Хорошее начало», — подумала я.

Девушка рассказала, что забеременела от своего первого парня, Томми, но он «оказался полным уродом». К тому моменту, когда она решилась признаться матери, аборт делать было уже поздно.

В выходные мы с Чарльзом приехали в гости к Джони и ее родителям. Они встретили нас очень тепло, словно родственников. Джони оказалась миловидной девушкой с красивыми светло-голубыми глазами. Мне понравилось все. Она сама, ее родители, наша беседа. Даже то, что Джони предложила созваниваться ежедневно.

Мы стали очень близки. Похоже, она доверяла мне то, что даже маме не рассказывала. Про своего бывшего парня. Про то, каково это ходить в школу беременной. Я чувствовала, что, отдавая своего ребенка, Джони делает нам бесценный подарок, и меня удивляло то, что она испытывает точно такие же чувства к нам, берущим себе ее дитя.

Параллельно я поддерживала контакт с Дженис, хотя с ней общение получалось очень формальным, между нами существовала дистанция, которую я никак не могла преодолеть. Я со страхом представляла себе, что мне придется отказать ей. Или Джони. Я начала рассматривать вариант взять сразу двоих детей, но не знала, как к этому отнесется Чарльз.

Мы подготовили детскую, которую покрасили в мягкие и спокойные пастельные цвета. Одну из стен декорировали деревянным фризом с изображением нашей маленькой фермы. Мы сидели допоздна в этой комнате и рассказывали сказки ребенку, который, как мы надеялись, скоро там появится.

Наступил ноябрь. Дженис должна была вот-вот родить. Мы договорились, что она позвонит нам сама, но женщина вдруг пропала на четыре или пять дней. Чарльз считал, что мне стоит ее набрать, но я не хотела давить. Возможно, еще и потому, что я так и не решила, что делать с двумя детьми.

10 или 11 ноября в Мэриленде прошел сильный ранний снегопад. Мир стал белым. Все дороги встали. Мы ждали.

Приблизительно в час ночи 12 ноября зазвонил телефон, по которому мы принимали звонки по вопросам усыновления ребенка. Чарльз включил громкую связь.

— Привет, это Рей. Хотел сказать, что Дженис в роддоме и у нее начались схватки. Она хочет сначала родить, а потом дать вам знать, чтобы вы приезжали. Как только у меня будут новости, я вам перезвоню.

— Хорошо. Передай Дженис наши наилучшие пожелания, — ответил Чарльз с непроницаемым выражением лица.

Я обняла его. Вид у мужа был совершенно подавленный, и я предложила: «На улице так красиво, может, оденемся и погуляем?»

Он вопросительно на меня посмотрел, потом рассмеялся и сказал: «О’кей!»

Мы надели зимнюю одежду прямо на пижамы и вышли на девственный снег. Белые холмы сияли на фоне бесконечного темного неба. Тишину нарушал лишь хруст под нашими ногами.

Обходя дом с задней стороны, мы подошли к мусорным бачкам. Чарльз снял крышки и предложил: «Давай на них прокатимся с горки».

— Суперидея! — ответила я, и мы побежали к пригорку, расположенному за пастбищем. На небе блестели звезды, и свет луны отражался от снега. Было темно и немного страшно.

— Чарльз, — сказала я, когда мы взобрались на вершину пригорка, — может быть, съедем вместе на одной крышке?

— А чего так?

— Не знаю… Просто темно, и я боюсь, — я стала бросать в мужа снежки, и у нас завязалась снежная баталия.

Смеясь, я и Чарльз пять раз вместе съехали с горки. Это помогло снять напряжение. Домой мы вернулись продрогшие. Я сделала горячий шоколад, Чарльз зажег камин, и мы уснули обнявшись.

В восемь часов утра нас разбудил звонок. Это был Элиот с сообщением о том, что Ани родила девочку. Чарльз поздравил его, но ни словом не обмолвился, что сегодня, возможно, и у нас родится малыш.

Муж вышел погулять с собаками и, вернувшись, принялся готовить завтрак. В нашем уютном и теплом доме запахло кофе и жареным беконом, и поэтому, когда около десяти утра раздался громкий телефонный звонок, он показался не таким резким и тревожным.

— Поздравляю! У вас сын! — произнес Рей.

— Сын? — удивилась я. — Но Дженис была уверена, что родит девочку… Она не передумает?

— Конечно, нет. Вы уже выбрали имя? Нам нужно сообщить его для записи в свидетельстве о рождении. Когда вы сможете приехать?

Мы решили назвать мальчика Джонатан Адам. Тут же заказали авиабилеты на самолет до Чикаго во второй половине дня. Там мы арендовали машину и за три часа добрались до роддома.

По пути я думала, что впервые не позвонила Джони. Не удивлюсь, если она сидела возле телефона и ждала звонка.

Рей встречал нас в лобби больницы, в его руках был воздушный шар с надписью: «Это мальчик!»

— Как Дженис себя чувствует? — спросила я.

— Нормально. Ей сейчас непросто, но она знает, что Джонатан попадет в хороший дом. Мы оба этому очень рады. Вот только мать постоянно отговаривает ее.

От этих слов я вся напряглась.

Когда мы вошли в палату к Дженис, она улыбнулась, встала и раскрыла объятия. Вид у женщины был усталый, а веснушки, казалось, стали еще заметнее, чем когда мы виделись в прошлый раз.

— Хотите на него посмотреть?

— Конечно, — ответили мы с Чарльзом хором. Дженис наклонилась над стоявшей около кровати люлькой.

Мое сердце затрепетало, как листочек на ветру, когда я увидела, что женщина вынула из люльки завернутого в желтое одеяло новорожденного. Дженис прижала малыша к груди, поцеловала в лоб и передала мне.

— Берегите его, — с нежностью произнесла она.

— Обязательно. Спасибо, — ответила я и прикоснулась носом к маленькой шее, вдыхая сладкий запах новорожденного. Джонатан спал. Я посмотрела на людей в палате. Дженис, Рей и Чарльз плакали. Я передала новорожденного Чарльзу, и по лицу мужа было видно, что он обрадовался и ощущает торжественность момента. Не знаю, как долго мы передавали младенца друг другу, упиваясь его красотой. Потом я заметила, что Дженис выглядит изможденной. Она аккуратно положила малыша в люльку, и мы договорились о том, что вернемся на следующий день и Дженис подпишет все документы на передачу нам своего сына при выписке из роддома.

Мы с Чарльзом поехали в ближайший мотель.

— Ну, что ты скажешь? — спросил меня муж, как только мы разместились в номере.

— Мне кажется, Дженис сомневается. Она хочет отдать нам ребенка, потому что этого хочет Рей. Ты заметил, как изменилось выражение ее лица, когда ей позвонила мать? Я даже не знаю, кто в этой ситуации окажется сильнее. А мальчик просто прекрасный.

— Если завтра утром все пройдет нормально, то мы сможем поехать с ним домой.

Все так и случилось. Дженис передала нам малыша, и Чарльз устроил его в детское автокресло на заднем сиденье. Рей передал нам пакет, в котором были банки с детской смесью и подгузники на ближайшие пару дней. Мы выехали с парковки, и я все оборачивалась, не спуская с Дженис глаз до тех пор, пока ее было видно. В какую-то секунду мне вдруг показалось, что женщина сейчас рванет за нашим автомобилем.

Ребенок был удивительно красивым. Он проспал всю дорогу до аэропорта, где я в местном кафе попросила кипятка, чтобы развести смесь, которую малыш полностью выпил, а потом мы с Чарльзом переодели его в комнате для кормления. В самолете он снова уснул, и я подумала, что пока все идет неплохо.

Но по мере приближения к дому, сидя на заднем сиденье с Джонатаном, я снова начала нервничать.

— Ну, так кто из нас будет вносить ребенка в дом? — спросил Чарльз, паркуя машину. Он ждал, что я захочу это сделать, но услышал ответ:

— Давай ты.

Я словно боялась привязаться к этому маленькому существу. Расслабиться и потом получить от судьбы удар.

Чарльз же буквально светился от счастья. Пока я переодевала малыша с дороги, он позвонил сначала своим родителям, потом моим и сообщил, что мы уже дома. После взялся кормить и укачивать малыша, а я с грустью подошла к телефону. Как я и предполагала, Джони, не дождавшись от меня звонка, оставила голосовое сообщение.

— Привет! Несколько дней с вами не говорила. Все в порядке? Хотелось бы снова увидеться. Скучаю. Пожалуйста, перезвоните сразу, как только получите это сообщение. Я волнуюсь.

Мое сердце разрывалось. Настал момент, который я долго откладывала: надо было ей сообщить.

— Скажи Джони, что мы поможем найти других родителей. Дадим ей номер нашего адвоката и оплатим его услуги, — для Чарльза это было просто. Он уже добился своей цели, остальное мужа не волновало. Я так и не решилась предложить ему оставить обоих детей.

Всю ночь я просидела в детской. Мы с Чарльзом договорились, что будем вставать к малышу по очереди, но я все равно не могла спать. Джонатан вел себя прекрасно, засыпал сразу после того, как выпивал молока. Но я не чувствовала никакой радости. Как будто я просто знакомая, которую попросили посидеть с ребенком какое-то время.

На следующий день Джонатан был более беспокойным, меньше спал, больше кричал. Мы с Чарльзом суетились возле него: «Когда ты его кормила?», «Может, ему жарко», «Давай попробуем укачать его на улице».

Когда вечером мальчик наконец заснул крепко и безмятежно, мы уселись в гостиной друг против друга, усталые, но счастливые. И тут раздался телефонный звонок.

— Ты позвонила Джони?

— Нет, не успела.

Чарльз поднял трубку, а я буквально окаменела от напряжения. Муж отвечал односложно: «Да», «Конечно», «Я понимаю» — и закончил разговор словами: «Хорошо, завтра в десять часов».

Выражение его лица было непроницаемым.

— Это был Рей, — сказал он через несколько секунд. — Дженис не может отдать нам сына. Ей очень плохо. Она хочет вернуть его. Они уже связались с Джимом и сообщили, что завтра утром приедут забирать малыша.

Его лицо исказилось от боли.

Мы обнялись и молча пошли в детскую. Джонатан спал как маленький ангел. «Ну вот, приятель, ты возвращаешься в Иллинойс», — прошептала я.

Мои предчувствия меня не обманули. Я удерживала себя от состояния эйфории, чтобы избежать боли. Но мне все равно было больно. Мы поплакали с Чарльзом, а потом я позвонила маме, и мы поплакали вместе с ней.

На следующее утро мы привезли Джонатана в офис нашего адвоката. Словно в магазине Macy’s, я произнесла громким голосом: «Это отдел возврата товара?» Я знала, что Дженис была где-то рядом и должна была меня слышать. Я просто не смогла сдержаться.

Глава 7

Но у нас оставалась Джони. Я благодарила Бога за то, что не успела отказаться от ее ребенка. Теперь он был нашей единственной надеждой. И, хотя Джони не обиделась за то, что мы несколько дней не выходили на связь, я все равно боялась, что и она в последний момент передумает и оставит малыша себе.

Моя близкая подруга Эллисон тоже должна была вот-вот родить. Она переживала, как все пройдет. А я переживала, получу ли в итоге ребенка или мне снова разобьют сердце.

Джони должна была рожать в конце января. Последние дни перед заветной датой я старалась заглушить эмоции, просто делала все на автомате. Заполняла дни бесконечными делами по дому и работой.

Схватки начались в субботу вечером и продолжались всю ночь. Большую часть времени с Джони была ее сестра Ребекка, медсестра по профессии. Мы с Чарльзом сменяли Ребекку, когда ей надо было отдохнуть. Дело шло к рассвету, и врачи уже начали говорить о том, что придется делать кесарево. Но вскоре у Джони начались потуги, и она родила сама.

Элли появилась на свет 31 января 1988 года. И она была прекрасна. Когда я взяла девочку на руки первый раз, то все время повторяла: «Какая ты красавица, какая ты красавица». Мне хотелось прижать малышку к себе и убежать, убежать далеко от всех, кто мог бы у меня ее забрать. Стоило огромных усилий вернуть ребенка врачам и уйти с мужем из больницы. Мы поели в ресторане, нашли мотель и легли спать.

Дочка приехала домой 2 февраля. Через неделю она все еще была нашей, и я решилась отправить родным и друзьям сделанные своими руками открытки, на которых было написано:

Бесценный подарок Господа

Весна в зимнюю пору

Элизабет Энн

31 января 1988 года

В каждом конверте с открыткой были насыпаны звездочки и конфетти для того, чтобы вся вселенная радовалась вместе с нами.

Глава 8

Мои подруги, у которых уже были дети, часто жаловались на капризы, бессонные ночи, социальную изоляцию. Элли росла спокойной, здоровой и любознательной малышкой, и у меня не было ни одной причины сетовать на свое положение молодой матери. Даже когда Чарльз улетал в командировки, я все успевала, в том числе выспаться. Если мне нужно было куда-то съездить, я просто сажала Элли в машину, захватив с собой бутылочку молока и пустышку, и ни секунды не переживала, что у меня возникнут какие-либо проблемы.

Несмотря на это, я продолжала делать ЭКО. За три года процедур я несколько раз беременела, но все заканчивалось очередным выкидышем. Однако с появлением в нашем доме Элли неудачи уже не так сильно на меня влияли. Чего нельзя было сказать о Чарльзе. Муж винил всех. Врачей, вероятнее всего, меня и даже моих беременных клиенток, которые, по его словам, забирали у меня энергию.

Однажды перед очередной попыткой доктор Гонсалес попросил нас с Чарльзом пройти в его кабинет.

— Диана, вы уже знаете, что предполагаемая причина выкидышей — это физиология вашей матки. Она имеет форму буквы Т, что затрудняет имплантацию эмбриона[13]. Он должен появиться в той части матки, где ткань достаточно толстая. Если этого не происходит, то беременность заканчивается выкидышем.

— Доктор Гонсалес, я читала, что в наши дни это можно исправить хирургическим путем. Как вы считаете, стоит ли мне сделать подобную операцию?

— Нет, Диана, вам не стоит этого делать. Я буду говорить с вами, как я бы говорил со своей собственной сестрой. Я бы не рекомендовал операцию. Вам сделали слишком много процедур, и вы принимали слишком много гормонов. У вас с Чарльзом уже есть ребенок. Элли — замечательная девочка. Если бы вы были моей женой или сестрой, я бы посоветовал вам не ложиться под нож и прекратить ЭКО. Я знаю, что вы сейчас начинаете новый цикл процедур, и считаю, что вам его стоит провести до конца. Но пусть это будет последний раз.

Мы молчали. Чарльз сжал мою ладонь и посмотрел на меня. Его взгляд был нежным. Потом супруг перевел взгляд на доктора Гонсалеса.

— Спасибо. Спасибо вам за то, что вы разрешили нам остановиться, иначе Диана продолжала бы делать ЭКО, а я бы с этим соглашался, — сказал Чарльз.

Они с доктором посмотрели на меня. В горле пересохло, язык прилип к гортани, ладони вспотели, кожа стала холодной. Я делала глубокие вдохи. Не знаю, сколько времени я молчала. Когда я заговорила, мой голос дрожал.

— Ну… я об этом не думала… Но, наверное, вы правы. Действительно, я бы сама вряд ли остановилась, если бы вы не сказали. — Я глубоко дышала, чувствуя одновременно и грусть, и облегчение.

Когда мы поужинали втроем с дочкой и я осталась мыть посуду, а Элли с Чарльзом отправились в детскую делать композицию из сухих листьев, я посмотрела им вслед и подумала, что я — очень счастливая женщина.

* * *

В этот раз мне подсадили четыре эмбриона. Я прогнозировала, что приживется один или два. Однако доктор увидела на экране другую картину.

— Тут у нас четыре источника сердцебиения, — заключила врач.

— Четыре? — шокированным тоном переспросил Чарльз.

— Смотрите сами, — доктор Бракен показала на экран, — в этом плодном яйце видно сердцебиение, и вот в этом, если внимательно присмотреться, видно еще два. Есть всего одна плацента. Такое ощущение, что у них свои собственные наружные оболочки. Это близнецы!

Не надеясь ничего там разглядеть, я просто спросила:

— Доктор, я что, могу родить четверых?

Она рассмеялась.

— По крайней мере, так все выглядит. Но пока еще рано что-либо утверждать с полной определенностью. Я сделаю вам распечатку.

Мы с Чарльзом только переглянулись: как всегда, нам не нужны были слова, чтобы совершенно точно понять друг друга.

Выйдя из затемненного кабинета УЗИ, я держала в руках небольшую квадратную глянцевую фотографию, на которую мы с мужем с удивлением смотрели.

— Может, настала пора подумать о расширении дома или вообще строить новый, — паническим тоном произнес Чарльз по пути домой. Я заметила, что он плотнее сжал челюсти и мускулы на его правой щеке дернулись.

Я потянулась и поцеловала его в щеку.

— Все образуется. Все будет нормально, — заверила я.

Вечером я позвонила маме.

— Привет! Сегодня мне делали УЗИ, и вполне возможно, что у вас будет много внуков. Оно показало, что у меня могут родиться близнецы.

— О боже, Ди! Неужели ты сможешь выносить двойню?

— Поживем — увидим, — весело ответила я. И услышала, как мама втягивает в себя воздух. Я уже знала, что она сейчас скажет.

— Ди, я понимаю, что ты очень рада тому, что беременна, но, пожалуйста, не расстраивайся, если ничего не получится. Будь реалистом, — мама начала кашлять. — Секунду, дорогая, сейчас выпью сироп… Ну вот, я снова тебя слушаю.

— Мам, а ты говорила с врачом по поводу своего кашля?

— Да, говорила. Тот сказал, что ничего страшного.

— Ну не знаю. Мне твой кашель не нравится. И ты кашляешь уже очень долго. И Чарльз тоже так считает.

— Не волнуйся, я этим занимаюсь.

— Хорошо. Послушай, нас пригласили на свадьбу, и через три недели мы будем в Нью-Йорке. До этого времени обязательно сходи к врачу.

— Не переживай. Я этим займусь. Мы с папой возьмем у вас на день Элли, пока вы будете в городе. Сводим ее в субботу в парк, в ресторан Nathan’s и, наверное, съездим на пляж. Вы с Чарльзом можете целый день заниматься своими делами.

— Отлично! Элли это понравится. Очень по вам скучаю. Мы приедем около девяти вечера в пятницу.

Через три недели мы с Чарльзом приехали в Нью-Йорк. Его родители не знали о моей беременности. Муж им вообще ничего не говорил о том, что я лечусь от бесплодия. Элли всю дорогу спала и проснулась, только когда мы переезжали через мост Верразано. Фонари на мосту и фары машин осветили салон нашего автомобиля.

— Статуя Свободы… Мам, пап, а где статуя Свободы?

— Отсюда ее не видно, но завтра мы ее тебе покажем, — ответил Чарльз.

— Обожаю статую Свободы. Мы уже почти приехали?

— Да, скоро будем на месте. Видишь дорожный знак с надписью: «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В БРУКЛИН, ЧЕТВЕРТЫЙ ПО ВЕЛИЧИНЕ ГОРОД США»? Я вырос в Бруклине.

— Я люблю Бруклин, потому что в нем живут дедушка с бабушкой.

Элли пела, а мы с Чарльзом болтали. От вида панорамы небоскребов я почувствовала знакомый прилив адреналина. Я всегда ощущала возбуждение, когда приезжала в Нью-Йорк. Я вспоминала те годы, когда здесь росла. Как гуляла вдоль океана. На меня сильно повлиял этот город.

Дочка с радостью восприняла сообщение о том, что всю субботу проведет с бабушкой и дедушкой. Мы с Чарльзом прогулялись по Центральному парку. Шли вокруг озера по дорожкам и смотрели на людей и собак, вдыхали аромат жареных каштанов и свежих булочек. Зашли в Музей современного искусства, чтобы посмотреть новую выставку. И, ужасно проголодавшись, отправились в Бруклин, в ресторан Bamonte’s.

Паркуя машину, мы смеялись и шутили о том, что у нас появятся четыре ребенка. Если это произойдет, то некоторое время нам точно не придется ходить в рестораны.

Мы заказали роллатини[14] из баклажана, запеченных моллюсков, а затем одно из коронных блюд этого ресторана — свиные отбивные со сладким перцем, маринованным в уксусе. Еда была изумительной… но потом неожиданно я почувствовала боль в животе. Я осторожно встала.

— Извини. Я на минуту.

В уборной я обнаружила небольшие пятна крови на трусиках, свидетельствовавшие о том, что моим фантазиям, вероятно, не было суждено сбыться. Чарльз ждал меня у женского туалета.

— У тебя все в порядке?

Я пожала плечами. Муж взял меня за руку и сказал: «Возможно, сегодня мы чуть перестарались».

Мускул на его щеке дергался. Мы расплатились и вышли.

— У меня небольшое кровотечение, — сказала я Чарльзу уже в машине. — Не сильное, но именно так все и начинается.

Глава 9

Алая кровь. Кровотечения продолжались. Это были не сгустки и не комки, но выделений было вполне достаточно, чтобы напомнить мне о том, что ниточки жизни являются такими тонкими и нежными, что никаких гарантий не было и быть не может. К двенадцатой неделе два зародыша исчезли. Двое оставшихся, как утверждал врач, были в порядке, но к четырнадцатой неделе не стало еще одного.

И, хотя морально я была готова ко всему, тот факт, что это наша последняя попытка, вгонял меня в отчаяние.

— Все хорошо, — заверила меня доктор Клэр, а потом посмотрела холодным сдержанным взглядом на Чарльза. — Скорее всего, кровотечения из плаценты будут продолжаться все время беременности. Вам не стоит волноваться каждый раз, когда вы видите кровь. Ваше тело выбрасывает и отвергает то, что оно не смогло впитать и утилизировать.

Во время посещений доктора Клэр я ощущала напряженную атмосферу между ней и Чарльзом. Я уже привыкла к тому, что мой муж стремится контролировать все важные вопросы в нашем браке. И чаще всего я с ним не спорила. Считала, что оно того не стоит.

Однако во время этой беременности уровень контроля со стороны Чарльза стал удушающим. Мне даже иногда казалось, что он хочет получить полную власть над моим телом, словно съесть меня целиком. Мне нужна была какая-нибудь броня, чтобы обозначить и охранять границы собственного тела. Каждый раз, когда наступало время принимать какое-либо решение, я ощущала, что вся напрягаюсь. Мне приходилось задумываться и задавать себе вопрос: «А это действительно то, чего я хочу?» Внутреннее чувство подсказывало, что мне надо настаивать на своем и не сдавать позиции.

* * *

Несмотря на то что мы с Чарльзом оба тряслись над нашим еще не рожденным сыном — УЗИ показало, что будет мальчик, — муж хотел, чтобы я продолжала работать, хотя бы неполный день. Было очевидно, что, набирая кредиты, он переоценил наши возможности, но я была не против работы: она отвлекала меня от тревожных мыслей. И, хотя я довольно часто видела кровавые пятна на нижнем белье, мое физическое самочувствие было вполне нормальным. Я должна была рожать в середине августа.

Однажды в июле, в жаркий день мы с Элли отправились в бассейн. Дочь плескалась в «лягушатнике», а я стояла рядом.

— Такое ощущение, что вы родите в ближайшие двадцать четыре часа, — произнесла высокая темноволосая женщина, которая тоже караулила своего малыша.

— Очень хотелось бы, но мне придется ждать почти все лето.

— Не думаю, — с улыбкой возразила она. — Роды начнутся в ближайшие сутки.

Я не стала уточнять, по каким признакам женщина это определила, но внутри вся затрепетала от возможной скорой встречи с сыном. Мы с Элли провели в бассейне несколько часов и только в районе пяти вечера поехали домой.

После ужина мы сидели на диване. Дочка положила голову мне на живот, и я читала одну из ее любимых книг — «Лиса-подкидыш».

— Мама, я чувствую в твоем животе ребенка.

— И я тоже чувствую.

— Мама, а ты знаешь, что я пиналась в животе Джони, потому что хотела побыстрее выбраться и увидеть вас с папой?

— Правда? Занятно. Когда ты была у Джони в животике, мы с папой сгорали от нетерпения, чтобы тебя поскорее увидеть. Тот день, когда ты родилась, был самым счастливым днем нашей жизни.

Кудрявые светлые волосы Элли рассыпались у меня по животу. Она посмотрела на меня сквозь длинные ресницы и улыбнулась.

— Я люблю тебя, мама.

— И я тебя люблю, Элли.

* * *

В полночь, когда дочка и муж уже спали, я начала свой ритуал. Выпила большой стакан молока и наполнила теплой водой ванну. Зажгла свечи, выключила свет и поставила запись японской музыки кото[15]. Сняла халат, погрузилась в ванну и закрыла глаза.

Через полчаса я легла в кровать рядом с Чарльзом. Его мягкое и равномерное дыхание убаюкало меня. Мне снилось, что я нахожусь на пляже и смотрю на облака.

Неожиданно я почувствовала, как меня окатила волна, и мой сон закончился. Простыни были насквозь мокрыми. Я не могла понять, что происходит, но потом до меня дошло.

— Чарльз, — затрясла я мужа за плечо. — У меня отошли воды!

— Ты уверена, что не описалась? — пробормотал он, перевернувшись на бок.

— Чарльз, у меня воды отошли! Надо звонить доктору Клэр.

— Хорошо. Встаю. Успокойся. Она, скорее всего, скажет, чтобы ты снова легла спать.

— Не думаю. Когда отходят воды, надо ехать в роддом.

Доктор Клэр настояла на госпитализации. Я позвонила своей подруге Шелли, которая жила неподалеку, и она согласилась примчаться к нам и провести ночь с Элли, пока утром мои родители не приедут из Нью-Йорка.

Мы прибыли в больницу в пять тридцать утра. Схватки к тому моменту были уже болезненными и частыми. Я не могла лежать и ходила по палате, принимая позы, в которых боль можно было терпеть. Когда днем меня отвезли в родовую палату, я орала:

— Я больше не могу! Хватит! Я хочу домой!

— Потерпите, Диана, — сказала доктор Клэр, — через пару часов вы увидите сына.

К началу потуг я уже изнемогала и мечтала, чтобы все поскорее закончилось. Поэтому тужилась даже тогда, когда врач не просила меня этого делать.

Самюэль Иан родился в семь часов вечера 17 июля 1991 года, на шесть с половиной недель раньше срока. В его теле не было ни капли жира, и сын показался мне вылитой копией своего отца.

Я все еще лежала на операционном столе, когда доктор Клэр сказала Чарльзу что-то про эпизиотомию[16] и, когда он попытался что-то возразить, шикнула на него: «Сейчас мы сделаем так, как я считаю нужным».

Первые десять минут Сэм лежал на моей груди. Я восхищалась его красотой и чувствовала, что безмерно люблю сына. В голове ощущалась необыкновенная легкость, в теле — энергия и на душе — радость.

Так как малыш родился преждевременно, ночь он провел под наблюдением врачей. Меня перевели в послеродовую палату, а Чарльз вернулся домой. В день выписки он приехал за нами с Элли, и она впервые увидела брата. Я чувствовала, что моя жизнь — полная чаша, у меня есть все, что только может пожелать женщина.

* * *

С рождением Сэма в нашем доме на две спальни стало очень громко и тесно. Первые несколько недель Элли нравилось играть роль старшей сестры, но потом это занятие ей надоело.

— Мама, а мы можем брата отправить назад или поменять на сестру? — однажды утром спросила меня дочка. — Он слишком много плачет. Я устала от шума.

— Почему бы тебе не посмотреть «Русалочку», милая, а я укачаю Сэмми на веранде, — ответила я и подумала: «Элли, ты даже не представляешь, как от этого шума устала я».

С дочкой в свое время было гораздо проще. Она была спокойным ребенком с крепким здоровьем, к тому же я кормила ее из бутылочки, и Чарльз часто сменял меня ночью.

Но с Сэмом было все иначе. Он мало спал, мало ел и по ночам вставал каждые полтора часа. Я кормила грудью, и тут Чарльз меня заменить ну никак не мог. Иногда он после кормления укладывал сына себе на живот и гладил по спинке. Я на некоторое время забывалась сном, но уже через какой-то час-полтора все повторялось вновь.

Педиатр говорил, что у малыша колики, ничего особенного. Но на самом деле проблема оказалась не в этом. Через три месяца мы установили, что у Сэма аллергия на белки коровьего молока. Я полностью отказалась от любой молочной продукции, и жизнь стала в некотором смысле проще.

Сразу после этого Чарльз начал недвусмысленно намекать, что мне пора вернуться к работе. Одного его дохода было недостаточно, чтобы содержать семью и платить по кредитам. Мои мама и папа приезжали на выходных, чтобы я могла выкроить время для пациентов, но в воскресенье вечером они снова уезжали домой. Родители Чарльза предлагали помощь, но мы боялись оставлять с ними детей.

Однажды, когда Элли было полтора года и свекор со свекровью гостили у нас, мы всего на несколько часов оставили их с дочкой. Ей тогда нравилось перед сном принимать ванну. Я сказала свекрови:

— Дом старый, вся сантехника тоже. Перед тем как посадить Элли в ванну, обязательно потрогайте воду. Вы могли настроить одну температуру, а через две минуты она уже будет другая.

— Не волнуйся, я знаю, как купать детей.

Когда мы вернулись домой, Элли все еще не спала. Она, засунув большой палец в рот, сидела на диване и держала в руке свою любимую мягкую игрушку — собаку Аку. По лицу дочки было видно, что она минут двадцать назад ревела, а когда я приспустила ей штаны, то заметила на ногах красные пятна от горячей воды.

Чарльз считал свою мать слабой, ни на что не способной и даже бестолковой женщиной.

— Я физически не могу находиться рядом с ней больше часа, потом у меня появляется головная боль, и мне становится плохо, — говорил он.

Мне не нравилось его презрительное отношение к Марси, но я всегда искала причины его негативных чувств. Я никогда не думала, что когда-нибудь муж будет относиться так же и ко мне. Что дети, доставшиеся нам с таким трудом, превратят меня в его глазах в Марси-2 — «мать», которая просто не может быть хорошей.

Глава 10

Отношения развиваются, у них есть свой жизненный цикл. Иногда они становятся более крепкими и зрелыми. Иногда умирают. Времена, когда мы с Чарльзом смеялись и он дарил мне цветы, стали редкими в нашей все более и более унылой совместной жизни.

Мои родители отмечали пятидесятилетний юбилей свадьбы и пригласили нас в ресторан Park Slope. Элли тогда исполнилось четыре года, и она стала необыкновенной красавицей. Я нарядила ее в белое платье с синей каймой и соломенную шляпку с синей лентой. Шестимесячный Сэм уже умел сидеть, поэтому мы попросили официанта подставить к столу детский стульчик.

Мать с отцом были красивой парой. У мамы в ее семьдесят два года не было ни одного седого волоса, она одевалась стильно и выглядела лет на десять моложе. Папа набрал вес и уже не был таким стройным, как раньше, но его широкая и искренняя улыбка располагала к нему людей любого возраста.

Официант разлил по бокалам Dom Pérignon. Чарльз сказал тост:

— За Марти и Риту, за папу и маму, дедушку и бабушку. Любим и равняемся на вас. Желаем, чтобы впереди был еще не один десяток счастливых лет!

Я посмотрела на Чарльза и подумала: «А сколько лет впереди у нас?»

— Сейчас я подарю вам подарки от нас всех, — произнесла Элли, и ее слова звучали, как звонкие капельки дождя, барабанящие по стеклу. Дочка вручила моим родителям три небольшие коробочки и конверт. В коробках лежали маленький, сделанный из керамики и красиво раскрашенный коттедж в английском стиле (от Элли), небольшая модель авиалайнера Boeing-747 (от Сэма), старая карта с надписью: «Город Манчестер, 1920 год» (от меня).

— Это город, в котором я родилась, — обрадовалась мама. — И это год моего рождения.

Тут она громко и продолжительно закашляла.

— Где леденцы Halls, дедушка? — спросила Элли и полезла в сумку моих родителей. — Сейчас я тебе их достану.

Мы с Чарльзом обменялись озабоченными взглядами. Когда приступ маминого кашля прошел, Элли спросила бабушку с дедушкой, понимают ли они смысл подарков.

— Эти три коробочки ведут к главному подарку, — заговорщически произнесла дочка и подтолкнула бабушке конверт. Внутри лежали билеты в Англию и брошюра с фотографиями английского коттеджа в районе Котсуолд и гостиниц, которые мы заказали моим родителям в Лондоне и Манчестере, где мама родилась и куда не ездила уже примерно лет пятьдесят.

Папа принялся горячо благодарить нас за подарок, а мама снова закашлялась. Совершенно не к месту Чарльз начал убеждать моих родителей после путешествия переехать поближе к нам, в Мэриленд. Он все говорил и говорил, буквально припер их к стенке. Теперь родители растерянно смотрели на подарок, будто их только что подкупили и теперь мама и папа не имеют права отказать нам в переезде. В какой-то момент мне захотелось закричать: «Это ты хотел большой дом и домашний офис вдали от цивилизации, это ты хотел детей! Почему кто-то другой должен платить за твои мечты?!» Но мама опередила меня:

— Хорошо, Чарльз, после возвращения из Англии мы посмотрим дома, которые выставлены на продажу, — произнесла она и тут же перевела разговор на другую тему. Я прекрасно знала, что мама не хочет уезжать из Нью-Йорка.

Но Чарльза обещание вполне устроило. Бьюсь об заклад, он уже рассчитал, сколько новых пациентов я смогу взять и насколько увеличится наш доход. По дороге из ресторана муж уже планировал новые траты:

— Знаешь, Ди, мы не обязаны искать большой новый дом, давай просто сделаем пристройку! Боб обещал мне дать телефон толкового архитектора, в субботу тот мог бы приехать и посмотреть, что можно сделать.

— Погоди, Чарльз, давай не будем так торопиться. Ты же видел: моя мама не в лучшей форме, я не уверена, что в таком состоянии она осилит переезд.

В субботу я взяла детей и поехала с ними в гости к подруге Эллисон. Когда я вернулась, оказалось, архитектор все-таки приезжал. Чарльз не стал отменять встречу! Я решила серьезно поговорить о новых тратах после того, как уложу уставших детей спать. Но, спустившись в гостиную, я увидела разожженный камин, вино и бокалы, а также довольного Чарльза с планом пристройки, где архитектор добавил пару дополнительных комнат для моих родителей.

— Зачем им тратить время и деньги на покупку дома и приезды к нам, Ди? Мы можем жить все вместе. Я знаю, что ты беспокоишься из-за матери. Она будет под твоим присмотром, так же будет спокойнее.

Я знала, что Чарльз манипулирует мной. Что на самом деле его заботят лишь собственные планы. Но мне понравилось предложение мужа жить вместе с родителями. И, если быть до конца откровенной, помощь с детьми, пусть даже минимальная, была бы очень кстати.

Вернувшись из Англии, мама призналась, что у нее рак легких с метастазами. Что состояние ее резко ухудшилось и она не рассчитывает прожить больше года. Я мягко вернулась к теме переезда, на сей раз, чтобы помогать и поддерживать ее саму, но мама заявила, что умрет в своем доме в Нью-Йорке.

В другое время эта новость буквально раздавила бы меня, но с двумя детьми, один из которых начал ползать и пихать в рот все, что попадается на пути, а второй ревновал и бесился, что мир больше не вертится вокруг него, — с такими детьми я могла позволить себе плакать и переживать только по ночам.

Неделю Чарльз никак не комментировал известие о маминой болезни. Не потому, что хотел дать мне время на осознание, а потому что сам негодовал, что все пошло не так, и не знал, что теперь делать.

Я удивилась, когда архитектор нагрянул к нам во второй раз, и заподозрила, что у Чарльза созрел план Б. И не ошиблась. За ужином муж завел разговор о моей продуктивности:

— Я заметил, Ди, что ты тратишь колоссальное количество времени на отчеты после встречи с пациентами. Дело пойдет гораздо быстрее, если ты станешь наговаривать их на диктофон, а потом мой секретарь все расшифрует.

— Ну уж нет, Чарльз. Когда я пишу, то по-другому обдумываю фразы. Потом еще редактирую написанное. Уверена, что расшифровки будут гораздо хуже по качеству. Однако спасибо за предложение.

Через пару дней муж вернулся с новыми идеями. Он показал мне свое расписание:

— Смотри, в эти дни, сразу после консультаций, я мог бы отвозить детей в спортивные секции. А вот в эти дни, пока у Сэма дневной сон, занимался бы с Элли рисованием. Ты же можешь спокойно взять двух-трех дополнительных пациентов. Что скажешь?

План был прекрасен. Но я решила не спешить и дать Чарльзу право сделать первый шаг. Пусть сначала он запишет детей в секции и свозит хотя бы раз, а уж потом я подстроюсь и возьму еще клиентов.

Прошла пара недель, но ничего не сдвинулось с мертвой точки. Иногда муж находил себе оправдания и несколько раз просто обвинил меня в том, что я ему не напомнила. Когда я перебираю в памяти раннее детство детей, мне порой кажется, что Чарльз активно принимал участие в их воспитании и развитии. Но когда я силюсь вспомнить конкретные действия, то осознаю, что большая часть его «активностей» так и осталась в форме планов.

* * *

Настал день, когда архитектор прислал смету на строительство пристройки к дому. Цена оказалась астрономической. Увидев ее, Чарльз был вне себя от гнева.

— О чем он только думал? Я что, похож на мультимиллионера? Или на дурака?!

— Чарльз, я не думаю, что во всем виноват Лез. Мы постоянно увеличивали площадь пристройки и добавляли разные «навороты». Давай ограничимся скромным проектом. Большой дом — это прекрасно, но мы вполне обойдемся вариантом поскромнее.

— Мы просто не будем торопиться с выплатой гонорара Лезу, — отрезал муж, не желая признавать свою вину.

Он обожал затевать грандиозные проекты, а если не мог довести их до конца, просто перекладывал на кого-то ответственность и выражал свое разочарование злобой и раздражением.

После долгих обсуждений мы решили посмотреть, что можно купить на вторичном рынке недвижимости. Мы обозначили нашему риелтору Тиму максимальную цену, и он предложил старый дом 1753 года постройки в самом конце улицы Сент-Джонс-Лейн, окруженный таким количеством деревьев, что казалось, будто находишься в сельской местности. В доме было пять спален, две из которых мы легко могли переделать в рабочие кабинеты и принимать там клиентов. Нас не смутили слегка неровные полы и довольно низкие потолки: было в этом какое-то успокаивающее очарование и теплота Старого Света. Чарльза больше всего устраивала цена, мы подписали договор, как только нашли покупателей на наш дом, и переехали в июле 1993 года.

Мама умерла 12 февраля 1994 года. Элли на тот момент было шесть лет, а Сэму два с половиной. Я разрывалась между ними, организацией похорон и папой, который находился в предынфарктном состоянии. На похороны приехали наши родственники, включая тех, кого я даже не узнала бы, встретив на улице. Когда все закончилось, я вдруг поймала себя на мысли, что больше не могу позвонить маме и перемыть гостям косточки. В нескольких метрах от меня были папа, муж и двое моих детей, а я плакала на кухне и чувствовала себя маленькой девочкой, заблудившейся, напуганной и бесконечно одинокой.

Часть 2

Август 1998 — июль 1999

Глава 11

Стая птиц летела на юг.

— Мама, смотри, вот та маленькая птичка сильно отстала от остальной стаи.

Я съехала с дороги на обочину, чтобы мы могли посмотреть, как будут разворачиваться драматические события над нашей головой.

— Птичка пытается догнать остальных, мама. А если она отстанет?

— Сэмми, я не думаю, что это произойдет.

— А что, если птичку съест коршун или другой хищник?

— Мама этой птички ее защитит.

Тонкая игра нежного августовского света всегда говорила мне о том, что круговорот времени вскоре принесет сентябрьскую мягкость. Всегда. Не воспоминания, а ощущения: прохлада ветерка, чистое синее небо с легкой примесью северной серости, звуки, которые кажутся более приглушенными. Только сейчас, спустя много лет, я понимаю, что после нежности неизбежно приходит всепоглощающее чувство тоски.

Мы смотрели, как в белесо-синем небе одинокая птичка изо всех сил старалась нагнать далеко улетевшую от нее стаю. Сидели и слушали тишину, ощущая дувший из открытого окна свежий ветерок.

— Мама, смотри, кажется, птичка нагоняет остальных!

— Ух ты! Судя по всему, ты прав. Быстро летит, да? Потрясающе!

— Мама, глядя на это, мне хочется плакать от счастья.

— И мне тоже, Сэмми. Нам надо запомнить эту птичку, верно, сынок?

Я радовалась тому, что мой мальчик умеет так сопереживать живому и так глубоко чувствует. И надеялась, что у дочери тоже будут моменты, когда ей захочется плакать от счастья.

Глава 12

Мне совершенно не хотелось ехать в Вашингтон. Дорога не близкая, ехать долго. И потом я только полгода назад делала маммографию у прекрасного специалиста, и он заверил, что все в порядке.

Если бы я просто что-то нащупала, то, пожалуй, не стала бы сильно переживать. Но мой сосок стал меньше — по сравнению со вторым, по сравнению с тем, каким был пару недель назад. И эту разницу сложно было игнорировать.

Прием у доктора был назначен на понедельник, и я на несколько дней «отпустила» ситуацию. За последние годы я научилась загонять проблемы в самые далекие уголки подсознания и не подавать вида, что что-то не так. Я настолько хорошо умела сдерживать свои чувства и показывать окружающим то, что я сильная и непобедимая, что привычка стала второй натурой. Многие знакомые видели во мне человека, способного преодолеть любые сложности. Что говорить, даже Чарльз воспринимал меня именно так.

Доктор Сагер был тучным, похожим на медведя мужчиной с окладистой бородой. Он тепло поприветствовал меня и даже пошутил. Никогда не забуду выражение лица моего врача, когда он увидел уменьшившийся сосок. Наши глаза встретились, и я поняла, что мысленно он уже поставил диагноз.

— Диана, вам сегодня же надо сделать маммографию. Мы можем выполнить ее здесь, но я бы предпочел, чтобы вы обратились туда, где проходили обследование в прошлый раз, потому что там есть ваши старые снимки. Я позвоню им и закажу время на вторую половину дня.

Врач вышел из кабинета, а медсестра принялась болтать о погоде и еще о чем-то несущественном. Я застегивала пуговицы на блузке и пропустила одну.

— Диана, вас примут сегодня, но говорят, что не могут найти старые рентгенограммы… Может быть, они лежат у вас дома? — произнес доктор Сагер через приоткрытую дверь.

— Черт. Наверное, лежат. Я сначала заберу снимки, а потом поеду на обследование.

Уже сидя в машине, я позвонила доктору Бракен и сообщила, что опоздаю, потому что должна заехать домой.

— Пожалуйста, приезжайте до трех часов, — предупредила меня секретарша. — Врач сегодня заканчивает раньше обычного из-за праздника Йом-Киппур[17].

Я обещала успеть. Потом позвонила Чарльзу. Не помню, что он мне сказал, но точно не предложил отменить своих пациентов, чтобы составить мне компанию. А я не попросила. Как и все остальное в жизни, я и это была в состоянии сделать сама.

Я заехала домой, нашла распечатки и негативы, после чего успела до трех часов на маммографию. На меня немедленно напялили дурацкий халат, сделанный из бумаги и пластика. Я всей душой ненавидела эти халаты. Сделали двадцать или тридцать снимков, для которых я принимала неудобные и даже болезненные позы. Я практически стала экспертом в том, чтобы заставлять себя не чувствовать дискомфорт. Переодевшись, я устроилась в коридоре возле стопки журналов и листала их один за другим, как будто искала что-то конкретное.

Наконец, меня приняла доктор Бракен. Мы были хорошо знакомы. Я делала у нее свое первое УЗИ, когда была беременна Сэмми. Наши дети учились в одном классе. В довершение всего, мы ходили в одну и ту же синагогу. Когда я вошла в кабинет, вид у нее был немного ошарашенный.

— Диана, надо сделать биопсию. Необязательно сегодня, но, если ты уже здесь, мы можем начать — много времени процедура не займет. Я бы рекомендовала выполнить ее сейчас.

Это было предложение, от которого я не могла отказаться, даже если бы очень хотела. Во время короткой процедуры доктор Бракен вела со мной светский, ни к чему не обязывающий разговор и потом произнесла:

— Диана, в наши дни реконструкцию груди делают просто замечательно.

Как только я это услышала, то поняла, что дело плохо. Врач сообразила, что сказала лишнее, и поспешила добавить:

— Но давай не будем бежать впереди паровоза. Сегодня вторник, и результаты должны быть готовы утром в четверг. Я тебе позвоню, как только их получу.

Когда я вышла из офиса доктора Бракен, была уже почти половина пятого. На небе появились розовые полоски, и на улицах казалось тише, как обычно бывает в предпраздничные дни. Эта тишина была созвучна ощущению пустоты и одиночества в моей душе.

Я ехала в школу, чтобы забрать Элли и Сэма, а в голове у меня стучала фраза: «Они слишком маленькие, чтобы потерять мать. Слишком маленькие, чтобы потерять мать».

В четверг, 1 октября 1998 года, стояла неожиданно теплая погода. Не в силах просто сидеть и ждать результатов, я позвонила психоаналитику доктору Путман и уговорила принять меня через полчаса. После того как я озвучила ей причину своей просьбы, она не смогла отказать.

В кабинете доктора Путман я сразу же легла на диван и молча уставилась в потолок.

— Ты получила результаты анализов? — спросила она после долгого молчания.

— Еще нет, — мне показалось, что мой собственный голос звучит как бы издалека, словно говорю не я, а кто-то другой. — Но у меня нет никаких сомнений… — я помолчала и через некоторое время продолжила: — В том, какими они будут.

Потом я громко разрыдалась. Рыдания вырвались откуда-то из самой глубины моего тела, стенки которого показались мне тонкими и эфемерными.

Я знала, что надо выплакаться здесь и сейчас, чтобы потом снова притворяться сильной при детях и даже при Чарльзе.

— Элли и Сэмми всего десять и семь. Дети в таком возрасте обязаны иметь маму. Я не готова их оставить.

Каждое сказанное слово резало горло, словно наждачная бумага. В тот момент я была настолько охвачена тревогой за сына с дочерью, что не могла думать о чем-либо другом. Когда пришло время уходить, я с большим трудом поднялась с дивана. Не хотела возвращаться домой, знала, что меня там ждет.

Так и случилось. Красная лампочка на автоответчике — мне пришло сообщение.

— Диана, это доктор Бракен. Я получила результаты анализов. Позвони мне и попроси секретаря соединить.

Я сделала глубокий вдох и набрала номер. Меня моментально соединили. Голос доктора был мягким, ровным и уверенным.

— Диана, это рак. Ты можешь подъехать, чтобы мы поговорили?

Я отменила пациентов, назначенных на тот день, и поехала к ней. Все, что я помню из той поездки: на мне были сандалии, и я нервно шевелила пальцами ног. Чарльзу звонить не стала, зная, что ему понадобятся подробности, которых у меня пока не было.

Мы достаточно долго говорили с доктором Бракен. Я помню ее доброту и то, что она старалась меня поддержать. Я была спокойной, потому что находилась в шоковом состоянии, и помню только урывками содержание нашего разговора.

— Диана, в первую очередь тебе надо встретиться с хирургом. Я рекомендую тебе проконсультироваться, по крайней мере, у трех. Я дам тебе контакты хирургов — женщин и мужчин, и ты решишь, с кем тебе комфортней работать.

Я рассеянно глядела в окно, потерявшись в белых кучевых облаках. По небу на юг пролетела стая птиц, убегающих прочь от приближающейся зимы. Я смотрела стае вслед, пока она не скрылась из виду, и жалела, что так же не могу сбежать от того, что ждет меня впереди.

— До операции тебе предстоит сдать массу анализов и сделать много тестов, но все рекомендации по лечению ты услышишь только после нее, — произнесла доктор и снова принялась забрасывать меня информацией. Она говорила о генетическом тестировании и о результатах гистологических исследований. Слова, слова, слова.

Я вышла из офиса доктора Бракен, спустилась на лифте на первый этаж и выбралась из лобби на залитую солнцем улицу. От яркого света у меня начали слезиться глаза, и мне показалось, что я ослепла. А может быть, в них просто попала тушь для ресниц.

Глава 13

Как и обещала доктор Бракен, мне назначили кучу анализов. Я завела специальный ежедневник, где расписывала, где и во сколько должна быть. С учетом пациентов и детей, которых надо было возить в школу и на кружки, мой график стал настолько плотным, что думать о болезни было совершенно некогда.

Конечно, я рассказала папе и ближайшим друзьям. В своем стремлении поддержать они иногда сопровождали меня в клинику или, если я не успевала, брали на себя детей. Чарльз ни разу не поехал со мной ни на одну из процедур, не изменил ничего в своем расписании. В приоритете всегда были его пациенты, его работа. Я убеждала себя, что это нормально. Что это участь любого, кто живет с успешным врачом.

Чаще всего мне помогал папа. К сожалению, я не была благодарной дочерью и зачастую вела себя с ним раздраженно и грубо. Лишь гораздо позже я поняла, почему так внутренне противилась тому, что отец хотел помочь: в те минуты мне был необходим муж. В отличие от Чарльза, папа обожал свою жену и готов был ради нее на все. Я и представить себе не могу, чтобы он уехал на работу, а мама одна поехала в больницу.

Однако на первую операцию Чарльз со мной поехал. Чтобы не торчать в коридоре, муж ушел в больничную библиотеку, поэтому когда операция закончилась и хирург к нему вышел, то не смог его найти.

— Да я же говорил доктору, где буду, — удивленно сказал Чарльз.

С цветами получилось неловко. Когда мне в палату принесли букет, я подумала, что он от мужа, и поблагодарила его. Оказалось, цветы прислала Эллисон, моя подруга. Чарльза, похоже, этот эпизод не смутил.

Просто удивительно, сколько людей тогда захотели мне помочь. Кто-то брал детей, кто-то приносил готовые домашние обеды. Однажды вечером я сказала Чарльзу о том, что все очень ко мне добры.

— Я не думаю, что это имеет какое-либо отношение к твоей собственной персоне. Услышав слово «рак», люди начинают нервничать. Именно поэтому они звонят и привозят нам готовые обеды.

Никогда не забуду этих слов. Чарльз во многом считал себя лучше меня, но из нас двоих меня всегда любили больше, чем его. При любой возможности муж стремился это обесценить. Даже тогда, когда мне критически нужна была поддержка, если не от него, то хотя бы от других.

Позже выяснилось, что лампэктомия[18] не решила проблему. На краях раны остались раковые клетки. Нужно было делать мастэктомию — удаление молочной железы.

Следующую операцию, запланированную через две недели, назначили на полдень. В то утро я напекла брауни, а также приготовила ужин. Я должна была вернуться домой на следующее утро. Вспоминая то время, мне кажется, что я вела себя так, как будто мне собирались удалять бородавку.

Я приехала в Женский хирургический центр и была приятно удивлена заботе и вниманию, с которыми со мной там обращались.

— Вот тебе, дорогуша, халат, ночнушка и тапочки. Я зайду, как только ты переоденешься, — сказала медсестра Тина. Это была женщина чуть старше пятидесяти, с добрыми глазами и мягким голосом. Медсестра вернулась через несколько минут и дала мне подогретое одеяло.

— Вот, завернись в одеяло, здесь может быть даже очень прохладно, — сказала она и набросила мне его на плечи.

В бригаде хирургов и медсестер были только женщины, и все они окружили меня добротой. Кто-то пару минут помассировал шею, кто-то нежно погладил и легонько сжал мою руку, кто-то накинул второе одеяло, потому что в операционной всегда прохладно. Такая забота помогла мне спокойно пережить то, что Чарльз не стал сопровождать меня в Центр, ссылаясь на утреннего пациента, зато пообещал навестить после операции.

Муж действительно приехал, но не один, а с Элли. Не знаю, о чем он говорил с доктором и что из этого услышала дочь, но с ней случилась истерика, и потом девочку долго успокаивали, сначала мой папа, а потом сам Чарльз. Когда я вернулась домой, Элли была молчаливой и угрюмой. Когда я думаю об этом сейчас, то готова кричать от злости на мужа, но больше на себя за то, что была словно парализована собственной беспомощностью.

Приблизительно через десять дней после мастэктомии мне надо было снять швы и узнать результат гистологического исследования. Тридцать лет назад моей маме делали похожую операцию на груди и удалили три узла, после чего она прекрасно прожила еще двадцать пять лет. Я предполагала, что меня ждет такая же участь. Как обычно, Чарльз уехал на работу, а меня отвезла к врачу еще одна близкая подруга, Лиза.

— А ваш муж разве не приехал? — удивилась доктор Карлтон и после короткой паузы продолжила: — Диана, есть проблемы. Распространение раковых клеток оказалось шире, чем мы предполагали. Глубина поражения более шести сантиметров, и у вас десять подтвержденных узлов.

— Десять?! Да как такое может быть?! — я была просто в ужасе. — Шесть месяцев назад ничего не было, маммография была абсолютно чистой!

Я не могла удержаться и заплакала. Казалось, мне только что зачитали смертный приговор. Когда я зашла в комнату, в которой меня ждала Лиза, я была не в состоянии вымолвить и слова. Подруга все поняла по выражению моего лица. Мы доехали до дома в гробовом молчании.

Я не имела права раскисать. Не могла позволить себе терять время. Я записалась на прием к четырем онкологам, чтобы в итоге выбрать одного из них. Сказала Чарльзу, что мне нужно его мнение, что сама я не смогу определить, кто больше подходит, и муж поехал на все четыре консультации. Доктора рекомендовали одно и то же: операция, восемь курсов химиотерапии, потом высокодозная химиотерапия, пересадка стволовых клеток и тридцатидневный курс лучевой терапии. На лечение должен был уйти приблизительно год.

Чарльз задавал вопросы, выбирал. В тот период своей жизни я хотела, чтобы обо мне заботились, все за меня решали. Хотела чувствовать себя зависимой от кого-то.

Когда выбор был сделан и даты определены, у меня возникло желание поблагодарить Чарльза за участие, и я приготовила его любимые блюда, дополнив их бутылкой дорогого вина. Я подняла бокал и сказала, что теперь, как никогда прежде, стараюсь найти ценность в каждом прожитом дне. Муж поднял глаза от своей тарелки и спросил:

— На протяжении всего следующего года мы только и будем говорить о раке, да? До того как ты в очередной раз начнешь выступать на эту тему, не могла бы спросить меня, хочу ли я об этом говорить?

Я так мечтала, чтобы Чарльз меня поддержал, и мне так была нужна его помощь, что я игнорировала слишком многое. После этих фраз я больше не говорила с мужем о своей болезни.

Как-то, воскресным осенним днем, вскоре после операций, солнце ненадолго выглянуло из-за туч. Мы с Чарльзом отвезли детей в парк, чтобы они могли покататься на велосипедах и поглядеть на лягушек в пруду.

Мы сидели на скамейке. Я потянулась к его руке. Мускул на его щеке задергался.

— Ты очень напряжен, — произнесла я и дотронулась до его ладони.

Он брезгливо поморщился.

— Мне неприятно. У меня на это нет времени. Я не могу делать больше того, что уже делаю.

Я убрала свою руку. И поняла, что как женщина я Чарльзу уже не нужна.

Глава 14

В течение долгого периода времени я убеждала себя, что именно из-за рака наши отношения с мужем окончательно испортились. Что из-за операции на груди я перестала возбуждать его, а до этого наша интимная жизнь была вполне нормальной. Но сейчас, просматривая свои дневниковые записи, я вижу, что еще до диагноза находилась на грани серьезной депрессии. Поэтому и начала посещать психоаналитика доктора Путман.

От Чарльза я это скрыла. Он бы тут же начал жаловаться на то, что я транжирю деньги, что мы и так находимся «на грани финансовой катастрофы» (эту фразу он часто использовал с момента покупки первого дома) и что на приеме у психоаналитика я не могу услышать ничего нового для себя.

Я и правда не слышала. Зато говорила. Мы встречались три, а иногда четыре раза в неделю, и каждый раз у меня были новые истории.

— В воскресенье я нашла в магазине Great Finds & Designs чудесное небольшое керамическое панно. Очень милое, моей маме оно бы точно понравилось. Вещица стоила всего 35 долларов, и я ее купила, — рассказывала я доктору Путман во вторник. — В тот же вечер я повесила панно в столовой и попросила Чарльза прийти посмотреть. Конечно, мужу не понравилось, где именно я повесила эту вещь, и он предложил перевесить ее на противоположную стену. Чарльз постоянно так себя ведет. Ему надо что-то изменить только для того, чтобы сделать по-своему. Я перевесила панно и снова позвала его взглянуть. Он вернулся в столовую, ничего не сказал, изобразил на лице недовольство.

Я замолчала.

— И что было потом? — спросила доктор Путман.

— Я даже не успела ничего сказать, потому что муж тут же произнес: «Если бы ты сразу повесила правильно, этого бы не произошло». Чарльз не извинился, а просто снова переложил вину на меня. Я, конечно, дико разозлилась и заорала: «Черт тебя подери! Гребаный урод!» Я махнула рукой и задела стул, он упал, и спинка раскололась. Получается, это я вела себя неадекватно, — я рассмеялась, хотя ничего смешного в моем рассказе не было.

— Мне кажется, что я еще не говорила тебе об «автокатастрофе на 95-м шоссе», — сказала я в четверг во время следующей встречи. — Когда в первый раз я услышала от Чарльза эту фразу, то ничего не поняла и попросила объяснить. На его лице появилась странная застенчивая улыбка, и муж ответил: «Ну если бы мои родители по пути к нам попали в аварию и погибли, то мы бы получили наследство, и это избавило бы нас от финансовой катастрофы».

Рассказывая эту историю, я переживала о том, что подумает доктор Путман. Шокируют ли ее слова Чарльза, как шокировали меня, когда я их услышала? Психоаналитик молчала.

— Сейчас я думаю, интересно, а он уже просчитал выгоду от моей смерти?

Я снова нервно засмеялась. Серая полосатая кошка доктора, по кличке Марго, запрыгнула ко мне на диван и прилегла рядом.

Неожиданно меня словно передернуло, я быстро встала и пересела в кресло с обивкой персикового цвета, стоявшее напротив моего психоаналитика. Я почувствовала, что мне срочно надо ей кое-что сказать и услышать ее реакцию.

Когда я, наконец, почувствовала в себе достаточно сил, чтобы высказать свою мысль, то произнесла:

— Я долго игнорировала злость Чарльза, но теперь абсолютно уверена, что муж презирает меня.

Но у меня словно нет доказательств его ненависти, понимаешь? Нет улик. Он всегда говорит спокойно, рационально и уравновешенно, это я ору и кидаю мебель. Если я избегаю конфликта и ухожу в другую комнату, пытаюсь чем-то себя отвлечь, Чарльз идет следом. Еще одно «пожелание» от него, что я должна делать или чувствовать, и я взрываюсь. А он уходит с таким выражением умиротворения на лице, словно через мои истории он избавляется от собственного напряжения. Я вижу в этом определенный паттерн.

Благодаря психотерапии мои взрывы и истерики вскоре сошли на нет, я все реже срывалась на крик, и в моем поведении появилось больше достоинства. А еще я стала «разруливать» некоторые ситуации.

Например, с нашей общей секретаршей Джери, которую Чарльз использовал, чтобы отчитывать меня за траты. У меня был открыт кредитный счет в мебельном магазине Pier One. Этим счетом я воспользовалась всего лишь один раз: приобрела стол, который мне был нужен для офиса. Стол стоил 129 долларов. На следующий месяц после покупки в своей ячейке для входящих писем я нашла счет от Pier One, к которому Джери прикрепила записку с текстом: «Пожалуйста, распишитесь для оплаты счета. Немедленно его закройте и больше не используйте для покупок».

Я зашла в кабинет Чарльза, но не стала кричать, как он, возможно, ожидал, а пригласила Джери и спокойно напомнила ей, что она работает в том числе и на меня, поэтому не имеет права указывать, что я должна делать. А еще добавила, что начиная с сегодняшнего дня хочу раз в неделю получать отчет о всех финансовых операциях, которые были осуществлены в офисе. Чарльз кивнул, не сказав ни слова.

Я задумалась, почему именно после постановки диагноза Чарльз спустил на меня всех чертей и сделал объектом ненависти и злости. А потом поняла: моя болезнь поставила мужа в положение, в котором ему оказалось сложно меня бросить. А, как я тогда начинала подозревать, приблизительно за год до получения диагноза, именно это Чарльз и планировал сделать.

Глава 15

После всех операций, за неделю до начала курса химиотерапии я решила отрезать свои длинные темные волосы и коротко подстричься. Близкие сочли мой поступок странным и преждевременным. Да, я никогда не любила короткие стрижки, но мне предстояло облысеть — с этим я ничего поделать не могла. Короткая стрижка была моим ответом злой судьбе: «Нужны мои волосы? Забирай, я не слишком-то ими дорожу».

Вот уже много лет моим парикмахером был Эдвард. Я объяснила ему причину, по которой хочу отрезать волосы. За восемь месяцев до этого мама Эдварда умерла от рака груди, и он очень горевал. Мы неоднократно говорили о его потере. Он очень расстроился, когда я сказала ему, что у меня тоже рак.

— Значит, все отрезаем? — уточнил парикмахер, глядя мне в глаза. Все, кто был в салоне, смотрели на меня.

— Да, делаем очень коротко, — ответила я. Внешне я была спокойна, как слон.

Эдвард улыбнулся, расчесал мои длинные волосы и потом в первый раз щелкнул ножницами. Я увидела, как, по меньшей мере, 30-сантиметровая прядь упала на белый мраморный пол. В салоне стало тихо, а потом комната взорвалась аплодисментами. Я сделала глубокий вдох, улыбнулась и почувствовала, что щеки стали мокрыми от слез.

Через неделю, 30 октября 1998 года, Эллисон оставила своих детей с няней и приехала в Мэриленд, чтобы отвести меня на первый сеанс химиотерапии. Я надеялась, что на следующий вечер наряжусь ведьмой и вместе с детьми буду ходить по дворам соседей и кричать: «Кошелек или жизнь», но этого не случилось. Через несколько часов после возвращения домой я заснула и проспала двое суток. Чарльз не повел детей выпрашивать угощения, но я заранее договорилась с семейной парой, живущей неподалеку, что они на Хэллоуин возьмут к себе Элли и Сэма.

Настал конец ноября. В воздухе чувствовалось приближение холодной зимы. Так как я заранее коротко подстриглась, мне не пришлось каждый раз после душа выгребать из ванной длинные пряди выпавших волос. Но когда кожа головы начала чесаться, я попросила Чарльза побрить меня, однако он отказался. Пришлось делать это самой. Сперва я использовала электробритву, но, так как результат ее работы оставлял желать лучшего, мне пришлось взяться за обычную. Я заказала парик и ждала, когда его доставят.

Я носила шляпы и шарфы. Обвязывала голову банданой, как делала в 1970-е, с той лишь разницей, что тогда у меня под ней были длинные волосы. С лысой головой все смотрелось совсем иначе. Сэм смеялся и подтрунивал надо мной. Элли же пугал мой внешний вид.

В тот год в День благодарения я не готовила праздничный обед. Мы должны были весь день провести с Эллисон, Гарри и их девочками в Нью-Джерси. Тогда в своем дневнике я написала, что мы хорошо и расслабленно, практически идеально провели время. Но год спустя Гарри слово в слово пересказал некоторые эпизоды того дня, связанные с Чарльзом, и я еще раз поразилась тому, насколько избирательно было мое внимание и память.

Стол был накрыт красиво и богато, в воздухе витал запах индейки и сладкого картофельного пюре. После короткой молитвы я предложила взяться за руки и по очереди сказать, за что мы благодарны.

— Я благодарен за то, что скоро пришлют мамин парик. Надеюсь, он будет смешной, — пошутил Сэмми и обнял меня.

— Я благодарна за то, что мы собрались на этот праздничный ужин, — произнесла Элли. — Мне здесь все очень нравится, в особенности бильярдный стол дяди Гарри, — потом она добавила: — Я хочу, чтобы у мамы все было хорошо.

Когда настала моя очередь, я выразила свою благодарность Чарльзу, Элли, Сэмми, своему папе и моим верным друзьям. Я говорила о том, что ценю все, что имею в жизни.

Потом пришел черед Чарльза, который, по словам Гарри, отпустил мою руку и сказал:

— Мне совершенно нечего сказать. Я ни за что не ощущаю благодарности.

Гарри признался, что его тогда шокировало, как грубо это звучало, тем более в присутствии детей. По крайней мере, он мог сказать, что благодарен хотя бы за их существование.

В начале декабря муж обещал мне, что заедет за мной и отвезет на химиотерапию. Когда к назначенному времени он не появился, я позвонила в офис. На звонок ответила секретарша Джери.

— Ди, я уже еду за вами. Я вас отвезу, — она повесила трубку раньше, чем я успела что-либо сказать, и была у нашего дома через пятнадцать минут.

— А где Чарльз? — спросила я, хотя и без того знала, что Джери ответит.

— У него целый день расписан, пациенты один за другим. Я вас отвезу, — секретарша замолчала, но по лицу было видно, что ей есть что добавить, но она сомневается, стоит ли говорить.

— Знаете, — все-таки не выдержала она спустя минут десять после начала поездки, — мне ужасно неприятно видеть, как Чарльз к вам относится. Это совершенно неприемлемо.

— Послушай, Джери, я сама могла бы добраться. Я начинаю себя плохо чувствовать только через несколько часов, и тогда я просто засыпаю.

— Вам не стоит ехать самой, — настаивала она и отвезла меня на третий сеанс химиотерапии, после которой мы пили шоколадные молочные коктейли и много смеялись.

Через несколько недель после этого Джери уволилась и перешла на новую работу.

— Мне кажется, что ей было психологически сложно, потому что у тебя рак, — сказал мне Чарльз, которому даже в голову не пришло то, что секретарша могла уволиться из-за него, а не из-за меня.

* * *

Вскоре после этих событий мне исполнилось пятьдесят лет. Я с трудом уговорила Чарльза отметить юбилей в ресторане. К тому времени он, по соображениям экономии, уже не позволял тратиться на няню, поэтому детей мы оставили на моего папу. Я сама заказала столик в ближайшем заведении. Меня поразило отсутствие на столе каких-либо цветов, даже букетика за 3,98 доллара из местного супермаркета. У меня был пятидесятилетний юбилей, мне делали химиотерапию от рака, который частично развился из-за большого количества гормонов, которые я принимала для того, чтобы забеременеть. Чарльз мне практически не помогал ни с лечением, ни с детьми. И вот теперь не было даже цветов.

Разговор за столом не клеился. Когда мы вышли на улицу после ужина, начинался снегопад.

— Чарльз, раньше мы так легко общались с тобой на самые разные темы. Сейчас ты перестал со мной разговаривать. Мне очень не хватает твоей близости, — сказала я, глядя, как сказанные слова паром вырываются изо рта в холодную темноту салона машины.

— Я не могу с тобой вести беседы. Ты полностью занята своей болезнью и совершенно меня не слушаешь, — резко ответил он.

Конечно, это было не так, но я не стала возражать.

— Я не хочу спорить, Чарльз. Если ты действительно так чувствуешь, я прошу прощения. С удовольствием послушаю о твоих проблемах.

Мы подъехали к дому, но не спешили выходить из машины и некоторое время смотрели, как снежинки надают на ветровое стекло.

— Хорошо, Ди. Вот тебе мои проблемы, — произнес Чарльз. — Вот уже год, как я занимаюсь бартером услуг с женщиной из Вашингтона по имени Хейли. Она мне делает иглоукалывание, а я за это выписываю ей рецепты на лекарства.

Меня словно окатили холодной водой. Муж всегда высказывался резко против подобных схем, мы вместе осуждали знакомых врачей, которых на этом поймали. Но я не хотела спугнуть его и поэтому изобразила заботливого психотерапевта.

— Ты боишься, что все раскроется?

— Нет. Хейли попала в автокатастрофу и находится в тяжелом состоянии в больнице. Я боюсь, что она вообще не выживет.

В ту ночь я практически не спала. Пыталась вспомнить, упоминал ли Чарльз хоть раз имя Хейли, а также гадала, когда он успевал ходить на эти иглоукалывания. Сколько всего еще муж от меня скрывает? У него явно была жизнь, в которой не было места для опостылевшей, да к тому же еще и больной жены.

Следующий день был воскресеньем. Мы позавтракали, и дети ушли в другую комнату смотреть телевизор. Я спокойным тоном выразила Чарльзу свое удивление тем, что он уже год ходит на иглоукалывание, но сказал мне об этом только сейчас.

Тут его прорвало. Желчь просто брызгала во все стороны.

— Я так и знал, что ты будешь недовольна, фальшивая ты актриса! А я еще вчера удивился, как это ты умудрилась не разразиться по этому поводу! Всю ночь репетировала допрос, да, змея?! — Чарльз с силой бросил сковородку, которую мыл, в раковину и стремительно выскочил из кухни. Схватил ключи от машины, накинул куртку, грохнул дверью и уже через минуту заводил мотор.

В течение дня я несколько раз звонила мужу, но он не отвечал. В глубине души я понимала, что это начало конца.

Глава 16

Врачи, с которыми я консультировалась, настоятельно рекомендовали трансплантацию стволовых клеток. Я боялась последствий, связанных с этой процедурой, особенно возможного смертельного исхода. Чарльз считал, что я должна согласиться, мнения ближайших друзей разделились. Я стояла на перепутье и отчаянно искала подсказки, как поступить. Мне дали телефон женщины, которая чуть не умерла от этой процедуры, и через девять месяцев у нее снова обнаружили рак. Мне посоветовали аудиокнигу Берни Сигела «Любовь, медицина и чудеса»[19]. Голос звучал успокаивающе, а его слова дарили надежду. В каждом упражнении Сигел повторял, что интуиция, внутренний голос помогают найти правильный путь. Но пока я понятия не имела, какой путь правильный. Мне казалось, что я увязла в болоте, тону в нем и скоро задохнусь.

Я съездила на встречу раковых больных и их родственников. Сама выступить я не решилась, но внимательно слушала, как другие участники делились своими переживаниями. Одна немолодая женщина говорила и плакала, голос ее дрожал.

— Моя дочь умирает. Ей всего тридцать восемь лет, и у нее трое детей в возрасте от года до пяти лет, — от этих слов мне стало нестерпимо больно. — Дочка думала, что уже победила рак. Первый узелок в груди у нее нашли пять лет назад, сразу после рождения первой внучки. Сейчас у дочери метастазы по всему телу. Она умрет, и ее дети останутся сиротами…

Я не смогла сдержать слез. Чувствовала боль этой женщины и плакала вместе с ней.

Потом поехала забирать детей из школы. Февральское небо было серым и безжизненным. Подошла к школе, и тут меня осенило. Я сделаю трансплантацию, должна сделать. Это правильный путь для меня. Даже если она не поможет остановить болезнь, не хочу умирать, думая, что не испробовала все возможные способы. Буду бороться до конца и сделаю все, чтобы у Элли и Сэма была мама.

Спустя несколько дней, как я объявила о принятом решении Чарльзу, он как бы между прочим поделился своими мыслями:

— Сегодня по пути домой я видел аварию на трассе I-83. Машина перевернулась, и люди в ней скорее всего погибли. — Муж помолчал и потом продолжил: — И я подумал о том, что я сам, в принципе, готов умереть хоть сегодня. Если бы я попал в такую аварию, я не хотел бы, чтобы меня спасали или искусственным образом поддерживали во мне жизнь, если бы я впал в кому или стал инвалидом. Моя страховка дала бы детям достаточно денег, и их будущее было бы обеспечено. Так что я мог бы умереть со спокойной душой.

После этого Чарльз вышел из кухни, а я еще несколько минут не могла пошевелиться. Он готовил меня к смерти. Эта история должна была подтолкнуть меня к мысли, что лучше умереть и, благодаря своей страховке (а она у меня тоже была), обеспечить детям хороший старт в жизни, чем бороться за собственную. Муж уже списал меня. Я понимала, что он давно перестал ценить меня как женщину и жену, но в этот момент стало очевидным, что и мои материнские заслуги Чарльз оценивает ниже выплат по страховке.

На протяжении моей профессиональной деятельности я сталкивалась с большим количеством людей, которые в детстве потеряли одного или обоих родителей. Во всех случаях это оказалось травмирующим психику переживанием вне зависимости от возраста, в котором умер родитель, или обстоятельств смерти. Чарльз этого совершенно не понимал.

Прокручивая в голове все, что он когда-либо говорил о своих родителях, я понимала, что он наверняка тоже предпочел бы выплаты по страховке или наследство. И теперь то же отношение я получила уже в нашей семье.

Глава 17

Чарльз часто повторял, что мы находимся на грани финансовой катастрофы. Мне всегда казалось, что он преувеличивает, пугает меня, чтобы я поменьше тратила и не отказывалась от пациентов под предлогом лечения и усталости. Но летом муж объявил, что мы более не в состоянии платить по ипотеке и поэтому должны отдать дом банку, а сами снять жилье и перевести детей в бесплатные государственные школы.

Я подумала о том, сколько может вынести один человек. Я работала, практически в одиночку заботилась о детях, боролась с раком, а теперь еще и лишилась дома и должна заниматься переездом? Но это было далеко не последним испытанием.

Однажды вечером, когда Чарльза не было дома, я решила воспользоваться его компьютером, потому что мой ноутбук разрядился, а зарядка осталась в машине. Его почта оказалась открыта, и я обратила внимание на несколько писем от женщины по имени Марисса. Так звали пациентку Чарльза, которая несколько раз звонила на наш общий рабочий номер, и я отвечала на ее звонки. У этой женщины был запоминающийся глубокий, хриплый и резкий голос, в тоне которого чувствовалась жесткость и агрессия, что плохо сочеталось с ее благозвучным и женственным именем. Однажды, после того как я перевела звонок Мариссы на Чарльза, я спросила, соответствует ли голос ее внешнему виду. Тот рассмеялся и ответил: «Да».

Повинуясь интуиции, я открыла одно из писем и из его содержания поняла, что у Мариссы с Чарльзом было свидание во время ланча. Подписано письмо было: «XOXO[20], Марисса».

В течение нескольких дней я ничего не говорила мужу о том, что знаю об этой переписке, но внутри я просто кипела. Помимо того, что Чарльз, скорее всего, завел полноценный роман на стороне, он выбрал для этого свою пациентку. За это он мог лишиться лицензии и работы.

В конце концов я спросила Чарльза, какие отношения связывают его с Мариссой.

— Мне нужен человек, с которым я могу поговорить. Ты в последнее время кроме своего рака ничем не интересуешься. А с этой женщиной у меня много общих тем для обсуждения: она экстрасенс, интересуется астрологией и НЛО.

— Но, Чарльз, встречаясь с пациентами во внерабочее время, ты сильно рискуешь своей лицензией и ставишь под угрозу финансовое обеспечение нашей семьи! Обещай, что закончишь отношения с этой женщиной, — сказала я.

Он не ответил и вышел из комнаты.

Во время следующей встречи с доктором Путман я все ей рассказала, и та дала мне брошюру об этике и поведении врачей, выпущенную Американской психиатрической ассоциацией. Я надеялась на то, что смогу спокойно обсудить содержание брошюры с Чарльзом. И оставила ее на своем рабочем столе перед тем, как отправиться в больницу на процедуры, предшествующие пересадке стволовых клеток.

Пока я была под капельницей, Чарльз увидел брошюру и позвонил мне. Он был вне себя от ярости.

— Да как ты смеешь, сука! Зачем ты лезешь в мои дела? Я сам прекрасно знаю, что делаю!

Он орал еще несколько минут, а потом бросил трубку, не дав мне и слова сказать. Я сидела на кровати и плакала. Когда в палату вошла медсестра, меня вырвало.

Домой я вернулась на следующий день. Чарльз к этому моменту успокоился и даже признал, что я права и ему стоит прекратить общение с Мариссой. Но муж так и не прекратил. Время от времени я заглядывала в его почту и видела, что переписка продолжается. Они активно обсуждали похищения людей инопланетянами, астрологические прогнозы, гадание и… меня. Марисса писала, что я негативно влияю на Чарльза, что я — проклятие в его жизни, а сам он — одаренный и гениальный человек с сердцем, переполненным сострадания. Интуиция экстрасенса Мариссы подсказывала ей, что если я начну пересадку стволовых клеток, то Чарльз должен полностью от меня отойти и не оказывать мне никакой помощи.

Как я могла быть такой глупой? Надеялась, что наши отношения улучшатся после того, как я закончу курс лечения, а он тем временем вовсю крутил роман с Мариссой и смеялся надо мной.

На следующей встрече с доктором Путман я спросила:

— Могу ли я оставаться в отношениях, в которых меня не любят, ради детей и при этом сохранить физическое и эмоциональное здоровье?

— А ты как сама считаешь?

— Я даже не знаю. А может быть, знаю, но боюсь себе в этом признаться. Чарльз даже не встречался с врачами, которые будут делать пересадку. Вероятно было бы предположить, что он, будучи доктором, захотел бы с ними встретиться, задать какие-то вопросы, но нет, муж с ними не встречался! — обиженно ответила я на повышенных тонах.

В понедельник я приехала в больницу для забора стволовых клеток. Мне предстояла достаточно простая процедура: меня подключат к аппарату, вроде того, при помощи которого делают диализ. Я буду спокойно лежать, через четыре часа забор стволовых клеток закончится, и я смогу вернуться домой. Если соберут достаточно, мне не надо будет возвращаться на повторную процедуру на следующий день.

Всего в тот раз кроме меня забор стволовых клеток делали еще двум пациентам: больным лейкемией мужчине и женщине. Они оба приехали вместе со своей супругой или супругом.

— А с вами кто-нибудь есть? — спросила медсестра, обратившая внимание на мое обручальное кольцо.

— Нет, сегодня никого, — ответила я, словно в остальное время было по-другому. Я сказала это с улыбкой, но на самом деле ощущала себя одинокой и брошенной. Да, я вполне могла пережить процедуру без посторонней помощи, но, черт подери, мне все-таки очень хотелось, чтобы со мной был муж и я не была одна, в отличие от двух других пациентов.

Через два часа мне сообщили, что собрали огромное количество стволовых клеток и я могу возвращаться домой. Такое удачное окончание процедуры я восприняла как доброе предзнаменование. И почувствовала, что пересадка пройдет успешно.

В первые двое суток госпитализации мне делали химиотерапию, накачивая таким мощным раствором, который мог бы «вырубить» мою иммунную систему, убить все красные кровяные тельца и лишить жизни. На третий день самым обычным шприцом в мое тело ввели стволовые клетки, забор которых провели ранее. Их надо было вводить медленно, чтобы у меня не возникло шокового состояния и я не умерла.

На второй день химиотерапии у меня пропал аппетит. К началу третьего дня количество красных кровяных телец резко упало. Меня рвало, я чувствовала себя ужасно, так что о еде не могло быть и речи. Меня начали кормить внутривенно. Горло распухло, и я глотала с большим трудом. Друзья привозили мне в больницу мороженое и пудинги. Они надеялись, что я смогу это есть, но я не могла.

Потом доктора нашли правильное сочетание болеутоляющих и противорвотных лекарств, после чего у меня начался бред. Я не понимала, который час, день на улице или ночь. В таком состоянии я оторвала от груди центральный венозный катетер. Помню, как меня быстро везли на каталке по коридору с бледно-зелеными стенами и сквозь двойные двери вкатили в операционную для того, чтобы опять вставить катетер. Мне казалось, что я схожу с ума. Я как будто оказалась заперта в собственной голове, откуда мне уже никогда не выбраться.

В какой-то момент пребывания в больнице я дрожащей рукой написала в своем дневнике:

«Я просыпаюсь и вижу перед собой красивый стол из красного дерева. А может быть, это и не стол… На нем огромные свечи и над ним хрустальная люстра… Может быть, это гроб… О, должно быть, это мой гроб!»

В этом состоянии я пробыла две недели, но затем, несмотря на тошноту и запор, наступило облегчение, потому что количество красных кровяных телец вернулось в норму.

В пятнадцатую ночь пребывания в больнице я увидела во сне своего дедушку.

На восемнадцатый день мне сказали, что скоро выписывают. По сравнению со множеством других пациентов, прошедших тот же курс лечения, я очень быстро пришла в себя и стала поправляться. Меня отпустили домой в субботу, и повез меня, уже не в первый раз, папа, а не Чарльз.

После пересадки стволовых клеток я решила подождать и не выходить на работу. Мне надо было пройти еще четыре курса химиотерапии и тридцать сеансов лучевой терапии. Я планировала возобновить работу в сентябре, когда дети пойдут в новые школы. Так как я закрыла свою практику и попрощалась с пациентами, мне предстояло начинать все практически с нуля.

Сразу после выписки Чарльз поставил меня перед фактом: мы переезжаем, больше тянуть нельзя. Согласиться на переезд в моем состоянии мог только безумец. В течение нескольких часов я паковала вещи, потом спала, после чего снова паковала. При этом лечилась от ужасных болей в животе. Я несколько недель не могла сходить в туалет по-большому! Как бы я себя ни вела и что бы ни делала, Чарльз неизменно меня критиковал. Если я говорила ему, что не спала днем, он отвечал, что я не забочусь о своем здоровье. Если я чувствовала себя усталой и днем спала, муж считал, что я валяю дурака и не помогаю с переездом, взваливая все заботы на него. В то же время я начала подозревать, что Чарльз распустил часть пациентов, чтобы в это время встречаться с Мариссой. Потом он и вовсе объявил, что хочет ходить в бассейн, и отсутствовал по два-три часа почти каждый вечер. Дома Чарльз не выпускал из рук мобильный телефон и часто выходил на веранду, чтобы ответить на звонок.

Я уже не обманывала себя насчет его верности или нашего счастливого будущего. Я смотрелась в зеркало и видела изможденную женщину весом менее пятидесяти килограммов. Ослабевшую после года изнурительного лечения, хирургических вмешательств и отравления ядом, которым убивали раковые клетки. Внешне я напоминала узника концлагеря.

У меня не было ни сил, ни денег, чтобы уйти от Чарльза и жить с детьми отдельно. Я просто не знала, как выбраться из ситуации, в которой оказалась.

Глава 18

Однажды в супермаркете я столкнулась с Анной, которая несколько лет назад была няней Элли. Мы решили попить кофе в ближайшем кафе, и, едва она спросила о моих делах, я не выдержала и рассказала об интрижке Чарльза с Мариссой.

— А что тебя так сильно удивляет? — спросила Анна. — Он и раньше тебе изменял.

— У тебя есть основания, чтобы это утверждать? — задала я вопрос, хотя не была уверена в своем желании услышать ответ.

— Чарльз в течение многих лет изменял тебе со своей пациенткой Фэйт.

— Ты уверена в этом?

— Бог ты мой, зачем мне выдумывать? Когда тебя не было, они часами болтали на веранде. Я не раз слышала, как Фэйт спрашивает Чарльза, когда, в конце концов, он тебя бросит. Помню, я пришла домой и рассказала все Джону, а он такой: «Занимайся ребенком, остальное тебя не касается». Я с этим согласилась, а теперь думаю, надо было сразу тебе рассказать.

Я начала вспоминать все, что связано с Фэйт. Чарльз начал работать с ней, когда у нас дома появилась Элли. Это было счастливое время, мы наконец стали родителями. Фэйт регулярно присылала Чарльзу написанные от руки письма. Однажды я случайно глазами выхватила пару строк открытого письма и поняла, что послание носит интимный характер. Пользуясь тем, что мужа не было дома, я села и прочитала текст полностью. Фэйт писала:

«Мне нравится сосать твой член. Я мечтаю об этом каждый день и с нетерпением жду, когда вновь буду сосать его, а потом ты кончишь мне в рот и станешь частью меня».

В тот момент мне даже в голову не пришло заподозрить Чарльза в измене. Когда вечером он вернулся домой, я спокойно призналась:

— Послушай, я случайно прочла несколько строк из письма Фэйт, которое ты оставил на столе. Тебе не кажется, что она слишком далеко зашла в своих сексуальных фантазиях?

— У нее серьезный психопатический перенос, согласна? — ответил он, доставая что-то из холодильника. — Мне предстоит еще много работы с Фэйт.

Однажды, перед тем как она должна была прийти к Чарльзу на консультацию, он сказал мне:

— Ди, Фэйт очень ревнива и расстраивается, когда видит тебя. Не могла бы ты с Элли сходить в гости к нашим соседям? Понимаю, что это неудобно, и обещаю скорректировать расписание.

— Боже мой, какой слепой я была все это время, — сказала я Анне.

Часть 3

Август 1999 — сентябрь 2000

Глава 19

В июле мы переехали с Сент-Джонс-Лейн в съемный дом. Даже после того, как мы распаковали и разложили вещи, он казался чужим и совершенно неуютным. Дети грустили, и, видимо, чтобы подбодрить их, Чарльз предложил поехать в кемпинг на Кейп-Код[21]. Неподалеку от тех мест проходила конференция, которую муж планировал посетить. Несмотря на то что я была измотана физически, идея провести время всей семьей казалась мне отличной.

Утром перед самым отъездом мы сцепились. Я застукала Чарльза на веранде, отправляющего СМС, при этом на его лице была самодовольная ухмылка.

— Боишься, что Марисса заскучает без тебя на выходных? — подколола я.

— Да, надо было взять ее, а не вас, — не остался без ответа Чарльз, и меня задело, что на чашу весов напротив любовницы он положил не только меня, но и детей.

В течение некоторого времени мы ехали на машине, не проронив ни слова. Именно тогда я поняла, что что-то уже безвозвратно потеряно. Когда по радио заиграла песня What Kind of Fool[22] в исполнении Барбры Стрейзанд, я подумала о том, что сложно точнее описать ситуацию, в которой я оказалась.

Спустя несколько утомительных часов в дороге мы прибыли в кемпинг. Там нас встретил холодный моросящий дождь, но местность показалась мне приятной. Мы поставили палатку, от которой дети пришли в восторг. Ночь провели прекрасно, а наутро проснулись от вони. Оказалось, нашу палатку пометил скунс. Вспоминая то время, мне кажется, эта вонь стала своеобразным предвестником всего, что мне пришлось пережить.

Каждое утро Чарльз уезжал на свою конференцию, а мы с детьми завтракали, гуляли и катались на велосипедах. Потом шли купаться. Чарльз был немногословным и легко выходил из себя.

— Папа, мы сегодня пойдем на рыбалку. Ты нам подготовишь удочки, которые мама купила? — однажды утром Сэм спросил Чарльза, который лежал в спальнике.

— На рыбалку? Ты хочешь на рыбалку? — пробурчал муж из спальника и снова заснул.

— Элли, я соберу удочки. Покатайтесь с Сэмми на великах. Затем мы позавтракаем и пойдем удить рыбу, — сказала я, правильно подозревая, что по поводу рыбалки у Чарльза будут серьезные возражения. Тогда я еще и не догадывалась, насколько серьезные.

Дети умылись, оделись и уехали кататься на велосипедах. Я достала две удочки, которые купила в магазине BJ’s за 10 долларов штука и начала прикреплять леску, крючки и грузила.

Неожиданно из-за моей спины раздался педантично строгий голос Чарльза.

— Знаешь, Диана, ты всегда делаешь то, что тебе вздумается, и обо мне совершенно не думаешь. По крайней мере, могла бы меня спросить, хочу ли я идти на рыбалку. Ты же знаешь, что я ненавижу рыбачить. Это просто пустая трата денег. У нас нет лишних средств, а ты купила две удочки.

Я тогда подумала: «Он вытащил меня жить на природе через несколько дней после окончания курса годового лечения от рака и говорит, что я о нем совсем не думаю! Как же я влипла с тем, что согласилась на эту поездку!»

Правда, вслух Чарльзу этого не сказала.

Пару раз я просыпалась среди ночи и понимала, что его в палатке нет. Он сидел в машине со включенным мотором и говорил по мобильному телефону. Позже оказалось, что муж наговорил на 250 долларов. И этот человек жаловался на то, что я потратила двадцатку на удочки для детей!

За несколько суток до возвращения двигатель нашего автомобиля начал работать с каким-то неприятным и сильным стуком. В предпоследний день пребывания в кемпинге Чарльз, как обычно, уехал на машине на свою конференцию, а вернулся на взятом в аренду авто. Наш внедорожник умер. Поломка была серьезной, и до нашего отъезда ее не успевали устранить. Мы решили, что в следующие выходные Чарльз прилетит в Кейп-Код и вернется домой на машине.

— Я могла бы слетать с тобой, если билет не слишком дорогой, — предложила я, думая о том, что было бы неплохо провести некоторое время в компании мужа без детей.

— Ну об этом не может быть и речи! — воскликнул Чарльз. Он не изменил своего мнения, даже когда папа предложил посидеть в мое отсутствие с детьми и оплатить авиабилет.

* * *

После Дня труда дети снова пошли в школу, а я по прошествии долгого времени вышла на работу. Моя машина была в ремонте, и Чарльз любезно согласился меня подвезти. Несмотря на его немногословность, я щебетала как птичка, радуясь возвращению к нормальной жизни. Пожалуй, в тот момент я даже допускала, что мы с мужем преодолеем черную полосу в личных отношениях и сможем сохранить брак.

Когда мы заехали на парковку, я заметила женщину возле офиса. Средних лет и телосложения, с темными крашеными волосами ниже плеч. Было заметно, что она давно не освежала цвет, так как некоторые пряди то ли смылись, то ли выгорели до красноватого оттенка. В то время я обращала внимание на волосы людей, так как мои собственные представляли собой мягкую и короткую щетинку.

Дама сидела на скамейке, а в руках держала конверт. Увидев машину Чарльза, она подскочила, чтобы ринуться навстречу, но, видимо, заметила меня и замешкалась. Сцена заняла несколько секунд, но я успела разглядеть и смятение, и взволнованность. Женщине просто надо было пойти к своей машине, но было уже поздно: слишком долго она плясала на одном месте. Поэтому она просто развернулась и, обогнув здание офиса, скрылась за углом.

Я посмотрела на Чарльза. Он, конечно, лицезрел сцену от начала до конца.

Когда мы вышли из машины, я спросила:

— Пообедаем сегодня вместе?

— Нет, у меня встреча в центре с часу до трех.

Ну естественно, кто бы сомневался. Ровно в час тридцать я зашла в пустой кабинет Чарльза. Осмотрела стол, потом ящики. Подошла к книжным полкам и заметила легкий налет пыли везде, кроме левого участка на уровне глаз. Словно книгу, стоящую слева, недавно доставали, а потом ставили на место. Я открыла ее и нашла то, что искала. Конверт с письмом, похожий на тот, что держала утренняя гостья.

Письмо было написано местами выразительным и красивым языком, а местами на ужасно скверном и корявом английском. Судя по всему, автор пыталась создать высокоинтеллектуальный шедевр, которого, по ее мнению, были достойны умственные способности адресата послания. Вот что она писала:

«Мой дорогой Чарльз,

Зависший где-то в воздухе, не высказанный губами, которые, признаюсь, все больше и больше жаждут произнести эти слова, находится импульс или, возможно, ощущение того, что планируемый с тобой уик-энд в Кейп-Коде не в моих, а также и не в твоих интересах. Я просто постеснялась высказать эти опасения тебе при личной встрече…

Когда наши отношения сошли с намеченного для них пути, я потеряла своего безопасного свидетеля…

Я и другие внутри меня страдают душой и телом, потому что не в силах смотреть и выносить нашу общую боль…

Мне кажется, что ты не работаешь активно над своими отношениями с Ди, потому что боишься, что в результате ваших совместных усилий вы можете слиться в страстном союзе, что поставит меня в психологически опасную ситуацию…

Если наша карма — соединиться душой и телом в этой или другой вселенной, пусть будет так…

С пожеланиями любви,

Виктория»

Что ж, Виктория. До тебя были Фэйт, Марисса и, возможно, кто-то еще. Все вы с трудом дружите с головой, что неудивительно, потому что Чарльз, похоже, совсем отрекся от профессиональной этики.

Решительным шагом я зашла в секретарский закуток, включила ксерокс и сделала десять копий.

Глава 20

— Ди, не знаю, помнишь ли ты, но через пару недель у нас юбилей. Я уже договорился с Камиллой, она сможет приглядеть за детьми. Давай уедем куда-нибудь вдвоем, как думаешь? Выбери место, и я забронирую номер.

Я смотрела на Чарльза в полном недоумении, не в силах придумать ответ. Он вышел из комнаты, но через пару минут вернулся, держа в руках сложенный пополам листок бумаги.

— Я сегодня кое-что написал и хочу тебе показать. От всей души и всего сердца.

«До встречи с тобой я не умел искренне говорить со своей женщиной и не знал, что можно так смеяться вместе, как смеялись мы с тобой.

Ты помогла мне найти выход из культа собственного «Я» без того, чтобы подталкивать меня или понукать.

До тебя мое желание иметь детей было чисто гипотетическим.

Ты перенесла столько боли для того, чтобы у нас появились дети.

Ты посвятила свою жизнь нашим детям и каждый день даришь им свою безраздельную любовь.

Ты создала дом, в котором живут уют и любовь.

Ты помогла мне стать настоящим профессионалом своего дела.

Твоя борьба за жизнь и здоровье поражает и вдохновляет.

За это, а также за многое другое я тебе бесконечно благодарен.

Навеки твой,

Чарльз»

Он написал много слов, но все они казались пустыми и неискренними. И не шли от чистого сердца. После всего, что муж наговорил и сделал (а также не сделал), я совершенно не понимала, к чему это письмо и это предложение отметить юбилей романтической поездкой.

Может, встреча с его новой пассией у офиса показала Чарльзу, что он зашел слишком далеко? Или она сама это поняла? Может, тогда, за ланчем, они решили расстаться и теперь Чарльз пытается восстановить наши отношения, которые топтал последние пару лет?

После ужина я действительно занялась поиском идеального места для юбилея, гадая, к чему это может привести нас. В результате остались два варианта, и я решила посоветоваться с Чарльзом. Я нашла его в гостиной в верхней одежде, муж собирался вывести на прогулку нашего лабрадора Кнайдла. Я сказала:

— О, подожди минутку, я только наброшу куртку и выйду с тобой. Обсудим варианты.

Он помолчал и потом ответил, что хотел бы пройтись один, улыбнулся, положил в карман мобильный телефон, взял поводок и вышел.

— Проклятье! — закричала я, как только за ним закрылась дверь. — Какой же ты садист! Я от всего этого с ума сойду!

На следующее утро Чарльз сел на кровати со мной рядом. Я только проснулась.

— Ди, — сказал он, — мы говорили о том, чтобы немного подождать с операцией по реконструкции груди, потому что ты не работаешь и не имеешь дохода. Я вот что подумал: давай ты сделаешь операцию сейчас. Даже если это выльется в новые долги, мне кажется, так будет правильно.

И снова я решила, что муж определенно хочет восстановить наши отношения, а вчерашняя прогулка в одиночестве, видимо, была нужна, чтобы окончательно попрощаться с Викторией.

Я забронировала номер на четыре ночи в гостинице на винодельческой ферме Martha’s Vineyard. Прошло много лет с тех пор, как мы были там в последний раз.

Пару дней я витала в облаках, представляя, как здорово будет провести время с Чарльзом. Сейчас мне даже страшно вспоминать, как легко я была готова простить мужу все. Однако голос интуиции шептал мне: «Проверь его почту. Проверь сообщения на телефоне. Это слишком хорошо и странно, чтобы быть правдой».

Последние два письма в почте мужа расставили все по местам. Виктория писала:

«Чарльз. Ты знаешь, как трудно мне было существовать это время на правах любовницы и знать, что я разрушаю семью. Я должна быть уверена, что ты хотя бы попытался наладить свои отношения с Ди… Я должна быть в этом уверена, чтобы потом безраздельно тебе отдаться.

Вик»

Боже, какое благородство. Просто мечта, а не соперница.

В папке с отправленными письмами я прочла ответ:

«Я люблю тебя, Вик. Ты знаешь, что я готов на все ради того, чтобы быть с тобой. Я стараюсь исправить отношения с Ди, но делаю это из-за любви к тебе.

Крепись».

Глава 21

Приближался день нашей годовщины, а я так и не отменила бронь в гостинице. Я боялась завести разговор с Чарльзом о Виктории, потому что сама не понимала, к чему это приведет и как я к этому отнесусь.

Однако мой любимый муж сделал всю работу за меня. Однажды он просто выпрыгнул из-за угла, когда я поднималась в спальню, затащил меня в ванную, закрыл дверь и буквально зашипел:

— Какого черта ты залезала в мою почту? Какого черта ты там вынюхивала? Неужели ты не можешь не совать свой нос куда не надо?

Я настолько опешила, настолько растерялась, что даже была готова извиниться перед Чарльзом, однако взяла себя в руки.

— Может быть, нам лучше поговорить о Виктории?

— Какая же ты идиотка! — Чарльз со злости ударил по полке, и несколько баночек с кремами и масками с шумом упали в раковину. — А я еще хотел потратить на поездку с тобой последние деньги! Ты ничего не ценишь, тебе ничего не нужно. Я изо всех сил старался спасти наш брак, но ты, как всегда, все портишь. Отмени бронь!

Он вышел, а я опустилась на пол, чувствуя дрожь в руках и ногах. Как так получается? Муж мне изменяет, довел нас до банкротства, не помогал мне во время лечения, мало уделяет внимания детям. Но всегда поворачивает все так, как будто это я виновата. Залезла в личные вещи. Потратила слишком много. Испортила годовщину…

Мои мысли прервал звук шагов. Сын стоял в двух метрах от меня:

— Ты плачешь, мам? — Сэм внимательно смотрел на меня огромными карими глазами. Его волосы были кудрявыми, а линия рта абсолютно такой же, как у его отца.

— Нет, Сэмми, я просто задумалась.

— Ты иногда плачешь, когда папа на тебя кричит.

— У нас всех был сложный период, родной. Сначала я заболела, потом мы переехали из нашего любимого дома, и теперь вы с Элли ходите в разные школы. Всем было непросто, в том числе и папе. Я очень расстраиваюсь, когда он на меня кричит, но сейчас я в порядке. Когда я думаю о вас с Элли, то чувствую себя самым счастливым человеком на свете.

Сын подошел и обнял меня.

— Знаешь, когда папа умрет, я не буду устраивать ему похороны. Я просто вырою яму и брошу в нее его труп. Даже забрасывать землей не стану.

— Хм. Видимо, ты сильно на папу разозлился.

Я могла бы сказать Сэму, что, несмотря на свое поведение, папа его очень любит, но не стала. У меня было много личных причин злиться на Чарльза, но боль моих детей — вот чего я не смогла бы простить ему никогда. Особенно переживала Элли, которая, казалось, чувствовала себя совсем потерянной. Переход в новую школу прошел у нее гораздо более болезненно, чем у Сэма. Дочь стала молчаливой, не хотела общаться с подругами из своей старой школы, а новых не заводила.

Я помню нашу жизнь до рождения Сэма. Когда Элли было два года, каждое утро она помогала папе варить кофе. Малышка спускалась на кухню, доставала из шкафа банку с кофейными зернами и приносила ее к столу. Чарльз поднимал Элли, ставил ее на скамейку и давал мерную ложечку, которой та зачерпывала из банки зерна и пересыпала в кофемолку. Потом дочка ее включала и держала палец на кнопке до тех пор, пока зерна не смалывались.

Ей очень нравилось помогать папе варить кофе.

Наш дом был наполнен счастьем, но Чарльзу, очевидно, этого было мало. Уже тогда у него был роман на стороне, и муж обсуждал с любовницей свой возможный уход.

Утром я нашла на подушке записку, в которой Чарльз просил развод.

Глава 22

— Чарльз, в следующую субботу я должна пойти к врачу в Вашингтоне и потом собираюсь сходить с подругой на ланч, поэтому мне хотелось бы, чтобы ты весь день был с детьми, — сказала я как-то утром до того, как он ушел на работу.

Его ответ меня удивил.

— Конечно, без проблем. Я с удовольствием готов проводить больше времени с детьми.

После этого я подтвердила все планы и договоренности на субботу.

Посетив врача, я встретилась со своей старой подругой Донной. Около четырех часов дня я выехала на трассу I-95. Из-за пробки машины ползли как черепахи. При свободной дороге я была бы дома в течение часа. Было непонятно, когда я доеду, поэтому я позвонила на наш домашний номер, и Элли ответила после первого гудка.

— Ты где, мама? Когда будешь дома? — завизжала она в трубку. На заднем плане раздавались вопли Сэмми.

— Успокойся. Что у вас там происходит? Где папа? — произнесла я спокойным тоном, оглядываясь на стоящие рядом автомобили.

— Он уже давно уехал в офис и сказал, чтобы мы ему звонили, если возникнут проблемы. Сэмми меня не слушается, а папин телефон постоянно занят. Я ему уже час без перерыва набираю. Мама, когда ты вернешься?

— Я уже еду, но застряла в пробке и доберусь, скорее всего, не раньше, чем через час. Я позвоню папе. Передай трубку брату.

— Мама, я не виноват, — тараторил Сэмми. — Элли сломала пульт от телевизора, ну я ее стукнул, а она…

— Сэмми, кто бы ни был виноват, немедленно прекратите спор, — перебила его я. — Иди в свою комнату, собирай Lego, почитай книжку. Пора успокоиться. Не спорь с Элли. Ты меня понял?

— Да. Хорошо, мам. Я тебя люблю.

— И я тебя люблю, дорогой.

Я набирала Чарльза все время, пока стояла в пробке, но номер был занят. С каждой попыткой градус моего гнева повышался, и я опасалась, что просто убью своего мужа, когда увижу. Наконец, движение на дороге стало активнее, и я решила не отвлекаться на телефон и сосредоточиться на том, чтобы побыстрее вернуться домой.

Через сорок пять минут я подъехала к дому. Машины Чарльза до сих пор не было.

— Привет, мам. Наконец-то ты вернулась, — Элли опустила книгу, которую читала, и со второго этажа, услышав, что я уже дома, сбежал Сэмми.

— А папа так и не вернулся?

— Он перезвонил, и мы сказали, что у нас все под контролем. Тогда папа сообщил, что останется в офисе, но будет использовать рабочий телефон, так что мобильный будет доступен, — Элли как-то зло усмехнулась, и я поняла, что, возможно, она уже догадалась о похождениях Чарльза.

— Вот что, давайте-ка одевайтесь и съездим куда-нибудь поужинать, — предложила я, понимая, что мне нужно время остыть, а в текущем состоянии я совсем не хочу видеть мужа.

— Ура! Как насчет суши? — спросила Элли.

— Пицца, пицца, пицца! — кричал Сэмми, взбегая по лестнице на второй этаж.

— Решим по пути. Давайте побыстрее, я умираю с голода!

Когда через пятнадцать минут мы выезжали за пределы территории нашего коттеджного поселка, я увидела приближающуюся машину Чарльза, но не стала останавливаться.

— Ой, кажется, вон там наш папа! — крикнул Сэмми.

— Сомневаюсь, — заметила Элли и переглянулась со мной. Похоже, я приобрела преданную союзницу в ее лице.

Мы сошлись на том, что поедим в новом японском ресторане с вращающимся суши-баром. В тот вечер у них была акция на десерты, и мы почти задаром полакомились превосходным мороженым.

Через пару часов в отличном настроении мы вернулись домой. Чарльз встретил нас вымученной улыбкой и с обычным для него желанием все контролировать и всем управлять. Муж обнял детей и сказал, чтобы они готовились ложиться спать. Я не была уверена в том, что дети знают все многообразие его плохих настроений, но по тону голоса поняла, что ничего хорошего ждать не стоит.

— Ты почитаешь мне перед сном книжку? — спросил Сэмми.

— Конечно, почитаю. А потом подойду к тебе, Элли, и мы поговорим, — с самодовольным и хитрым выражением лица произнес Чарльз. Сэм взбежал вверх по лестнице.

Элли украдкой взглянула на меня и закатила глаза.

— Хорошо, папа.

Когда она поднялась в свою комнату, Чарльз повернулся ко мне:

— А что, дождаться меня и поужинать вместе ты не могла? Ты вообще хоть иногда учитываешь чьи-либо интересы, кроме собственных?

Тон его голоса был подчеркнуто спокойным и уравновешенным. Он явно планировал довести меня до истерики.

— Как тебе не стыдно, Чарльз. Это ты нарушил слово, оставил детей одних дома, а потом еще два часа не отвечал на их звонки! С ними могло случиться что угодно, пока ты ворковал со своей новой шлюхой.

— Не смей так ее называть! Никогда не смей оскорблять Викторию, ты ногтя ее не стоишь! — Чарльз побежал в нашу спальню, хлопнул дверью, а потом я услышала глухой удар в дверь и вопль: «Вот так бы я тебя в лицо ударил, гребаная сука! Ты за это еще заплатишь!»

Я зашла к детям и, к большому облегчению, обнаружила, что Сэмми спит, а Элли в наушниках слушает музыку (хотя, возможно, она все слышала). Ночь я провела в гостиной на кресле.

На следующий день Чарльз переехал в подвал, а я начала искать адвоката.

Глава 23

Я не очень хорошо представляла себе, какие качества должны быть у адвоката, но, как только познакомилась с Кальвином, сразу поняла, что мы сработаемся. Он более двух часов слушал мою историю, не взял денег за первую консультацию и отказался от аванса. А еще сказал, что считает поведение Чарльза просто возмутительным.

— Диана, должен сказать, что, если он потеряет лицензию, это не будет ни в ваших интересах, ни в интересах ваших детей, так что действовать нам надо очень осторожно, — заявил адвокат и перечислил список документов, которые я должна буду ему подвезти в ближайшие дни. Я ушла от Кальвина с чувством, что у меня есть человек, который будет меня поддерживать и бороться за мои права.

Я начала планировать свою жизнь дальше. В декабре сделаю операцию по реконструкции груди. В январе восстановлюсь, а в феврале начну работать.

Моя подруга трудилась в социальной службе и отвечала за частично субсидируемую государством, хорошо организованную врачебную практику, где велась групповая психотерапия. Пэм сказала, что работавший с группой психолог увольняется, и предложила мне вакансию. Я решила принять предложение. Таким образом, я смогу найти частных клиентов, а государство оплатит расходы по рекламе для продвижения услуг и аренду помещения. Мне предложили вполне честный процент от доходов. Чарльз поддержал мое решение.

Я неоднократно укоряла себя за то, что делюсь с ним информацией, о которой было бы лучше не распространяться.

Однако муж за все эти годы стал как бы частью меня, и я настолько привыкла обсуждать с ним все свои планы, что продолжала так поступать, несмотря на то что это было не в моих собственных интересах.

Настроение было по-прежнему ужасным. В то время я часто попадала в мелкие ДТП. По крайней мере, четыре раза билась бампером и много раз оказывалась в опасных ситуациях на дорогах. После каждого из этих случаев я чувствовала себя дезориентированной и сбитой с толку. Более того, я то и дело спотыкалась и падала. А еще я жутко боялась, что из-за стресса вернется рак.

Чарльз, по всей видимости, поставил себе цель регулярно доводить меня до истерики. Однажды он позвонил из офиса и, судя по тону, едва сдерживал гнев.

— Я только что проверил баланс на моем счете и обнаружил овердрафт в 500 долларов. Деньги были сняты через банкомат. Я не знаю, успела ли ты их потратить, но надеюсь, что ты исправишь ситуацию, которую создала.

— Чарльз, я понятия не имею, о чем ты говоришь. Я точно так не делала, и, если хочешь, после работы заеду в банк, чтобы выяснить, не ошибка ли это.

В банке приятная менеджер средних лет выслушала меня и обещала со всем разобраться. Я оставила ей номер мобильного и попросила связаться со мной напрямую. И женщина действительно перезвонила мне на следующее утро.

— Доктор Померанц, это миссис Дэли из Bank of America. Я уточнила по поводу интересующей вас транзакции, и мне очень жаль, но должна вам сообщить, что вывод средств был сделан не через банкомат, а через сотрудников банка в прошлую пятницу в 12.47. Я сообщаю вам точное время, так как оно зафиксировано на видеозаписи. Ваш муж доктор Мандел пришел в отделение и снял все деньги со счета, в результате чего и возник овердрафт. Простите, что вынуждена говорить вам такие вещи, но это чистая правда. Мне никогда раньше не приходилось извещать клиентов о подобных инцидентах.

Я положила трубку и немедленно перезвонила своему адвокату.

— Подъезжайте ко мне в офис, — ответил он, когда я все ему рассказала. — Я сам позвоню вашему мужу, чтобы услышать его объяснения.

Когда я приехала в адвокатскую контору, Кальвин ждал меня у стойки администратора, а потом проводил в переговорную.

— Ваш муж сказал, что был в банке на прошлой неделе и, очевидно, об этом позабыл. Мол, он просто ошибся. Мне пришлось оборвать Чарльза, когда он начал разглагольствовать о том, как вы постоянно извращаете его слова и как бы ему хотелось, чтобы я узнал о вас всю правду.

— Диана, есть одна проблема, — продолжал мой адвокат. — То есть для меня нет никакой проблемы, но для вас может быть. Когда я разговаривал с вашим мужем, он упомянул имя своей «подруги» Виктории Морган. Вы до этого упоминали имя Виктория, но только после разговора с Чарльзом я понял, что несколько лет назад представлял эту женщину во время процесса, который она вела против другого человека. Дело еще не закрыто, но я не считаю, что у меня возникнет конфликт интересов, если я буду вас защищать. Я не знаю, сможете ли вы мне доверять, зная, что у меня есть деловые отношения с Викторией. Ваш муж был связан с разными женщинами, и то, что я с одной из них работаю, может усложнить вам жизнь. Я хочу, чтобы вы об этом подумали. Если вы продолжите со мной работать, я приложу все силы для того, чтобы вы выиграли. Если вы решите со мной не работать, я помогу вам найти подходящего адвоката. А еще прошу вас перестать делиться какой-либо информацией с Чарльзом. Помните, что он вам не друг. Супруг вами манипулирует.

Своим сообщением о том, что эта сука проникла во все уголки моей жизни, Кальвин меня просто ошарашил. Я была готова ее задушить.

— Я думаю, что смогу это пережить, но все-таки возьму тайм-аут для того, чтобы подумать, — ответила я и поехала забирать детей. За рулем я отправила Кальвину сообщение, в котором написала, что остаюсь с ним. У меня было столько проблем, что на поиск нового адвоката не оставалось никаких сил: ни физических, ни душевных.

Глава 24

Спустя месяц я нашла личный дневник Чарльза и начала читать с конца, с последних страниц двадцати. Мой супруг писал, что бывший муж Виктории, с которым та жила раздельно, хорошо ее обеспечивал и Чарльз был не прочь воспользоваться этими деньгами:

«Не хотелось бы упускать такую возможность. Если я снова сойдусь с Ди, все, Виктория будет давать мне только в долг».

Я читала дневник всякий раз, когда появлялась возможность, и боялась, что Чарльз перепрячет его. Хотя подруги, с которыми я поделилась этой историей, считали, что он специально оставляет свои записи на видном месте, для меня. Я решила до суда сделать копии страниц, чтобы иметь доказательства его гнусных намерений и лжи.

Карьера Чарльза не только застопорилась, но и катилась вниз. Он часто отменял записи и заставлял людей ждать в коридоре, пока сам болтал по телефону (с Викторией, скорее всего). Был груб, невнимателен, отвлекался. С каждым кварталом у него становилось все меньше пациентов.

Раньше мы часто звали друзей в гости или ходили к ним сами, но эта традиция сошла на нет. Все чаще знакомые говорили мне: «Мы приходили в ваш дом на ужин и уже к концу вечера начинали чувствовать себя сильно неловко от того, как Чарльз вел себя с тобой». Или: «Мы не могли понять, как такая сильная и умная женщина, как ты, позволяла так с собой обращаться».

Однажды ко мне на консультацию по поводу своего шестилетнего ребенка пришла супружеская пара. И, хотя они оба были обеспокоены поведением сына, я сразу заметила, с каким пренебрежением и презрением муж вел себя по отношению к собственной жене. При этом супруга говорила, шутила, прикасалась к его руке, как будто не замечая, что она мужу просто неприятна. Тогда я подумала: «Да это же мы с Чарльзом!» Потом я представила себе: их маленький мальчик видит, как отец постоянно унижает мать, а она спокойно это сносит. Точно так же, как мои дети видят каждый день поведение Чарльза.

Несмотря на то что я долгие годы хотела сохранить семью отчасти для того, чтобы у детей было два родителя, в душе я понимала: мы прошли точку невозврата.

* * *

— Слушай, Ди, — сказал Чарльз однажды вечером. — Ты что-то в последние годы не очень активно участвуешь в пополнении семейного бюджета. С тех пор как ты сделала пересадку стволовых клеток, по дому и с детьми помогает Камилла. Чего ты ждешь? Тебе надо начинать зарабатывать деньги. Я хочу, чтобы ты вносила свою лепту в оплату счетов.

А еще я хочу, чтобы ты подумала о том, чтобы приобрести собственную медицинскую страховку.

Я ждала чего-то подобного, поэтому просто спокойно ответила:

— Отправь счета моему адвокату, — и ушла в другую комнату.

Через пару дней я получила сообщение от секретаря доктора Киалц с просьбой перезвонить. Я думала, мы будем говорить о предстоящей вскоре операции.

— День добрый, Кениша, это доктор Померанц. Вы просили вам перезвонить.

— О, Диана, здравствуйте. Доктор Киалц просила связаться с вами и сообщить, что третьего декабря ничего не получится. Оказывается, у нее в этот день записаны другие пациенты и она не может их перенести. Доктор хочет провести операцию в середине января и до конца дня или завтра позвонит вам, чтобы назначить точную дату. Она просила передать свои извинения.

Я была настолько ошарашена, что дар речи вернулся ко мне только через несколько секунд.

— Хорошо. Буду ждать звонка. Спасибо, — наконец выдавила из себя я. И почувствовала, что оцепенела. Сначала Чарльз сказал мне про страховку, теперь вот перенос операции на следующий год. Неужели это его рук дело?

Я долго сидела, словно в ступоре, из которого меня вывел телефонный звонок.

— Привет, Ди, это Пэм. Хотела узнать, сможешь ли ты подъехать, чтобы познакомиться с остальными членами группы? Ты уже знакома с Фрэнком и Марией, но там есть еще и другие. Мы в пятницу встречаемся на ланче. Присоединишься?

— Я думаю, что смогу, да, обязательно подъеду. Послушай, мне надо с тобой поговорить. Не знаю, как поступить. И очень рада, что ты позвонила.

С Пэм я познакомилась год назад через общего друга. Нас представили, потому что нам обеим поставили одинаковый диагноз с разрывом практически в несколько дней. Весь курс лечения мы прошли вместе и все время поддерживали друг друга. Впрочем, и кроме этого у нас с ней было много общего. Мы обе были врачами, лечились от бесплодия, и наши дети учились в одной школе. Пэм была замужем за терапевтом, но вот тут-то общее между нами заканчивалось. Ее муж был человеком, на которого можно было положиться. Он работал в больнице, в которой я проходила терапию, и знал всех моих лечащих врачей.

Рыдая, вся на нервах, я сказала:

— Пэм, доктор Киалц перенесла день операции с третьего декабря на январь. Чарльз недоволен тем, что я собираюсь ее делать, и хочет, чтобы я купила свою собственную медицинскую страховку. Я боюсь, что в январе у меня ее просто не будет. Я не знаю, как быть.

— Как только Шелби придет домой, я с ним поговорю, и мы подумаем, чем можем тебе помочь. Отпусти пока эту ситуацию. Я скоро тебе перезвоню.

Я поблагодарила и повесила трубку. Как только Чарльз вечером вернулся с работы, я рассказала ему о разговоре с секретарем доктора Киалц, но про Пэм не упомянула.

— Ты знаешь, что мы не в состоянии позволить себе твою операцию. Я даже не понимаю, как ты можешь думать о ней всерьез. Это высшая степень эгоизма. В твоем стиле… — Чарльз говорил бы так еще долго, но я его прервала.

— Ну тогда нам нечего обсуждать, — сказала я и ушла в спальню.

Он меня догнал и сел на краю кровати.

— Ди, мне кажется, в текущей финансовой ситуации нам нет смысла торопиться разъезжаться. Что скажешь?

Он хотел знать, что я думала по этому поводу? «Нет, ну конечно, ты приходишь и уходишь, когда тебе вздумается. Поддерживаешь интимные отношения с пациенткой, а я здесь готовлю, стираю и занимаюсь детьми».

— Не думаю, что меня устроит такая ситуация, Чарльз, — ответила я бесстрастным тоном.

— Что ж, может, у нас получится как-нибудь договориться, — сказал он и вышел.

Пока мы с детьми готовились ко сну, Чарльз впервые за долгий период пришел ночевать в спальню. А я легла в гостиной.

На следующий вечер все повторилось. Увидев, что я ухожу вниз с подушкой и одеялом, муж меня окликнул:

— Ди, я знаю, что раньше всегда выступал против семейного психолога, но сейчас я готов попробовать. Может, нам записаться на консультацию, прежде чем мы предпримем дальнейшие шаги?

Мускул на его щеке задергался.

— У тебя сто пятниц на неделе, Чарльз. То ты подаешь на развод, теперь вот решил спасать брак. Я не знаю, что тебе сказать. Ты меня вконец запутал.

В ту ночь я долго лежала без сна, пытаясь понять, что задумал мой пока еще муж.

«Нет, мириться нельзя. Нельзя прощать и откладывать развод. Что бы он ни планировал, мне надо поскорее выходить из этих отношений».

Я знаю, что была права в своем намерении, но мне чертовски не хотелось становиться матерью-одиночкой.

На следующее утро я получила сообщение от Пэм. Шелби попросил доктора Киалц найти время для операции до конца этого года. И та пообещала. Слезы благодарности полились по моим щекам. Каким бы жестоким манипулятором ни был мой супруг, вокруг всегда находились люди, готовые помочь и поддержать.

Глава 25

Однажды в воскресенье, в начале ноября 1999 года, я сидела на веранде с чашкой чая. От массы желтых и красных опавших листьев солнечный свет казался ярче. Мне предстоял хороший и спокойный день. Чарльз сказал, что хочет больше времени проводить с детьми, и увез их на целый день. Предполагалось, что они устроят мини-турпоход, а потом перекусят в кафе. У меня уже давно не было так много свободного времени, и я размышляла, не сделать ли мне маникюр. Я больше года не была в салоне. А может, сходить на массаж? Я предвкушала, что сегодня себя чем-нибудь порадую.

Я вошла в дом, спокойно и расслабленно позавтракала, почитала газету (чего я никогда не делала), приняла душ, оделась и начала планировать свой день. В одиннадцать часов, когда я только собиралась позвонить в маникюрный салон, входная дверь открылась, вбежали дети, а потом вошел Чарльз. Элли взяла журнал, банан и плюхнулась в кресло. Сэм прыгнул мне на колени. Чарльз ушел в подвал.

— Так быстро вернулись? — спросила я.

— Да, турпоход был скучным.

— Ну вы хотя бы перекусили в кафе?

— Не-е, папа сказал, что ему надо работать. Все как всегда, — Сэм вздохнул, спрыгнул с колен и пошел в гостиную смотреть мультики.

Мы остались с Элли вдвоем, и она посмотрела на меня как взрослый человек, который все понимает.

— Мам, папа всегда нас так подставляет. Говорит, что проведет с нами целый день, а на самом деле проводит от силы пару часов и уезжает в офис, или куда там он еще уезжает. Поэтому Сэм обиделся. И мне не нравится, когда папа делает ему больно.

— А тебе он тоже делает больно?

— Я старше, а Сэм — мой младший брат, ему сложнее с этим справиться.

— Очень хорошо, что ты переживаешь за брата. Не волнуйся, я о вас позабочусь. Мы придумаем что-нибудь интересное.

Я вышла на крыльцо, и на моих глазах навернулись слезы. Каждый раз я давала себе слово не реагировать на подлости Чарльза, но, когда он обижал детей, сдержать эмоции было просто невозможно.

Я позвонила Каре, женщине, чьи сын и дочь дружили с моими. Ее дети тоже скучали дома, и я предложила заехать за ними и всех четверых отвезти на ярмарку.

Через час мы были уже в пути. В воздухе чувствовалась осенняя прохлада. Девочки помогли провести мальчиков по лабиринту, потом мы долго катались на телеге с сеном, а также делали и ели глазированные яблоки. К счастью, в тот день все прошло гладко, без каких-либо инцидентов, синяков или драк. Мы купили пару мешков яблок, несколько тыкв и кувшинов свежего сидра. Солнце уже садилось, и мы выдвинулись домой. На середине пути я поняла, что мотор барахлит, а стоило мне свернуть к обочине, как он и вовсе заглох. Микроавтобус никак не хотел заводиться. Температура на улице падала. В салоне сидели четверо голодных и усталых детей, и батарейка моего мобильного практически умерла.

Я не хотела звонить Чарльзу, но выбора не было. Наша автомобильная страховка не включала услуги эвакуатора. Раньше мы всегда за нее платили, но с недавних пор муж перестал это делать. И вечером в воскресенье мне надо было найти транспортное средство, которое эвакуировало бы сломанный микроавтобус.

Много раз набирала номер Чарльза и оставила ему несколько сообщений. Я звонила на его мобильный, в офис и к нам домой. В глубине души мне очень хотелось, чтобы муж приехал и выручил нас, как он бы сделал в старые добрые времена, которые быстро забывались, исчезая из моей памяти. Я пыталась дозвониться папе, но того не было дома, а мобильного телефона у него не было. В конце концов я позвонила Каре, которая примчалась, чтобы забрать всех детей к себе домой, пока я не разберусь с эвакуацией, и даже оставила мне свой заряженный телефон, потому что мой уже сдох.

— Не волнуйся за Элли и Сэма, — сказала Кара. — Когда я выходила из дома, Роб заказывал по телефону пиццу, так что мы всех накормим. У тебя есть наш домашний, а вот и мобильный номер мужа. Когда приедет эвакуатор, позвони мне, я тебя заберу.

Кара обняла меня и позвала детей в свою машину, но Элли осталась на своем месте.

— Мама, я не хочу бросать тебя здесь одну, — прошептала она мне.

— Дорогая, поезжай с остальными. За меня не волнуйся, уже скоро приедет эвакуатор. Мне будет спокойнее, если я буду знать, что ты приглядываешь за Сэмом, — я обняла дочку, и Элли уехала вместе со всеми.

Мне так и не удалось вызвать эвакуатор. Через два часа я дозвонилась до отца, который приехал и помог мне переложить вещи из микроавтобуса в свой автомобиль. Мы заперли мою машину и поехали к Каре за детьми. Я видела по выражению папиного лица, что он с большим трудом сдерживается, чтобы не высказать мне все, что думает о моем муже и его поведении.

Чарльз тогда так и не ответил. Когда в одиннадцать вечера он вернулся домой, то даже не спросил, почему я так настойчиво ему звонила. Отсутствие микроавтобуса супруг просто не заметил. Вся эта семейная жизнь его не сильно интересовала. Разговор о машине случился только тогда, когда муж увидел счет за новую трансмиссию.

Через некоторое время наши адвокаты попросили предоставить список людей, которые могли бы в суде выступить на стороне каждого из нас и рассказать, как я и Чарльз заботимся о детях. Муж внес Кару в свой список, о чем я при случае ей рассказала.

— Но он даже не спросил моего согласия, — возмутилась она. — Хотя, знаешь, я даже рада, что Чарльз так сделал. Я много чего могу рассказать суду о том, как он любит своих детей и заботится о них.

— Например, что?

— Я с удовольствием расскажу о том вечере, когда сломался микроавтобус и твой муж не отвечал на звонки. Тогда в машине было четыре ребенка, включая двух собственных его детей. Вы ждали больше часа, а он так и не приехал — приехала я!

Казалось, что ноябрь тянулся бесконечно. Я все никак не могла запретить себе читать его письма.

«Она омерзительна, от одного звука ее голоса мне становится дурно».

Это один из немногих примеров того, что муж писал, а я прочитала. Я не могла взять в толк, за что он меня так сильно ненавидит. Тогда я еще не чувствовала, что полностью себя контролирую, хотя внешне это уже никак не проявлялось. Я больше не позволяла себе истерик и едких замечаний.

В день рождения Чарльза Виктория и другие его «музы» организовали праздник в Вашингтоне. Утром муж вел себя неожиданно дружелюбно. Меня это внутренне разозлило, но я ничего не сказала. Дети хотели сделать ему подарки и устроить ужин, и я не стала возражать.

Поведение Чарльза становилось все более странным. В течение дня я несколько раз безрезультатно ему звонила, чтобы узнать, приедет ли он на ужин домой и во сколько. Я дозвонилась до мужа около 16.30 и заметила, что его трудно поймать у телефона, но что он ответил: «Ретроградный Меркурий, поэтому общение затруднено». Чарльз заверил меня, что будет дома в 18.30.

Муж действительно приехал приблизительно в это время, надел бумажный колпак, который дети поставили на стол рядом с его тарелкой. Чарльз вел себя вежливо, но был настолько усталым, что у него буквально слипались глаза. Супруг посидел за столом совсем недолго, а потом извинился, сказав: «Спасибо за прекрасный ужин. Но я так устал, что пойду вниз и отдохну». Он быстро обнял каждого из детей, с каким-то отсутствующим видом встал из-за стола и спустился вниз.

Мы удивленно молчали. Потом Сэм вскочил со стула:

— Папа, ты даже подарки не открыл!

Сын сбежал вниз на несколько ступенек, крича «Папа!». Если Чарльз его и слышал, то никак не отреагировал.

Сэм бросился к тому месту на столе, куда дети положили подарки. Он схватил подарок, который сам аккуратно завернул в бумагу, не говоря ни слова, бросил на пол, наступил на него и ногой зашвырнул в угол комнаты. Сын хотел вручить Чарльзу скворечник, который красиво разрисовал. Теперь ярко раскрашенные дощечки в беспорядке лежали на темном паркете.

Сэм расплакался, убежал наверх в свою комнату и громко хлопнул дверью. Мы с Элли пошли за ним. Увидев брата на кровати, Элли подошла, села рядом и начала гладить его по спине, приговаривая:

— Все нормально, Сэмми. Папа ведет себя глупо. Когда мы перестанем дарить ему подарки, он об этом пожалеет.

Сэм медленно поднял кудрявую голову. Его глаза были красными и опухшими.

— Почему папа нас больше не любит? — спросил сын, глядя на меня.

Я поняла, что не должна показывать свою горечь и боль. Поэтому сделала глубокий вдох, пересела со стула на кровать и обняла детей.

— Я не знаю ответа на этот вопрос. Сама не понимаю многое из того, что папа в последнее время говорит и делает. Но я вот что могу сказать: папа любит вас так, как может. Сейчас по каким-то причинам он не в состоянии показывать свою любовь так, как нам хотелось бы, но это не значит, что отец вас не любит. Уверяю, что папино поведение не имеет никакого отношения к вам самим и вашим поступкам. Людям иногда бывает сложно разобраться со своими собственными чувствами, и мне кажется, что у папы именно такая проблема. Но я знаю, что он вас любит.

— Если папа нас любит, то как-то странно показывает свою любовь, — произнесла Элли, закатив глаза.

Мы помолчали. Внутри я закипала от гнева. То, как Чарльз обходился с нашими детьми, казалось мне омерзительным. Я догадывалась, что его настроение менялось в зависимости от того, как в данный момент складывались отношения с Викторией.

Вполне возможно, что день рождения в Вашингтоне отметили не так, как хотелось бы Чарльзу.

— Послушайте, если папа не желает, чтобы мы устраивали ему праздник, это еще не значит, что мы не можем съесть шоколадный торт. Первый, кто спустится вниз, получит больше глазури! — улыбаясь, сказала я, мы вскочили на ноги и бросились вниз.

Сэм молчал. Мы ели торт, запивая молоком. Неожиданно в дверях появился Чарльз.

— Эй, вы на торт меня не позвали! — сказал он со смехом.

Мне показалось, что голос мужа звучал неуверенно. Хотя на самом деле это могло быть и не так.

— Откроем подарки, которые я видел в гостиной? — сказал он потом и подмигнул Элли. Дочь отвернулась.

— Смотрите, Сэм утомился и заснул, — произнес Чарльз, обошел стол, наклонился и с нежностью поднял уснувшего на полу мальчика.

— Ну все, дорогой, — сказал муж, — пора в кровать. — Он поднял сына, повернулся к нам с Элли и произнес: — Я скоро вернусь.

Я увидела заботливого и любящего Чарльза, которым он был ранее. А может быть, я все это придумала и муж не был таким никогда?

Глава 26

Дом, в котором мы тогда жили, был просторным, но расположение комнат, интерьер казались какими-то нездоровыми, вгоняющими в тоску. Оловянно-серое небо проглядывало через бессистемно расположенные окна, отбрасывая причудливые пятна света на стены. Из-за высоких потолков в доме всегда было эхо. На второй этаж вели сразу три лестницы, расположенные в разных частях дома. Ступени поскрипывали, а темные углы под ними пугали, как в фильмах ужасов. Впрочем, я могу списать все эти тревожные чувства на свое психическое состояние. Возможно, я просто не любила дом, потому что в нем я не была счастлива и никогда не чувствовала себя защищенной. А еще я никак не могла заставить себя сделать мелкий ремонт, создать больше уюта, потому что понимала, что, скорее всего, мы съедем отсюда, как только разведемся.

Я любила осень и особенно время перед Днем благодарения. Мы всегда устраивали пышный праздник, приглашая родственников, друзей и просто знакомых, кому в этот день некуда было пойти. В прошлом году, из-за лечения, у меня не было сил что-либо готовить, и мы поехали к Эллисон и Гарри. В этом у меня не было настроения звать гостей. Поведение Чарльза стало непредсказуемым, вернее, оно стало предсказуемо садистским и подлым, и я не хотела испытывать неловкость и стыд за него перед приглашенными. Однако у мужа были другие намерения.

— Сегодня утром я разговаривал с моими родителями, — заявил он однажды вечером, вернувшись с работы, — и пригласил их на День благодарения. А ты позвала своего отца?

— Нет, — ответила я после долгой паузы, — не позвала. Его пригласила подруга Лидия, и я сказала папе, чтобы он согласился, потому что там получит от вечера больше удовольствия. У меня нет сил готовить праздничный обед, Чарльз. Я бы вообще в этот день никого постороннего не хотела видеть.

Я не смотрела ему в глаза.

— Мы можем пойти в ресторан, и тебе не надо будет готовить.

— Я вообще не хочу никого развлекать. Я бы предпочла, чтобы на праздник к нам никто не приезжал. Ты совершенно четко дал понять, что не хочешь со мной жить, поэтому я не вижу смысла изображать перед кем-то, что мы семья. Я не желаю этим заниматься.

— Ты не хочешь показать людям свою благодарность? После всего того, что для нас сделали мои родители, ты даже не желаешь пригласить их на обед? Это просто невероятно!

Несмотря на то что я знала: все, что говорит Чарльз, — искаженная проекция его собственных чувств, муж добился-таки своего, и я начала ощущать вину. В итоге Марси и Альберт приехали к нам на День благодарения. Они остановились в отеле, я не готовила обед, и мы заказали еду. Не уверена, что Чарльз рассказал родителям о том, какие у нас сложились отношения. Свекор и свекровь, как и прежде, ничего не замечали и были полностью погружены в свою собственную жизнь. По крайней мере, на этот раз Чарльз развлекал их сам, а не повесил мне на шею, как всегда делал до этого.

Периодически, словно на автомате, я стремилась добиться его одобрения и поддержки. Иногда мне хотелось восстановить нашу былую душевную связь. Я думаю, что это происходило оттого, что я чувствовала себя ужасно одинокой. К тому же мне нравилось быть замужем, нравилось, что меня окружают члены семьи. При этом в душе я понимала: хотя внешне Чарльз часто производил впечатление абсолютно здравомыслящего человека, у него были серьезные психологические проблемы, и по отношению ко мне он вел себя все больше и больше как подлец и садист. Я осознавала, что в лучшую сторону муж уже не изменится, и если хочу сберечь свой рассудок и желаю нашим детям лучшей доли, то обязана с ним расстаться.

— Мама, дедушка с бабушкой уезжают. Выйди, чтобы с ними попрощаться, — с этими словами Сэм подбежал ко мне и потянул за руку.

— Хорошо, хорошо, уже иду, — я вышла на улицу, обняла Марси и Альберта и вместе с детьми и Чарльзом махала рукой вслед их отъезжающему автомобилю. Начался снегопад.

Оба ребенка совершенно неожиданно захотели посмотреть один и тот же фильм — «Звездные войны». Пока они были заняты, я решила пойти в офис и сделать кое-что по работе.

— Давай сходим к семейному психологу, — предложил внезапно появившийся в дверном проеме Чарльз. Выражение его лица было вопросительным.

Я посмотрела на мужа пустым и бесчувственным взглядом.

— Зачем ты хочешь идти к семейному психологу?

Я вспомнила ужасные слова обо мне, которые супруг написал в одном из последних писем Виктории:

«Единственный плюс от того, что она не умерла, — она занимается детьми…»

Чарльз никак не мог ответить на мой вопрос, и я сделала это за него:

— Не думаю, что наши отношения улучшатся.

— Хм… Наверное, не улучшатся. — Я почти уверена в том, что уловила на его лице чувство облегчения.

Он посмотрел на меня и произнес неожиданно мягким тоном, которым уже давно со мной не говорил:

— Я не хотел, чтобы все так вышло. Ты не сделала ничего плохого. Это просто судьба.

Я промолчала, но в моей голове пронеслось: «СУДЬБА??! Ты годами изменял мне! Пренебрег мной, когда больше всего был нужен! Свои интересы всегда ставил выше меня и детей! А теперь говоришь про судьбу?!»

* * *

Элли начала чаще болеть. Стоило ей выздороветь и неделю походить на занятия, как звонила школьная медсестра и говорила, что у дочери поднялась температура. Еще у Элли стремительно менялось настроение. Раньше она была веселым, активным, спортивным ребенком, с массой интересов и увлечений, но теперь стала молчаливой и мрачной. Дочке все время было скучно, и она не могла придумать, чем себя занять. Школа Элли не интересовала, она часто забивала на домашку, успеваемость снизилась. Она закрывалась и пряталась в своей комнате. Во время уборки я находила у нее мои вещи, которые она брала без спроса.

Однажды вечером мы ждали к ужину Чарльза, который сказал, что будет в шесть. В четверть седьмого муж позвонил с сообщением, что задержится минимум на час и чтобы мы начинали без него.

— Папа постоянно врет! — закричала Элли, убежала, хлопнув дверью, закрылась у себя и не открыла мне, даже когда я несколько раз стучала.

Весь год, в течение которого я проходила курс лечения, Чарльз палец о палец не ударил для того, чтобы поддержать детей и помочь им разобраться со своими чувствами по поводу моей болезни. И пусть Сэмми был еще маленьким и мало чего понимал, но Элли явно была в ужасе от всего, что происходило со мной. Тогда же у нее появилась боязнь высоты. Началось с того, что дочка однажды проехалась в стеклянном лифте в больнице, в которой навещала меня, когда мне делали пересадку стволовых клеток. После этого она к нему вообще не подходила и начала заметно напрягаться каждый раз, когда вступала на эскалатор или входила в лифт. В машине Элли боялась проезжать по мостам. Еще ее пугали насекомые и мелкие грызуны.

Я решила обсудить это с Чарльзом и предложила показать дочку специалисту. Даже не дослушав до конца, муж закатил глаза, а потом с неприязнью на меня посмотрел.

— Господи, Ди, она обычный одиннадцатилетний подросток, у которого начинается переходный возраст. Оставь ее в покое, и все будет нормально.

— Но, Чарльз, это не просто переходный возраст. Дочери пришлось сменить школу, она видела, как серьезно я болею, и переживала за меня. Элли замечает, как изменились наши с тобой отношения. Это для нее большой стресс, и я бы хотела помочь ей с ним справиться.

— Все, чего ты хочешь, — это разорить нас! У тебя всегда есть идеи, куда еще потратить деньги! Ты сама детский психолог! Почему бы тебе просто не проводить с детьми больше времени! Вместо того чтобы приставать ко мне с идиотскими предложениями!

Я сделала глубокий вдох, повернулась и поднялась по лестнице из подвала. В то время мы еще не разошлись и не жили отдельно, поэтому я не была обязана получать разрешение Чарльза на прохождение детьми курса лечения. Я решила найти специалиста, который возьмется работать с Элли по медицинской страховке и с кем дочь сможет откровенно говорить. Учитывая наши ограниченные финансовые возможности, этот психолог, возможно, будет не тем, кого бы я выбрала, если бы у меня были деньги, но я в любом случае собиралась его найти, несмотря на мнение мужа о том, что у Элли все в порядке. Будучи детским психологом, я видела, что моей дочери необходима специализированная помощь.

Глава 27

На фоне того, что мой брак разваливался и Чарльз даже не скрывал свои связи на стороне, я ощущала себе некрасивой и абсолютно нежеланной. И я решила не откладывать операцию по реконструкции груди и сделать ее в ближайшее время. Я понимала, что после развода мое финансовое и психологическое состояние, скорее всего, будет сложным. Благодаря операции я хотя бы не буду чувствовать физической ущербности.

Операцию назначили на восемь утра 17 декабря. Папа заехал за мной в семь, чтобы отвезти в больницу. В отличие от предыдущих случаев хирургических вмешательств, в этот раз я не чувствовала страха, а ощущала как будто даже приятное волнение.

Когда я очнулась, за окном был поздний вечер. Не считая звуков капельницы, в палате стояла тишина. Вскоре вошла медсестра и спросила, нужно ли мне подогретое одеяло. Я улыбнулась и кивнула, а сама положила ладонь на грудь, даже под повязками ощущая появившуюся симметричность окружностей. Я так и лежала с руками на груди, наслаждаясь ощущением собственного тела. В тот момент я поняла, что решение сделать реконструкцию груди было правильным. Наконец-то я чувствовала себя полноценным человеком, то есть именно такой, какой я хотела быть во время развода.

На кровати стоял поднос со стальными контейнерами, в которых были неаппетитный бульон желтого цвета и трясущееся сладкое желе. Я не была голодна и, приподнявшись, накрыла их крышками, чтобы не видеть содержимое. Внезапно я ощутила острую боль в животе и груди. Я поморщилась и снова откинулась на подушку.

На следующее утро ко мне заехал Чарльз с бумажным пакетом в руке. Я удивилась и принялась гадать, что он привез. Возможно, какую-то вкусную еду.

— Сегодня пациентка сделала мне подарок, — сказал он. — Мне это не нужно, и я решил отвезти сюда, чтобы поднять тебе настроение.

Муж передал пакет, и я начала разворачивать бумагу, в которую была завернута одна из керамических статуэток.

— Спасибо, — сказала я, уже подозревая, кто именно мог сделать Чарльзу такой подарок. Пациентку звали Дара, и она уже много лет дарила мужу керамические фигурки на Рождество. Обычно женщина вручала ему статуэтки собак, кошек, гномов и эльфов. Иногда могла подарить фигурку Санта-Клауса.

Первым, что я развернула, оказалась статуэтка ирландского сеттера. С удивлением я увидела, что на спине животного есть крылья. Это была собака-ангел. Я горько вздохнула.

— Спасибо. Мило.

По тому, как фигурки были завернуты, стало ясно, что Чарльз их уже разворачивал и знал, какие они. Когда я распаковала вторую, более тяжелую, мне стало немного не по себе. Краем глаза я видела, что он начал разбирать сумку, с которой я приехала в больницу. В груди сдавило. Я не хотела, чтобы он копался в моих вещах. Муж посмотрел на часы. Я продолжала медленно снимать упаковку. Наконец сняла и широко раскрыла глаза от удивления. Это была фигурка серой, морщинистой женщины, сидящей на темной, сломанной скамейке. У ног женщины стоял большой пакет. А за плечами были крылья.

«Зачем Чарльз притащил мне фигурку женщины-бомжа с крыльями? — гадала я. — Неужели он опять рассчитывал, что я умру на операционном столе и окажусь на небесах?..»

Часом позже в палату вошла заступившая на смену новая медсестра.

— А что это такое? — поинтересовалась она, указывая на керамику.

— Это мой муж решил меня взбодрить, — попыталась улыбнуться я.

— Вам они нравятся?

Я покачала головой.

— Эти статуэтки очень странные. Я думаю, что их лучше убрать. Давайте я спрячу фигурки в шкаф. Когда будете выписываться, сможете взять… или выбросить. Сделаете все, что хотите, но я бы на вашем месте от них избавилась.

* * *

В клинике я провела пять дней. Врачи предупреждали, что выздоровление может быть долгим и болезненным, но я чувствовала себя вполне прилично, возможно, потому что радостно предвкушала момент, когда увижу свою грудь без бинтов.

Домой из больницы меня привез не муж, а подруги Пег и Сюзан. Дома меня никто не ждал, разве что пустой холодильник и раковина, полная грязной посуды. Я убедила приятельниц, что с минуты на минуту придет наша помощница Камилла с детьми и она поможет мне прибраться, но как только за Пег и Сюзан закрылась дверь, я встала к раковине с желанием снова плакать и жалеть себя.

Ужин прошел на удивление хорошо. Дети были счастливы меня видеть, Чарльз пришел вовремя, а Камилла действительно помогла приготовить жаркое.

— Надеюсь, что вы, ребята, будете помогать своей маме. Ей в ближайшие дни надо отдыхать и поправляться, — сказал Чарльз.

Позже, когда Элли и Сэм разошлись по своим комнатам, муж сказал мне очень официальным тоном:

— У меня все меньше пациентов, Ди. По сравнению с третьей неделей ноября моя занятость сократилась на десять часов.

— Ты все еще работаешь 31–33 часа в неделю. Это вполне нормальный показатель, — заметила я.

Дыхание мужа стало учащенным.

— Нас вновь ждет финансовый крах. Надо понять, где можно занять денег. Этот вопрос мы должны решить с тобой вдвоем.

«Я ничего не хочу решать с тобой вдвоем, — подумала я. — Я просто хочу как можно скорее с тобой развестись».

— Ты сделала себе операцию. И в этом причина наших денежных проблем, — заявил Чарльз.

Я чуть не задохнулась от возмущения. Он всегда безрассудно брал ипотеки, тратился на звонки любовницам и несколько подписок журналов, которые едва ли читал, покупал годовой абонемент в фитнес-клуб премиум-класса, его офис был современно и дорого обставлен. Но я сдержалась, сделала пару глубоких вдохов и предложила:

— Самый простой и быстрый способ — сдать два офиса наверху.

— Ну что за чушь, Ди! Ты подумала, как негативно это отразится на энергии всего здания! — с этими словами Чарльз пошел спать, а наутро уехал на работу, не прихватив с собой обед. То есть планировал взять ланч в ресторане. «Уже включил режим экономии», — с горечью подумала я про себя.

Глава 28

На следующий день Чарльз заболел и отменил пациентов. На улице сильно похолодало, завывал ветер. На ветках, в солнечных лучах, словно игрушки на рождественской елке, блестели сосульки. Периодически сильный порыв сдувал их, и некоторые со звоном ударялись друг о друга и разбивались об оконное стекло.

Мне не хотелось, чтобы дети весь день провели у телевизора. Сама же я еще не отошла от операции настолько, чтобы развлекать их с утра до вечера. Поэтому я позвонила родителям друзей Элли и Сэма и договорилась, чтобы мои дети провели у них вторую половину дня с ночевкой и вернулись завтра утром. Сразу после обеда Камилла заехала за ребятами, чтобы развести их по гостям. А мы с Чарльзом остались в доме вдвоем.

Я растопила камин. Мне нравилось тепло огня и потрескивание пахучего дерева. Я сделала себе рисовый пудинг, легла на диван и слушала пластинки Джона Колтрейна[23] и Клео Лэйн[24]. «Вот именно так должен выздоравливать человек после тяжелой операции», — подумала я, наслаждаясь покоем.

Около пяти ко мне присоединился Чарльз. Мужа знобило, и он предложил сделать нам глинтвейн. От этого напитка он совершенно расслабился и положил голову мне на колени. За последние месяцы это был первый интимный момент между нами.

Чарльз безостановочно говорил, слова лились потоком, который он, по всей видимости, совсем не контролировал. В основном муж стенал и жаловался. Его тирада продолжалась несколько часов.

Некоторые из высказываний Чарльза можно было воспринять в качестве извинений: «Я не хотел сделать тебе больно». Другие звучали как обвинения в мой адрес: «У немощных людей больше всего власти, они оттягивают на себя все внимание». Были и сожаления: «Моя самая большая ошибка — то, что я не смог отговорить тебя от операции. Если бы я позвонил твоему врачу и ее отменил, ты не смогла бы поставить нас на грань банкротства».

Это была грандиозная драма, разыгрываемая единственным актером, самовлюбленным манипулятором. Чарльз искренне верил, что мог одним звонком отменить мою операцию. Что только она, а не годы бездумных трат привели нас к разорению.

Все это время я молчала и лишь раз позволила себе вставить слово.

— Тебе стоит подумать о том, чтобы отказаться от аренды офиса в Вашингтоне. Посчитай, сколько пациентов не могут приехать сюда: возможно, их так мало, что они совершенно не окупают аренду.

Муж никак не прокомментировал это предложение, а только сказал:

— Мне надо подняться. Я совсем раскис.

Но при этом остался на диване. Чарльза и правда разморило, и уже с закрытыми глазами, перед тем как провалиться в сон, он добавил:

— Если бы мы только могли с тобой помириться и наладить отношения… Но… боюсь, мы слишком разные.

Мы так и заснули у камина, я — положив голову на спинку дивана, он — на мои колени.

Утром я проснулась от запахов яичницы и кофе на кухне. Чарльз приготовил нам обоим завтрак.

— Мне уже гораздо лучше, — бодро сообщил он. — Но я планирую не работать еще пару дней, не хочу никого заразить. После завтрака сам заеду, заберу детей.

И я снова поддалась! Снова начала думать: «Что, если Чарльз и правда готов работать над отношениями, чтобы сохранить брак?! Что, если у нас и правда может получиться?! Предыдущий вечер показал, что в чем-то муж готов взять вину на себя, в чем-то готов пойти на компромисс. Может быть, стоит ухватиться за эту его готовность?»

К возвращению Элли, Сэма и Чарльза я сделала всем горячий шоколад. Дети обрадовались и побежали мыть руки, а муж даже не снял обувь.

— Я, пожалуй, проветрюсь. Скоро не жди, буду гулять долго, много о чем надо подумать.

Он ушел, оставив меня в недоумении. Обдумывает ли Чарльз все, что наговорил вчера? Хочет ли принять какое-то важное решение?

Муж вернулся спустя четыре часа, когда на улице начало темнеть и сильно подморозило.

— Какая же холодрыга снаружи, — произнес он, дрожа и подходя ближе к камину. Он снял перчатки и шапку. — Хорошо прошелся. Это именно то, что было нужно моей голове.

Чарльз не смотрел на меня, когда говорил.

— Ты так долго был на холоде, что я начала волноваться.

— Я не замерз. Я просто шел. Я очень тепло оделся. Не могла бы ты сделать мне горячего шоколада, который готовила днем? Я пока переоденусь, — сказал муж и спустился в подвал.

Когда я принесла ему шоколад, Чарльз все еще сидел в той же одежде и быстро строчил что-то в своем дневнике.

— О, большое спасибо. После я лягу спать, что-то вконец умотался. Так что спокойной ночи, Ди.

Я вышла, чувствуя себя идиоткой, в полном недоумении от его действий и слов.

Утром следующего дня он снова пошел гулять, а я спустилась в подвал, чтобы почитать его дневник. Я давно этого не делала, потому что, как мне казалось, уже приняла окончательное решение, но теперь снова была в смятении. И еще я думала, что прошлым вечером муж специально продемонстрировал мне, что пишет в дневник, а в это утро оставил его на видном месте.

Чарльз описал свою встречу с Викторией. Она заехала за ним на машине, так что пешком он успел пройти метров триста, не больше. Какой лжец! А я-то решила, он думает о нас. Как же! О событиях предшествующей ночи я не нашла ни слова.

Муж опять меня обманул. Я вспомнила своего первого психоаналитика, к которому ходила задолго до того, как познакомилась с Чарльзом. Он так говорил по поводу одного действия, которое я неоднократно повторяла: «Ты бьешься головой о стену. Как долго ты собираешься это делать?»

И сейчас я вела себя точно так же, как и тогда.

Я много раз воспроизводила одну и ту же цепочку действий: давала мужу шанс, разочаровывалась и злилась, принимала решение расстаться, замечала его колебания (или воспринимала его слова и поступки как колебание) и снова давала шанс.

Когда через пару часов Чарльз вернулся домой, я спросила в лоб:

— Ты сегодня виделся с Викторией?

Он немного подумал, а потом ответил:

— Да.

— Чарльз, в следующий раз, когда у тебя будет депрессия, будешь плохо себя чувствовать или впадать в панику, как с тобой недавно произошло, то не надо ко мне обращаться. Обращайся к Виктории.

Я говорила ровным и сдержанным тоном, глядя ему прямо в глаза. Я не могла быть уверена, что этой твердости и спокойствия мне хватит в следующий раз. Что толку давать себе обещания каждый раз и нарушать их. Все, что я могу, — защищать свое достоинство здесь и сейчас.

Глава 29

Вот и настал Новый год. Всего восемнадцать месяцев назад мне поставили диагноз, и я начала лечение. Я была по-прежнему жива. Процесс отнял много времени и сил. Выздоровление дало мне цель, направление развития и не оставляло времени на то, чтобы впадать в депрессию. Но, когда курс интенсивной терапии закончился, я снова столкнулась с неприглядной реальностью своего брака.

Последняя операция и резко негативная реакция на нее Чарльза высосали мои силы. У меня было чувство, словно я сдала по всем фронтам. Когда по утрам я открывала глаза, первым, что приходило мне в голову, было: «Я хочу умереть». Следом я будто обращалась к небесам: «Помоги мне, мама». И уже с мыслью «Я нужна детям» вставала с кровати.

У меня не было пациентов и, соответственно, не было дохода. Я ждала, когда Чарльз выдаст мне деньги на продукты и средства гигиены, что он делал не чаще чем два-три раза в месяц. Иногда этих сумм хватало всего на несколько дней, и я была вынуждена «прийти за добавкой» с чеками, подтверждая, на что так быстро ушли деньги.

— Чем больше я буду тебе выдавать, тем больше ты потратишь, — любил говорить муж.

Каждый раз, когда нам приходил какой-либо счет, он махал им у меня перед носом со словами:

— Ты собираешься за это платить? Когда ты наконец начнешь зарабатывать? Я устал в одиночку содержать тебя и детей.

Январь выдался морозным. Сосульки на ветвях деревьев были, конечно, красивыми, но не таяли. Замерзшие заснеженные поля стали символом того, что в душе я чувствовала себя холодно и неуютно, словно в тундре. Черный, смешанный со снегом лед на дорогах было сложно заметить, но он был скользким и представлял угрозу во время езды на автомобиле. Казалось, что ощущение опасности не покидает меня ни на минуту. Я была нужна своим детям и, хотя физически делала все необходимое, эмоционально я часто отсутствовала.

В середине января я в качестве психолога начала вести бесплатную группу в расчете на то, что ее участники станут рекомендовать меня своим знакомым и так я наберу клиентов. Это был мой первый шаг к независимости. Я надеялась, что уже через один-два месяца смогу зарабатывать. Это был определенный прогресс, но мой неумолкающий внутренний диалог меня сильно изматывал. Я постоянно думала о Чарльзе и Виктории. Вдобавок я начала принимать антидепрессанты, от которых чувствовала себя заторможенной.

В начале года стало понятно, что умирает один из моих пациентов — Джеб. За восемь месяцев до этого, когда меня только выписали из больницы после пересадки стволовых клеток, он позвонил и сообщил, что болен раком толстой кишки. Потом Джеб переехал в хоспис. Все произошло стремительно. Он выжил в джунглях Вьетнама, но сейчас вступил в борьбу, которую ему было не выиграть. Я навещала своего пациента в хосписе уже не как психолог, а как друг, который хорошо знал его самого и его жизненную историю.

Раненный во время войны во Вьетнаме и ставший инвалидом Джеб появился на пороге моего офиса пятью годами ранее. Из-за раздробленных ноги и таза у него была нетвердая походка. Раны он получил, когда в окопе, в котором он сидел с другом, разорвалась граната. Дело было ночью под Сайгоном. В Штаты мужчина вернулся в самом плачевном физическом и психическом состоянии. Ему периодически мерещились сцены войны: разодранное разрывом тело приятеля, сержант с ожерельем человеческих зубов на шее, отдавший Джебу приказ стрелять по деревне, в которой жили одни старики и дети. И так далее. Воспоминания не давали ему покоя. Он женился до того, как ушел на войну, а когда вернулся совсем другим, жена с ним развелась. Я много работала с пациентом, пытаясь помочь ему примириться с прошлым.

Джеб рассказывал мне об ужасах, которые видел на войне. Не знаю, сколько из того, чем он со мной поделился, я приняла, так сказать, на себя или слишком близко к сердцу. Я не знаю, насколько отсутствие спокойной семейной жизни повлияло на то, что у меня развился рак. Я люблю свою работу и всегда выкладывалась на сто процентов. Думается, что, когда у нас все было хорошо с Чарльзом, мне было легче абстрагироваться от чужого ужаса и боли. Я работала с Дафне, которая в восьмилетнем возрасте наблюдала, как ее мама, истекая кровью, умирала на полу от аневризмы — болезненного расширения кровеносных сосудов. Я работала с Евой, в одиннадцать лет застрелившей свою любимую бабушку. И слушала истории разных людей и переживала, словно сама была участником или свидетелем тех событий. Сколько чужой боли я впитала? Неужели я не сумела оградить себя от влияния трагических историй? Смогла бы я лучше защитить себя, если бы ситуация с моим мужем была бы более благоприятной? В течение многих лет наш брак сложно было назвать тихой заводью или мирным пристанищем.

Я все еще периодически заглядывала в дневник Чарльза. Я не могла избавиться от этой привычки, как не могла перестать переживать из-за прочитанного.

«Я не могу находиться рядом с ней. У нее нет никаких положительных качеств».

«Я не в состоянии жить с ней под одной крышей».

«Я знаю, что если захочу, то смогу изменить свои отношения с Ди. Вопрос, хочу ли я?»

Глава 30

Я мечтала избавить себя от общества Чарльза, но даже мысли об очередном переезде меня страшно пугали. Последний раз дался мне тяжело, на него ушло слишком много физических и моральных сил, и пережила я это исключительно при помощи выдержки, упорства и удачи. К тому же я волновалась за детей. Им снова придется расставаться с друзьями и менять школу.

— Не знаю, хватит ли меня на еще один переезд, — сказала я однажды вечером Чарльзу. — Мне кажется, что для нас с детьми было бы лучше, если бы переехал ты.

Он страшно возмутился.

— Так ведь это ты хочешь разойтись как можно быстрее! Почему же страдать от этого должен я?!

Я позвонила Тиму Блуму — риелтору, с которым мы раньше работали, и рассказала, что у меня происходит. Мой папа был готов дать мне приличную сумму денег (составлявшую весьма солидную часть его состояния) для того, чтобы я могла купить домик для себя и детей, где поселится и он сам. Других вариантов у меня не было.

— Я все понял, Диана, — сказал Тим, выслушав мои пожелания. — К концу дня я скину тебе на почту несколько вариантов. Если что-то понравится, съездим посмотрим.

Вечером мы с детьми приехали к папе в гости. Пока Элли и Сэм смотрели кино и ели попкорн, я с ноутбука показывала отцу все, что прислал мне на почту Тим. Неожиданно папа сказал:

— Знаешь, твоя мать была очень умной женщиной.

Конечно, я это знала. Как и то, что папа обожал маму. Даже когда у нас с Чарльзом были хорошие отношения, я понимала, что такой крепкой и сильной любви, как у моих родителей, у меня нет и вряд ли будет.

— Абсолютная правда, — ответила я. — Но почему ты вдруг это сказал?

— Рите никогда не нравился Чарльз. Она с самого начала считала, что с ним что-то не так.

— Вот как? А мне мама этого никогда не говорила.

— Конечно, не говорила. Если ты была счастлива, то и твоя мать была счастлива. Она всегда поступала правильно и справедливо обходилась с людьми. Держалась с ними так, как они того заслуживали. Точно так же Рита относилась и к Чарльзу. Она во всех смыслах была исключительной женщиной.

— Да, мне очень не хватает мамы. Гейл недавно спросила, как бы, по моему мнению, повел себя Чарльз, если бы я заболела, пока моя мама была еще жива. И знаешь, что я ей ответила? Практически не задумываясь, я сказала:

«Тогда он бы всего этого себе не позволил». Я даже не знаю почему. Наверное, потому что Чарльз видел, что мама — сильная женщина. Моя болезнь пробудила в нем самые низменные качества.

— Не думаю. Твоя мать с самого начала считала, что муж относится к тебе не так, как ты этого заслуживаешь. Она рассказала, как вы втроем однажды ужинали в ресторане. Ты потеряла сережку и начала ее искать. А Чарльз просто продолжал говорить, словно ничего не произошло и ты вообще не существовала. Такое поведение Риту сильно покоробило, однако тогда она добавила: «Но если Диана с ним счастлива…» — и папа замолчал, всматриваясь в покрытый снегом пейзаж.

Глава 31

Мы все нервничали из-за текущей ситуации. Элли была отчужденной и сердитой. Мне с трудом удавалось найти с ней общий язык. Сэмми стал просыпаться по ночам и снова засыпал только в моей постели. Чарльз, естественно, ухватился за возможность выпустить немного яда.

— Диана, ты же детский психолог. Разве ты считаешь правильным то, что наш сын спит с тобой в одной кровати?

— Как детский психолог могу тебе ответить: если наш сын ВРЕМЕННО нуждается в поддержке и близости матери, то он их получит.

Мой папа выглядел очень уставшим. Было очевидно, что он переживает за меня. И, хотя я была безмерно благодарна отцу за помощь и участие, бывали периоды, когда я несправедливо раздражалась, грубо разговаривала с ним. Потом испытывала стыд и извинялась.

Подруги поддерживали меня как могли. В один прекрасный день я получила посылку от Гейл. Раскрыла ее и рассмеялась. Только Гейл могла додуматься до такого подарка. В коробке лежали две матерчатые куклы вуду — Чарльз и Виктория. Подруга не забыла и про длинные булавки. Гейл любила черный юмор и знала, что я оценю ее шутку. На руку одной из кукол я надела свое обручальное кольцо и с огромным удовольствием втыкала булавки в гениталии и сердца маленьких чучел, крутила им шеи и наступала на головы, желая Чарльзу и Виктории всех бед на свете. Если уж меня будут обвинять в том, что моя душа черна, как сажа, то можно позволить себе бормотать проклятия, заклинания и наводить порчу. Я прятала кукол вуду от детей, чтобы те не подумали, что я совсем рехнулась, и, разговаривая по телефону с Гейл, мы много шутили и смеялись по поводу черной магии.

Мы с папой выбрали день, и Тим показал нам несколько домов. Один из них, несмотря на не самый эстетичный внешний вид, внутри оказался просторным, с хорошей планировкой и в прекрасном состоянии. На втором этаже находились три огромные спальни, в доме было много чуланов и вместительный чердак для хранения вещей. В подвальное помещение вел отдельный вход. Там были спальня, гостиная и туалет. Мы подумали о том, что мой папа мог бы поселиться в подвале. Чтобы ему жилось максимально удобно, там надо было кое-что изменить и подремонтировать, но эти переделки не требовали больших вложений.

— Мне нравится дом. А вы что скажете? — спросила я папу и Тима.

— Отличный коттедж. С улицы и не скажешь, что он внутри такой большой. Хозяева поддерживали дом в хорошем состоянии, — произнес Тим, рассматривая камин в гостиной. — Они сказали, что в прошлом году заменили отопительную и охлаждающую системы, а также поставили новые стиральную машину и сушилку. Ты их уже видела, Ди?

Тут папа улыбнулся так широко, как я давно не видела, чтобы он улыбался.

— Джо и Донна говорят, что по соседству живет много детей, и все они играют на площадке перед этим домом! Это просто подарок для Элли и Сэма. Они никогда не жили так, чтобы их сверстники были в шаговой доступности. Мне кажется, что мы нашли то, что искали!

Я была полностью согласна с папой. В этом районе были хорошие школы, и даже до офиса доктора Путман можно было дойти пешком. И, хотя я еще немного сомневалась, отец был на сто процентов уверен и сделал хозяевам дома предложение, которое те приняли в течение нескольких часов. Джо и Донна строили себе новый коттедж, который должен был быть готов в июне. Они хотели подписать все документы и продать дом, но потом до июня снимать его у нас. Меня такой расклад вполне устраивал, так как мы планировали заселяться только после окончания учебного года. Я надеялась, что переезд во время летних каникул дети воспримут не так болезненно и у них будет время привыкнуть, прежде чем пойти в новую школу.

— Папа, а ты уверен, что готов потратить такую большую сумму на приобретение жилья для нас? — спросила я отца, когда на следующий день мы вместе обедали. — Ты вложишь в этот коттедж все свои деньги, тебя это не беспокоит? Ведь они еще могут тебе пригодиться.

— Ди, а что я буду делать с этими деньгами? Мне уже почти восемьдесят пять. Ты бы в любом случае их получила, сейчас или после моей смерти. Но сейчас они тебе нужнее.

Ночью, после того как хозяева дома приняли наше предложение, прошел сильный снегопад, и на следующий день школы был закрыты. Мы с детьми несколько часов провели на улице, строили снежные крепости и катались с горки. Потом устроились около зажженного камина и соревновались в том, кто сможет собрать из Lego самого интересного робота. Чарльз заявил, что, несмотря на погоду, поедет в офис.

— Мама, — сказала Элли, не поднимая глаз от робота, которого собирала, — вы с папой собираетесь разводиться?

Глаза и рот Сэмми широко раскрылись от неожиданности. Он бросил детали, которые пытался соединить, и воскликнул: «Не хочу больше в это играть!»

— Ладно, тогда давайте сядем поудобнее и поговорим… Лучше на диване.

— Я здесь сяду, — Элли пододвинула «кресло хиппи» и села в него, накрыв колени теплым пледом. Сэмми устроился со мной.

— Есть некоторые важные вещи, о которых мы еще не говорили. Вы наверняка заметили, что мама с папой уже давно не очень хорошо ладят…

— Папе было совершенно все равно, когда ты болела. Это просто подло. — Сын посмотрел на меня. В его глазах были слезы.

— Ну я точно не знаю, что чувствовал ваш отец по поводу моей болезни, но, вероятно, было сложно с этим справиться, — я обняла и притянула Сэма к себе поближе. Элли пересела на диван и положила голову мне на плечо.

— У нас есть серьезные и неприятные проблемы, которые пугают папу, меня и, конечно, вас. Отвечу на твой вопрос, Элли. Да, в конце прошлого учебного года мы решили разойтись. Мы оба вас любим и будем о вас заботиться, об этом не стоит волноваться. Я выздоровела и живу во многом ради того, чтобы быть с вами. А еще мы с дедушкой купили дом, который, как мне кажется, вам очень понравится. По соседству живет много детей, и вам будет с кем там дружить и играть. Мы можем вместе съездить и посмотреть его, чтобы решить, что вы хотите купить для своих комнат.

— Ясно. А мы можем сейчас закончить собирать роботов? — спросил Сэмми.

— Конечно, — я взъерошила его волосы, взяла несколько деталей и вставила в ладонь одной из фигурок лазерный меч.

* * *

Моя нервная система за прошедшие годы сильно пострадала, я часто повышала голос на детей и могла вспылить, но никогда, ни разу в жизни не подняла на них руку. Поэтому я очень удивилась, когда однажды, прикрикнув на Сэма, услышала от него:

— Мама, не бей меня.

В какой-то из дней я заметила, что одно ухо у сына красное. Элли объяснила, что Чарльз дернул Сэма за ухо, когда тот недостаточно быстро отреагировал на его просьбу. Потом я увидела на руке сына красное пятно. Как-то раз, когда дети провели с отцом целое утро и потом мы собирались поехать на ярмарку, Сэмми упал на диван и заплакал.

— В чем дело, малыш? — спросила я, гладя его по спине. Сын продолжал плакать.

— Мама, скажи папе, чтобы он не делал мне больно, — произнес через некоторое время Сэм.

— Что произошло? — спросила я Элли, продолжая гладить спину сына.

— Сэмми недостаточно быстро вошел в лифт, — ответила она. — И папа пнул его ногой по попе. Я сказала отцу, чтобы он больше так не поступал. И потом сказала Сэмми, чтобы тот не тормозил, — добавила Элли.

Я наклонилась и обняла Сэма.

— Обещаю, что папа больше не будет тебя бить. Я с ним сегодня поговорю. И на будущее: если в компании с отцом вам становится страшно или что-то идет не так, немедленно звоните мне.

До отъезда на ярмарку я попросила своего адвоката направить Чарльзу письмо с предупреждением о том, что, если тот еще раз поднимет руку на Сэма, я сообщу в полицию и Департамент социального обеспечения и защиты детей.

Хотя я знала, что Чарльз получил письмо, он ни словом о нем не обмолвился. После этого случая каждый раз, когда муж был недоволен поведением детей, он подробно сообщал мне, что именно произошло и при каких обстоятельствах. Чарльз понимал, что я не бросала слов на ветер. Это было хрестоматийное поведение самовлюбленного человека, который уважает людей только тогда, когда знает, что у них есть сила.

Глава 32

— Пап, а мы можем сегодня заночевать в спальниках у камина? — спросил Сэм, обняв Чарльза, который только что вошел в дом. Сын весь день только и говорил о том, что в нынешний холодный мартовский вечер хочет провести ночь в спальнике, как турист. — У нас есть печенье, зефир, шоколад, мы можем сделать «сморы»[25]. Ну пожалуйста, пожалуйста…

— Я не буду спать в гостиной, но «сморы» съела бы с удовольствием, — вставила Элли, когда вышла в коридор и услышала просьбу Сэмми.

— Почему бы и нет? Сегодня пятница, завтра вам не надо идти в школу. Подготовим все необходимое после ужина, — ответил Чарльз. Сын стремглав бросился за своим спальником и подушками.

Пока все собирались на кухне, я сняла с полки пару корзин. На самом верху одной из них оказалась матерчатая шляпа с узором из рыб и птиц. Из ободка вокруг тульи торчало перо тукана.

— Классная шляпа. Откуда она? — спросила Элли, взяла ее и стала внимательно рассматривать. — Птицы и рыбы, отличный принт.

— Точно, — сказал Чарльз. — Когда вы еще не родились, я был на Гавайях. Я оказался на самом большой острове, ведь они состоят из целого ряда островов. Там я встретил человека, у которого был тукан по кличке Токо. Этот человек делал шляпы, одну из которых я и купил. И это перо тукана Токо.

— Вау! — воскликнул Сэм, взял головной убор у Элли и тоже внимательно осмотрел.

Чарльз несказанно удивил меня своей интерпретацией событий, при которых была куплена эта шляпа. Муж был тогда на Гавайях не один, а со мной. И этот головной убор он купил мне.

Однако супруг изложил все так, будто в одиночку слетал на острова. Это было его путешествие, его шляпа и его собственные воспоминания. Даже в то время, рассказывая детям о прошлом, я никогда не забывала упомянуть Чарльза. И всегда говорила «мы». Я почувствовала, что злость вскипает, как волна. Было неприятно, что ко мне относятся так, словно я не существовала.

— Мы тогда чудесно отдохнули. Песок на пляже был черным от вулканического пепла, небо — синим, вода — изумрудного цвета, еда — великолепной, а тукан Токо — просто красавец. Верно, Чарльз?

Чарльз молчал, и его щека начала дергаться. Я никак не могла повлиять на то, как муж говорил про меня, когда меня не было рядом, но, черт возьми, я не собиралась позволять ему меня игнорировать в моем присутствии в собственном же доме. То, что я сделала, сложно назвать великим прорывом, но я почувствовала себя окрыленной. Я превратила рассказ Чарльза в повествование о нашей поездке на Гавайи, прекрасно понимая, что единственная моя заслуга в этой ситуации — это то, что я не позволила ему сделать себя жертвой утаивания и лжи, не дала возможности отрицать мое существование.

* * *

Для того чтобы получить над Чарльзом хоть какую-то власть и добыть для суда улики, мне надо было сделать ксерокопии некоторых страниц его дневника. Там было достаточно свидетельств, которые я могла бы использовать в свою пользу. Больше всего мне хотелось скопировать листы, где он признается, что за деньги выписывал рецепты. Это выставит его в очень плохом свете в зале суда. Или же я могу просто использовать дневниковые записи как рычаг давления, ведь Чарльз побоится лишиться лицензии.

Как нельзя кстати, муж согласился отвезти детей на недавно открывшуюся в одном из музеев Вашингтона выставку «Звездные войны». (Видимо, Виктории не было в городе.) Элли, Сэмми и Чарльз уехали приблизительно в полдень, и я тут же позвонила знакомому — Рику, с которым раньше работала в больнице и с тех пор немного поддерживала связь. Я знала, что дома у него есть ксерокс.

— Конечно, выезжай. Сейчас поставлю чайник и проверю, есть ли бумага в аппарате. Я буду копировать, а вы с Джейн сможете поболтать.

— Буду через полчаса!

Я спустилась в подвал, взяла со стола Чарльза его дневник и побежала к машине. Сердце колотилось в груди, как птица в клетке. Я чувствовала себя ребенком, который собирается сделать то, что ему запрещают. «Это ради детей», — успокаивала я себя.

Через полчаса мы с Джейн и правда сидели на кухне и пили чай. Рик в соседней комнате снимал копии и периодически восклицал:

— Да это уже просто за гранью! У Чарльза проблемы с головой. Когда ты переезжаешь? Чем скорее, тем лучше!

В груди было ощущение, будто резинку растягивали с такой силой, что она вот-вот порвется и улетит в неизвестном направлении. Ощущение опасности было самым реальным. Несмотря на то что Чарльз особо не скрывал ни дневник, ни электронные переписки с Викторией, возможно, он все же не догадывался, что я перейду эту черту: буду не только читать, но и копировать его записи. Муж писал ужасные вещи обо мне, но в тот момент я чувствовала себя виноватой перед ним.

— Ну вот, я закончил, — сказал Рик, выходя из своего кабинета и передавая мне дневник, а также толстый заклеенный конверт. — Положи куда-нибудь туда, где его не найдут. Я бы на твоем месте сделал еще пару копий и никогда не хранил бы их дома. Один набор я бы сразу передал адвокату. Ты еще у нас посидишь?

— Нет, спасибо большое. Мне надо поскорее возвращаться домой и положить дневник на место. Я ужасно нервничаю оттого, что он не на столе Чарльза.

Рик и Джейн проводили меня до машины. Я обняла их, еще раз поблагодарила, села в свою Subaru и по дороге домой с сожалением подумала о том, как далеки мои отношения с мужем от отношений в этой паре. У Джейн тоже был рак, и Рик окружил ее заботой и любовью. Их союз после болезни стал только крепче и нежнее.

Я вернулась домой за пару часов до возвращения Чарльза с детьми и положила дневник на место.

— Мама, — выпалил Сэмми, как только вошел на кухню, где я сидела, — потрясная выставка! Представляешь, мы побывали в кабине пилотов корабля «Сокол»! Даже Элли понравилось!

— Да, было очень прикольно. Ты в курсе, мама, что шлем Дарта Вейдера создан по подобию боевых доспехов самураев? Мне нравится все, что имеет отношение к Японии!

— Здорово, что вы так удачно съездили. Жаль, что я все это пропустила, — я бросила взгляд на Чарльза, идущего к нам от автомобиля. — Вам очень повезло, я рада за вас.

— Что-то я совсем вымотался, — произнес Чарльз, спустился в подвал и закрыл за собой дверь.

На следующий день, когда муж ушел из дома, я решила посмотреть, не написал ли он что-нибудь про поездку с детьми в своем дневнике. И точно!

«Выставка оказалась ужасно скучной, но детям понравилась. Жаль, что я не знал, что Виктория уже вернулась из Техаса, а то мог бы провести этот день с ней. Диане нравится посещать с Элли и Сэмми подобные мероприятия, вот пусть и занимается этим. У меня другая задача — научить детей вещам более широкого спектра».

«Научить детей вещам более широкого спектра». Черт подери, что бы это могло значить? Что еще за мегаломания?[26] У Чарльза не хватало времени для простых вещей, которые делают обычные родители. Он был настолько велик, что задачи такого приземленного уровня казались ему слишком мелкими и банальными.

— Мам, ты хочешь поиграть со мной в «Звездные войны»? — услышала я крик Сэмми с первого этажа. — Ты можешь быть принцессой Леей.

— С удовольствием поиграю. Я сейчас подойду, — ответила я, положила дневник на место и поднялась по лестнице.

Впрочем, в одном Чарльз не ошибся: мне действительно нравилось проводить время с детьми.

* * *

К концу марта нам одобрили ипотеку. Папа сделал большой первоначальный взнос, поэтому ежемесячные выплаты должны были быть не очень ощутимыми. Мы оформили доверительную собственность, и после папиной смерти я автоматически становилась владелицей дома без уплаты госпошлин и сложного процесса переоформления. Так хотел отец, и он же проследил, чтобы это желание было исполнено.

Закончив с документами, мы с Тимом и папой поехали на ланч, чтобы отметить заключенную сделку. Был ясный и солнечный день. В воздухе пахло крокусами и нарциссами.

После ланча Тим подвез папу домой, а мне надо было съездить по делам. Я решила срезать по Сент-Джонс-Лейн, где мы с Чарльзом и детьми когда-то жили и были счастливы. От воспоминаний на душе стало теплее, невзгоды последних двух лет показались незначительными и какими-то поблекшими.

Я открыла окна в автомобиле. Салон продувало приятным, прохладным ветерком, дорога была совершенно пустой. Я проехала мимо нашего старого дома, который стоял с левой стороны, а потом мимо футбольного поля рядом со школой для девочек. Тут дорога делала небольшой поворот.

Дальше в памяти как будто небольшой провал. Следующая картина: я в канаве, куда машина, видимо, упала, но как это произошло, я не помню. Прямо перед капотом стоит огромный дуб. Все выглядит знакомым, но не до конца понятно, где я и как тут оказалась. «Если я посижу так несколько минут, то пойму, где нахожусь», — подумала я тогда.

Из ближайшего дома выбежали две женщины и бросились в мою сторону.

— Вы не пострадали? — спросила высокая дама со светлыми волосами, лет тридцати.

— Вы не представляете, как много машин здесь съезжали в кювет. Мы уже много раз говорили полиции, что на этом участке дороги надо что-то сделать, — добавила вторая, постарше.

— Кажется, со мной все в порядке. Просто ощущение, будто полностью потеряла ориентацию, — ответила я. Осознав, что у меня легкое головокружение, но я могу двигаться, я вышла из машины и постепенно начала узнавать местность. Только гораздо позже я поняла, что есть определенная ирония судьбы в том, где именно со мной произошел этот несчастный случай.

— Меня зовут Кристина, а это моя мама Кэтрин, — представилась молодая женщина. — Если вам нужно, то заходите к нам в дом. У нас вы можете спокойно посидеть и позвонить.

Мне было приятно слышать эти слова заботы и поддержки.

— Я позвоню с мобильного. В любом случае большое вам спасибо. Если мне что-то будет нужно, я обязательно зайду. Кажется, что я не пострадала.

— Я сообщу в полицию, — предложила Кристина, — чтобы они подъехали и выслали эвакуатор. Если вам что-нибудь понадобится, мы будем на кухне.

Я поблагодарила женщин еще раз, они улыбнулись и вернулись в дом. Потом я осмотрела свой автомобиль и поняла, что мне сложно определить степень нанесенного ущерба. Я окончательно определила, где я территориально нахожусь, хотя по-прежнему не могла взять в толк, как оказалась в канаве.

Приехала полиция, и я объяснила, что случилось.

— Вы не превышали ограничение скорости? — спросил полицейский.

— Нет.

— Пили алкоголь или употребляли наркотики?

— Ни то и ни другое. Я принимаю прописанное мне успокоительное, — ответила я, думая о том, насколько таблетки могли стать причиной аварии.

— Понятно. Я вызову эвакуатор, а вам стоит связаться с лечащим врачом, — тон полицейского стал более дружелюбным. — Решите, куда именно отвезти ваш автомобиль. У вас есть кто-нибудь, кто сможет вас отсюда забрать?

— Машину надо оттащить в Heritage Subaru, — сказала я. — Позвоню и узнаю, кто меня сможет забрать.

— Хорошо. Я останусь здесь до прибытия эвакуатора. Если хотите, можете посидеть на заднем сиденье патрульной машины, — полицейский кивнул в сторону припаркованного автомобиля.

Я согласилась и, сидя в салоне, набрала номер папы. Он не ответил. Тогда я позвонила двум жившим поблизости приятельницам, но и они тоже не взяли трубку. Занятно, что в те минуты мне даже в голову не пришло обратиться за помощью к Чарльзу. В итоге я все же дозвонилась до Пег, у которой было окно между пациентами.

— Привет, Пег. Извини за беспокойство, но я попала в аварию на Сент-Джонс-Лейн.

— Ты не пострадала?

— Нет, но вот машину разбила, поэтому не получится забрать детей из школы и самой добраться до дома. Хотела узнать, у тебя до сих пор идет прием или ты уже закончила и сможешь мне помочь?

— Ди, у меня еще два пациента. После них я, конечно, готова тебя выручить. Но, если честно, дорогая, я считаю, что в этом случае тебе обязан помочь Чарльз. Он все-таки отец твоих детей и пока еще твой муж, — в голосе Пег я услышала раздраженные нотки.

Я понимала, что она совершенно права. Кроме того, я почувствовала, что слишком «задергала» папу и своих друзей частыми просьбами о помощи. Поэтому сделала глубокий вдох и набрала его номер.

— Чарльз, я попала в аварию на Сент-Джонс-Лейн. Машину увезут на эвакуаторе. Пожалуйста, забери сначала меня, а потом детей из школы.

Он долго молчал, а потом сказал:

— Слушай, я сейчас очень занят. Я не могу уехать из офиса.

— Вот как? А мне что прикажешь делать? Пешком идти до ближайшей больницы? Ты даже не знаешь, пострадала я или нет. А дети из школы тоже сами должны добираться? — я старалась говорить спокойно, но внутри все кипело.

— Хорошо, сейчас подъеду, — ответил Чарльз, так и не спросив, что произошло и все ли со мной в порядке.

Глава 33

Мне поставили еще один диагноз — эпилепсия в легкой форме. Врачи не могли понять, в чем причина. Сначала они думали, что это последствия высокодозной химиотерапии, но после целого ряда осмотров пришли к единому мнению. Причиной расстройства являлись не стресс или моя невнимательность, а антидепрессанты, увеличивавшие вероятность появления припадка. Невролог отменил их и прописал лекарство от эпилепсии.

Оно помогло, и я надолго перестала падать и бить машины. Чарльзу я ни слова не сказала о том, что ходила к врачам, какой они поставили диагноз и что назначили.

Папа помог мне выбрать и купить подержанный микроавтобус. Мы с Сэмми забирали Элли из школы, и сын спросил:

— Что скажешь, Элли? Нравится тебе машина?

— Нормальная машина, — ответила она. — Цвет мне нравится… Было бы здорово, если бы в ней можно было смотреть кино.

— Я то же самое сказал, но мама говорит, что тогда автомобиль стоил бы гораздо дороже. Правда, она обещала нам в долгие поездки давать DVD-плеер.

— Ну отлично… Спасибо, мам.

Когда на ужин у нас были тако, Элли и Сэм помогали мне готовить. Им нравилось нарезать овощи, пока я вожусь с фаршем. За едой я спросила, не хотят ли дети взглянуть на наш будущий дом.

— Можно я поставлю новый будильник в свою комнату? — спросил Сэмми.

— Конечно, можно.

В тот же вечер на только что купленном автомобиле мы поехали смотреть дом. Я недавно подарила детям смешные будильники для их будущих спален, которые сын и дочка показали Чарльзу. Именно тогда он узнал, что Элли и Сэмми в курсе нашего предстоящего развода. И был от этого в бешенстве:

— И после этого ты называешь себя детским психологом?!

Оказывается, Чарльз планировал рассказать об этом сам вместе со мной. Словно мы с ним вообще что-либо делали вместе. Он уже давно полностью от меня дистанцировался. В мире мужа я перестала существовать. Видя эту ситуацию, я начала жить так, как будто и он в моем мире не существует.

Ко мне часто обращались пары, которые собирались разводиться, и спрашивали, как лучше сообщить детям. И да, я действительно в большинстве случаев советовала сделать это обоим супругам вместе. Но решения, которые принимают в реальной жизни, не могут быть универсальными. Я сказала детям одна, потому что Элли сама заговорила на эту тему и сказать ей правду в тот момент было для меня естественно.

— Да, Чарльз, называю. Я также называю себя внимательной и чуткой матерью и больше не желаю испытывать на себе твое садистское отношение.

Он развернулся и вышел. Я была рада тому, что в состоянии постоять за себя без крика и истерики, хотя мне казалось, что все в животе словно тисками сдавило.

Когда мы с Элли и Сэмми подъехали к нашему новому дому, было еще светло. На детской площадке звучали веселые крики, смех и удары мяча о тротуар.

— Вау! Ничего себе, сколько здесь детей! — воскликнул Сэм, и глаза его радостно загорелись.

— Да, и они наверняка живут поблизости. Я же говорила, что здесь вам будет легко завести друзей, — сказала я, припарковывая машину. — Давайте сначала зайдем внутрь, вы посмотрите свои комнаты и весь коттедж целиком. А потом, если захотите, можете познакомиться с ребятами и поиграть.

Но не успели мы открыть двери машины, как нас окружили дети.

Подошла худая темноволосая девочка, которой на вид было приблизительно четырнадцать лет.

— Вы новые хозяева? Меня зовут Кэрол, — сказала она с улыбкой.

— А я Сэм, а это моя сестра Элли, — сын уже вышел из авто и был готов присоединиться к игре.

— А меня зовут Буба, — подхватил знакомство еще один ребенок. — Я живу в последнем доме вон там. Мне шесть лет. У меня три брата и две сестры. Вон та девочка с длинным хвостиком — моя сестра Кэйтлин. Ей одиннадцать. А вот эта девочка в синей футболке, которая пьет воду из бутылки, моя сестра Дженна. Ей девять. Мои братья постарше, и их сейчас здесь нет.

Детям понравилось наше новое жилье, но, увидев спальни, они тут же поспорили, кому какая достанется. Оба выбрали ту, что попросторнее, с двумя окнами. Я понимала, что Элли важнее иметь больше пространства, поэтому решила схитрить.

— Давайте сперва определимся, какого цвета будут ваши комнаты.

— Оливковый, — ответила Элли.

— А я хочу синий, — попросил Сэмми.

— Хорошо. Сэм, а ты же хочешь кровать-чердак со столом внизу?

— Да, да! — сын просто засветился от радости.

— Сэм, если ты возьмешь себе эту спальню, — я показала на комнату меньшего размера, — то мы покрасим ее стены в синий и поставим кровать-чердак вот здесь. По-моему, отлично. Что скажешь?

— Отлично! — воскликнул он и сбежал вниз по лестнице, чтобы посмотреть на подвал.

— Спасибо, мама, — Элли улыбнулась, обняла меня и вслед за Сэмми спустилась вниз. — Дедушка с нами будет жить?

— Ага, он будет жить в подвале. Мы поставим туда настольный хоккей. Как тебе идея?

— Кажется, нас ждут большие перемены, — сказала Элли и добавила: — Но я не возражаю.

Раздался звонок в дверь, дети побежали открывать, и я пошла за ними. На пороге стояли Кэрол, Буба и несколько других ребят.

— Мы собираемся играть в «казаки-разбойники». Присоединитесь? — спросила Кэрол и посмотрела сначала на меня, а потом на Элли с Сэмом.

— Можно? — хором спросили мои дети.

— Конечно, поиграйте, — ответила я, и они выбежали на улицу до того, как я успела проговорить фразу до конца. Я улыбнулась и, пройдя по первому этажу, вышла на веранду с обратной стороны дома. В вечернем воздухе раздавались звуки звонких голосов мальчишек и девчонок. В соседнем дворе я заметила нескольких женщин, и, когда наши взгляды встретились, они приветливо помахали мне. Я решила подойти и познакомиться. Хозяйка дома, Бекки, тут же сбегала на кухню за чистым бокалом. Мне налили вина. Остальных женщин звали Эми, Лора и Анна. Все они были в разводе, и их детям было приблизительно столько же лет, сколько и моим. Судя по всему, у меня могла появиться новая, теплая компания соседок.

Мы вернулись около девяти вечера, когда Чарльз уже был дома. Элли сказала ему «Привет» и тут же поднялась в свою комнату. Сэм же подбежал к отцу и в красках начал рассказывать о сегодняшнем знакомстве.

Все это время я следила за Чарльзом, и, хотя он улыбался, было понятно, что он явно недоволен. Его челюсти были сжаты плотнее обычного, краешек рта чуть заметно подергивался, и плечи слегка напряглись.

— Насыщенный у вас получился вечер, — наконец произнес Чарльз медленно и сдержанно. — Но сейчас уже поздно, и тебе уже давно пора ложиться в кровать, — с этими словами он поднял сына и понес его к лестнице. Мне на секунду стало жалко мужа.

— Мам, а ты почитаешь мне книжку?

— Я за. Но, может, сегодня вечером папа захочет тебе почитать?

— Да, захочу, — произнес Чарльз.

— Отлично! Мама, а ты посидишь с нами, пока папа читает? — с надеждой в голосе спросил сын.

— А давай у вас с папой будет специальный мужской вечер? А я обязательно подойду, чтобы поцеловать тебя и пожелать спокойной ночи.

Я действительно зашла к Сэму в спальню через полчаса, и они оба спали. Чарльз — полусидя, прислонившись к спинке кровати, на коленях лежала раскрытая книжка «Гарри Поттер». Я накрыла и поцеловала Сэма и, перед тем как выключить свет, посмотрела на мирно спящих отца и сына. У меня появилось желание обнять их обоих. Чарльза — в последний раз. Больше обнимать его мне не хотелось.

На следующий день официальным голосом и в формальных выражениях Чарльз сообщил мне, что тоже собирается искать себе новое жилье.

— Прекрасная идея, — ответила я нейтральным тоном терапевта.

В то время я только начинала чувствовать, что могу полностью дистанцироваться от него.

Мне было гораздо проще, когда он говорил со мной сухо и церемонно и держался отстраненно и холодно. Сложнее приходилось, когда Чарльз общался со мной душевно или по поводу бытовых и будничных вопросов. Тогда он все еще обладал надо мной определенной властью и мог втянуть в разговор.

И когда ему это удавалось, я неизменно высказывала или выдавала слишком много, открывала ему свои секреты, мысли и чувства, после чего с ужасом читала письма, отправленные Виктории, и записи в дневнике, в которых Чарльз смешивал меня с грязью.

Несмотря на то что я периодически и безрезультатно пыталась найти с мужем общий язык и ощутить былую близость, то есть, образно говоря, билась головой о стенку, шаблоны и стереотипы его поведения становились для меня все более понятными и узнаваемыми. Чарльз ничего не делал просто так, все было рассчитано и продумано. Я с нетерпением ждала дня, когда смогу уехать и больше не слышать его критики и не чувствовать негативного отношения.

— Как только найду дом, сразу покажу его детям. Нам с тобой еще надо определиться с графиком, когда они будут жить у каждого из нас. Я хочу, чтобы Элли и Сэмми половину времени проводили со мной.

В голосе Чарльза прозвучали вызывающие нотки.

— Ты прав. Я готова это обсудить.

— И какие у тебя пожелания?

— Мне хотелось бы, чтобы во время рабочих недель дети были бы в одном доме, без переездов, — я физически ощущала, что с каждым сказанным мной словом атмосфера на кухне становилась все более напряженной.

Он натянуто улыбнулся.

— Ты думаешь, что все всегда будет только по-твоему? Ты меня плохо знаешь.

— Чарльз, мне не надо никаких ссор. Делай свое предложение, а я сделаю свое. Потом обсудим их в присутствии адвокатов и посредника, скажем, семейного психолога.

Мысленно я повторяла про себя призыв: «Веди себя с достоинством». Такой совет давала доктор Путман, чтобы гасить гнев, вызванный во мне Чарльзом. Я понимала, что не стоит устраивать истерик и сцен. Тем не менее, я чувствовала, как эта ситуация убивает меня изнутри. Все с большей четкостью я осознавала: скопление негатива и есть причина моего заболевания, а также основная характеристика нашей супружеской жизни.

Глава 34

— Мам, а мы можем сегодня съездить в торговый центр? — Меня настолько удивило внезапное появление дочери и ее вопрос, что я выронила распечатки писем Чарльза и Виктории, которые читала. Я быстро подняла их с пола и заперла в ящике стола.

— Что это за документы, мам? — спросила дочь.

— Ничего особенного, просто от неожиданности я немного испугалась. Я даже не думала, что ты уже проснулась.

Я встала из-за стола, обняла Элли и предложила начать готовить завтрак.

Когда мы спустились вниз, Сэмми уже сидел в гостиной и смотрел передачи, которые обычно показывают утром в субботу по ТВ.

— Ты спросила ее про торговый центр? — громким шепотом поинтересовался Сэм, подойдя к сестре.

— А что там сегодня будет? — спросила я, вглядываясь в лица детей.

— Да ничего особенного, — быстро ответил Сэм. — Просто мы хотели сходить в магазин игрушек, который там недавно открылся.

— Ну да, и я тоже хотела его посмотреть, — Элли закатила глаза и потом мне улыбнулась.

— Хорошо, давайте съездим, но ненадолго, у меня сегодня много дел, — согласилась я. Не успела я договорить, как они уже бежали вверх по лестнице, чтобы одеться на выход.

Мы поели и сели в автомобиль. Стоял конец апреля, светило солнце, цвели розовые и фиолетовые азалии. Легкий весенний ветерок лечил чувства отчаяния и хандру, которые я ощущала. Мы приехали в ТЦ достаточно рано, поэтому народу было еще немного. Смех Элли и Сэма эхом отдавался под сводами высоких потолков. Дети быстро нашли нужный магазин и тут же начали все там рассматривать. Сначала мы зашли вместе, но потом я сказала, что буду ждать их на скамейке у входа.

Через двадцать минут сын и дочь вернулись.

— Мам, Сэмми хочет зайти в видеомагазин. Я могу его отвести. Ты можешь здесь посидеть и расслабиться, хорошо? — произнесла Элли неожиданно взрослым тоном, на который я тут же обратила внимание.

— Да, мам, Элли меня отведет. Ты сиди здесь и отдыхай, — Сэм уже тянул сестру за рукав.

— Слушайте, у меня такое чувство, что вы хотите от меня избавиться. Вы что-то скрываете?

— Нет, мам, просто мы уже не малыши и иногда хотим погулять без родителей.

— Ладно, — со вздохом ответила я, — жду вас здесь. И помните — только в видеомагазин и никуда больше. Если через двадцать минут не вернетесь, я сама за вами приду.

— Отлично, договорились, — хором ответили дети, развернулись и побежали.

Мне не очень хотелось оставлять их без присмотра, хотя я помнила, что, когда была ребенком, много чего делала без взрослых. Тогда были, конечно, другие времена, но… Эти двадцать минут дались мне тяжело. Наконец я увидела своих детей с пакетом из магазина ювелирных изделий Kay Jewelers.

— А я уже собиралась идти за вами, — призналась я. — Что это у вас в пакете?

— Сюрприз! — воскликнул Сэмми.

Элли закатила глаза.

— Нам надо было кое-что купить.

Торговый центр был украшен ко Дню матери, и я быстро смекнула, что содержимое пакета может иметь ко мне какое-то отношение. По пути к машине дети радостно перешептывались и хихикали. Мы сели в автомобиль, и Элли сказала:

— Мам, у нас для тебя сюрприз.

— Ко Дню матери, — добавил Сэмми. — Если хочешь, то можешь открыть подарок до праздника.

— Да уж, от этого будет сложно удержаться, — рассмеялась я.

— Ну, тогда открывай, — произнес Сэм.

— Вы меня, конечно, заинтриговали, но вы уверены, что не хотите дождаться Дня матери?

— Нет, — твердо ответил Сэмми, и Элли рассмеялась.

Я с трудом убедила их, что распаковать презент лучше всего будет, когда мы вернемся домой. Всю дорогу я думала о том, какие у меня прекрасные и заботливые дети.

Чарльза дома не было. Ребята усадили меня на диван.

— Вот, мама, это тебе от нас двоих. Мы очень сильно тебя любим, — Сэм посмотрел на сестру, и они улыбнулись. Я старалась держаться, но все же прослезилась.

— Мам, на самом деле это подарок от Сэмми, я просто ему помогла, — произнесла Элли.

Внутри бумажного пакета лежала белая коробка, перевязанная пурпурной лентой.

— Какая красота! Даже жалко открывать, — заметила я. Лица детей светились от гордости.

— Открывай, мама. Подарок-то внутри, — быстро произнес Сэм.

Смакуя каждую секунду, я медленно развернула упаковку. Внутри коробки на хрустящей пурпурной бумаге лежал белый плюшевый мишка. Вокруг его шеи была повязана пурпурная ленточка, а к лапкам пристегнута небольшая коробочка серебристо-пурпурного цвета.

— Ой, как мило! Я так рада, что у меня такие дети! Мне ваш подарок очень нравится. Спасибо огромное, — с этими словами я обняла их и прижала к себе.

— Подожди, ты даже еще подарок не открыла! — воскликнула Элли. — Он в коробочке, мам! — сказала она с ударением на слово «мам».

— Вот как? А я и не знала. Я думала, что эта коробочка — просто для украшения.

Открыв ее, я обнаружила лежащее на черном бархате золотое кольцо. Оно было украшено двумя рядам мелких бриллиантов, а на внутренней стороне была гравировка: «Маме». Я обняла детей и расплакалась.

— Какая красота! Откуда вы взяли деньги? Это же дорогое кольцо! — я надела его на палец. — И размер мой… Как это возможно?

— Мам, мы взяли на время одно из твоих колец, чтобы подобрать размер, — Элли открыла карман своего рюкзака и достала мое обручальное кольцо, которое я перестала носить после того, как Чарльз дал мне то памятное письмо.

— Мама, это была моя идея, — объяснил Сэмми. — Я собрал все деньги, которые мне дарили на дни рождения, и те, которые сэкономил. Тебе нравится подарок? Продавщица в магазине скинула нам цену, или сделала нам скидку. Верно, Элли? — с этими словами сын сел мне на колени.

— Когда мы пришли в магазин, работница спросила, сопровождает ли нас кто-нибудь из взрослых. Я сказала, что мы хотим купить кольцо как на фотографии на рекламе у входа…

— Продавец поинтересовалась, дал ли нам деньги папа, — перебил сестру Сэмми. — Но я сказал, что это мои деньги и папа не знает, что мы покупаем кольцо, — произнес он с гордостью.

— Женщина спросила, сколько у нас денег, — продолжила рассказ Элли, — и я ответила, что 87 долларов. Тогда она сказала минутку подождать. Она отошла и переговорила с мужчиной, потом вернулась и сообщила, что кольцо, которое мы хотим, стоит немного дороже, но, несмотря на это, она продаст его нам за 87 долларов! Это так мило!

— А потом продавец сказала, что красиво упакует кольцо, и положила его в коробочку, которую вставила в лапы мишки. Просто супер! — добавил Сэм.

— А ты подумала, что мишка и есть подарок! Вот умора! — Сын повернул свою кудрявую голову к сестре, и они сделали хай-файв.

Может быть, Чарльз и считал меня плохой матерью, но разве этот подарок не означал, что он не прав?

* * *

Мы пока еще с мужем потихоньку начали обсуждать, кто что заберет из вещей. Мы редко спорили и чаще всего договаривались мирно, но вот одна вещь стала настоящим яблоком раздора. Я говорю о рисунке Элли.

Дочка всегда хорошо рисовала, особенно для своего возраста. Однажды, когда Элли было семь лет, я помогала ей разбирать портфель и на дне обнаружила смятые листки.

— Чарльз, ты только посмотри, — крикнула я из кухни. Дело происходило в доме на Сент-Джонс-Лейн. Потом я повернулась к Элли, которая зашла, чтобы перекусить: — Дорогая, это же здорово!

— Да? А мне казалось, что я все рисунки выбросила, странно, что они все еще в рюкзаке, — ответила она ртом, набитым печеньем. Подошел Чарльз и посмотрел на творение дочери через мое плечо.

— Ого! Это ты сама нарисовала, Элли? Потрясающе! Ты в курсе, что твой рисунок похож на картину известного художника? — от удивления муж широко открыл глаза. На двух листах было изображено по глазу собаки, а на третьем морда животного. — Я сейчас покажу тебе репродукцию.

Он пошел в свой офис, а мы с Элли — за ним следом.

— Мам, да чего такого вы увидели в этой картинке? Просто морда собаки! Ничего особенного, — Дочь засунула в рот очередное печенье.

— Ты подожди и посмотри то, что папа тебе хочет показать. Я думаю, что ты удивишься.

Чарльз стоял у полки и листал художественный альбом.

— Нашел. Элли, посмотри на эту репродукцию картины Пауля Клее[27]. На что похоже?

— Очень похоже на мой рисунок, только это кошачья морда. У меня была точно такая же задумка. Неплохо.

— Когда в следующий раз будем в Нью-Йорке, сходим в Музей современного искусства, и ты увидишь оригинал этой работы, — сказал Чарльз, удивленно качая головой.

— Твой рисунок надо вставить в рамку и повесить, — решила я.

— Может, в музее захотят выставить и мою работу, — произнесла Элли. — Надо будет взять ее с собой в Нью-Йорк. Правда, листки сильно помялись.

— Мне кажется, что в багетной мастерской могут их разгладить, — заверила я дочь. Мы с Чарльзом с гордостью рассматривали рисунок.

Так он оказался в рамке на стене. После того как мы переехали в съемный дом, у меня не было сил заниматься украшением интерьера, но работу Элли мы повесили на видное место. Потом дочь сказала, что хочет взять картину и повесить над камином в нашем новом жилище.

Однажды вечером в начале мая Чарльз заявил, что желает просмотреть семейные фотографии, чтобы выбрать, какие он возьмет себе. Мы сели разбирать первую коробку со снимками, и тут муж поднял голову и сказал, что заберет с собой портрет собаки, нарисованный Элли.

У меня в животе тут же начались спазмы, но я твердо заявила, что Элли собирается взять эту работу в наш дом и даже знает, где ее повесит.

— Ну ты даешь! Ты манипулируешь дочкой. Я хочу эту картину, — отрезал Чарльз.

— Рисунок принадлежит Элли. Она имеет право им распоряжаться по своему усмотрению.

— Выйди из комнаты! Не могу тебя видеть. Я за себя не отвечаю, если ты сейчас же не уйдешь с моих глаз. Убирайся!

Я стала подниматься по лестнице из подвала.

— Это картина Элли, — повернувшись к нему произнесла я. — К тебе она не имеет никакого отношения.

— Но к тебе она имеет отношение! Все к тебе теперь имеет отношение! Ты думаешь только о себе!

В голосе Чарльза звучала ненависть, агрессия и злость, и я уже не могла сдержаться.

— А что ты со мной сделаешь? — спросила я. — Задушишь или утопишь, как Мистера Баттонса?

Слова сорвались с губ, и я сама сперва не поверила, что это сказала. Неужели все началось с кота? Я быстро поднялась по лестнице до того, как муж успел мне ответить.

Глава 35

Приближался день переезда. Мы обсуждали с адвокатом алименты, и он сказал:

— Диана, будьте, пожалуйста, реалистом. Ваш муж нестабилен. И, буду честным, он плохой человек. Что бы Чарльз ни говорил сейчас, он сделает все возможное, чтобы не дать вам ни копейки.

И Кальвин оказался совершенно прав.

На День матери дети сделали мне прекрасные поздравительные открытки и принесли завтрак в постель. Совершенно неожиданно Чарльз тоже кое-что подарил — миниатюрный искусственный водопад из камней. Очень красивый. Этот поступок меня насторожил. Я была уверена, что он что-то задумал. По опыту последних месяцев я знала: муж делает что-то хорошее, только когда у него есть эгоистичная причина или мотив.

В тот же вечер я получила письмо от Кати — студентки, которая год проработала у нас няней, когда Сэмми было два, а Элли пять лет. Самой Кате было на тот момент восемнадцать, и у нас с ней сложились прекрасные отношения.

«Диана, мне очень грустно. Чарльз прислал мне письмо, в котором пишет, что вы расстаетесь. Мне очень жалко вас и в особенности Сэмми и Элли. Письмо твоего мужа сильно меня разозлило, и я хотела ему об этом написать, но передумала и решила написать тебе. Вот что было в сообщении Чарльза: «Катя, ты была моим детям настоящей матерью, ты делала для них все». Как он может такое говорить? Это же неправда. Я помогала тебе, потому что ты работала. Я была всего лишь няней, я просто старалась хорошо выполнять свою работу. Да и дети мне нравились. Но мать — ты. Ты посвящала им каждую минуту. Я видела твою искреннюю любовь. Ты даже ко мне относилась немножечко по-матерински. Как может Чарльз так тебя обесценивать?»

Потом я залезла в дневник мужа, там он, видимо, для закрепления повторил те же мысли:

«Диана совершенно никчемная мать… Не может приучить детей к дисциплине. Наверное, не случайно она так долго вообще не могла родить».

Сначала я подумала: «Может, бросить водопад Чарльзу в лицо?», а потом просто выбросила в мусорное ведро.

Шли дни. В новом доме делали ремонт. Я ждала переезда с воодушевлением. Каждый раз, когда мы с детьми приезжали туда, мы еще лучше узнавали соседей. В коттеджном поселке было в общей сложности четырнадцать домов. В восьми из них проживали одинокие женщины с детьми. Я чувствовала, что подружусь с соседками и в их компании не буду ощущать себя разведенной неудачницей.

Однажды во вторник вечером Чарльз вошел на кухню и поставил меня перед фактом:

— Мои родители приедут на выходные.

— На эти выходные? Но мы же должны собирать вещи перед переездом. Это не самое подходящее время.

— Отец с матерью хотят увидеть детей, пока мы еще живем вместе.

Я вспомнила, как Чарльз злился, когда во время моей болезни папа часто меня навещал. Его также раздражала и отвлекала моя племянница Лиза, которая приезжала из Денвера, чтобы морально поддержать меня между операциями. Супруг считал, что члены моей семьи грубо вторгаются в его жизнь, нарушают его границы.

Но я прикусила язык и ничего не сказала. Мы еще не договорились о том, у кого и сколько дети будут жить, и мне не хотелось накалять атмосферу перед важным обсуждением.

Родители мужа приехали, и, как это всегда было ранее, Чарльз в их присутствии был очень напряженным. Они же меня по большей части игнорировали и общались только с Элли и Сэмми.

Днем в воскресенье у меня произошел очень любопытный разговор с моим свекром Альбертом. Я что-то делала на кухне, Чарльз со своей матерью увезли детей в бассейн. Альберт уснул в кресле в гостиной. Проснувшись, он зашел на кухню и присел на стул.

— Хотите чего-нибудь выпить или съесть? — любезно поинтересовалась я.

— Нет, Ди, спасибо, — ответил Альберт и замолчал. Его молчание было тяжелым, как наковальня.

— Все это совсем не просто, — сказала я. — Не знаю, что вам говорил Чарльз, но я надеюсь, что мы будем продолжать поддерживать отношения.

Я не испытывала к его родителям большой любви, поэтому в моих словах было больше вежливости, чем искренности. Тем не менее, я понимала, что дети должны общаться со своими бабушками и дедушками.

— Это вряд ли. Ты сделала несколько очень страшных вещей, — Альберт плотно сжал челюсти, и я заметила, что веко его левого глаза слегка задергалось.

«Что?!» — подумала я, но вслух сказала:

— Не знаю, какие страшные вещи вы имеете в виду. Наверное, оба супруга должны нести ответственность, если их брак не сложился. Может быть, Чарльз ждал, что я всегда буду такой, какой была до свадьбы. Но у нас появились дети, а потом у меня — рак. Я не могла поддерживать Чарльза, как раньше, поддержка нужна была мне самой.

— Ты настроила его против матери, — оборвал меня Альберт, — и испортила их отношения.

Я с трудом верила своим ушам. С самого начала нашего знакомства Чарльз повторял, что ни капли не уважает свою мать. Так при чем здесь я?!

— Почему вы так решили, Альберт? У вашего сына изначально были с Марси непростые отношения, — попыталась защититься я.

— Во время похорон твоей матери Чарльз встал и сказал, что она была ему как мать. Но это неправда: у него же есть своя мать! Живая! — Свекор всегда был очень пассивным, но сейчас в его голосе появились агрессивные нотки.

Я с трудом заставила себя успокоиться.

— Знаете, Альберт, я понимаю, что слова Чарльза могли ранить вас. Но ведь сказал это он, а не я.

Если бы только свекор знал, что Чарльз говорил про них с матерью. Как он рассуждал о наследстве в случае, если бы родители погибли в автокатастрофе.

— Ты всегда плохо к нам относилась, когда мы приезжали в гости, — продолжал Альберт.

— Да только я одна вас и обслуживала, когда вы нас навещали! Чарльз вас полностью игнорировал. Разве вы этого сами не замечали? Почему вы сейчас обвиняете меня во всех грехах?

— Ты очень себе на уме, — заметил отец мужа.

Я не могла переубедить Альберта. Кроме этого, я чувствовала, что мне трудно дышать. Так что я встала из-за стола и вылила остатки чая в раковину. Видя, как темная жидкость исчезает в сливе стальной раковины, я представила себе, что это моя собственная желчь, поднимающаяся к горлу.

— Я вижу, что этот разговор ни к чему не приведет. Я лучше пойду помогать папе упаковывать вещи перед переездом.

Я поставила чашку в посудомойку и вышла из кухни. Закрывая дверь, я слышала, что Альберт еще что-то говорит. Я села в автомобиль, завела мотор и расплакалась.

Я тронулась с места. При выезде из поселка я поехала налево по знакомой мне дороге. Мысли путались, в голове был полный бардак. Потом повернула направо и поехала на север. Над дорогой смыкались кроны высоких деревьев, и я ощущала себя в безопасности, словно деревья меня защищают. Я ехала без цели, просто для того чтобы собраться с чувствами.

По пути мне встречались места, связанные с драгоценными воспоминаниями. Я проехала супермаркет, в котором мы отоваривались, когда я впервые приехала к Чарльзу в гости. Магазинчик My Favorite Things, в котором продавались домики для кукол и где мы с Элли провели много часов. Ресторан Wagon Wheel, где готовили лучший в мире завтрак и где я однажды застряла в снегу, а Чарльз приехал, чтобы меня откапывать.

Я проезжала по местам, где проходила наша с мужем жизнь, и пыталась понять, что же произошло. Была ли между нами любовь? Может быть, и не было. Слезы текли по лицу, и мне казалось, что тело стало деревянным и бесчувственным.

По извилистой дорожке я подъехала к небольшому дому, в котором мы жили, когда у нас появились дети. Я доехала до спуска, который они называли «Холмик Уииии!». Даже уже переехав, зимой Элли и Сэмми часто просили привезти их сюда, чтобы спуститься с Холмика, визжа: «Уиии!»

Я смотрела на наш старый дом и думала, как же счастливы мы были тогда. Вдыхала воздух, наполненный ароматами весны, и чувствовала, как становлюсь невесомой.

Медленно вернулась к машине, съехала с пригорка, вырулила на шоссе и направилась в сторону квартиры отца. Когда я вошла, он стоял с телефонной трубкой в руке, которую тут же положил, как только увидел меня.

— Я только что звонил тебе домой. Уже начал волноваться. Где ты пропадала? — спросил папа.

Я рассказала ему про неприятный разговор с Альбертом.

— Не переживай из-за них, Ди. Они странные и всегда такими были. Я бы больше удивился, если бы родители Чарльза высказали тебе благодарность. Видимо, яблоко от яблони недалеко падает, — казалось, что отец выглядит более усталым, чем расстроенным. Он обнял меня и добавил: — Все образуется, Ди, ты сама это прекрасно знаешь.

Правда, тон папиного голоса был гораздо менее уверенным и убедительным, чем слова, которые он произносил.

— Грузчики приедут в девять утра в понедельник. Давай уложим все, что осталось. А потом можем где-нибудь пообедать. После хорошей еды всегда себя лучше чувствуешь.

Мы упаковали пять коробок и поставили их в багажник моего автомобиля. Все остальные вещи в папиной квартире были уже собраны. Отец решил пожить у Лидии, пока не закончится ремонт в подвале нашего нового дома. Он не хотел останавливаться у нас, потому что не имел никакого желания видеть Чарльза.

Когда я вернулась, дома было тихо. Марси и Альберт уехали в отель, дети спали, а Чарльз был в своем подвале. Я вошла в спальню и в ту ночь закрыла за собой дверь на замок, чего обычно никогда не делала. Если я понадоблюсь детям, они могут постучать. Мне не хотелось, чтобы Чарльз меня тревожил.

Глава 36

Грузчики должны были приехать в среду утром. Чарльз обещал дать мне 2500 долларов на переезд. Мы пока еще не обсуждали сумму алиментов, он также не подписал соглашение об опеке. Я знала, что мне предстоит не одно сражение. Муж намеревался платить мне как можно меньше.

Балтимор — город не очень большой, и, для того чтобы узнать позицию Чарльза, мне даже не надо было заглядывать в его дневник. Знакомые часто передавали мне слова моего пока еще супруга: «Я много лет ее содержал. Теперь ее очередь!» Если верить этому, то получалось, что я многие годы играла в теннис и листала глянцевый журнал на веранде, а не разрывалась между медицинской практикой, которой уделяла часть своего времени, ведением хозяйства и заботой о детях. Кроме этого, не стоит забывать, что я потратила кучу времени и сил на лечение бесплодия и борьбу с раком. Однако, по мнению Чарльза, я не имела никакого права отдохнуть и прийти в себя. Если бы я подняла этот вопрос, он назвал бы меня эгоисткой и заявил, что я изображаю из себя жертву. Так или иначе, мне надо было оставаться спокойной и не отходить от продуманного заранее сценария.

В половину пятого приехал Чарльз. Я как раз готовила ужин, нарезала свеклу.

— Хорошо, что ты вернулся раньше, — сказала я. — Дети вместе с папой в моем доме. Через час он привезет их сюда на ужин. Нам надо поговорить по поводу соглашения об опеке.

— А что там говорить? Я уже четко сказал, что мне надо. Я хочу, чтобы у тебя и у меня дети проводили равное количество времени. Все пятьдесят на пятьдесят, — с этими словами муж принялся просматривать лежащую на столе почту.

— Чарльз, я лишь прошу, чтобы на период школьных занятий Элли и Сэм остались у меня. Все каникулы — твои. Я просто стремлюсь ограничить количество переездов в учебное время.

— Как здорово ты все распланировала. Ты забираешь себе сына с дочерью на весь учебный год. А мне предлагаешь просто оплачивать твою прекрасную жизнь с детьми. Но они и мои тоже, Ди! Так что даже не пытайся препятствовать мне видеться с ними! Ты меня еще не знаешь! Не знаешь, на что я способен.

Темные глаза Чарльза сощурились, и его взгляд, казалось, буравил меня насквозь.

— Я бы предпочла, чтобы мы решили вопрос мирно. Я хочу, чтобы ты подписал соглашение до нашего переезда, вот и все. Я не понимаю, почему ты делаешь из этого такую проблему. Ты имеешь одинаковое со мной право принимать решения, касающиеся детей. Я считаю, что Элли и Сэмми пойдет во вред, если их будут перевозить из одного дома в другой в течение учебной недели. Я хочу этого избежать, и больше ничего.

Он вдруг заявил, что хочет проводить время с детьми, когда ранее ему до них особо не было дела. Но этого я тогда не сказала. Я была почти уверена, что цель Чарльза — не дети, а побольнее меня ударить.

— Знаешь, как мы решим этот вопрос, Ди? Наверняка не так, как ты ожидала… Я просто не подпишу соглашение, и точка. А еще я не дам грузчикам ни копейки, поняла? Найди каких-нибудь идиотов, которые перевезут твои вещи за спасибо. И в качестве алиментов буду платить тебе десять долларов на ребенка в месяц, — Чарльз испепелял меня взглядом, а кончик его рта слегка подергивался.

— Как тебе не стыдно! — воскликнула я, захлопнула дверь спальни и закрыла ее на ключ. Я скрежетала зубами от злости. Я снова проиграла, а он снова выиграл.

Я стала ломать голову над тем, как мне оплатить переезд. Просить у отца денег я не могла, он и так вложил огромные средства в новый дом, покрыл расходы на ремонт и свой собственный переезд, купил мне микроавтобус и в течение вот уже нескольких месяцев регулярно давал мне деньги на продукты и прочие траты на детей.

Я медленно вдохнула, ощущая, как поднимается грудная клетка. Потом выдохнула и расслабила мышцы тела.

Значит, мы переезжаем через два дня. Я найду 2500 долларов. Я уже многое пережила. Эта сумма казалась сущей ерундой по сравнению с тем, с чем мне пришлось иметь дело раньше.

Я позвонила Пег, и та согласилась одолжить мне деньги. Я не стала говорить папе, что Чарльз отказался оплачивать переезд.

Долг я смогла отдать только через несколько месяцев. Все это время мне по почте периодически приходили чеки без подписи. Это были подарки от друзей. Я не хотела, чтобы мне дарили деньги, но близкие люди помогали мне, чем могли.

Опыт тех недель и месяцев в некотором смысле напомнил мне период лечения от рака. Тогда я полностью потеряла стыд за свое тело и понимала, что совсем перестала испытывать чувство унижения. Я спокойно раздевалась перед всеми теми, перед кем это надо было делать. Тело — это всего лишь оболочка, и я как бы абстрагировалась от него, перестав смущаться. Сейчас случилась новая напасть: у меня не было денег. Мне было необходимо кормить детей, следовательно, я была готова занимать у кого угодно.

Я позвонила своему адвокату и сообщила об условиях, в которые поставил меня Чарльз.

— Закон позволяет ему выплачивать мне 20 долларов в неделю на содержание детей? — спросила я.

— Нет, не позволяет. Это гораздо меньше того, что вы обязаны получить от мужа, учитывая количество детей и ваш доход. Но до судебного решения Чарльз может делать все, что ему заблагорассудится. Вы уже знаете, что ваш супруг хочет снять с себя всю ответственность, но в конце концов ему придется отдать вам деньги.

— Но они нужны мне сейчас. С частной практикой пока ничего не получается. У меня просто нет на нее сил. Как только мы переедем, я начну искать работу.

— Диана, я направлю письмо адвокату Чарльза, но не уверен, что от этого что-либо изменится, потому что ваш муж игнорирует то, что говорит ему адвокат. Я попытаюсь добиться, чтобы слушание по вашему делу назначили побыстрее. Занимайтесь переездом и обживайтесь. Потом попробуйте напроситься погостить к друзьям, которые не так сильно ограничены в денежных средствах. Это поможет вам развеяться и сэкономить на расходах.

Глава 37

Сразу после переезда Чарльз принялся забрасывать меня письмами. Чаще всего они состояли из претензий, обвинений, оскорблений и проклятий. Я никогда не отвечала ему в ответ и сохраняла все сообщения, чтобы при необходимости показать их суду.

Например, вот самое безобидное из них:

«По поводу хлеба… Я не собираюсь говорить тебе, что и как ты должна делать у себя дома, но с горечью констатирую, что не могу заставить Элли и Сэма есть ничего, кроме белого хлеба и бейглов. Я понимаю, что именно такие мучные изделия дети едят, когда находятся у тебя большую часть недели. И потом у меня они просят то же самое, когда мы завтракаем или ужинаем дома или когда я готовлю им школьный ланч. Я надеюсь, что мы сможем скоординировать наши усилия для того, чтобы дети начинали привыкать к хлебу более богатой текстуры с минералами, витаминами и клетчаткой, необходимыми для здоровья…»

А были и более эмоциональные:

«Ди,

Зная, что ты очень скоро получишь от вселенной ответ на мысли обо мне, какими ты себя тешишь и какие насаждаешь в умах окружающих, и понимая ценность отведенного нам на земле времени, я воздерживался от комментариев по вопросам, в которых наши мнения расходятся. Тем не менее, произошло то, о чем я не могу молчать.

Когда я приехал забирать детей, твой отец, не сказав мне ни слова, просто вышел из кухни. Для меня очевидно, что яд твоих мыслей отравил его ум. Я всегда с большой теплотой относился к своему тестю и считаю, что неуважительное отношение, которое он сейчас ко мне проявляет, крайне унизительно и незаслуженно.

Ты никогда не понимала и сейчас не понимаешь, с кем имеешь дело. Уверяю, что тебя ждут великие открытия и уроки, которые тебе преподнесет жизнь. Если ты не хочешь в будущем получать подобные письма, сделай так, чтобы твой отец понял, что мне не нравится, как он обходится со мной, в особенности перед моими собственными детьми. Перестань строить зловредные и опасные иллюзии.

Чарльз»

После этого письма я решила поговорить с отцом. Дождавшись, когда дети после ужина убегут гулять, я спросила папу, не хочет ли он немного чая со льдом на веранде.

— Ди, я так рад, что Элли и Сэмми здесь хорошо, — произнес отец, когда мы уселись в плетеные кресла. — В этом районе все общаются. Выходишь на улицу и видишь множество детей. Прекрасное место. Мне кажется, внуки здесь счастливы.

Папа улыбнулся. Его радовало все, что имело отношение к счастью внуков.

— Папа, я тут получила от Чарльза письмо. Моему бывшему супругу не нравится, что ты его игнорируешь, когда он приезжает забирать детей. Он воспринимает это как оскорбление.

— Он воспринимает это как оскорбление? Что за чушь! Пусть привыкает к моему отношению, Чарльз его заслужил. Я уже говорил ему, что думаю по поводу его поведения. Я не собираюсь делать вид, что он чудесный парень. Если чем-то недоволен, может сказать мне сам.

— Я все понимаю, но видишь ли, Чарльз не хочет по-дурацки выглядеть в глазах детей.

— Он не хочет по-дурацки выглядеть в глазах детей?! — папа встал и принялся ходить из стороны в сторону. Его лицо покраснело. Было видно, что отец едва сдерживает гнев. — На протяжении двух прошлых лет дети видели, как их родной папа совершенно неуважительно и с презрением относился к их умирающей матери. С любым незнакомым человеком обходятся лучше, чем он обходился с тобой. И теперь Чарльза волнует, как он выглядит в глазах детей, когда я его игнорирую? Это уже проблемы твоего бывшего мужа. Пошел бы он на три буквы, образно говоря!

Дыхание отца стало учащенным. Я испугалась, как бы с ним не случился сердечный приступ. Никогда не видела, чтобы мой спокойный и уравновешенный папа был в такой ярости.

— Пап, присядь и успокойся. Прости, что я завела этот разговор. Поверь мне, я полностью с тобой согласна. После всего, что ты сделал для меня и детей, я не имею права указывать тебе, как себя вести.

На моих глазах появились слезы.

— Ди, тебе не надо читать его письма, они на тебя плохо влияют. Это настоящий яд.

Я закрыла глаза и сделала несколько глубоких вдохов.

— Я знаю. Я пытаюсь перестать, честное слово. Все будет хорошо, папа.

Мы немного помолчали, чтобы успокоиться, и потом я решила поделиться с отцом своими планами.

— Я решила завтра утром поехать с детьми на пляж. Собираюсь выехать около шести. Хочешь поехать с нами? У океана будет хорошо.

— Нет, спасибо. Послушай, но дорога-то дальняя. Почему бы тебе там не заночевать? — спросил папа.

— Мне не хотелось бы тратить деньги на гостиницу. Мне кажется, что одного дня на побережье детям будет вполне достаточно. Я возьму велосипеды и еду. А за то, чтобы искупаться в океане, денег не берут.

— Я дам тебе сколько надо, чтобы вы могли там заночевать, — сказал отец.

— Не надо. В середине недели дорога будет свободной. Одного дня нам хватит, чтобы развеяться. Искупаемся и вернемся.

И, хотя дети были в восторге от идеи поехать на пляж, следующим утром я с огромным трудом растолкала их. Все необходимое я погрузила в микроавтобус еще вечером, и мы выехали в половине седьмого. Папа дал Сэму и Элли по 50 долларов на экстренные расходы, о чем я узнала уже в дороге.

До того как выехать из дома, я проверила свой почтовый ящик, в котором, как я могла бы и предположить, оказалось очередное письмо от Чарльза. Я не сразу открыла его, не желая, чтобы он испортил мне на целый день настроение, но потом все же не удержалась и прочитала.

«Ди,

Я только что говорил по телефону с Элли, и она сообщила мне, что завтра утром вы собираетесь поехать на пляж. Неужели это лучший способ использования времени и денег? Учитывая финансовые трудности, которые мы переживаем, день на пляже кажется мне необоснованной тратой ресурсов. Хотя, впрочем, ты же никогда об этом и раньше не думала, верно?

Чарльз»

Впервые я не стала сохранять письмо и нажала кнопку DELETE, а про себя подумала: «Не твое собачье дело, Чарльз».

До пляжа мы добрались без проблем. Позавтракали на ходу в машине, слушая аудиокниги. Всю дорогу дети планировали, что собираются сделать: прыгать в волны, зайти в магазин Joe’s Comic Store, прокатиться на аттракционах и сыграть в мини-гольф.

На побережье мы приехали в половине десятого. День получился насыщенным и очень веселым. Помимо всего, что запланировали дети, мы еще успели покататься на велосипедах, взятых напрокат.

Когда в полвосьмого мы пустились в обратный путь до дома, Сэм и Элли увидели справа от дороги аквапарк.

— Мам, а мы можем остановиться и съехать с той высокой горки в аквапарке? Пожалуйста! — закричали Элли и Сэм.

— А вы разве не устали?

— Нет!

Я развернулась и заехала на парковку аквапарка.

— Скатываемся только один раз, вы меня поняли? До дома дорога дальняя, — предупредила я их.

— Пойдем с нами, мам! — закричал Сэмми.

— Правда, мам, давай вместе, — поддержала его Элли.

Я подумала: а почему бы и нет? И пошла в аквапарк с ними. Мы съехали с горки не один, а целых три раза, после чего вернулись к машине и двинулись домой.

Через пятнадцать минут дороги Сэмми произнес: «Мама!»

— Что, дорогой?

— Спасибо! Это был лучший день в моей жизни!

— Он прав, мам. Спасибо, — добавила дочь.

— Мама, я люблю тебя, — сказал Сэм.

— И я вас люблю! Вы даже не представляете как сильно. Я хотела, чтобы мы хорошо провели время. И мне самой все очень понравилось.

Они ничего не ответили. Я посмотрела на детей через плечо и увидела, что они уснули.

День удался на славу.

Глава 38

Я надеюсь, что у меня получалось скрывать свои слезы и страх от детей. Вот доктору Путман и моим друзьям в этом смысле повезло значительно меньше. Чаще и больше всего я волновалась, когда дети были у своего отца. В эти дни мне казалось, что меня окутывает тяжелый и удушливый мрак.

Денег не было. Летом было особенно сложно найти как постоянную работу, так и клиентов для частной практики. Чарльз выплачивал мне минимальные алименты. Он специально распрощался со многими пациентами и теперь работал совсем мало. Я понимала, что бывший муж так делает, чтобы давать мне поменьше денег, официальная же версия была: «В последнее время так много пришлось пережить, мне нужно отдохнуть и восстановиться».

В один прекрасный день Чарльз позвонил мне с сообщением о том, что собирается вычеркнуть меня из медицинской страховки и перевести ее исключительно на себя. Я ответила, что должна обсудить этот вопрос с моим адвокатом. И тогда экс-супруг дал опрометчивый ответ:

— Адвокат тебе не поможет, Ди, в этом действии нет никакого мошенничества.

— Ты прав, Чарльз, по сравнению с тем, что ты спишь с пациентками и незаконно выписываешь лекарства, махинации со страховкой выглядят абсолютно невинными.

Я положила трубку, не в силах сдержать улыбку. Чарльз часто повторял: «Ты еще не знаешь, с кем имеешь дело». Что ж, кажется, он и сам не вполне осознавал, с кем связался.

На следующий день бывший муж перезвонил и пошел на попятную. Заявил, что передумал и ничего не выиграет от изменений в медстраховке. Когда я была готова за себя постоять, он всегда уползал, поджав хвост.

Но Чарльз также часто мстил и всегда бил по больному: по детям и их ожиданиям. Сначала он объявил, что в качестве отпуска отправится с ними на пару недель в кемпинг. А за неделю до этой поездки написал мне очередное сообщение:

«Ди,

У меня не получится выбраться с детьми в отпуск. Если я возьму их с собой, это встанет в дополнительные 6000–7000 долларов. Мы не можем сейчас так транжирить деньги. Я на несколько дней сам уеду в кемпинг, но без них. Поехать вместе было бы слишком безответственно с финансовой точки зрения.

Чарльз»

Это просто невероятно! Он не хотел транжирить деньги, но сам свою поездку не отменил! Впрочем, дети не слишком расстроились, когда узнали, что останутся без кемпинга.

— Я знала, что папа соскочит, мам, — сказала Элли. А Сэм добавил:

— Он все равно никогда не делает с нами ничего веселого. Лучше я останусь здесь с тобой и дедушкой.

Это был далеко не единственный случай, когда дети не хотели проводить время с Чарльзом. В последнее время у него совсем поехала крыша. Мой бывший супруг принимал решения с помощью маятника, а Элли и Сэма просил каждый раз, входя в дом и выходя из него, бить в гонг, чтобы поприветствовать богов или попрощаться с ними. Такое поведение отца их пугало.

Кроме этого, Чарльз постоянно твердил детям, что я очень плохо их воспитываю и ему приходится переучивать их всему: начиная от поведения за столом и заканчивая ведением бюджета, — чтобы они выросли нормальными людьми. Бывший муж досаждал Элли и Сэма тысячами правил, которые бедные дети должны были соблюдать не только у него дома, но и у меня. Например, Чарльз купил им маленькие бухгалтерские блокноты, в которых сын с дочкой должны были записывать свои доходы и расходы. Эти блокноты они возили из одного дома в другой. Несколько раз экс-супруг писал мне письма, требуя, чтобы я заставляла детей вносить все траты до единой, но я игнорировала эти требования. В конце концов он оставил затею и перебросил силы на новые идеи.

У нас было два замечательных и совершенно нормальных ребенка. Они хорошо учились, имели друзей, хобби и интересы, дети никогда не бедокурили и не устраивали проблем. Элли и Сэмми росли добрыми, вежливыми и щедрыми. Их любили учителя и родители их друзей и подруг. Я просто не понимала, чего еще Чарльз хочет от наших детей.

Хотя, если честно, понимала. На самом деле, все эти демарши были рассчитаны на то, чтобы показать, какая я плохая мать.

Глава 39

Моя подруга по колледжу Сюзан, с которой я во время учебы проживала в одной комнате и которую не видела много лет, жила на севере штата Нью-Йорк. У нее был дом на озере Онтарио рядом с Ниагарским водопадом. Сюзан пригласила нас погостить, и ее приглашение распространялось на всех, включая папу и нашего пса Кнайдла.

Отец отказался ехать с нами. Последнее время он чувствовал слабость и выглядел неважно.

— Желаю хорошо провести время, — сказал папа и как бы вскользь заметил, что в те две недели, когда мы будем отсутствовать, он записан на пару консультаций у докторов.

— Ну тогда нам стоит отложить поездку. Мне будет спокойнее, если я буду здесь. Я могу пойти по врачам вместе с тобой.

— Перестань. Со мной все в порядке. Поезжай с детьми на отдых. Им обязательно понравится Ниагарский водопад, и пусть поплавают в озере Онтарио. Кажется, у Ларри есть лодка? — спросил он.

— Как ты это запомнил? Ты же последний раз встречался с ними много лет назад, — я рассмеялась.

— А ты думаешь, что я старый? Я еще молодой. Я ничего не забываю, заруби себе это на носу, дорогая!

В аудиосистеме автомобиля было заряжено двадцать часов «Гарри Поттера», мы набрали много еды, захватили собаку и отправились в путешествие.

Перед отъездом я сильно волновалась, но старалась не подавать виду. У меня было плохое предчувствие. К вечеру мы оказались на северо-западе штата Нью-Йорк. Мы проезжали вдоль побережья озера, солнце клонилось к горизонту, а розовые и пурпурные полосы в небе напоминали мазки акварели над белыми парусами качающихся на воде лодок в бухте. Когда мы наконец добрались до дома Сюзан и Ларри, мне уже было трудно сказать, стала ли я волноваться за отца меньше или чувствовала себя более спокойной из-за того, что оказалась с друзьями, которые знали меня такой, какой я была в другой жизни.

На шестой день пребывания на озере мы прокатились на катере рядом с Ниагарским водопадом. Около водопада гуляли большие волны, и мы все промокли. Вернувшись в дом Сюзан и Ларри, я помогла им подготовиться к приему гостей, которые должны были прийти тем вечером. Дети на улице бросали фрисби, а собаки носились с веселым лаем. Вдруг я посмотрела на часы и поняла, что отец обещал мне позвонить в это время, но до сих пор так и не набрал. Я набрала его сама. Папин голос звучал устало.

— Привет. Я думала, что ты мне позвонишь после посещения врача.

— А, да, я собирался набрать тебе чуть позже, — мне показалось, что отец говорит нарочито небрежно и не хочет делиться тем, что произошло.

— Папа, так что было у врача? Рассказывай.

— После осмотра мне сообщили, что у меня небольшая блокада сердца. И назначили процедуру на понедельник.

— Папа, пожалуйста, подробнее.

— Хорошо. Я не хочу, чтобы ты волновалась. В понедельник мне в больнице будут делать коронарное шунтирование[28]. Доктор сказал, что, если бы я не был таким здоровым и не вел активный образ жизни, он бы ни в коем случае не предложил эту операцию человеку моего возраста, — отец замолчал.

— Это, конечно, звучит, как комплимент, но ты не хочешь сходить к еще одному врачу, чтобы узнать мнение другого специалиста? — спросила я.

— Нет, это прекрасный врач. Если я не лягу на операцию, то мое сердце не выдержит. А если лягу и она пройдет успешно, тогда все будет нормально. Ну а если нет… я и так пожил долго и счастливо, — папа говорил спокойно и убежденно. — Не приезжай. Я хочу, чтобы вы с детьми хорошо отдохнули.

— Папа, мы завтра же возвращаемся домой. Я не хочу, чтобы тебе делали операцию, когда я отдыхаю. Я сама отвезу тебя в больницу в понедельник.

На следующее утро мы собрались в обратную дорогу. После задушевных разговоров и общения с подругой я чувствовала себя увереннее и лучше. Мы долго прощались. Я включила аудиокнигу о Гарри Поттере, и мы двинулись в путь. Вернулись мы домой в ту минуту, когда запись подошла к концу.

— Мама, это просто удивительное совпадение, — произнесла Элли.

Глава 40

— Мама, — закричал Сэмми, вбежав в дом, — дедушка дома!

Папа и Лидия сидели за столом на кухне и ели бейглы с плавленым сыром и соленым лососем. Мы были ужасно голодны и накинулись на еду.

— Дедушка, ты заболел? — прошептал Сэмми, наклонившись к моему папе. Все сидящие за столом замолкли.

— Значит, тебе сказали, что я заболел? — отец положил руку на плечо своего внука. — Понимаешь, с годами я не молодею. Ты сам знаешь, что все старые машины должны пройти специальное техническое обслуживание, говоря на современном языке, «прокачку». Доктора считают, что мне надо сделать «прокачку» сердца, и в понедельник я за этим поеду в больницу.

— Дедушка, а в какую клинику ты ложишься? — поинтересовалась Элли.

— В «Синай». Это хорошая больница, — папа внимательно посмотрел на внучку, которая была явно расстроена его сообщением.

— Ненавижу эту больницу! — воскликнула Элли.

— Почему? Там прекрасные врачи. Там лежала твоя бабушка…

Дочь не дала папе договорить.

— И там умерла! Ненавижу эту больницу! Я не хочу в нее больше приезжать! — на глазах Элли появились слезы, а лицо покрылось красными пятнами. Она вскочила из-за стола и побежала в свою комнату, хлопнув дверью.

* * *

Папа хорошо перенес операцию. На второй день отец уже сидел в кровати, с аппетитом ел, и цвет его лица казался здоровым. Но к концу недели ситуация изменилась. Папин лечащий врач, молодой еврей-ортодокс, позвонил мне и сказал, что отца планируют перевести в отделение реанимации, и если я хочу с ним пообщаться, то мне стоит подъехать в течение часа.

— Папа, прости меня за то, что вываливала на тебя свои проблемы и недовольство Чарльзом. Я была плохой дочерью, — сказала я, плача и держа папу за руку.

Он усмехнулся и покачал головой.

— Перестань, не говори глупостей. Обязательно свяжись с дядей Леоном, если тебе что-то нужно. Я тебя люблю, ты самая лучшая.

В палату зашел врач и сказал, что мне стоит перейти в комнату для посетителей. Не знаю, сколько времени я там провела, пока доктор не вернулся, и по его лицу я все поняла.

— Мне очень жаль. Я сделал все, что мог. Ваш папа был хорошим человеком. Я относился к нему с большой симпатией.

Я громко закричала. Это был горестный крик от боли, которую я испытывала от потери папы, плач души от ужаса, тоски и вины. Молодой врач не ушел, а сел рядом, положив руку на мое плечо. Он дал мне несколько минут выплакаться, а потом сказал:

— Не знаю, сможет ли это облегчить ваши страдания, но нам с вашим отцом несколько раз удалось поговорить. Мне кажется, он был готов к такому концу. Ваш папа осознавал, что его жизненное путешествие закончилось, и сказал мне, что вы и ваши дети уже достаточно сильны, чтобы отпустить его. Что вы сможете вместе пройти через все трудности, которые могут ждать вас в будущем. Отец очень в вас верил.

Я посмотрела на этого молодого человека и поняла, что он был вестником, передавшим мне послание от папы. Мой отец был готов к смерти и знал, что я выдержу, переживу это и буду счастлива.

Я зашла в палату, чтобы еще раз посмотреть на него. Доктор некоторое время постоял со мной рядом, прикоснулся к папиной руке, потом к моему плечу и вышел. Вид у отца был умиротворенным и спокойным. Я обняла его и почувствовала, как тепло уходит из тела папы.

Я подписала необходимые документы и поехала домой. Уже из дома я позвонила в похоронное бюро, Лидии, своим племянницам, тетям, дядям, а также двоюродным братьям и сестрам. Я позвонила всем тем, кого надо было немедленно оповестить о смерти папы и кто хотел приехать на похороны.

Потом я набрала Чарльзу, который на время забрал к себе детей.

— Мой отец умер, — сообщила я.

Бывший муж громко ахнул от ужаса, но потом быстро совладал с собой. Он не утешал меня и не выразил своих соболезнований. Я поняла, что, хотя я и понесла тяжелую потерю, мне не стоит ждать от Чарльза никакой помощи.

— Привези детей завтра утром. И не говори им ничего, я сама скажу про папу.

— Хорошо, — ответил экс-супруг.

Чарльз и его родители были на папиных похоронах. Мне показалось, что сочувствие моей утрате со стороны бывших свекра и свекрови было искренним. В последующие дни они еще несколько раз нас навещали. Несмотря на то что Чарльз присутствовал на похоронах, ни слова не проронил о смерти моего отца. Во время заупокойной службы он сидел за детьми.

На его губах была блаженная улыбка, словно у Будды, и казалось, что сам находится в состоянии транса. Детям Чарльз проговорил: «Дедушка был хорошим человеком», но мне ничего не сказал.

Вечером после похорон к нам приехали родственники и друзья. Среди толпы неожиданно я увидела человека, которого совершенно не предполагала увидеть. Молодой врач-еврей подошел ко мне, улыбнулся и, пристально глядя на меня темными глазами, заговорил:

— Я хотел прийти и отдать дань уважения вашему отцу. И передать мои соболезнования вам и вашим детям. Невзирая на то что мы были знакомы всего несколько дней, ваш папа произвел на меня глубокое впечатление. Он был хорошим и мудрым человеком.

— Спасибо, — мой голос дрогнул. Доктор улыбнулся.

— В иудаизме считается, что после окончания траура человек должен подняться и выйти из темноты на свет. Не нужно специально что-то делать, давать себе обеты и обещания, не нужно даже пытаться все забыть и двигаться дальше. Достаточно просто подняться и выйти на свет. Дать возможность свету проникнуть в вашу жизнь. Сделайте это, я очень вас прошу. В честь вашего отца и ради детей. Желаю вам всего доброго. Берегите себя.

С этими словами доктор повернулся и ушел. Я смотрела ему вслед, пока он не скрылся из вида.

Тут я поняла, что даже не знаю имени этого человека. У меня было чувство, словно ко мне приходил старый добрый друг.

* * *

В ту ночь мне снова приснился сон. В полном одиночестве я сидела в темном кинотеатре. На огромном экране появились титры, а потом лицо моего деда. Дедушка, как обычно, выглядел как настоящий английский джентльмен, на нем были элегантное пальто и шляпа. Затем подошли папа и мама. Все они посмотрели на меня и улыбнулись. Любящие глаза родных сказали мне больше, чем тысячи слов.

Изображение на экране исчезло, и я поняла, что светит солнце и я нахожусь на лугу, на котором растут тысячи цветов.

Эпилог

Самой холодной зимой я узнал, что внутри меня — непобедимое лето.

Альбер Камю

Когда у меня обнаружили рак, прогнозы докторов были не самыми обнадеживающими. И, хотя никто не говорил, сколько мне осталось (а я и не спрашивала), я знала, что ни врачи, ни Чарльз не рассчитывали на то, что я доживу до выпускного своих детей. Более того, прошло восемнадцать лет, а я все еще жива и еду в кафе, где за ланчем встречусь с моими дорогими детьми: 28-летней Элли, которая теперь преподает живопись в университете. И 25-летним Сэмом, начинающим маркетологом из Нью-Йорка.

Я проезжаю по знакомым улицам, а затем останавливаю машину, опускаю стекла и дышу свежестью. На мгновение меня уносит в прошлое, и я вижу себя молодой. Я танцую на усыпанной хвойными иголками лужайке перед домом, рядом со мной Винни и молодой Чарльз. К реальности меня возвращает проходящая мимо пара с лающим бобтейлом на поводке.

Да, в моей жизни были счастливые времена. И счастья было гораздо больше, чем грусти. Несмотря на то что наши отношения с Чарльзом закончились некрасиво и очень болезненно, многие годы я любила его, и полученный опыт совместной жизни сделал меня душевно богаче и помог лучше понимать людей, в том числе моих пациентов.

Когда я захожу в кафе, Элли и Сэма еще нет. Я сажусь за столик на улице, заказываю бокал вина, открываю ноутбук и принимаюсь редактировать свою книгу.

Первые несколько лет после разрыва с Чарльзом были для меня трясиной удушливых кошмаров. Все, что я хотела, — это понять его. Мне почему-то казалось, что моя душевная боль пройдет, как только у меня получится это сделать и я разберусь со всем тем, что было реальным и нереальным в наших отношениях. Именно поэтому я с такой жадностью читала записи в его дневниках и электронную переписку.

Даже после того как мы с мужем физически расстались, я долго не могла избавиться от его внутреннего присутствия в моих мыслях. Я чувствовала себя абсолютно потерянной. Чарльз сначала исказил, а потом и практически уничтожил мое восприятие собственного «Я». Муж стал настолько частью меня самой, что въелся в поры моей души, что я, как утопающий за соломинку, хваталась за воспоминания прошлого, превратившиеся в жалкие и потрепанные остатки настоящего. Я совершенно забыла, какой была до встречи с Чарльзом. Внутри себя я ощущала гулкую пустоту и постоянную боль. В промежутках между приемами пациентов я в панике звонила доктору Путман. В магазине я снимала с полки и ставила обратно банку бобов, не в состоянии принять окончательное решение о покупке.

В те годы мне ужасно не хватало моей матери. Можно ли назвать совпадением то, что я выбрала партнера, которого всегда надо было возвращать и «вытаскивать» после того, как он исчезал в эмоциональном смысле? Скорее всего, нет. Понимаете, когда я была еще совсем маленькой, моя мама заболела ревматическим полиартритом и ее почти на год положили в больницу. Остаться в таком возрасте на год без матери — дело нешуточное. Я была умной, любознательной и находчивой, и эти качества помогали мне в раннем возрасте не так остро ощущать отсутствие мамы. Мне кажется, что тот детский опыт заложил основу сложившегося позднее стереотипа поведения, при котором я проходила в жизни с Чарльзом определенные циклы. Он сначала делал мне комплимент или улыбался, и я начинала надеяться на что-то лучшее, но после этого меня неизбежно ждало большое разочарование. Желание добиваться признания и любви было заложено во мне задолго до того, как я встретила своего будущего мужа.

Несмотря на полученное образование, профессиональный опыт и понимание того, как устроена и работает человеческая психика, а также то, что я ходила к психоаналитику, я игнорировала «звоночки», которые слышала еще на ранних стадиях наших отношений. Я как будто не верила тому, что видят мои глаза и слышат мои уши. Не поверила я и озарению, которое случилось незадолго до или сразу после свадьбы. Я в какой-то момент поняла, что если когда-нибудь заболею, то Чарльз мне и стакана воды не подаст. Я помню эту мысль и то мгновение, когда она пришла мне в голову, но я не предприняла никаких действий. Просто забыла про это до тех пор, пока жизнь не продемонстрировала, насколько мое понимание было верным.

Каждый из нас постоянно боролся со своими демонами. Не имеет значения, какие причины разногласий были у нас в начале того или иного спора, мы всегда неизбежно сталкивались со своей темной стороной. Словно в нас была заложена какая-то программа, которая неизбежно активировалась. И тогда мы начинали упорствовать и делать все возможное для того, чтобы получить свое. Получить или умереть.

В итоге я научилась верить тому, что видела перед собой. Однако это произошло совсем не быстро. И здесь не было никакого волшебства. Нанесенные раны болезненно и долго затягивались.

Связь Чарльза и Виктории продолжалась еще несколько лет. Расстались они, по всей видимости, плохо, потому что сразу после разрыва бывшая любовница добилась того, чтобы у моего экс-супруга отняли лицензию на практику. Больше денег от него я не видела.

К счастью, на тот момент у меня уже была работа — школьным психологом. И, хотя первое время она давалась мне непросто: я сама была в глубокой депрессии, финансовая независимость от Чарльза стала настоящим освобождением.

* * *

А еще я начала писать эту книгу. Изначально я взялась за перо исключительно ради самолечения, чтобы «выписать» из себя весь негативный опыт. Постепенно мои литературные эксперименты стали более целенаправленными, собранными, и в этой истории появился более универсальный смысл, выходящий за рамки личных переживаний. И моя собственная жизнь начала меняться.

Некоторое время я продолжала ходить на прием к доктору Путман, но после переезда в Нью-Йорк добираться к ней стало труднее. Я попробовала найти нового психоаналитика, но ни с кем не получалось создать подходящий контакт.

— Слушай, а ты ведь знаешь Сару Вайнштейн? — как-то спросила у меня Пег.

Ну конечно, я знала Сару. В профессиональном кругу Балтимора у нее была репутация одного из лучших психоаналитиков. Я направляла к доктору Вайнштейн некоторых из своих самых сложных пациентов. И почему я не подумала о ней сразу?

Когда я позвонила Саре, она показалась приятно удивленной. Да, доктор знала, что я болела, и, может быть, думала, что я уже умерла?

— Сара, хотела задать тебе вопрос. Мне нужен психоаналитик. Мы с Чарльзом недавно развелись, и последняя пара лет далась мне нелегко. С виду я вроде бы держусь, но в душе у меня творится что-то ужасное. Я хотела спросить, не хочешь ли ты со мной поработать.

И она дала удивительный ответ:

— О, я польщена, сочту за честь.

Слова доктора Вайнштейн окрылили меня. Я помню, что тогда подумала: «Ничего себе! Она польщена! Значит, Сара как минимум уважает меня». Сама я уже давно перестала воспринимать себя как человека, имеющего какую-то ценность.

Мы начали работать, и на первых встречах я с ужасом отмечала, что говорю о себе словами бывшего мужа. Вижу себя так, как он видел меня все эти годы. Сара помогла мне снять с себя проклятье Чарльза. Она показала мне ту Диану, которую видит сама и которая нравилась мне гораздо больше.

Работа школьным психологом помогла на определенном этапе жизни, но не вдохновляла меня. Сара вернула мне уверенность в себе, и я нашла недорогой офис для аренды и снова начала частную практику. Через год я ушла из системы образования, потому что у меня было достаточно пациентов, чтобы обеспечить жизнь себе и своим детям.

Я писала книгу четыре года, и все это время мне казалось, словно я блуждаю в лабиринте в поисках ответа, почему Чарльз поступал так, а не иначе. А потом я вдруг поняла: мне не нужен ответ. Как только я перестала думать о мотивации бывшего мужа, сразу почувствовала себя гораздо свободнее. Я признала, что в прошлом, настоящем и будущем есть то, что я не в состоянии контролировать. Не надо зацикливаться, надо двигаться дальше, вернуться к самой себе, к той, которой я была ранее.

Иногда, когда в жизни наших детей происходит что-то новое и интересное, мне инстинктивно хочется обсудить это с Чарльзом, как с другом. Но это невозможно, и поэтому я вообще не поддерживаю с ним контакт. Злюсь ли я на своего бывшего мужа по-прежнему? Нет. В моей жизни есть дети, родственники, друзья, путешествия и моя книга. Иногда мне хочется снова влюбиться, но в этом деле я всегда веду себя очень осторожно, возможно, даже слишком осторожно. Если раньше я могла что-то игнорировать, то сейчас самый маленький красный флажок для меня как сигнал: «Беги!» Наверное, это означает, что я пока еще слишком ранима, а может быть, просто берегу себя и стараюсь не попадать в новые ловушки.

Часто женщинам, которые живут с партнерами-манипуляторами, задают вопрос: «Почему ты его не бросишь?» А у тех, кто бросил, спрашивают: «Почему ты все еще живешь прошлым и никак не можешь забыть своего бывшего?»

На самом деле, забыть — совсем не просто. К тому времени, когда мы с Чарльзом расстались, я находилась в состоянии посттравматического стресса. Перестать вспоминать о бывшем муже было долгим и болезненным процессом. Для этого надо было снять с глаз шоры, а также увидеть и понять все таким, каким оно было на самом деле. Чтобы такое могло произойти, требовалось время. Я поняла, что не должна торопить события. А должна поднять свою самооценку, что очень непросто, когда внутри тебя черная бездна и хаос, а люди вокруг советуют тебе «взять и позабыть». Я долго перерабатывала свой жизненный опыт у психоаналитика для того, чтобы, если дам слабину в общении с Чарльзом, не впадать в депрессию и самокопание. Мне нужно было что-то, на что я могла опереться. Постепенно я поняла, сколько самой себя потеряла в результате жизни с этим человеком и что происходило в наших отношениях. Моя болезнь раком, с одной стороны, помогла увидеть истинное лицо Чарльза. А с другой — не позволила мне уйти от него. Чтобы «взять и бросить», у меня не было физических и эмоциональных сил да и просто денег.

Простила ли я бывшего мужа? Прощение — штука сложная. До того, как мы с Чарльзом разъехались, и даже после этого я неоднократно пыталась поговорить с ним по душам о наших отношениях. Экс-супруг всегда отвечал мне так: «Хочешь знать, что произошло? Я готов рассказать. Только не надо грузить меня «своей правдой». Она не имеет никакого отношения к реальным событиям».

Я всегда учила детей, что важно прощать, но прощать тогда, когда оба готовы понять точку зрения своего партнера. Чарльза это никогда не интересовало, и он никогда даже не намекнул на то, что сожалеет о своих действиях. Бывший муж ни разу не признался в том, что ужасно ко мне относился во время моей болезни. Оттого что у нас не было искреннего разговора на все эти темы, я не могу простить Чарльза. Я не держу на него зла и не желаю всяческих бед. Я просто закрыла тот период жизни и начала новый.

Работа над книгой помогла мне дистанцироваться от боли и осознать все, что со мной произошло. Иногда мне бывает грустно, но эти моменты быстро проходят. Я на практике, а не в теории поняла, что чувства не вечны и постоянно меняются и даже после самых темных дней из-за свинцовых туч, рано или поздно, выйдет солнце.

Сейчас я пишу не только для самой себя, но и использую свой опыт в качестве материала для работы с пациентами.

От раздумий меня отвлекает знакомый голос и ладонь, которая легла на мое плечо.

— Привет, мома. Извини, поезд задержался. Дай я тебя обниму, — Сэмми крепко прижимает меня к себе. Он с детства это любит.

Элли целует меня в щеку и садится.

— Почему ты называешь маму «момой»?

— Ей так нравится. Мама сама мне об этом говорила.

— Да, Сэм прав, дорогая. Мне нравится звучание слова «мома», — и все мы смеемся.

— Ну что, мома, когда ты закончишь книгу? — сын заглядывает на экран моего ноутбука и улыбается.

— Надеюсь, что скоро. Сейчас занимаюсь редактурой текста. О, кстати, Элли я уже это говорила, хочу сказать и тебе: это уже не роман, и я подпишусь своим настоящим именем, а не псевдонимом, — произношу я и жду, как Сэм на это отреагирует.

— Да, ну ладно… А чего так? — он пододвигается поближе.

— Ну я решила не скрывать того, что эти события произошли со мной. Может, тебе когда-нибудь будет интересно, и ты прочитаешь. Я уже показывала Элли некоторые отрывки.

— Мом, я рад, что ты решилась на книгу и даже поставишь свое реальное имя. Но не обижайся, если я не захочу ее читать. Мне все это нелегко было пережить в детстве, а еще и прочитать об этом… Не уверен, что готов к такому.

Мы с Элли обнимаем Сэма, и через минуту он уже смеется:

— Знаете, я голоден как волк. Поехали в Corner Stable, я хочу ребрышки.

— О’кей, я поведу, — произносит Элли и быстро хватает со стола ключи.

Я расплачиваюсь и вслед за ними выхожу на улицу. Вспоминаю о тех временах, когда в детстве Элли была гораздо выше Сэма, а теперь младший брат ее перерос.

Я сажусь на заднее сиденье машины дочери. Сэм и Элли на переднем обмениваются новостями. Приятно слышать их успокаивающие и знакомые голоса. Было время, когда я не была уверена в том, что увижу своих детей взрослыми. Мне очень повезло. Боли и расстройств не избежать. Никто не застрахован от трудностей. Есть только жизнь. Удивительно, не правда ли?

Благодарности

Эту книгу можно назвать путешествием с большим количеством остановок. Во время ее создания у меня были долгие периоды раздумий, терзаний и очень часто просто сна. Поэтому я писала мемуары долго, и за прошедшие годы на меня, а значит, и на книгу, повлияли очень многие путешественники. Я благодарю их и вас за то, что выбрали и прочитали мою историю.

Глубоко признательна моему редактору Анне Такер, которая строго заставляла меня не растекаться мыслью по древу, а также помогла превратить зачастую несвязанные сердечные излияния в читабельный текст. Я с нетерпением ждала нашего еженедельного телефонного разговора, во время которого мы обсуждали возможные правки.

Благодарю сотрудников издательства She Writes Press и SparkPoint Studio, занимавшихся моей книгой. Это Брук Уорнер, Лорен Уайз, Кристал Патриарш, Морган Рэт, Мэгги Раф, Кристин Бутаманте и Сейт Левин.

Благодарю Викторию Родригес за ее дружбу и поддержку в то время, когда мы обе лечились от рака, а также за разрешение использовать изображение Broken в трейлере о моей книге. Спасибо Линн Гудвин, Джуди Мандел, Пег Моран, Мэри Смолл, Сюзан Блэкмен, Элис Гарлик, Бет Голдинг и всем тем, кто прочитал, редактировал и комментировал ранние наброски книги. Участие этих людей помогло создать конечный продукт. Благодарю Стива Айснера, который поддерживал меня, кормил и мотивировал в самом конце работы над книгой.

Я бы не смогла рассказать эту историю, если бы в свое время меня не лечили замечательные доктора. Благодарю Кэтрин Ткачук, Шерри Слезак, Лорен Шнапер, а также медперсонал Мэрилендского университета в Колледж-Парке и Онкологического центра Стюарта Гренебаума. Благодарю их не только за профессионализм, но и за преданность своей работе, теплоту, уважение и заботу о всех пациентах.

У меня были периоды, когда жизнь казалась беспросветно серой. В самые тяжелые минуты меня выручали доктор Алиша Гуттман, а также доктор Сэлли Уинстон, которая помогла мне найти в своей душе новые силы и увидеть мое собственное отражение.

Элис Шнайдер, Валери Айсман, Дэвид Розен, Каролин Хокансон, Линда Шер, Стив Хэкмен, Марша Вольф, Алиса Стюарт, Марта Хейле — я не смогла бы написать эту книгу без вашей любви и дружбы. Бесконечно благодарна моей давней подруге Гейл Венгер, поддерживавшей меня и мою работу над этой книгой с самого начала до самого конца.

Я благодарю своих детей за то, что они прошли этот путь вместе со мной. У вас не было особого выбора, но вкупе с вашим смехом и любовью вы дали мне цель, к которой я шла.

Об авторе

Диана Померанц в течение тридцати пяти лет работала психологом, учителем, супервайзером и спикером в Вашингтоне и Балтиморе. Написала ряд статей о детском развитии и психологических травмах в детском возрасте. Это первая книга Дианы. Автор имеет двоих детей и живет в штате Мэриленд вместе с мохнатой собакой Раг.

* * *

Примечания

1

Топиарный сад Харви Ладью (англ. Ladew Topiary Gardens) — частное поместье и парковая территория в штате Мэриленд, США.

2

Пьер Абеляр — средневековый французский философ-схоласт, теолог, поэт и музыкант. Элоиза — возлюбленная, тайная супруга и ученица Абеляра, выдающаяся для своего времени женщина.

3

Дама Энид Дайана Элизабет Ригг — британская актриса, Дама-Командор ордена Британской империи.

4

Кварта — единица измерения сыпучих или жидких объемов в англоязычных странах; кварта для жидкостей в США равна 946,35 мл.

5

Ангостура — популярный венесуэльский алкогольный напиток, концентрированный биттер.

6

Кальвадос — яблочный или грушевый бренди, получаемый путем перегонки сидра.

7

Нью-эйдж (англ. New Age, «новая эра») — общее название совокупности различных мистических течений и движений, в основном оккультного, эзотерического и синкретического характера.

8

Диагностическая (эксплоративная) лапароскопия — это малоинвазивная хирургическая операция, позволяющая врачу увидеть своими глазами состояние органов брюшной полости. Применяется, в частности, для определения причин бесплодия — выявления непроходимости маточных труб.

9

Скопление жидкости в плевральной полости легких, обусловленное различными причинами.

10

Ангиограмма — изображение, полученное методом ангиографии — рентгенологического исследования кровеносных сосудов различных органов с введением в них контрастных веществ.

11

Канноли (итал. cannoli — «трубочки») — традиционный сицилийский десерт в виде вафельной хрустящей трубочки с начинкой.

12

Джоэл Стейнберг — нью-йоркский адвокат по уголовным делам, позднее потерявший лицензию. В ноябре 1987 г. он до смерти забил шестилетнюю девочку, которую незаконно удочерил вместе со своей сожительницей.

13

Имплантация эмбриона — это прикрепление к стенке матки оплодотворенной яйцеклетки.

14

Роллатини, или rollatini di melanzane — итальянское блюдо, готовится из тонких ломтиков баклажанов, посыпанных пшеничной мукой или слегка панированных и покрытых рикоттой, а часто и другими сырами.

15

Кото — японский щипковый музыкальный инструмент, длинная цитра с подвижными кобылками.

16

Эпизиотомия — хирургическое рассечение промежности и задней стенки влагалища женщины во избежание произвольных разрывов и родовых черепно-мозговых травм ребенка во время сложных родов.

17

Йом-Киппур — в иудаизме самый важный из праздников, день поста, покаяния и отпущения грехов.

18

Лампэктомия — операция по удалению патологических тканей молочной железы вместе с фрагментом окружающих их здоровых тканей (такой фрагмент называется хирургическим краем).

19

Bernie Siegel. Love, Medicine and Miracles. На русском языке не издавалась.

20

XOXO (англ. hugs and kisses) — «целую и обнимаю». — Пер.

21

Полуостров на северо-востоке США, в 120 км от Бостона, самая восточная точка штата Массачусетс. Отделяет залив Кейп-Код от Атлантического океана.

22

«Какая же я дурочка». — Пер.

23

Джон Уильям Колтрейн — американский джазовый саксофонист и композитор.

24

Клео Лэйн — британская джазовая певица и актриса, известная своими навыками в области скэтовой вокальной импровизации.

25

«Смор» (англ. S’more от англ. some more — «еще немного») — традиционное лакомство в виде поджаренного на костре зефира и кусочка шоколада, зажатых между двумя крекерами.

26

Простыми словами: бред величия.

27

Пауль Клее — немецкий и швейцарский художник, график, теоретик искусства, одна из крупнейших фигур европейского авангарда.

28

Коронарное шунтирование — операция, позволяющая восстановить кровоток в артериях сердца путем обхода места сужения коронарного сосуда с помощью шунтов (сосудистых протезов).

Content

Диана Померанц
Жена психиатра. Когда любовь становится диагнозом

Пролог

Часть 1 1980–1997

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Часть 2 Август 1998 — июль 1999

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Часть 3 Август 1999 — сентябрь 2000

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Эпилог

Благодарности

Об авторе

Примечания