Колокол в колодце. Пьяный дождь

Йожеф Дарваш и его герои

© Издательство «Прогресс», 1975

Начиная эту статью, я подумал, что творчество крупного современного писателя Венгрии Йожефа Дарваша (1912—1973) действительно можно рассматривать исходя из этой вот связи — между ним самим и его героями.

Конечно, каждый писатель обязательно имеет собственных героев, между тем далеко не каждое, даже очень густо заселенное персонажами произведение и творчество художника в целом дают нам повод для такого именно рассмотрения.

Далеко не во всяком произведении эти отношения — писатель и его герой — проявляются явно, четко и недвусмысленно, далеко не всегда определяются система и принцип этих отношений. Принцип, который довольно трудно сформулировать, потому что он очень широк, потому что он — это взгляд писателя на человека, избранного им в качестве своего героя, и на человечество в целом, которое ни избрать, ни изобразить никогда и никому не дано, хотя этот великий, а если так можно сказать, и «конечный» объект неизменно присутствует в художественном творчестве.

Эта самая общая связь, самый общий взгляд художника на мир определяют и самые конкретные черты и особенности его произведения, начиная с вопроса о том, кому из бесконечной массы реальных, исторических, фантастических личностей, которые неизменно окружают писателя, удастся прорваться на страницы его книги. Кто это будет — крестьяне, рабочие, художники, инженеры, мужчины, женщины, живые или давным-давно ушедшие в мир иной, сильные или слабые, хорошие или плохие, безвестные или знаменитые? Те, кого он никогда не видел, или его самые близкие друзья? Или — он сам?

Но даже и к себе самому, к собственной личности, у писателя должно возникнуть писательское, то есть опять-таки общечеловеческое, отношение, и в себе писатель увидит не что иное, как человечество, а в человечестве — себя.

Быть может, в этом неизменном и непоколебимом правиле для самой себя художественная литература отражает гораздо более широкий и всеобщий принцип человеческой жизни: личность, какой бы она ни была, — это не только она сама, это еще и общественный и общечеловеческий процесс. И, говоря о личности, хотя бы и самой замкнутой, самой изолированной, искусство не должно и попросту не может миновать явления общественные.

Эти отвлеченные, казалось бы, соображения возникают не случайно, когда речь заходит о творчестве такого писателя, как Йожеф Дарваш, ибо в его книгах попросту нельзя не заметить постоянного и энергического сопряжения между каждым героем и жизнью в целом со всем тем, что мы обозначаем через такие понятия, как «история», «современность», «развитие общества», «эпоха» и многие другие.

Более того, эти сопряжения, эти связи то и дело становятся в его книгах как бы главным предметом художественного исследования.

И, собственно говоря, это ведь и есть та система отношений писателя с его героями, с которой мы начали, — какое место отводит писатель своим героям в жизни, видит ли он в них творцов или только некое вещество, участвующее в мировой биохимической реакции? Видит их герметически замкнутыми в себе или — открытыми если уж не для всех, то для многих и многих проявлений и событий общественной жизни? Находит фанатиков, для которых их собственное существование сводится к одному-двум элементарным понятиям, или — эклектиков? Или — нечто среднее и оптимальное?

Для Дарваша отношение его героя к жизни, та роль и то место, которое он ищет в ней для себя, то соотношение, которое он определяет между собою и обществом в целом, уже и есть личность и в то же время есть его отношение к этой личности.

Разумеется, как художник, Дарваш обращается к предмету не непосредственно, он отыскивает не отвлеченные философские и социальные понятия, а те конкретные жизненные и житейские ситуации, иной раз совершенно неожиданные, которые, однако, не только вписываются в его философию, но и подтверждают и даже создают ее.

Если спросить, что является главным в романе «Колокол в колодце», сюжет которого очень условен и при всем желании, как иногда говорится, не может быть собран «в кулак», то, несмотря на это, мы все-таки отвели бы первостепенное значение легенде об утопленном в глубоком колодце колоколе, под которым скрыты несметные сокровища.

Само название романа недвусмысленно подсказывает такой вывод, хотя нас и смутит некоторая парадоксальность: ведь это же легенда, предрассудок, да еще и с явно выраженным собственническим оттенком. А может ли предрассудок быть серьезной идеей, предметом глубокого и общественно значимого исследования, о котором мы только что говорили?

Для художественной литературы — может.

Ведь крестьяне хотят овладеть и колоколом, и сокровищами, и землей, в которой он зарыт, и хотят всего этого вполне серьезно, реально, они не видят в легенде легенды, тем более — предрассудка. Здесь нет и тени сомнений ни у кого из них — ни у сильных, ни у тех, кто слаб и телом и душой, самые темные и самые умные и дальновидные из них сходятся в совершенно реальных представлениях на этот счет.

А если так, то из легенды и по ее причине возникает истинная, вполне реальная и жестокая борьба между людьми, происходит обусловленная во всех подробностях расстановка сил и характеров, и дело завершается — по крайней мере на страницах романа — трагедией главного действующего лица, самого честного и умного человека, батрака Пишты Балога.

Сюжетная линия Пишты далеко не единственная в романе, мы встретимся там и с родовитой помещичьей знатью, и с инженерами, с нарождающейся технической интеллигенцией, если так можно сказать, и с новым типом сельского хозяина — капиталиста «из мужиков»; и, признаться, читая этот роман, я невольно задавался вопросом: как-то писатель завершит все эти совершенно различные линии, каким образом и в каком пункте они все сойдутся?

Тем более что время шло, шла страница за страницей, а это завершение никак не намечалось и не проглядывалось.

И ведь действительно, эти линии так и не сошлись и не завершились, они просуществовали почти независимо одна от другой, тем не менее вся эта широкая, даже несколько расплывчатая и в значительной мере бытописательская картина вполне закончена в чем-то главном.

В чем же?

В том, что вместе с трагическим поворотом в судьбе Пишты в такой же мере трагический поворот приобретает и сама легенда о колоколе.

А это уже и есть определенное завершение одних и начало других человеческих судеб, даже если люди и не уловят происшедшей перемены.

И, вот уже дочитав роман, мы не испытываем чувства его незавершенности, несмотря на то что формально и строго сюжетно он, конечно, не завершен.

Мы задумываемся над несовершенством совсем другого рода — над несовершенством идеи, которая, несмотря на это, все равно, как рентгеновским лучом, пронизывает людей, выявляет их внутреннюю сущность, характеры, отношение к себе, и друг к другу, и к жизни в целом.

И мы хотим, чтобы те же самые люди приложили свои силы и разум к понятиям и целям более правильным и точным, к целям истинным, заслуживающим тех же и даже больших жертв.

А это, вероятно, и есть то желание, которое хотел вызвать в нас автор.

Еще я думаю, что «Колокол в колодце», написанный в неторопливой, вполне традиционной манере исторического романа, с обстоятельным бытописанием, с обязательными, но ничуть не утомительными пейзажами, с несколькими параллельными сюжетными линиями, лишь условно связанными между собою и развивающимися в различных слоях общества, роман, который ставит задачей показать и восстановить в памяти людей не только событие прошлого, но и самое прошлое в его конкретных, порой мельчайших деталях быта и в отношениях между людьми, — такой роман нам должен быть близок и понятен.

Для русской литературы это ведь тоже манера традиционная.

Однако не только своей формой и манерой это произведение понятно нам, но и своим содержанием, то есть той действительной историей, которая возникает на его страницах.

И дело здесь в том, что мы все время и даже как бы невольно сравниваем свою собственную, русскую историю, свое прошлое с историей и с прошлым Венгрии.

Поразительное сходство!

Расположенная в центре торговой и промышленной Европы, эта страна очень долгое время оставалась земледельческой, крестьянской.

Наиболее молодой для Центральной Европы народ — народ-пришелец — жил самым древним ремеслом земледельца, и удивительно, как это главное сходство в укладе двух стран определило и общность всего остального — быта, психологии людей, хозяйственного порядка, государственных реформ.

Действие романа «Колокол в колодце» происходит в сельской местности, немногим более ста лет тому назад, вскоре после освобождения венгерских крестьян от крепостной зависимости.

И наша русская история тоже нередко обозначает эти годы как «пореформенное время».

Та же свобода без земли, те же обманутые надежды, те же слухи о новых героях, та же земельная тяжба крестьян с помещиками…

А вот и хозяйственный помещик-холостяк; хоть и помещик, а все-таки старается придерживаться в отношениях с народом «справедливости» — это тургеневский или гончаровский образ… А вот другой, этот — помещик-злыдень.

Вот и сельский староста-мироед.

Иной раз только имя собственное или географическое название напомнят нам, что дело происходит не в России, а в другой стране.

Самое же большое и существенное сходство, пожалуй, даже и не в этих лицах, а в том коллективном портрете венгерского крестьянства, который создает в своем романе Йожеф Дарваш. Здесь попросту становится трудным делом уловить сколько-нибудь заметные различия с теми представлениями, которые мы имеем о своих не столь отдаленных предках — крестьянах европейской России той поры, когда они были освобождены от крепостной зависимости.

Правда, у нас земельный вопрос, вероятно, был еще сложнее: венгерский крестьянин имел землю в личной собственности, русский — владел ею миром, обществом, то и дело прибегая к переделам, к жеребьевке, к третейским решениям.

Но есть и различия.

Только мы улавливаем их не на глаз, а на слух, то есть не в том, что и как в романе происходит, а в том, как о происходящем говорится.

Слово, иной строй речи и даже как бы иной порядок мышления — вот где различия. Особенно — в слове песенном. Йожеф Дарваш любит народную песню, умеет вовремя и точно ею воспользоваться.

Конечно, венгерская речь на русском языке, то есть в переводе, перестает быть тем, чем она есть в действительности, и все равно мы улавливаем ее особенности, опять-таки и прежде всего там, где эта речь — народная, самобытная, где и поговорка приходится к месту, и сам предмет разговора — исконный, совершенно реалистический, когда между героями речь идет, скажем, об урожае, о засухе, о земле, о любви.

И вот для русского читателя возникает то ассоциативное чтение-сравнение, когда все время идет работа памяти: «а у нас?», «а у них?», когда происходит знакомство с другим народом, его понимание, но не отвлеченное, а через свой собственный опыт — современный или исторический, попросту — житейский.

Впрочем, один только исторический опыт, в его «чистоте», уже не предмет художественной литературы и не ее опыт. История сегодня — в сегодняшнем дне, в нынешнем значении и освещении, в теперешнем участии в делах жизни, вот эта история — для писателей.

Писатели же историки, на мой взгляд, различаются между собой по самому подходу к материалу своих произведений.

Одни, останавливаясь на том или ином событии, освещают и «поднимают» его в таких деталях и оттенках, что именно благодаря этому событие приобретает убедительность и достоверность, вписывается в историю, получает прямую связь с нею, с ее предшествующими и последующими фактами.

Другие начинают с этой связи, они не приходят к ней, а исходят из нее. Иногда не столько даже само историческое событие, сколько наличие исторических связей является тем главным предметом, который привлекает внимание такого писателя.

К этим последним, кажется мне, относится и Йожеф Дарваш. Когда он выступает как писатель исторический, ему необходима работа истории на день сегодняшний, для понимания и решения проблем современных. Его герои видят себя и друг друга в своем сегодня, он же видит их еще и в завтра — во что они эволюционируют, что запомнят о них потомки, он знает их и в прошлом — из чего, из какой среды, из каких понятий и убеждений они пришли.

Его исторические герои современны прежде всего потому, что их духовная жизнь является предтечей и частью нашей духовной жизни, его современники историчны, поскольку мы угадываем их прошлое, истоки их нынешних поступков и убеждений.

И все это потому, что Дарваш неизменно поглощен смыслом каждого сколько-нибудь значительного явления жизни, а смысл не дается в коротком промежутке времени, он сам по себе уже историчен.

Ведь отношение людей к явлению жизни — это и есть идея их жизни. Задумываясь именно над этим широким явлением, они ставят «вечные», или, говоря иначе, идейные, вопросы.

Из истории и выводит писатель отношение к своим героям, прежде всего ту пропорцию, в которой он относит личность к жизни в целом, к ее истории, современности и будущности.

И пропорция эта в глазах Дарваша очень значительна — его герой отнюдь не чувствует себя ничтожной, а тем более никчемной частицей необъяснимо огромного целого, не чувствует хотя бы уже по одному тому, что так же, как и сам писатель, находится в постоянном поиске смысла всего происходящего.

И уж во всяком случае, отсутствие в себе склонности и способности к такого рода поиску этот герой воспринимает как личную трагедию.

А когда так, то и собственные герои интересны писателю прежде всего в наиболее острые периоды истории, если же герои современны, — тогда в те моменты современности, о которых заранее можно сказать, что они войдут в историю, которые уже сегодня — тоже история.

Именно в такие моменты подведение итогов своей жизни — занятие для мыслящего человека отнюдь не отвлеченное, ему ведь становится необходим ответ: «Как дальше жить?», а этот ответ нельзя поставить перед собой, минуя злополучный итог: «Как я жил до сих пор?».

И этот вопрос, и этот посильный ответ возникают почти перед всеми без исключения героями Дарваша и в романе «Победитель турок», и в «Колоколе в колодце», и в «Городе на трясине», и в «Пьяном дожде», и в его многочисленных пьесах, очерках и эссе.

Йожеф Дарваш относится к тем писателям, которые — вместе со своими героями — не ждут заключительного, или так называемого «итогового», произведения, а подводят итоги, начиная чуть ли не с первого своего произведения, подводят их непрерывно, привлекая для этого не какую-либо часть, а весь свой предшествующий жизненный и творческий опыт.

И когда роман «Пьяный дождь» открывается сценой похорон художника Гезы Баллы на сельском кладбище его родной деревни, а местные крестьяне неожиданно для друзей покойного запевают древние псалмы, для нас уже становится очевидным, что итог этой ушедшей жизни будет еще долго воздействовать на тех, кто остался и продолжает жить.

Так оно и есть — не только родной брат Гезы Шандор Балла, но и многие другие персонажи романа долго еще будут осмысливать эту жизнь, свои отношения с ней, пойдет ли речь о делах личных или — о сплочении сил нации, о выходе Венгрии из войны, о том, какое место занимает и должна занять в эпоху бурных событий творческая интеллигенция, — этой последней Йожеф Дарваш неизменно уделяет много внимания, пристально изучает ее психологию.

Благодаря тому, что для Дарваша важны прежде всего суть и смысл событий, он то и дело пренебрегает хронологией. Ему ведь опять-таки нужна та связь событий, которая определяется не столько календарными датами, сколько связями их содержания, поэтому он так легко делает отступления в прошлое либо вовсе опускает какой-то период, только мимоходом замечая: «…прошло пять лет…»

Да, Йожеф Дарваш социален и традиционен, однако далеко не консервативен.

Это следует уже из одного того, какой материал он привлекает для своего творчества — остро современный и злободневный, как бы сам по себе уже новаторский, еще не освоенный художественной литературой. Но дело отнюдь не ограничивается остротой и новизной материала, дело и не в традициях, которых держится писатель, а в умении пользоваться традициями.

В конце концов, это главное.

Дарваш попросту не видит необходимости в модернизме, если такая необходимость не проистекает и не диктуется содержанием вещи. Он даже считал долгом недвусмысленно отводить от себя такого рода «подозрения»:

«Отечественная критика отметила форму построения романа «Пьяный дождь» множеством похвальных отзывов и не скупилась на такие определения, как «модернистский», «новаторский» и тому подобные эпитеты. Признаться, я воспринял эти хвалебные отзывы с некоторым недоверием. Мне и не хотелось бы уподобляться вороне, красующейся в павлиньих перьях».

А дальше Йожеф Дарваш объясняет необычное построение романа его содержанием:

«…идейное содержание, замысел самого романа обусловили такое его построение. Мне пришлось внимательно следить за поведением героев, сопоставляя их поступки в прошлом и настоящем, обнажать острейшие конфликты, противопоставлять исторические ситуации»[1].

Другие особенности творческой манеры Дарваша, его умение пользоваться традициями, может быть, и не привлекли такого же внимания критики, но при внимательном взгляде они обнаружатся тоже.

В частности, Дарваш смело и своеобразно оперирует не только временем действий своих героев, но и тем пространством, в котором эти действия происходят.

В романе «Колокол в колодце» все события развиваются на сравнительно ограниченной местности, а это дает основания автору видеть ее во всех подробностях: вот деревенская улица, вот дом, вот хутор, гумно, помещичья усадьба, городская квартира инженера.

Это — один масштаб, одно видение пространства.

А вот — другое, в другом, гораздо более широком историческом романе «Победитель турок». Здесь автор присутствует как бы уже не среди людей и не на местности, а над людьми и над местностью:

«Турки прибыли… раньше и заняли лучшие позиции: их военачальники расставили свои огромные полчища, подобно рядам винограда, уступами на полого поднимающихся склонах холмов. Турки расположились на холмах, лицом обратясь вниз, а внизу, на ровном поле, стояли венгерские войска».

Здесь нет деталей местности или той обстановки, в которой протекает действие.

Если, положим, между двумя героями романа происходит разговор за едой, то мы не узнаем, что это была за еда, какой был стол, какой дом, в котором протекала трапеза.

Эта же «обзорность» имеет место повсюду, даже в портретах:

«Епископ Дёрдь — высокий, широкоплечий человек с проседью, внешне ничем не напоминавший священнослужителя — взирал с твердой улыбкой на собранный в морщины лоб и озабоченное лицо воеводы, как бы перечисляя мысленно причины снисходительности своей к неопытности собеседника…»

И этой обзорностью, присущей всему роману, Йожеф Дарваш подчеркивает впечатление широкой панорамы, масштаба происходящих событий, их отдаленность во времени.

Однако это только как бы внешний литературный прием, оформление той сцены, на которой происходят события, а есть еще и авторская оценка этих событий, есть взгляд на них историка.

Тот же епископ Дёрдь говорит о народе, воюющем против турок:

«…Им не защита истинной веры нужна, а поблажки вожделениям плоти их. Ежели язычник-турок им это даст, они с легким сердцем и язычество примут».

И от этого сурового и спорного взгляда события не теряют, а приобретают, приобретают значение опыта и мудрости, без которых историческое повествование вообще не имеет смысла, в котором заключена и сама эмоциональность исторического произведения.

Еще одна особенность творчества Йожефа Дарваша — это его отношение к литературному жанру.

В некоторых своих произведениях, и прежде всего, пожалуй, в исторических романах, Дарваш довольно строго придерживается жанровой чистоты. Но лишь до тех пор, пока это отвечает его замыслу.

Стоит же ему убедиться, что правила жанра мешают замыслу, он тотчас от них отказывается, и вот уже критика до сих пор спорит о том, что такое «Город на трясине» — роман, эссе, публицистика или художественный очерк?

Точно так же нельзя сказать и что такое «Самая большая венгерская деревня» — очерк ли это, или статья, или социальное исследование специалиста?

Но что определенно можно сказать о писателе Йожефе Дарваше, это то, что он — прозаик. Можно сказать, хотя и на родине, и за ее пределами он широко известен еще и как драматург (на русский язык переведена и шла на сценах наших театров его пьеса «Пропасть». Неоднократно передавались у нас телеспектакли «Пропасть», «Пожар на рассвете»).

Однако и в драматургии Дарваш остается прозаиком: помимо того, что он хочет показать на сцене, он неизменно стремится еще кое-что, и, может быть, даже кое-что главное, рассказать. Разумеется, это не его «личная» особенность — авторская повествовательность всегда ведь была присуща драматургии крупнейших прозаиков: Толстого, Чехова, Ибсена, — никто из них не доверял себя сцене полностью, от начала и до конца, не искал, подобно истым драматургам Мольеру или Лопе де Вега, чисто сценического эффекта, совершенно неожиданного явления, парадоксальной, иногда почти цирковой реплики.

Драматургия и сам театр этих прозаиков — часто та же проза, только в лицах, это спектакли прежде всего такого актера, который имеет дело непосредственно с автором, почти минуя режиссера. Хотя и режиссеру может принадлежать здесь активная роль, однако опять-таки как проводнику авторского текста, наконец, как его соавтору, свободно же экспериментировать с таким спектаклем режиссеру опасно, а иногда и попросту недопустимо.

Впрочем, драматургия Йожефа Дарваша — это предмет особого разговора, здесь же я только упоминаю о ней.

Йожеф Дарваш прожил полную событий и значительную жизнь.

Он происходил из очень бедной крестьянской семьи, рано лишился отца.

Он относится к тем людям, для которых их происхождение — это не только воспоминания и анкетные данные, не только частный опыт их жизни, но и главный опыт и тот первостепенный интерес, который определяет всю последующую жизнь, если же речь идет о художнике, — всю последующую творческую позицию.

Примкнув к левому крылу венгерского литературного течения «народных писателей», «исследователей деревни» в самом начале своего творческого пути, он совершил свой выбор навсегда.

И хотя круг его интересов с годами становился все шире и шире, хотя его проза и его пьесы посвящались им не только крестьянству, но и интеллигенции, прежде всего интеллигенции творческой, хотя сам он, пройдя подполье и годы антифашистской борьбы, становится крупным общественным и государственным деятелем, этот его интерес не только не ослабевает, а крепнет, углубляется.

Он считает нужным и необходимым еще и подчеркивать этот интерес в своих творческих автобиографиях, в публицистических выступлениях, интервью, в предисловиях и послесловиях к своим произведениям.

Он был ведь и публицистом, причем любую полемику, любое обращение к читателям начинал с того, что объяснял, кто он есть, писатель Йожеф Дарваш, и для чего он пишет.

При этом, вступая в споры, он без обиняков ссылается на свои творческие неудачи и удачи, то и дело ему как будто не хватает той публицистичности, которая заложена в ткани его произведения, она необходима ему не только «внутри» этих произведений, но еще и «вне» как органическое их дополнение, как еще одно изложение своего кредо.

Эта черта характерна для писателя, который находит призвание не только в собственном литературном творчестве, но и очень активно участвует в собирании и сплочении литературных сил своей страны.

Из всего того, что мне удалось сказать на этих страницах о творчестве Йожефа Дарваша, уже следует, что он должен был быть другом Советского Союза.

Он им и был.

Он высоко ценил и очень глубоко понимал русскую классику, хорошо знал советскую литературу и неизменно дорожил вниманием советского читателя.

Сергей Залыгин

Колокол в колодце

Роман

Harangos kút

Budapest

1967

Часть первая

1

Село словно вымерло. Дома на извилистых улочках, казалось, были разбросаны беспорядочно, будто их закладывал пьяный мастеровой. Нигде не было ни души. Пустынные, запущенные дворы ничем не радовали глаз. Огороженные полусгнившими плетнями, ютились в этих дворах, как на дне громадных дырявых корзин, похожие на пожухлые картофелины приземистые хибары с обветшалыми кровлями, конюшни, хлева, закуты, овчарни. Засохшая зелень на чахлых деревьях вокруг хозяйственных построек навевала уныние.

На проезжей дороге едва приметна была колея. Земля потрескалась от зноя, как губы тяжелобольного, и горяча она была, как его лихорадочное дыхание. Небосвод до самого горизонта был затянут белесой пеленой, и казалось, будто раскален добела самый воздух. Палящая жара обжигала сильнее пламени. И хоть бы одно облачко на небе, чтобы мог отдохнуть взгляд, измученный тускло светящимся сиянием. А между тем этот огненный круг, называемый солнцем, даже не вырисовывался за белой пеленой; словно яичный желток, растеклось небесное светило по необъятному небосводу и отовсюду оглядывало землю, отовсюду поливало ее неистовым жаром.

Это была не просто жара, а настоящее пекло, в котором задыхалось все живое. Летом ведь всегда жарко, но только не как сейчас. Бывает летом и душно, особенно перед грозой, когда воздух до предела насыщен влагой, и все-таки где-то в туманной дали ощущается прохлада надвигающейся грозы, которая вскоре сменяется свежестью обильно оросившего землю дождя. Бывает, что зной, особенно полуденный, жжет и пронизывает, как острие кинжала или шипы стелющихся по земле якорцев[2]. Нынешняя жара была ни с чем не сравнима. Она выматывала душу людям, томила животных и растения, пригибая их к земле и невидимыми щупальцами высасывая из них все соки.

Жара стояла уже несколько недель. Весь нынешний год сложился так, словно ни одно из четырех времен года не хотело признать своего имени. Зима со всем своим скарбом незаметно улизнула от приближавшейся весны, подобно неряхе-квартиранту, торопившемуся освободить запущенное жилище. И весна, так же незаметно, превратилась в лето. Каждое из времен года норовило выдать за свое все то, что было лучшего у другого, и отдать самое скверное из того, чем оно располагало, — может, все они считали невосполнимым причиненный предыдущим жильцом ущерб? И досадовали, глядя на удручающую картину запустения? Или, наоборот, негодуя, порушили даже остатки того, что уцелело, чтобы никто после них не смог ничем воспользоваться. Уже в прошлую осень выпало очень мало дождей. Пришлось сеять по сухой земле, превратившейся в пыль. И зима выдалась бесснежной. Сильные морозы выжали остатки влаги даже из самых маленьких комочков земли, и те рассыпались. Сильный ветер то и дело поднимал тучи пыли, которые заволакивали небо, и даже в ясную погоду становилось пасмурно. Порою в дни затишья причудливой формы тучи, клубясь, застилали горизонт, нависали над селом. Крестьянам казалось, что вот-вот выпадет снег, но неожиданно вместо снегопада на них обрушивались пыльные бури. Сухая, колючая, удушливая пыль забивала людям глаза, рот, проникала во все щели домов, покрывая все кругом толстым слоем песчинок, подобно тому как мука покрывает стенки квашни. Тучи желто-каштанового цвета неслись откуда-то с песчаных холмов Кишкуншага, красновато-бурого — с берегов Мароша, пепельно-серого оттенка — из солончаковых степей Надькуншага. Бескрайняя Венгерская равнина посылала сюда на крыльях порывистых зимних ветров весть о том, что и на ее просторах тоже засуха.

Пришла весна, мороз и стужа незаметно исчезли, но пыль и засуха остались. Теперь уже весенние ветры гнали перед собой облака пыли. За всю весну не выпало ни единой капли дождя. И все-таки каким-то чудом природа пробуждалась. Вероятно, причиной тому была привычка, укоренившаяся в ней на протяжении тысячелетий. С присущей молодости буйной силой после зимней спячки просыпались деревья и травы, полезные и бесполезные. Они пустили свои первые ростки, и в первые дни и даже недели кое-как держались, питаясь живительными соками оттаявшей земли-кормилицы. Но затем поникли, стали хиреть и увядать. Луга и поля не успели даже зазеленеть по-настоящему, молодая трава вскоре пожелтела и увяла. Пшеница плохо росла и не кустилась. Правда, она все же заколосилась в положенные сроки, но колоски получились хилыми, зерна в ней так и не налились. Бедняга попыталась было подняться, но с ней случилось то же, что с путником, которого застиг ураган: как ни старался он идти против ветра, ему едва удавалось сдвинуться с места.

Наступившее лето — пора созревания хлебов — застало на пшеничных полях чахлые злаки с пустыми, засохшими колосьями на карликовых стеблях. Именно такое печальное зрелище открывалось взору и в поле, и за околицей, и в самом селении. Кукуруза уродилась никудышной и годилась разве что на тощий силос. С одиноких деревьев бессильно, словно парализованные, свисали почти голые ветви. Однако совсем ничто не зачахло. Растительность судорожно боролась за свое существование, подобно бедняку, который неизменно ждет от грядущего дня спасительного чуда. Подобная живучесть чем-то напоминает мумию, в которой время начисто иссушило все тленное.

В нынешнее лето не сверкали молнии, не гремели раскаты грома. Затяжная засуха в немом безмолвии воцарилась над селом, над всей округой, не желая покидать эти места, покуда не высушит все дотла. И это беспримерное упорство, убийственная неподвижность засушливого лета были самым ужасным в нем. А если порой и возникали признаки какого-то движения, то вместо ожидаемых всеми перемен к лучшему засуха обнаруживала свою необузданную силу и способность создать еще более невыносимые условия.

Все чаще, чуть ли не каждый день, воздух ни с того ни с сего приходил в движение, поднимался ветер. Обычно ветер быстро нагонял тучи, но теперь он гнал перед собой лишь облака пыли, разметая кучи мусора на свалках. Тут уж ветер не скупился, швыряя пыль и колючий песок. Шквал достигал такой силы, что, казалось, выдует всю землю из-под ног.

Даже близость Тисы не умерила сколько-нибудь ощутимо пагубное воздействие засухи. В колодцах на холмистых местах вода высохла вся, а в низинах уровень ее настолько снизился, что не хватало шеста зачерпнуть ведром. Повсюду виднелись длинные колодезные журавли, напоминавшие воздетые к небу и взывающие о помощи руки. Нет, они, скорее, походили на отчаявшихся людей, которые проклинают небо, грозя ему кулаками. В этих гиблых местах мольба, в сущности, мало чем отличалась от проклятий…

На первых порах с крестьянами происходило то же самое, что и с природой, вздумавшей пробудиться для новой жизни. Они не захотели принять во внимание коварство стихийных сил и делали свое привычное дело по издревле заведенному порядку. К тому же на своем веку они пережили немало стихийных бедствий да и понаслышались о них дедовских рассказов, потому и думали, мол, не впервой, авось и эту напасть как-нибудь переживут. Крестьяне просто-напросто делали вид, что не обращают внимания на капризы погоды, на ее коварную игру. Так мужья иной раз не обращают внимания на сердитое ворчание своих жен или колкости тещи и продолжают заниматься обычными делами. Дескать, пусть себе брюзжат, авось надоест. С душевным трепетом, пытаясь заглянуть в будущее и гадая, какие беды оно еще им принесет, они с виду не проявляли беспокойства: не дай бог, неведомые силы заметят их страх. И чего доброго, навалятся с еще большим ожесточением. Что ни говори, человек не должен быть запанибрата с природой. Если природа преподносит свои дары — отменную погоду и обильный урожай, тучные луга и большой приплод у скота, — никогда не проявляй радости слишком открыто. Предпочтительнее (на всякий случай) сетовать на грозную беду, всякий час подстерегающую человека даже у самого порога дома, и уж ни в коем случае не радоваться тому, что она миновала. А случись напасть какая — засуха, наводнение, мор или ледяные заторы, — лучше всего сделать вид, что ничего не происходит, тогда, может, беда и сгинет, покуражится, перебесится и, ворча, уйдет от твоего жилья…

Но если страх перед неотвратимой бедой что ни день сильнее овладевал мужиком, его веками усвоенное умение хитрить оказывалось бесполезным.

Весна еще не кончилась, а голодная скотина на пастбищах уже лизала почти голую землю. Самым разумным было бы выпустить скотину на скудные посевы и решиться на потраву всходов, чтобы ее спасти. Но крестьяне продолжали уповать на чудо, на некую волшебную силу, способную оживить чахлые колосья, наполнить их полновесным зерном, а на едва покрытых листьями стеблях кукурузы вырастить початки. Пастухи все чаще приносили с пастбищ вести, что голодные стада и отары разбредаются по степи в поисках травы, что не сегодня-завтра в степных колодцах иссякнет вода, что животные едят даже камышовые стены и крыши загонов.

«Неужто мало засухи, неужто и скотина передохнет?» — с тревогой спрашивали себя крестьяне.

Беднякам приходилось особенно туго. Запасы заработанного в прошлом году хлеба заметно иссякли, а работу нигде невозможно найти. Какая же участь ждет бедняцкие семьи, если единственная тощая коровенка да не ахти какой поросенок, которого мечтали откормить к зиме, падут? Им-то, горемыкам, куда труднее будет оправиться после такой потери, чем зажиточным хозяевам, даже если те лишатся всего своего скота. Иногда на улице села можно было увидеть понуро слонявшегося крестьянина, но в поле совсем никто не выходил: жутко было смотреть на засыхающую ниву. Чуть ли не событием казалось, если утром по улице прогромыхает телега. Люди выбегали за ворота и с удивлением глядели вслед поднявшейся пыли, словно это было диковинное видение или даже бесовское наваждение.

Прячась от ураганных ветров, как от иноземных захватчиков, крестьяне не выходили из своих домов, укрываясь за их стенами. В разгар лета они ни к чему не проявляли интереса, ни на что уже не надеялись, даже страху у них заметно поубавилось. Видимо, жара высушила в их душах даже страх…

Чем же могли заняться крестьяне в своих жилищах в ту летнюю пору? Люди, которых даже зимняя стужа и вьюги не могли удержать дома, теперь целые дни проводили за разговорами или же беспробудно спали; иные, нахмурившись, молча сидели, как путники, пережидающие под навесом грозу. Можно было подумать, что село либо вымерло, либо оставлено жителями, которые спасались бегством от надвигавшейся беды.

Вот какую удручающую картину являло собой село в то позднее утро. Правда, на петров день и в прежние годы село было пустынным. Ведь наступает страдная пора, начинается уборка урожая. В первый день жатвы в поле выходит и стар и млад, даже самые дряхлые старики, которые скоро, взяв косу, станут в ряды косарей на поросших шелковистой травой-муравой вечнозеленых лугах небесного царства. Но обычное безлюдье в страдную пору совсем не походило на нынешнюю мертвую тишину. Чаще всего и на безлюдных улицах незримо чувствовалось присутствие людей, изредка доносились оживленные голоса, радостные возгласы или обрывки разговора. Ныне же в петров день обезлюдели не только улицы. Дома в этот утренний час тоже казались опустевшими — так бывает опустошена безысходностью и безнадежностью человеческая душа.

В этом жутком, сулящем бедствия утре нашел свое отражение весь 1863 год.

2

Даже вечера не были похожи на обычные летние вечера. День вроде бы клонился к концу, а не смеркалось, словно неведомая сила не давала сумеркам опуститься на землю, удерживая темный покров небосвода невидимыми гигантскими подпорками, чтобы потом, внезапно убрав их, окутать землю непроглядной тьмой. Где-то в заоблачной дали, в самом поднебесье, уже заметно темнело. Клубясь и колыхаясь, сгущалась мгла, а здесь, на земле, было почти так же светло, как и в пору, когда солнечный диск стоит высоко в небе. А между тем дневное светило уже скрылось за горизонтом, закатилось за край земли. И он, этот край земли, обагренный лучами заходящего солнца, чем-то напоминал лист бумаги, края которого загибаются кверху, когда его лижут языки пламени.

В иное время ночная темень, подкравшись, как бы вырастала из-под земли. Вот сумерки уже доходят до пояса, потом незаметно подбираются под самую стреху над крыльцом и постепенно наползают на крыши домов. А там, в вышине, словно отблеск невидимых прожекторов, рассеянный свет все еще озаряет поднебесье. Теперь же кажется, будто земля, напоенная за день солнечным светом, сама его излучает, потому-то здесь, внизу, у самой ее поверхности, сумерки все еще никак не могут наступить.

Ветер затих. Невыносимая жара чуть спала, вроде бы повеяло прохладой.

Из своих домов, просто так, чтобы постоять у ворот, стали выходить люди. Они не собирались, как обычно, группами. Те, что постарше, почему-то не усаживались на скамейки возле протоптанной пешеходами тропинки, чтобы посудачить. Молодежь тоже не веселилась, а ведь прежде, чуть стемнеет, так и норовит затеять игру. Словом, ни у чьих ворот парни да девки не толпились, а стояли порознь, отчужденно. Казалось, все соседи затаили обиду друг на друга.

Тишину едва наступивших сумерек время от времени нарушали быстро проносившиеся по деревне господские экипажи. Они подкатывали к барской усадьбе и вереницей выстраивались вдоль улицы. Словно на свадебный пир, доставляли гостей со всей округи. В сизом вечернем сумраке мелькали тени, слышался топот конских копыт, стук колес. В атмосфере мертвенной неподвижности силуэты экипажей с лошадьми походили на призрачные видения. Крестьяне не проявляли к происходящему особого любопытства. Они казались невольными свидетелями чего-то из ряда вон выходящего, кощунственного. Разве что кто-либо пробурчит:

— Господа и нынче петров день празднуют…

— Вардаи и у черта в пекле останутся господами. Ни гром, ни молния не помешают им именины справить…

— То-то и оно. В самый что ни на есть мор на лошадях разъезжают.

— Пусть хоть одна-единственная лошаденка уцелеет, и ту запрягут, чтобы прокатиться да пображничать…

— Чего уж говорить, разве заставишь барина дома сидеть, хоть пропади тут все пропадом…

Вскоре все вокруг поглотила сгустившаяся тьма. Звуки стали более приглушенными, зрение оказалось бессильным что-либо различать, и воображение, блуждая в потемках, рисовало причудливо-сказочный мир. Оно создавало призрачные видения: по проселочной дороге проносились уже не барские экипажи, а сам сатана на своей колеснице. Поневоле пришлось от него укрыться под сенью домашнего очага и положить у порога крест-накрест метлы, чтоб ему неповадно было сунуться.

3

Гости сидели за огромным, поставленным буквой «Т» обеденным столом. Пожалуй, их здесь было не меньше, чем на богатой свадьбе. Ужин был в полном разгаре, однако настроение у гостей было далеко не приподнятое. Словно они присутствовали не на именинах, а на поминках.

Кушанья подавали, как и подобает в торжественных случаях: впереди слуг, несших блюда, шествовал дворецкий. Переступив порог гостиной, он всякий раз картинно останавливался и, витийствуя, как заправский стихоплет, предлагал всем по очереди, начиная с именинника, отведать угощенье. Вскоре доморощенный стихоплет прекратил произносить свои здравицы: то ли оборвал его кто-то, то ли у самого охота пропала из-за унынья, царившего за столом. Настроение у гостей совсем упало. Наивные, шутливо-иронические панегирики дворецкого хоть и не вносили настоящего веселья, но стоило слуге умолкнуть, и будто ветром сдуло даже то жалкое оживление, которое еще сохранялось здесь с прошлого или, может, с позапрошлого празднества. Сам Вардаи прилагал все старания, желая развеселить знатное общество. Жестикулируя, он с жадностью набивал рот едой, не переставал громко говорить, чтобы его могли слышать и сидящие на противоположном конце стола.

— Не здесь надо было стол накрывать. Подумать, какая жарища! Вот потому и испарилось веселое настроение. Не то что в горле, в душе пересохло. Ничего, ведь горло и смочить можно! В погребке, вот где надо пировать. Там и прохладней, и дышится легче.

— Да и к ливеру[3] там приложиться сподручнее, дядюшка Петипали! — крикнул сидевший в конце стола Пишта Жиди, молодой хозяин усадьбы на Черном кургане. Увы, одна только барская усадьба у него и осталась, все обширные земли он давно растранжирил. Кредиторы отламывали от них по куску, и их унесло, как лед во время ледохода.

— Разве так надо справлять именины, братец ты мой, — недовольно пробурчал Геза Сакай, владелец крупного поместья, что по соседству, в Тёрёксеге. Он был, пожалуй, моложе Вардаи. Но что касается дородности и горделивой осанки, то едва ли во всей округе и даже в соседних комитатах[4] кто-нибудь мог бы с ним сравниться. Поэтому-то он и позволял себе обращаться к каждому на «ты», фамильярно называл собеседника «братцем». Его жена ненамного уступала ему в дородности. Когда супругам случалось выезжать в гости, приходилось закладывать две коляски, так как вдвоем они могли бы уместиться лишь в запряженной волами колымаге. О господине Гезе рассказывали, что, собираясь жениться, он долго взвешивал, прикидывая на глазок, сколько потянет его будущая супруга, окажется ли ему под стать. «Не хочу быть всеобщим посмешищем из-за какой-то малявки», — будто бы говорил он.

Соответствует это действительности или нет, неизвестно, но одно несомненно: тучность обоих супругов внушала прямо-таки благоговейное уважение жителям всей округи. Не очень-то много находилось смельчаков, отваживавшихся потешаться над супругами, а если кто и осмеливался подтрунивать или шепотом рассказывать о них какой-либо скабрезный анекдот, то воспринималось это всеми, скорее, как желание скрыть за кажущейся кощунственностью слов неподдельную любовь и благоговейное почитание, которыми удостаивают лишь небожителей.

Пожалуй, не было ни одного званого вечера или обеда, на которые бы их не пригласили. На это у них было какое-то само собой разумеющееся, можно сказать, естественное право.

— Не так бы надлежало справлять именины, — еще раз ворчливо повторил господин Геза и раздраженно вытер салфеткой пот со лба.

— А как, дорогой Геза?

— В два захода, братец. В январе и в октябре, ведь у тебя два имени — Петер и Пал. В этакую несносную жару и не поешь вволю. Где уж тут брюшко нагулять! Того гляди, убавишь в весе. В январе самое время закатить славный пир, свинку заколоть по такому случаю. — Повеселев, он прищелкнул языком. — А в октябре опять же не грех заколоть парочку кабанчиков да и уток еще прибавить. Что ты на это скажешь? Иль тебя завидки берут, глядя на наш отменный аппетит?

— Что ты, дорогой Геза! — рассмеялся Вардаи. — Я ничуть не завидую, наоборот — не нарадуюсь, глядя, как вы уплетаете за обе щеки.

— Ну, а раз так, подвинь-ка сюда это блюдо, а потом подай еще вон то. Так и быть, попотею, сброшу пару килограммчиков. Матушка, не щади и ты себя. Будь послушной женой, поддержи своего благоверного. Не пожалеем живота своего во имя заветной цели. Разорим этого скрягу Вардаи.

— Разорить, может, и не разорим, но запасы опустошим, раз хозяин так гостеприимен! — воскликнул Пишта Жиди.

— Позвать дворецкого! — крикнул Вардаи. — Пусть распорядится, чтоб утром подали коляску. Махнем в Сегед, к еврею, занять денег под проценты.

— Держи карман шире! Так он тебе и даст!

— Не даст? Заливные луга продам. Надо же дядюшку Гезу накормить вволю.

То тут, то там раздавался сдержанный смех, и понемногу тяжелая атмосфера сменилась оживлением, все пришло в движение, подобно тому как закипает вода, если в нее бросить известь. Гости будто очнулись от колдовских чар, почувствовали себя свободнее, завязался разговор. Слышнее раздавался звон ножей и вилок, до этого будто обернутых ватой. Под звон бокалов произнесли тост в честь хозяина дома, пожелав ему прожить еще по меньшей мере сто лет. Вслед за тостом на дворе под открытым окном раздался туш.

— Цыгане! Вот это музыканты! — дружно зашумели гости. — Откуда они взялись?

— Штейнер прислал из Сегеда. Коли уж разоряться, так с музыкой. Не иначе ростовщик проведал о посягательствах нашего разлюбезного Гезы, — хохотал хозяин, будто его щекотали под мышками.

— Разоряться, так с музыкой, говоришь? — зычно затрубил Петер Балла и мотнул при этом головой, словно норовил поддеть своими торчащими кверху черными усиками вместительную гостиную. — Пишта Жиди может дать на этот счет немало полезных советов, у него есть чему поучиться…

— Спасибо, дорогой, за столь лестный отзыв. Удружил ты мне, удружил. Но долг, как говорится, платежом красен. Так вот, слышал я, будто граф опять приедет на лето в свое имение, и если ему захочется найти кого-нибудь, кто хорошо знаком с его родословной и мог бы со знанием дела установить родственные узы, то ты…

Всем было известно, что дед Петера Баллы служил приказчиком у графа Вайнштейна. А внук приказчика, Петер Балла, унаследовал прекрасные угодья в сто пятьдесят хольдов[5]. Расширяя свои владения, Петер Балла приобрел несколько отличных участков, большую часть которых составили земли Пишты Жиди. Несмотря на молодость, Петер Балла имел солидную внешность и отличался чисто мужицкой, ненасытной жаждой накопительства. Жизненный уклад Баллы сложился совсем иначе, чем у других господ, его соседей, и тем не менее Балла чем-то походил на них. Громко хохоча, они рассказывали друг другу, что Петер Балла, будучи в кураже, швыряет об стену дешевые стаканы, специально купленные для этой цели. То обстоятельство, что дед его был из приказчиков, доставляло Петеру Балле немало огорчений. К каким только он не прибегал ухищрениям, стремясь доискаться родства со знатными фамилиями и украсить свои владения пышным родовым гербом…

Казалось, стоит ему просто потрясти огромным кулаком, и все преграды, стоящие на его пути, будут сметены. Ему хотелось вырваться из здешних мест и обрести себе привольную, счастливую жизнь в других краях. Нередко им овладевало страстное желание и в самом деле пустить в ход кулаки, треснуть по черепу кого-нибудь из тех, кто высмеивал его, Петера Баллу. Но на столь дерзкую выходку он так и не смог отважиться. Достаточно было одернуть его, обронить с ехидной улыбкой насмешливое замечание, что зачастую делалось без злого умысла, как он сразу становился беспомощным и обмякшим, как проколотый мяч.

Вот и сейчас он сидел молча, словно пристыженное дитя, которому надавали оплеух. Он покраснел до корней своих черных волос и пытался улыбнуться. Кончики его лихо закрученных усиков подрагивали, как при землетрясении стрелка сейсмографа, словно сигнализируя о бурливших в его душе страстях. На какое-то мгновение гости почувствовали себя очень неловко. Кое-кто из них принужденно засмеялся. Жужа Вардаи, сидевшая рядом с Жиди, одернула его:

— Перестаньте, Пишта, ведите себя пристойно!

Однако ее замечание лишь усугубило неловкость, и обстановка стала еще более напряженной.

— Пировать так пировать, пусть хоть в трубу вылетим! — с наигранной веселостью воскликнул Вардаи, пытаясь разрядить обстановку. — Ешь, пей, дорогой брат Геза! Уж лучше тебе изничтожить весь мой скот, всю мою живность, чем пропадать ей от мора. Ешьте на здоровье, пируйте хоть целую неделю! Ничегошеньки не оставляйте на поживу этой напасти! А вы чего торчите под окном? Заходите! Терпеть не могу, когда ко мне в окна заглядывают! — крикнул он цыганам.

Слова хозяина дома были восприняты как сигнал, и гости разом заговорили о том, что весь вечер теснило им грудь. Как-то сами собой полились слова, фразы многоголосым роем кружили над головами. Они словно ворвались сюда снаружи, как свежий воздух.

— Нынче у меня на полях ничего не уродилось. Пшеница до того скудна, что и косить-то нечего.

— Придется стадо пустить на потраву, и вся недолга. По крайней мере не так скоро передохнет…

— У меня скотина тоже днюет и ночует на ниве…

— А у меня уже все посевы потравлены, — куражась, воскликнул Пишта Жиди. — Скотина поля начисто вылизала, даже языки поистерла.

Кое-кто из гостей засмеялся, но большинство продолжало сетовать.

— Ежели такая сушь еще немного продержится, то скотину нечем будет поить.

— Все прахом пойдет. По нынешним временам лучше уж не иметь ни кола ни двора. По крайней мере не будешь терзаться, что все пропадет.

— Вот ведь наказание! Отцу моего ключника лет под сто. Но даже и он не припомнит такой засухи. Уверяет, что никогда ничего подобного не бывало.

— Говорят, нынче всюду засуха. И в других краях тоже, не только у нас.

— Поневоле задумаешься: уж не соскочила ли со своего места земная ось? Вот и выбился земной шар из колеи. Разве не так?

— Не обессудь, братец, — скрипучим голосом отозвался Геза Сакай, — что касается меня, то я не могу поверить, будто земля вертится. Ни за что не поверю, сколько бы пустобрехи ни болтали. Какая уж это наука! Ты только подумай, даже я без основательной смазки не смог бы вертеться волчком. Ну, а кто смазывает земную ось? Все это сущий вздор, братец! Уверяю тебя!

Ему никто не возражал, все только посмеивались.

— В других местах ничего похожего быть не может. Воду у нас просто подчистую забирают. Не мудрено, что тут такая сушь!

— А все инженер. Вон сидит! — воскликнул Вардаи. — Это он лишает нас воды. Отводит от нас русло Тисы подальше. Ничего, скоро посчитаемся с ним, головой ответит за все, разбойник. Для того и позвали сюда. Ты небось и не догадывался, а?

Все посмотрели на сидевшего рядом с Жужей Вардаи улыбчивого молодого человека. Тот, рассмеявшись, протестующе замахал руками.

— Дорогой именинник, помилуйте, неужто вы хотите, чтобы меня растерзали на части?

— Мужики до тебя доберутся и прикончат! Смотри, достукаешься!

— А что мне, заклинаниями дождь вызвать? Того и гляди, ведьм станут сжигать на костре.

— А ты не шути с таким делом. Поинтересуйся-ка у моего управляющего. Он тебе расскажет, чья тут вина.

— Разные слухи ходят. Люди темны и невежественны, вот и несут несусветную чушь, всякие небылицы плетут.

— Темны и невежественны, говоришь? — злобно огрызнулся Геза Сакай. Он все это время ожесточенно расправлялся с жилистой индюшечьей ножкой и, казалось, был целиком поглощен этим занятием. — Вы уж лучше меня спросите, а не управляющего. Или ты меня за круглого невежду принимаешь?

— Да что вы, помилуйте, — учтиво улыбнулся инженер.

— Послушаем! Расскажите, Геза!

— Ну что ж, извольте. — Время от времени взмахивая полуобглоданной ножкой, словно капельмейстер палочкой, Геза начал: — Меня-то уж вы знаете как облупленного. Кому-кому, а вам-то известно, мужикам я не больно даю поблажки. Особенно с той поры, как эти канальи подложили мне свинью с худосочным выгоном. Это была с их стороны беспримерная подлость. Слыханное ли дело, сутяжники затеяли со мной тяжбу. Жалкие голодранцы! Но что касается воды, тут они все-таки правы. Канальи, чтоб им пусто было! Да, да, они совершенно правы, когда предают анафеме всю эту треклятую затею с регулированием стока реки. Ничего себе регуляция! Прожектеры такой режим нам создадут, что мы все до одного околеем. Ты, братец мой, говоришь, несут несусветную чушь? А разве это небылица, что в колодцах вся вода высохла? Что деревья выгорают? Да-с, прожектеры из почвы всю влагу выжимают. Ни капельки не оставляют. К чему это? Канальи инженеры все перевернули на свой лад. Умники. Вечно чем-то недовольны. Все-то им надо изменить. Вот отчего погибнет мир. Оттого что им неймется. Это они втравляют человечество в рискованные авантюры. Прожектерство — их родная стихия. Их ничуть не трогает, что все остальные люди околеют из-за их глупостей. Они всегда считают себя правыми. Ничем не гнушаются, только бы объединиться со всяким сбродом «во имя прогресса», как они уверяют. Ну и дела!

Слова Гезы, поначалу казавшиеся просто ехидными, становились все злее и яростнее. Рот его искривился, глаза полезли на лоб. Багровое лицо приняло лиловатый оттенок.

— Милый, не расстраивай себя! — К Гезе склонилась, насколько чрезмерная полнота могла ей это позволить, жена. Вид этих неимоверно расплывшихся людей, когда они пытались наклониться друг к другу через стол, не мог не вызвать улыбки. И тем не менее на лицах гостей, наблюдавших за этой комической сценой, застыла гримаса недоумения.

— …ведь все, что было до них, они отвергают, не так ли? Целое тысячелетие было хорошо, а теперь вдруг стало плохо. Кому-то взбрело в голову сказать: мол, не годится. Вот умник сыскался. А разве в прежние времена было плохо? Никто и горя не знал! Они, видите ли, за мужицкую волю. У меня еще никто не надорвался на работе, никто грыжи не нажил. Свободу им подавай…

— Ну полно, дорогой Геза! — Вардаи попытался унять не в меру разошедшегося толстяка, пространные изъяснения которого, скорее, походили на проклятия. — При чем же тут…

— А все при том, — перебил его Геза. — Как же так ни при чем? Все имеет свою причину. Мышь родит мышонка. Крик подняли. Пусть себе глотку дерут. Черт с ними, чтоб им всем провалиться в преисподнюю! Что ж, валяй, братец ты мой, засыпай колодцы. Все до одного! Да и Тису засыпьте. Дайте им, голодранцам, столько земли, чтоб надорвались с натуги. В этом вы видите прогресс? На вас еще не подали в суд? Ничего, за этим дело не станет, они еще предъявят иск, канальи. Да не ровен час, пристукнут. За то, что воду отвели. Меня тоже собирались укокошить, говорят, отобрал-де у них пастбище. Это я-то обобрал их, я, чьи предки испокон веков жили на этой земле. Ничего себе прогресс, а?

Геза вошел в раж, гнев так и клокотал в нем. В неистовстве, захлебываясь, произносил он нечленораздельные хриплые звуки, изливая накопившуюся ярость.

Тому, кто наблюдал за ним в эту минуту, могло показаться, что злость распирала его изнутри, придавая и без того дородной фигуре Гезы еще большую округлость: того и гляди, толстяк лопнет и опадет, как опорожненный бурдюк.

— Чего рты разинули? — накинулся Вардаи на цыган, которые настолько испугались расходившегося Гезу Сакая, что перестали пиликать на скрипках и стояли, переминаясь с ноги на ногу. — Катитесь ко всем чертям! Скажите, чтоб вас накормили на кухне. Ну, прочь, прочь, фараоново племя! Живо! Чтоб духу вашего не было!

Геза Сакай счел за благо закончить свою непомерно затянувшуюся речь и снова было сделал попытку обглодать индюшечью ножку, но дрожавшая от волнения рука не повиновалась ему — он так и не смог поднести ее ко рту и в полном изнеможении, едва не в полуобморочном состоянии откинулся на спинку кресла, беспомощно моргая маленькими, заплывшими жиром глазками.

Гости хранили молчание. Все испытывали чувство неловкости, словно неистово оравший толстяк опозорил их, разболтав сокровенную тайну.

— Хватит себя изводить! Ведь все было так давно, пора забыть.

— Для вас, может, и давно, а для меня нет. Пока жив, — простонал он, чуть не плача от бессильной злобы, — не забуду.

— Пожалуй, недолго протянешь, ежели будешь закатывать подобные сцены… Мыслимо ли этак волноваться!

Бедняга уж и слов не находил, только отрешенно махнул рукой, мол, все равно один конец, будь что будет.

— Дядюшка Петипали совершенно прав, — пропищал тоненьким голоском услужливый, мнящий себя всезнайкой плюгавый Зомбори. — Регулирование паводковых вод и стока рек тут ни при чем. От этого для всех нас одна только польза. Помните, как в пятьдесят шестом мы пострадали от наводнения, все ведь снесло…

Тут Геза Сакай очнулся, прямо-таки воскрес из мертвых и, собрав все свои силы, процедил сквозь зубы одно-единственное слово, в которое вложил глубочайшее презрение и убежденность в своей правоте:

— Скотина…

Плюгавый Зомбори зарделся, как маков цвет, и вскочил, раскрыв рот от неожиданности, точно подавился костью. Остальные гости тоже повскакивали с мест. Поднялся всеобщий переполох. В сплошном гуле слышался только лепет Вардаи:

— Полно, друзья мои… Ну что вы, помилуйте…

Хозяйка дома, жена Вардаи, встала из-за стола, за ней поднялись и прошли в гостиную все женщины. Пусть мужчины сами разбираются в своих делах.

Вскоре инцидент был улажен. Несколько человек принялись уговаривать Зомбори, чтобы он извинил Гезу, что, дескать, пора бы ему знать его нрав, такие выходки не следует принимать всерьез, Геза и прежде не раз отмачивал штучки похлеще, еще не такие фортели выкидывал. В конечном счете, поскольку это было истинной правдой, удалось водворить спокойствие и примирить ссорящихся. Налили бокалы и выпили за примирение. Дальше все шло своим чередом, словно ничего не случилось. И только Геза Сакай сидел пригорюнившись. Он весь обмяк, толстые складки на его шее еще больше отвисли. Вид у него был такой, будто именно его ни за что оскорбили.

— Эх, дядюшка Геза! Будь она проклята, эта вода. Не зря же ты никогда не пил ее, — старался развеселить его Вардаи. Но Геза раскис окончательно и только вяло улыбался.

— Понимаешь ли, братец ты мой, послезавтра начнется разбор дела в суде. Я и вспомнил про это. Вот почему и распалился так. Зло берет, как только вспомню, что из-за этих мерзавцев придется предстать перед судом.

— Ты наверняка выиграешь тяжбу.

— Чего уж тут, будь что будет. Клочком бросовой земли больше или меньше. Какая разница. К тому же у меня за нее такая большая задолженность, что продать ее не жалко. Однако канальи они, канальи!.. Вот и проявляй к ним доброту. Еще когда-то мои предки разрешили им пасти скот на этом пастбище. А теперь, видишь ли, они считают его своей собственностью. Даже готовы под присягой показать, что так оно и есть. Клянутся могилами отца и матери. Знаешь, братец ты мой, меня чуть было не до смерти избили.

— Неужели?

— Позавчера. Вот как все это было. Дай, думаю, покажу им, канальям, где раки зимуют. Выгон вам понадобился? Так вы получите его. Велел я, значит, запрячь волов и в три плуга перепахать весь выгон. Земля там как камень. Управляющий мой завопил, дескать, волы надорвутся, лемеха поломаем. Ничего, не велика беда, говорю, давай! Вдруг откуда ни возьмись появились крестьяне. Идут с мотыгами, вилами, цепами. Ну и стали грозиться, что прикончат и волов и батраков моих, ежели не прекратят вспашку. Ишь, мерзавцы!

— Подумать только, радоваться должны. По крайней мере самим не пришлось бы вспахивать… — вмешался в разговор, поддразнивая, Пишта Жиди, но, перехватив укоризненный взгляд Вардаи, осекся и замолчал.

— Дюрка Бокрош, вот кто горазд обделывать подобные дела, — пропищал плюгавый Зомбори.

— Вот именно! Кстати, где он?

— Ты приглашал его, дядя Петипали?

— Конечно, приглашал. Он велел передать, что придет. Понятия не имею, куда он запропастился.

— Не иначе как забавляется мужичьими состязаниями, — хихикнул Зомбори. — У Дюрки Бокроша тоже возник спор с мужиками, как и у Гезы. Но он сказал, что не станет затевать с ними тяжбу. Пусть забирают участок себе. «Но что вы намерены делать с ним?» — спросил он крестьян. — «Разделим». — «Ладно, так и быть, делите. Но как?» — «Будем тянуть жребий». — «Вот уж нет! — возразил Дюрка. — Теперь не те времена и порядки другие. Новый уклад жизни, черт побери. Как-никак революция была! Уж больно старомодная привычка — тянуть жребий. Так дело не пойдет! Я отдам вам эти наделы, но при одном условии: они должны достаться не тем, кто вытянет жребий, а тем, кто выйдет победителем в состязании по борьбе». Мужики поначалу не соглашались. «Не хотите? Ну что ж, пусть тогда будет суд. Но имейте в виду, суд затянется надолго. Да и обойдется вам недешево. К тому же вполне можете и проиграть судебный процесс». Обескураженные мужики долго судили да рядили и в конце концов согласились. С той поры этот ловкач Дюрка что ни вечер забавляется в бычьем хлеву, глядя на то, как земляки из кожи лезут вон, чтоб подмять под себя друг друга. Разумеется, он следит, чтобы не произошло смертоубийства…

— Поди ж ты, до чего хитер этот Дюрка! Ведь надо же придумать такое! Дескать, новый уклад жизни, другие времена, не те порядки… Вот так Дюрка Бокрош! Молодец! — одобрительно отзывались, громко хохоча, слушатели. Даже Геза Сакай и тот не удержался от смеха.

— Дюрка известный сумасброд, — изрек он снисходительно.

В этот момент дверь распахнулась и на пороге выросла коренастая фигура краснощекого человека. Рядом с ним была небольшого роста худенькая белокурая женщина.

— Даст бог, еще не один день Петера и Пала справлю… А ведь сегодня для меня все могло кончиться! — воскликнул вошедший, сверкнув здоровыми белыми зубами.

— Ба! Кого я вижу! Дюрка явился!

— Легок на помине!

— Кто же в полночь поздравляет с именинами?

Запоздалых гостей обступили, сунули им в руки бокалы.

— Неужто на пустой желудок пить?

— А что ж вы так долго не являлись? Небось состязания по борьбе задержали, а?

— Мы чуть в Тисе не утонули, — сказала хрупкая женщина дрожащим от волнения голосом.

— В такое-то время? Ведь в реке и воды-то почти нет! — Все захохотали.

— Ну не скажи! Чтобы утонуть, вполне достаточно, — пояснил Дюрка Бокрош.

— В таком случае, дружище, Тису все-таки придется отвести подальше от этих мест. — Вардаи засмеялся и взглянул на инженера. — Нельзя ли это устроить к утру? Ведь все что хочешь может случиться с беднягами, ежели они, на пути сюда, трезвые, чуть было не пошли ко дну?

— Понимаете, вчера я ездил в Сегед. На обратном пути лошади стали хромать. А те, из второй упряжки, уже с неделю больны. Но я сказал себе, что к Вардаи мы непременно поедем. Хоть волов запряжем в телегу, а поедем. Так оно и вышло. Раз уж такое дело, решил я, то лучше, пожалуй, запрячь буйволов. — Дюрка рассмеялся.

Вся компания дружно подхватила его смех.

— На буйволах куда быстрее. Да, прыти им не занимать стать, оправдали надежды, черт бы их побрал! Едва подъехали к Тисе, треклятые твари, почуяв воду, задрали головы. Один из них заревел и рванулся вперед! Ездовой пытался их осадить. Чего он только не делал — и хлестал, и вилами тыкал. Им хоть бы что. Ведь шкура у них потолще, чем у иного толстокожего мужика, — ничем не проймешь. Буйволы так припустили, что на бегах я бы взял на них первый приз. Супруга моя, бедняжка, от страха истошно визжала. Да и то сказать, завизжишь. Буйволы, взбесившись, загнали колымагу со всеми потрохами прямо в воду. Ездовой битый час, а то и два, и по-хорошему упрашивал, и стегал, пока они наконец не выбрались на берег. И вот мы здесь. Дайте поесть, с голоду помираем!

К самому концу рассказа из соседней гостиной прибежали женщины и, снедаемые любопытством, обступили жену Бокроша. Послышался веселый смех, охи да ахи, сочувственные вздохи.

— Мой Дюрка, право же, невыносим, он просто ужасен. — Супруга Бокроша прослезилась. — Я боюсь выходить с ним из дому. Непременно что-нибудь выкинет. Будто мы не могли поехать, как все порядочные люди, в обыкновенной коляске.

Ее увели из гостиной на некоторое время, чтобы после всех передряг и пережитого она могла опомниться и привести себя в порядок. Затем супругов усадили за стол.

— А как там борцы? Наверно, состязаются без тебя?

— Сегодня передышка. Вчера вечером один из них говорит: «Барин, а нельзя ли нам заодно посостязаться и за пастбища и за покосы?» — «Неужто вы и на эти земли претендуете?» — спрашиваю… Плут только лукаво ухмыляется в ответ и пожимает плечами. Помолчав немного, выкладывает: «Да я просто так, очень уж мы во вкус, что ли, вошли… азарт появился». Просто диву даешься!

— Смотри, доиграешься с ними, — пробурчал Геза Сакай. — Как бы они тебя вконец не разорили…

— И то правда. Дядюшка Геза, втолкуйте ему. Я все пилю его, пилю, а толку никакого. У него лишь одно на уме, как бы выкинуть очередную дурацкую шутку.

На противоположном конце стола разгорелся спор, который становился все ожесточеннее.

— …Истинный мадьяр этакой крамолы и не придумает, — произнес смуглый брюнет с блестящими глазами, Ласло Дежери. — Именно Кошуту[6] больше, чем кому бы то ни было, следовало знать, что не кто иной, как румыны да сербы, неожиданно напали на нас. Что за вздорная идея владеть страной сообща? Это значило бы делить с ними власть! Напрасно эту затею громко именуют конфедерацией придунайских стран. Подобная нелепость может прийти в голову разве только честолюбцу, которого лишили власти. Потому он мечется из стороны в сторону.

Ласло, будучи еще безусым юнцом, участвовал в освободительной войне за независимость, а после капитуляции революционной армии под Вилагошем вынужден был долгое время скрываться.

— Почему ты не скажешь прямо, что Кошут изменник? Ведь к этому гнешь.

У Золи Борбея, с которым спорил Дежери, был спокойный мужественный голос.

— Я пока еще этого не утверждаю…

— Пока? Ну, а что ты скажешь о Гёргеи?

— Гёргеи ты не трогай! Он не удрал, хотя и понимал, что все потеряно.

— Выторговал себе пощаду позорной капитуляцией под Вилагошем, только и всего!

— Оставим это, Золи! Тут мы никогда не сойдемся. Во всяком случае, не того я ждал от Кошута. Я был очевидцем событий в Сенттамаше. Знаю, что представляют собой сербские националисты. И с ними делить страну? Да еще с румынами? Помнишь? Нет, мы не вправе забывать это!

— А вдруг все это сплошной вымысел? — вмешался в разговор Петер Балла. — Происки недругов Кошута. Они кричат на всех перекрестках, распускают злостные слухи. Такое нередко случается.

Остальные делали вид, будто их спор не интересует.

— А сговор с венским двором — это разве лучше?

— Мы ни с кем не пойдем на сговор. Но и строить воздушные замки нам тоже ни к чему. Наша страна стремится быть самостоятельной, и мы не допустим, чтобы попирали ее честь и достоинство. Мы хотим жить. Нельзя же ставить на карту судьбу нескольких миллионов соотечественников в угоду несбыточной мечте фантазера, ведь его песенка спета. Не будем уподобляться страусу и прятать голову под крыло. Приходится считаться с тем, что есть. Отсюда и надо исходить. Такова реальность.

— Опять в политику ударились, — вмешалась в разговор хозяйка. — Поговорили бы лучше о чем-нибудь более интересном. По меньшей мере лет десять только и слышу, что разговоры о политике.

Но спорщиков уже ничто не могло остановить. Теперь и Геза Сакай, наконец насытившись, снова включился в разговор.

— Вот ты говоришь, братец ты мой, жить хотим! Смотря как жить! Это меня больше всего интересует. Обо всем остальном можете разглагольствовать сколько влезет. Так вот, стало быть, жить! Но на какие доходы? У господина графа земли плодородные, а у меня — никудышные. За каждый надел получу жалкие триста форинтов. Да и то когда? Наверное, после смерти! Я уже лет десять жду не дождусь этих денег. Выдали какую-то никчемную бумажку, говорят, проценты вроде бы по ней причитаются. Оно, конечно, так, пять процентов — кругленькая сумма. Но еврею-ростовщику я за ссуду плачу двадцать процентов. Если, конечно, он еще захочет разговаривать со мной. Да и разных поборов хоть отбавляй. Жандармов, сборщиков налогов, всяких там акцизных чиновников — хоть пруд пруди. А мужики вконец обнаглели, работать не хотят. Не самому же мне пахать? Одним словом, хуже некуда! А кому жаловаться? Этим мерзким моравцам? То-то и оно, вот и мотай, братец ты мой, себе на ус. Смекай, ежели можешь.

— Не иначе как дядюшка Геза стал ярым приверженцем Кошута, — смеясь, заметил Пишта Жиди.

— Нет, братец ты мой, я уж останусь последователем Вербёци[7].

— А все-таки в том, что говорит Дежери, есть свой резон. Ничего путного у нас не выйдет, если будем только сетовать на невзгоды да проклинать создавшееся положение, — примирительно заметил Вардаи. — А что можно предпринять? Взять, к примеру, хотя бы этих злосчастных Алмаши и Недоцки. Разве они своим заговором принесли кому-нибудь пользу? Ряды отважных венгерских патриотов поредели, только и всего…

— А вы слыхали про Берци Чатари? — снова вмешался в разговор всезнающий Зомбори. — Устроился на службу в канцелярию наместника. Хорошая должность, приличное жалованье и все прочее…

Неожиданная весть ошеломила компанию. Наступило тягостное молчание, все словно наглухо застегнулись, ушли в себя.

— А ведь еще совсем недавно шумел, чего-то доказывал, глотку драл! — наконец высказал вслух кто-то мысль, которая была у всех на уме. Это замечание явно относилось не только к Берци Чатари. Подавленное настроение присутствующих напоминало чувство, испытываемое солдатами, проигравшими сражение, которые хотя и побеждены, однако продолжают оказывать упорное сопротивление, несмотря на то что тают их ряды и множится число дезертиров, под покровом темноты переметнувшихся в лагерь противника. Пять лет! Десять лет! Двенадцать лет! Годины тяжких испытаний! От них всячески старались отмахнуться. Собираясь тесной компанией в уютной домашней обстановке, господа кичились своей мнимой непокорностью. Горестно сетовали на превратности судьбы и, чтобы как-то отвести душу, предавались бесшабашным кутежам. Все чего-то ждали, но чего именно, сами толком не знали. Но годы безвременья нет-нет да и напоминали о себе. Истинные причины существующего положения были непонятны этим людям. О чем следует сокрушаться, на что уповать, думая о грядущем, каких ожидать событий? Господа не утруждали себя ответом на вопросы, поставленные столь определенно. А если бы и попытались ответить, все равно не смогли бы, ибо не отдавали себе никакого отчета о подлинном характере и смысле происходящего.

— Надо бы что-то предпринять, — сказал наконец Золи Борбей и поднял бокал. — Пью за того, кто окажется способным руководить. Нашлись же деятельные люди в Бихаре. Кто из вас слышал про Кальмана Тису[8]? Вот это молодчина. Он и его единомышленники не одними только разговорами занимаются, а дело делают…

— А что они еще делают? — спросил Геза Сакай, и его глаза с красными прожилками остановились на собеседнике.

— Что делают, дядюшка Геза? А то, что и нам следовало бы делать. Накапливают силы. Готовятся.

— К чему готовятся?

— Разумеется, к тому, чтобы влиять на государственные дела своей страны.

— Видишь ли, я никогда не проявлял особой склонности к политике. Мне достаточно хлопот с женой, управляющим и приказчиками. Но тем не менее я знаю цену твоему хваленому Кальману Тисе, который в шестьдесят первом вошел в состав национального собрания. Помню, помню, как депутатов чуть ли не арканом пришлось ловить. Так вот, братец ты мой, коли для тебя Тиса великий человек, то и лобызайся с ним.

Геза Сакай все больше ожесточался, и были все основания опасаться, как бы он опять в запальчивости не наговорил грубостей.

— Янош! Эй, Янош! — окликнул Вардаи дворецкого. — Позови-ка сюда цыган.

Цыгане покорно вернулись и стали наигрывать какую-то грустную венгерскую песню. Заунывно-печальные звуки скрипок разрядили снова накалившуюся было атмосферу. Некоторые из гостей принялись вполголоса подпевать оркестру, и вскоре уже вся компания, подхватив мотив, запела хором.

— Ласло! А Ласло! — крикнула Жужа, дочь Вардаи, обращаясь к Дежери. — Спойте нам какой-нибудь душещипательный романс. Он чудесно поет, — пояснила она, вся просияв, сидящему рядом с ней инженеру.

— Дежери! Дежери! Просим Дежери! — раздались со всех сторон громкие возгласы, но Дежери решительно мотал головой, категорически отказываясь.

— Ну прошу вас! Ради меня! — упрашивала его Жужа и в шутку молитвенно сложила руки.

— Сегодня не могу!

— Даже для меня не можете? Ну ладно же, бесчувственный вы человек! — девушка обиженно надула губы. Она повернулась к Дежери спиной и стала кокетничать со своим соседом.

И тут Геза Сакай, которого неотвязно мучили какие-то мысли, вдруг вмешался в разговор.

— Скажи-ка, братец! А тебя как зовут?

— Лёринц Балог.

— Балог? Балог, говоришь? Из семейства прославленного Адама Балога? Не отпрыск ли ты, случаем, этого знатного рода?

Молодой инженер на мгновение растерялся, но, быстро поборов смущение, ответил утвердительно:

— Да, я из этой семьи…

— Что же ты, братец, такое скверное себе дело нашел? — Сакай неодобрительно покачал головой и снова откинулся на спинку кресла. «Ну и нравы пошли нынче! Как могло случиться, что на свете все вверх дном перевернулось?» — мысленно недоумевал он.

В настроении собравшихся произошел явный перелом. Веселье нарастало. И вскоре достигло такого накала, что казалось, того и гляди, обрушится потолок.

4

В висевшем на тагане котелке, бурля, варился гуляш. Давно прошло время ужина. Костер догорал, угольки едва тлели. Но пастухи, сидевшие вокруг костра, есть почему-то не начинали.

Было тихо. Мглистый воздух казался неподвижным. Изредка слышался стук сцепившихся в единоборстве рогов, глухой топот копыт. Стадо вело себя неспокойно, было чем-то встревожено.

— Поглядите-ка! — сказал старый пастух, попыхивая трубкой-носогрейкой. — Чего доброго, растерзают друг друга.

— А что? И растерзают, — подтвердил один из подпасков.

Стадо расположилось на ночной привал довольно далеко от загона, но храпение животных отчетливо доносилось сюда. Явственно слышно было даже, как коровы жуют свою жвачку.

— Неразумная скотина, только и знает, что жвачку жует, зубы истирает впустую.

Пастух, сидевший на корточках у костра, привстал и несколько раз помешал в котле большой деревянной ложкой.

— Гуляш, видать, уварился.

— В таком случае приступим к еде!

Сняв котелок с огня, пастухи поставили его на землю и расселись вокруг. Во время еды никто не проронил ни слова. Младший из подпасков изредка вставал помешать угли и подбросить в костер хвороста и кизяка. Позади темнел загон.

— Кто завтра к мирскому старшине[9] отправится? — нарушил молчание старший пастух. И поскольку никто не отозвался, старик тут же добавил: — Ты пойдешь, Пишта. Только гляди в оба, сынок, как бы тебе ребра не пересчитали…

— За меня не тревожьтесь, дядя Ференц!

— Ну-ну, ты не очень-то хорохорься! Я заметил, как Хедеши давеча косился на тебя.

— Лишь бы Маришка привечала ласковым взглядом, — вставил кто-то, вызвав общий смех.

Спать укладываться никто не спешил, хотя ужин уже был съеден. Все выжидали, когда старший пастух уйдет к себе в хижину. Но старик продолжал сидеть возле костра, уставившись на тлеющие угли.

— Вынеси-ка мне тулуп! — велел он подпаску. Тот проворно вскочил.

Выгоревшая голая земля была теплой, почти горячей, как полуостывшая печка, но старик все же велел подстелить тулуп. Скорее для пущей важности, чтобы отличаться от остальных, подчеркнуть свое старшинство.

Горький дымок кизяка вился над головами пастухов, как вечерний туман над осенней степью. Дым кизяка почему-то нагонял щемящую грусть и тоску. Пастухи сидели молча в тесном кругу, плечо к плечу, словно пришли с кем-то проститься. Быть может, с уходящим годом, который никогда больше не вернется? Но ведь до осеннего ненастья с холодными, пронизывающими ветрами, которые загоняют скотину в теплые хлева, было еще очень далеко.

Над погрузившейся в ночную тьму бескрайней степью сияло чистое звездное небо. Нестерпимая жара летнего дня немного спала, и иссушенное зноем поле стало оживать. Ночную тишину наполняло стрекотанье кузнечиков, будто чьи-то неуверенные пальцы робко перебирали струны цитры.

— Послушай, парень, может, сыграешь на цитре? — попросил старик Пишту. — Лайко, сходи-ка за ней, принеси!

Парень положил на колени цитру, придвинулся поближе к тлеющим на месте костра уголькам и побренчал немного, проверяя, не слишком ли ослабли струны.

— Так какую песню сыграть, дядюшка Ференц?

— Ты и сам знаешь не хуже меня! — И в такт мягкому, нежному звучанию струн по-старчески сипло запел:

Андрашов день — значит, кончилось лето,

Серыми тучами небо одето…

Ветер подул бы, хлынул бы ливень,

Мы по хлевам развели бы скотину.

Осень настала, время пришло

С пастбищ вернуться в родное село[10].

Голос его звучал все громче, и, увлекшись, старик уже пел не в такт; затейливо приукрашивая мелодию, он то и дело опережал музыканта. Пишта едва за ним поспевал, фальшивил, и все-таки его песня, в которой чувствовалась безысходная тоска, брала за душу.

— Давай-ка, сынок, споем еще…

Спев песню второй раз, старик глубоко вздохнул, то ли от усталости, то ли от одолевшей его тоски, и добавил, как бы оправдываясь:

— Андрашов день! Андрашов день! Небось к тому времени мы далече отсюдова будем. Верно я говорю?

Ему никто не ответил, пастухи продолжали сидеть в задумчивости, каждый мечтал о чем-то своем.

— На Чейтейском выгоне, слыхать, гурт-то на будущей неделе разгонят, — не дождавшись ответа, прибавил он.

— Выпас этот на высоком месте. Там вся земля от жары потрескалась. Скотина, того и гляди, все ноги переломает.

— Я тоже слышал, будто скотину туда больше не станут гонять. Чейтейские мужики собираются размежевать тамошние угодья и на будущий год пустить под пар.

Пишта резко ударил по струнам, как бы выражая этим крайнее удивление и недовольство. Дребезжащий звук этот еще долго не гаснул в безмолвной тишине. Замер он где-то вдали на бескрайних просторах ночной степи, как последний вздох на губах умирающего. Рассыпался увесистый кусок обуглившегося кизяка, и вспыхнувшее на мгновение пламя осветило темные лица молчаливых людей. Костер быстро затухал, и темнота вокруг становилась еще гуще, еще непроницаемее.

— Я спою вам песню, которую вы еще никогда не слышали. В бытность мою подпаском я частенько певал ее.

Голос у старика звучал бодро, весело, будто пел теперь уже другой человек.

Нет морозца вроде, а на озерах лед —

Где же конь мой сивый воду-то попьет?

Прорубь сделаю во льду я,

Сивого там напою я

Той водой зеленою,

Ой, вода из-подо льда

Хороша, да вот беда —

Больно уж студеная![11]

— Ну-ка, кто загадку разгадает? Зимних холодов и в помине нет, а озеро вроде бы замерзло… А?

— Небось высохла вода-то, дядюшка Ференц?

— Попал пальцем в небо! Говорю тебе, застыла! Летом! Покрыта слоем живого льда. Смекнули, что к чему? Заводь до того заросла ряской да ломоносом, что в непролазной тине пришлось прорубь прорубать. Можно пройти как по суху, а чуть оступишься, в омут затянет.

Помолчав немного, старик задумчиво продолжал:

— Теперешняя степь не то что прежде. Нет больше того степного раздолья. Когда-то были тут сплошь непролазные камышовые заросли да озера. И всякий, кто знал эти места, мог здесь спрятаться. Что до андрашова дня, то в прежние времена до него никому дела не было. Что лето, что зима — все едино. Скот мы не перегоняли с места на место, а выгоним бывало на прогалины посередь камыша и пустим на подножный корм. Чего там, скотина даже из-под снега выскребала корм копытами. Да и скотина была не такой привередливой, как нынешняя. А люди тем паче. Гуртовщики на отгонных пастбищах — вот те были настоящим пастушьим племенем. Круглый год не видели крыши над головами. А нынешние — разве это пастухи? Совсем не то. Да что об этом говорить. Давайте спать!

Старик, кряхтя, хотел было подняться, но раздумал.

— Ну, стало быть, тебе, Пишта, пора отправляться в путь. Скажешь там, что скоту здесь кормиться нечем, нет ни травинки. На Харангошскую пустошь — вот куда следует перегнать гурт, коли можно… Пусть все силы приложат, но добьются.

— В прошлом году помещик не дозволил. А нынче и подавно откажет.

— В таком случае и нам придется стадо разогнать, иначе скотина с голоду околеет.

Пастухи помолчали немного, затем один из них произнес:

— Поговаривают, будто в Харангоше даже омут пересох.

— Враки! — возразил старший пастух. — Там отродясь родниковая вода не переводилась.

— Я от чейтейских мужиков слыхал.

— Коли такое случилось бы, весть бы по всему краю разнеслась, — продолжал сомневаться старик и немного погодя добавил: — Однако кто его знает? По нынешним-то временам всякое случиться может…

Затем, как бы желая отогнать худшие предположения или отвратить какую-то беду, стал обстоятельно доказывать:

— Такого отродясь не бывало, чтоб в том омуте иссякла вода… Еще прапрадед мой знал этот источник. Вода в том гиблом месте била ключом из самых глубин, заколдованная она, и отвести ее можно разве что ворожбой. Когда тот треклятый колокол с несметными сокровищами опустили в колодец, тогда-то и забил родник. Многие смельчаки пытали счастье, пробовали достичь дна колодца. Но, увы, все до одного нашли там свою погибель. Кто его знает, может, треклятый колодец и дна не имеет. Вода в нем вовек не иссякнет.

— Я что ли сам выдумал? Чейтейские селяне говорят.

— В прежние времена тоже говорили. Все это пустое, ни разу этакого не случалось. Коли высох бы омут, отыскался бы клад вместе с колоколом, в который он замурован. А клад этот никому не суждено заполучить. Он заколдованный.

— Да еще люди говорят, будто слыхали, как колокол звонил.

— Враки! Никто не может звона этого услышать. Потому, ежели такое случится, все равно никто об этом не узнает. Просто бедняга, который услышал, не успеет никому рассказать, в тот же миг замертво упадет.

И все-таки на всякий случай старик поинтересовался:

— А кто из чейтейских тебе сказывал?

— Ферко Бене.

— Нашел кого слушать. Он соврет — не дорого возьмет. Божился, будто видел, как воскрешали господа нашего Иисуса Христа.

И, окончательно утверждаясь в своем мнении, решительно отрезал:

— Вода оттудова никуда не уйдет. Ни в жисть.

Стадо все еще не угомонилось. Слышны были окрики и отборная брань. Это пастух, оставшийся стеречь стадо, желал спокойной ночи сбившимся в кучу неугомонным животным.

— А ведь выгон на Харангошской пустоши когда-то общим был, мирским. Потом старый хрыч Ванштай, дед нонешнего графа, ловко прибрал к рукам все угодья. Мой отец еще пас стада в этих краях.

— Тучные там луга. Выпас в низине. Не так легко выгорает.

— Что ж, поживем — увидим, какой там выпас, — старик тяжело вздохнул и, потянувшись так, что старые кости хрустнули, с трудом приподнялся.

С минуту он вслушивался в непроглядную темноту ночи, окутавшую степь, такую же загадочную и полную неожиданностей, как само будущее. Где-то возле овчарни завыла собака. Ее заунывный, наводивший ужас вой чем-то напоминал причитания плакальщицы. Вдруг встревоженно заворчала и тут же стала злобно рычать овчарка. Пастухи настороженно прислушались.

— Кто-то едет, трое, а может, четверо, — определил старик, хотя конский топот был едва различим.

Пастухи выжидали. В тусклом свете мерцающих звезд дальше нескольких шагов ни зги не видно. Один из пастухов принялся хворостиной шуровать в костре, пытаясь разжечь огонь, но угли уже совсем погасли. Гуртовщики стояли молча, не шевелясь. Нервы у всех были напряжены до предела, как натянутая, готовая вот-вот лопнуть струна. Всадники подъехали к пастухам чуть ли не вплотную, прежде чем были замечены. Их оказалось четверо. Это были жандармы. На фоне звездного неба они казались сказочными великанами. В их касках тускло отражался бледный свет звезд.

Поздоровавшись, они спросили:

— Вы случаем не видели тут трех всадников?

— Окромя вас, никого, — попыхивая трубкой, спокойно ответил старший гуртовщик.

— Так-таки за весь день никто не проезжал?

— Никто. Наведывался тут один из чейтейских, но с ним никого не было.

— Не о своих речь, о чужих.

— То-то и оно. Этого, что давеча приходил, мы знаем как облупленного. С его батькой мы вместе в подпасках ходили. Сынок он моего закадычного друга Бене.

Озадаченные всадники молчали. Они явно не знали, разразиться ли им бранью или продолжать расспросы — авось что-нибудь и выпытают у пастухов.

— Люди у переправы видели, как в эту сторону поскакали всадники.

— Сюда чужаки не заезжали. Точно вам говорю.

Жандармы, видимо, поверили сказанному, пошептались между собой и, пробормотав что-то вроде благодарности, несолоно хлебавши потрусили прочь. Вскоре их поглотила окутавшая степь непроглядная темень.

— Мерзкое это занятие, скажу я вам, гоняться за людьми, — сказал один из пастухов и презрительно сплюнул в сторону.

— Мерзкое, говоришь? Зато хорошо платят, — заметил старый гуртовщик.

— Неужто все еще гоняются за Шандором Рожей[12]?

— Может, и за ним, а может, и за кем другим. У жандармов нынче дел хватает.

— Всюду рыскают. Вот и присмирели бетяры[13], сидят где-нибудь тише воды, ниже травы. Какой дурак станет нынче коней или скотину из стада угонять?

— Что правда, то правда.

Придя к обоюдному согласию, собеседники стали укладываться спать. Подпасок выгреб из-под золы тлеющие угли и притоптал их босыми ногами. Сделал он это, скорее, по привычке — опасаться, что от тлеющего уголька может вспыхнуть пожар, было нечего. К тому же палящие лучи солнца выжгли вокруг все, что только было можно. Пастухи расстелили на земле бурки и улеглись.

— Уж больно раскудахталась Наседка[14], — сказал один из них, лежа на спине и вглядываясь в звездное небо, подернутое мглой. — Авось снесется, дождичек выпадет.

— На то она и Наседка, не скоро станет несушкой.

Вскоре все стихло вокруг, и только на ночном привале беспокойно ворочалось стадо.

Погруженная в кромешную тьму степь пугающе зияла, словно бездна или вход в какую-то гигантскую таинственную пещеру.

5

Берег Тисы напоминал стойбище некоего кочевого племени. Уходящие вдаль плавни с уныло поникшими плакучими ивами, зарослями засохшего тростника и вербы и выжженными солнцем кочками в это воскресное утро кишмя кишели людьми. Вдоль берегов выстроились в ряд островерхие хижины. Их соорудили из снопов свежесрубленного тростника, и они напоминали монгольские юрты. Недоставало только мирно пасущегося стада, но беспорядочно разбросанные повсюду повозки издали могли вполне сойти за скотину.

Насколько хватал глаз, простирались пойменные луга. Пойма — извечная арена противоборства реки с человеком. В этом противоборстве попеременно отступал то один, то другой, так и не одержав окончательной победы. А может, это поприще мирного плодотворного сотрудничества и совместных действий, а вовсе не поле битвы? Весной, в половодье, сюда приходят ловить рыбу, летом и осенью — пасти коров, зимой — нарезать тростника на кровлю, ивовой лозы на изгороди и корзины да запастись топливом. Хозяин здесь — вода, а человек — покорный слуга, довольствующийся скромными дарами, которые разбушевавшийся властелин в своей неистовой ярости нередко швырял наземь. Между ними как бы заключена была полюбовная сделка, условия которой свято выполнялись.

Весеннее половодье приносило рыбакам богатый улов. Пойменные болота давали больным пиявки, добрым молодцам — журавлиные перья и перья цапли для украшения шляп. А когда случалось, что на село внезапно нападали чужеземцы или устраивали облавы на рекрутов императорские солдаты, густой кустарник и заросли тростника, как заботливая мать, надежно укрывали беглецов. И не только укрывали, но и оберегали: если какой-нибудь дотошный привяжется с расспросами к прохожему и, напав на след, бросится в погоню, ему не миновать погибели — он навсегда исчезнет на дне глубоких оврагов, сокрытых в песчаной отмели или в трясине прибрежных болот. В засушливые годы поросшие травой луга на островках, разбросанных среди камышовых зарослей, служили спасительным прибежищем скоту, исходившему слюной в поисках подножного корма. Здесь круглый год содержались под открытым небом табуны лошадей, стада крупного рогатого скота и свиней, отары овец. В суровую, с трескучими морозами, зимнюю пору пастухи, денно и нощно пасущие скот на отгонных пастбищах и никогда не знавшие теплой постели, особенно сильно тосковали по домашнему очагу.

Эти ничейные земли никто не считал своими, никто на них не притязал. Щедро делились между собой прибрежными угодьями река, паводковые воды и люди, выросшие в этих местах и знавшие тут каждую пядь. Сложившаяся за века общность судьбы привела здесь к особой смычке человека с природой, и если порой интересы их сталкивались и они вступали в единоборство, опустошая все вокруг, то потерпевший и ответчик, как закоренелые сутяги, никогда не обращались к посредничеству, не просили рассудить их, считая все это своим внутренним делом. Дескать, случилось, сами и разберемся…

И вот теперь сюда, на эти земли, нахлынули чужаки. Повсюду зияли огромные, вырытые в земле ямы, а вдоль реки возвышалась свежая насыпь. Весь край, казалось, погрузился в какое-то дремотное состояние или даже в глубокое забытье. Видны были лишь следы прежней жизни. Вокруг ни души, даже река словно отступила от прежних своих берегов под натиском вторгнувшихся пришельцев и притаилась в своем русле.

Полчища захватчиков, судя по всему, решили незамедлительно воспользоваться замешательством, которое вызвало их внезапное вторжение. Несмотря на воскресный день, всюду трудились люди. Они рыли землю лопатами, нагружали ею тележки и торопливо увозили прочь. Один толкал тележку, другой тянул ее канатом, так общими усилиями вкатывали ее на насыпь. Только свежевыстиранные рубахи да закатанные выше колен чистые штаны напоминали о том, что нынче праздничный день. Когда солнце, все выше взбираясь по небосводу, почти достигло зенита, работу все-таки прекратили. Перед хижинами один за другим стали разгораться костры, и заскорузлые, загорелые руки, словно священнодействуя над огнем, поджаривали нанизанные на прутики куски сала с луком. Утренний воздух, перемешанный с ароматом жареного мяса, создавал приподнятое настроение. Такое благоговейное настроение вызывает у прихожан запах ладана во время богослужения. Кое-где еще раздавалось тонкое взвизгивание напильника, которым водили по краю железной лопаты, или стук молотка о колесо тележки. Но вскоре и эти звуки, свойственные суетным трудовым будням, исчезли. И вот теперь день стал по-настоящему праздничным, воскресным. Люди не спеша, как стадо коров, которое пригоняют в летний вечер к водопою, направились на берег реки. Они несли к реке перекинутые через плечо узлы с грязным бельем.

На самой окраине стана, позади лачуг и шалашей, стояло сколоченное из досок строение. Оно служило конторой и одновременно жильем для инженеров, руководивших возведением дамбы, и выделялось своим размером среди остальных хибар.

Балог только что вернулся из усадьбы Вардаи. С помятым от бессонной ночи лицом сидел он на краю постели и делился впечатлениями с рыжеватым рослым молодым человеком, с которым жил в одной комнате. Тот стоял к Балогу спиной, склонившись над разложенными на столе чертежами, и, казалось, совсем его не слушал. Но вдруг, обернувшись, насмешливо перебил говорившего:

— Надеюсь, ты наведался к своим родичам?

Балог, собиравшийся было снять сапоги, выпрямился во весь рост. Лицо его выражало удивление.

— Тебе не кажется, что твоя ирония неуместна?

— Ирония?

— Да, ирония. Мне она не нравится.

— Не понимаю. Я спросил без всякой задней мысли. Я знаю, что дел у тебя по горло, некогда даже наведаться в деревню. И вот наконец тебе представился удобный случай. Надеюсь, ты воспользовался им?

— К чему ты затеял этот разговор?

— Да так.

Балог снова принялся за сапог, но, так и не сняв его, выпрямился и, угрюмо глядя на широкую спину товарища, сказал:

— А ты, Бела, тоже мог бы поехать. И тебе не мешает немного отдохнуть.

— Ах вот как. Значит, ты отдохнул? Зачем же тогда укладываешься?

— А ты что, возражаешь?

— Совсем нет!

Балог встал, прошелся несколько раз по тесной комнате.

— Уж не стряслось ли чего? Что-то ты мрачный.

— Ничего особенного не случилось! Вот собираюсь в село. Нужно навербовать сотню-полторы рабочих на земляные работы.

— Драхота сам справится с вербовкой.

— Предварительно нужно бы переговорить с писарем из сельской управы.

— Может, хочешь, чтобы это сделал я?

— Куда тебе! Ложись и отсыпайся!

Надев шляпу, Бела Сана направился к двери. Уже на пороге он сказал:

— К обеду вернусь. Может, передашь Драхоте, если станут жарить рыбу на вертеле, пусть… Впрочем, сам скажу. Спи уж.

«Что с ним стряслось?» Балог задумчиво посмотрел на только что захлопнувшуюся дверь, затем перевел взгляд на стол, огарок свечи, исписанные листы бумаги. Должно быть, Бела всю ночь работал. Балог хотел было окликнуть его и сказать, что сам пойдет в село, но вдруг почувствовал, как на него свинцовой тяжестью навалилась усталость. Ноги подкосились, точно на плечи ему взвалили непомерно тяжелый мешок. Спотыкаясь, с подгибающимися коленями добрел он до кровати и повалился, не раздеваясь.

Балог не привык к ночным кутежам, однако до самого утра не испытывал ни малейшей усталости. Хотя и выпил изрядно, он оставался бодрым, словно только что встал после хорошего сна. У него было такое ощущение, будто он лишь сейчас, с большим опозданием, стал пьянеть. Голова шла кругом, перед глазами все плыло. Как ни старался он их закрыть, заснуть все-таки не мог. Перед его взором вставали странные, с калейдоскопической быстротой сменявшие друг друга видения. Слышались чьи-то голоса. Они казались ему то приглушенными до шепота, то такими оглушительными, что вот-вот лопнут барабанные перепонки.

Сквозь прикрытые веки он отчетливо видел, как вернулся его сосед — Бела Сапа. Балог пытался заговорить с ним, спросить, что случилось. Но его парализовало, язык не повиновался. Балог хотел громко закричать, но не издал ни единого звука. А Бела все ближе подходил к его постели, держа в руке лист белой бумаги. «Послушай-ка, что я написал, — сказал он, и его безумные, налитые кровью глаза приобрели зловещее выражение. — Завалите землей колодцы, засыпьте щебнем реки!» — прочитал он, неистово крича и топая ногами. Удивленно уставившись на него, Балог хотел спросить: «Что с тобой, Бела, что за вздор ты пишешь!» Но перед ним стоял уже Геза Сакай. В руке у толстяка был не лист бумаги, а большая гусиная ножка, и он играл на ней, как на дудке. Его искусной игрой можно было заслушаться. «Бывает же этакое, — подумал Балог, — и швец и жнец и в дуду игрец!..»

Очнувшись вдруг, он понял, что все это лишь сумбурная игра воображения, кошмарный сон. И хотел было отмахнуться от наваждения, как от назойливой мухи, но в следующее мгновение кто-то снова замаячил перед его глазами. Ах, опять Бела! Бела Сана! Судя по всему, он хочет о чем-то спросить. И, не дожидаясь его вопроса, Балог сам отвечает ему: «Я Балог… дворянин Балог…» Вот он, Балог, разгуливает по селу… А из-за ограды кто-то строго кричит: «Может, поздороваешься со своим дедом?..» — «Я задумал отвести подальше отсюда реку, дедушка. А то буйволы бросились в самую стремнину…» — «Знаешь, Бела, это все сплошная фантасмагория, выдумка невежественных людей…» В ответ слышится звонкий смех Жужи Вардаи. Она ведет кого-то под руку. «Хочу представить вам родственничка вашего…» Драхота, Драхота, опять эта постылая рыба…

Балог очнулся и увидел, что стоит на полу возле постели. Нет, так продолжаться не может. Надо выспаться, иначе с ума сойдешь. Но прежде всего неплохо искупаться в реке.

— Где Драхота? — спросил он у первого встречного.

— В село уехал. С господином Белой.

Нетвердой походкой брел Балог по поселку. На этот раз все ему казалось каким-то странным, диковинным, будто он забрел в неведомые, чужие края. Насыпь, которую они возводили, одиноко высилась под палящим солнцем. Уже никто здесь не работал. Под сенью хижин то тут, то там бренчали цитры, заунывно пела пастушья свирель. Река оглашалась раскатистым смехом, в воздухе, подобно ласточкам, хлопающим крыльями, носились обрывки фраз. Это были голоса купавшихся землекопов, тех, кто помоложе. А те, кто постарше, уже принарядились, собираясь отправиться в село, чтобы по-праздничному провести воскресный день. Балог всегда охотно останавливался побеседовать с рабочими о том о сем, послушать их забавные шутки друг над другом да остроумные прибаутки. Однако на этот раз он даже не заметил их приветствий и все брел и брел вперед, как лунатик. Очнулся он, когда ощутил на ногах всплески воды. Сделав несколько шагов, он окунулся. Вода оказалась теплой, словно ее подогрели. Купанье вызвало удивительно приятное ощущение, освежило и сразу успокоило взвинченные нервы. Балог разглядывал желтоватую мутную воду. Если бы не чуть заметное течение, ее можно было бы принять за непроточную. Он усмехнулся, вспомнив, что сказал Вардаи. По его словам, сельские жители, хоть и прожили весь свой век вблизи рек и озер, не очень-то любят купаться. Разве что когда лошадей купают, и сами заодно окунутся, да и то предпочитают поскорее вскарабкаться на спину коня, чтобы, не приведи господи, не окунуться по шею. Или когда замачивают коноплю. Но и тогда глубже чем до пояса не больно-то залезают. Вардаи рассказал недавно забавную историю об одном старике, ловце пиявок. Этот старик, бродя как-то по болотистым местам, оступился и угодил в трясину. С трудом выкарабкался оттуда и, как был, весь в грязи, побрел домой. Повстречавшись с ним, Вардаи спросил старика, почему он не выкупался. Старик презрительно сплюнул и с глубочайшим негодованием изрек:

— За всю жизнь ни разу не окунался я в эту мутную лужу, а вот теперича пришлось, и то не по своей охоте.

«А вот теперича пришлось, и то не по своей охоте…» — вспомнил Балог слова старика и рассмеялся от души, как давно уже не смеялся. Неожиданно ему вспомнились давние вечера, когда отец, бывало, рассадив вокруг себя детей, рассказывал сказки и забавные истории.

«После полудня все же съезжу в село, — решил он. — Балог… Адам Балог», — невольно пришло ему в голову, и, почувствовав себя как-то неловко, он ухмыльнулся. Чтобы отогнать навязчивые мысли, он поплыл против течения. Это было нетрудно — течения почти не ощущалось. Видела ли когда-нибудь эта древняя река столько купальщиков? Вряд ли. Он долго всматривался в водную даль, на уходящее к северу извилистое русло реки, на примятые камыши и кочкарник, заросший дикими кустами.

«Бела прав. Вон у той излучины придется-таки спрямить русло. Одной дамбой здесь не обойдешься».

Это была мимолетная мысль, нечто вроде попытки оправдать себя в собственных глазах. И как ни в чем не бывало он продолжал разглядывать окружающую местность. Он как бы пытался проникнуть в глубь зарослей тростника и кустарника, в самые недра земли, отыскать там следы далеких времен, давно ушедшей, канувшей в прошлое жизни, под которой подводит черту возводимая ныне дамба…

Над станом слышался неумолчный птичий гомон, жалобное щебетанье. Должно быть, птицы оплакивали разоренные, растоптанные гнезда…

Балог вылез из воды. Одевшись, он направился в контору и сразу же лег. Не прошло и минуты, как он погрузился в сон.

6

Пишта как раз добрался до околицы, когда зазвонили к заутрене. Торжественные звуки благовеста плыли ему навстречу, и воображение рисовало девичий хоровод, целую гурьбу приветливых и пригожих девушек, по случаю воскресного дня празднично одетых во все белое. Здесь, на лужайке, влюбленные обычно назначали свидания. Пишта молодцевато приосанился в седле и лихо подкрутил и без того вздернутые кверху усики. Пусть стоят торчком. Он уже почти достиг дома, но, словно боясь опоздать, снова подхлестнул коня, и тот побежал мелкой рысью. Вдавив голую пятку коню в бок, Пишта свернул с дороги в первый проулок. Он спешил домой, чтобы привести себя в порядок, переодеться, а уж затем только отправиться к мирскому старшине.

Маленькие, крытые камышом хижины теснились как нахохлившиеся, сонные наседки с пушистыми цыплятами под крылом. Сейчас, когда он ехал верхом, голова его возвышалась над стрехами, так что он мог заглянуть в пустые, безлюдные дворики. Всюду тишина и безмолвие и нет ни души. Это унылое однообразие пустынных улочек и неуютность крестьянских дворов подействовали на него несколько удручающе. Даже конь замедлил шаг, будто сник. Когда Пишта наконец остановился перед собственным домом, сердце его сладко заныло. Прекрасна пастушья жизнь, с ранней весны до поздней осени на степном приволье, но сколь радостна минута, сколь блаженно себя чувствуешь, когда возвращаешься домой. Вот он, отчий дом, вот оно, родное село. Разве есть что-нибудь прекраснее на всем белом свете?

— Ну как, разгоняете скотину? — первым делом спросил его отец.

— Коли дозволят перегнать на Харангошскую пустошь, то зачем же.

— Вчера встретил старшину Хедеши. Он как раз шел на барскую усадьбу.

— Дядюшка Ференц к нему и снарядил меня.

— Он-то уж добьется, коли захочет. А вот будет ли прок другим от этого, трудно ручаться. Больно уж хитер шельма.

Отец Пишты был на редкость ершистым человеком, за словом в карман не лез. На полголовы ниже ростом даже самого низкорослого мужика на селе, он восполнял свой недостаток тем, что всегда громко говорил, стараясь всех перекричать. В его семье все мужчины уродились рослыми, плечистыми молодцами, и только он один был маленьким, тщедушным человечком. Но физические недостатки вполне возмещались особенностями его характера. Он был вспыльчив и горяч и нередко выходил из себя без всякой видимой причины.

— Как там старина Ференц? — донесся из темных сеней надтреснутый голос Пиштиного деда.

— В добром здравии. Велел вам кланяться, дедушка.

— Небось все еще по старой привычке залезает на ночь в свою конуру? — Хрипловатый смешок старика напоминал клекот петуха-погоныша.

В молодые годы дед тоже нанимался пастухом на отгонную пастьбу вместе со старшим пастухом Ференцем. Дед любил рассказывать, как они однажды зимовали со стадом на журавлином острове:

— Ференц и тогда уж был хлипким, этакий мерзляк. По ночам, бывало, растолкает корову, поднимет ее и ляжет на теплое место. Однажды проснулся старик от того, что кто-то копошится у его чуней сыромятной кожи, обнюхивает их. Копошился, копошился, а потом принялся грызть. Оказалось, луговой волк. С той поры ни разу не отважился Ференц спать в одиночку на открытом месте.

Когда пасти скот на отгонных пастбищах перестали, дед бросил пастушество. То, что пришло на смену отгонной пастьбе, было уже так себе, нестоящим делом, говорил старик и не скрывал своего презрительного отношения к табунщикам, пастухам, чабанам, свинопасам, которые зимой укрывались где-нибудь в закутке. Он и дружка своего вспоминал с язвительной насмешкой, как какого-то отступника. Порвать с камышовым царством он не мог и потому занялся ловлей пиявок. Круглый год бродил по непроходимым болотным дебрям, топким местам. Он знал там каждую кочку, различал любой шорох, писк, точно родился в тех местах и там ему изначально пришлось познавать окружающий мир.

Но, увы, последние засушливые годы, и особенно нынешний, выгнали старика и из болотного царства. А тут еще, как на грех, понаехали сюда эти чужаки, всякий сброд стал шнырять. Старик забился в самый темный угол сеней и целыми днями безвыходно сидел там, словно чем-то опорочил свое имя и позор этот гнал его от людей.

Старик приуныл, еще больше сгорбился, коротая дни в одиночестве, непрестанно брюзжал, правда негромко, больше себе под нос, чтобы только себя потешить.

Мать достала из сундука чистую справную одежду. Синие широкие штаны со складками и синюю рубаху. Пишта забрался в светлицу переодеться во все чистое. Дед, не утерпев, забрюзжал и по этому поводу. Сидя в закутке на своем тулупе, словно паук-крестовик в уголке паутины, он придирчиво присматривался ко всему и, что бы ни заметил, не удерживался от ворчливых, осуждающих замечаний. И если в тот момент в сенях никого не оказывалось, старик довольствовался самой малостью, понося вообще испорченные нынешние нравы, весь этот порочный мир. Но стоило кому-нибудь или чему-нибудь отвлечь его внимание, как он тотчас переключался с общей темы на конкретную.

— Слыханное ли это дело, чтобы каждые две недели переодеваться в чистое… В мои годы пастух, уж коли надел какую одежу, так больше и не сымал ее… Бывало, штаны вымочишь в овечьем молоке да просушишь в золе, а опосля наведешь лоск прогорклым нутряным салом… ни в жисть не изорвутся… и не промокнут, хоть лей дождь как из ведра… и никогда стирать не надо…

— Да помолчите вы, батя! — сердито осадил старика сын. — Ступайте к своим пиявкам и наводите там свои порядки. Черт бы побрал эту гиблую погоду вместе с ее пеклом!..

Приструненный старик замолк, но продолжал что-то шептать про себя с обиженным видом.

— А как там скотина? — поинтересовался у Пишты отец.

— Беснуются, того и гляди, перебодают друг друга.

— А падеж есть?

— С того раза, как пала корова Куношей, больше ни одна скотина не подохла. А у них опять телка квелая, и хвост и уши повисли.

— А наши-то как?

— Наши ничего. Криворогая яловка, поди, вскорости отелится.

Услышав такую новость, мать Пишты, суетливо хлопотавшая по хозяйству, прямо замерла от радостной неожиданности.

— Вот только эта засуха… и что за напасть, — горестно вздохнула она.

— Что делать станем, ежели стадо по дворам распустят? Не иначе придется скормить скотине соломенную крышу.

— И что там мирской старшина волынку тянет! Который год канителится с этим Харангошским лугом? Небось для себя словчить хочет — на это он мастак. А ведь выгон весь до последней пяди испокон веку мирской…

— И в старину, и в мое время… барская скотина, хоть на духу скажу, там не паслась… — пробормотал старик.

— А верно, что болото с омутом под осушение отвели? — полюбопытствовал Пишта.

— Что-то не слыхать.

— Чейтейские мужики про то толкуют.

Все замолчали, опасаясь, как бы разговор этот не навлек беды. Первым нарушил тишину дед. Он принялся рассказывать какую-то историю. Но вряд ли кто слушал его болтовню. Он уже столько раз пересказывал эту легенду, что даже по движению его губ можно было догадаться, о чем идет речь. В стародавние времена целое стадо вместе с пастухами утонуло однажды в омуте. Случилось это под вечер, когда уже готовились к ночлегу. Вдруг слышат, раздается звон колокола со дна того самого заколдованного колодца, что на дне омута. Звонил колокол прямо на диво, и, зачарованные его чудесным перезвоном, пастухи и скотина всем скопом очертя голову кинулись в омут. И все до единого нашли там погибель…

Старик увлеченно и замысловато рассказывал и пересказывал эту историю со всеми подробностями, перемежая речь своими собственными присказками и прибаутками. И поскольку никто его не одергивал, говорил все громче и громче и настолько разошелся, что стал присочинять разные небылицы, добавлять новые подробности. В его голосе чувствовалось лукавство, он как бы заманивал слушателей: ну-ка, мол, следуйте за мной, коли вы такие смелые, а я-то в своей стихии: ведь что ни говори, а всякие там привидения, духи, добрые, злые, лешие, водяные — в общем, всякая нечистая сила — мои старые знакомые… я с ними запанибрата. Попробуйте теперь окрыситься на старика, вряд ли хватит у вас смелости!.. С этакой неподражаемой самоуверенностью он мог идти на любой риск, бродить по дебрям бескрайнего царства камышовых зарослей, где подстерегали пришельца трясина и неведомые омуты.

Сумеречная полутьма сеней вдруг наполнилась какими-то причудливыми клубами не то пыли, не то пара. Точно так же поздней осенью или зимой клубится над очагом холодный воздух, когда порывистый ветер со свистом задувает в дымоходное отверстие. Пиште всегда было очень по душе настроение, которое навевали на него предания старины. Еще в детские годы он, слушая захватывающие рассказы взрослых о разных загадочных, полных таинственности историях, засиживался до поздней ночи. И когда стал взрослым, романтика этих удивительных историй продолжала увлекать его по-прежнему. Но на этот раз ему было не до того, чтобы предаваться мечтательному настроению, щемило сердце. Хотя это было не болезненное, а, скорее, сладостное ощущение, как бы напоминание — мол, ступай, пора…

«Вот-вот начнется благовест, а там…»

Дом мирского старшины находился всего в каких-нибудь четырехстах метрах от отчего, но даже этот короткий путь Пишта не захотел пройти пешком. С видом лихого наездника он красовался верхом на коне в чистых отглаженных штанах, в нарядном доломане с медными пуговицами, из-под которого виднелась свежестиранная рубаха с широкими рукавами. Утренней прохлады как не бывало. Солнце палило нещадно, но воскресный, праздничный день выманивал людей из домов. Крестьянские дворы, куда он заглядывал поверх плетней, уже заметно оживились. В одном из них девушка брала воду из колодца. Она так низко перегнулась через колодезный сруб, что из-под поднявшейся выше колен юбки стали видны полные белые ноги. Пишта невольно задержал взгляд на этой соблазнительной картине, чувствуя, как по всему телу его разлилась горячая волна, но, вот уже овладев собой, он отвернулся в сторону, будто кто-то его пристыдил. На пороге дома Бако сидел старик. Пишта с ним поздоровался, старик спросил:

— Как там скотина, сынок? Держится?

— Неважно, дядюшка Михай, слабая стала.

Его окликали со всех сторон, засыпали вопросами. Все больше и больше людей выходило на улицу, им не терпелось услышать, что он, Пишта, скажет. Его грудь распирала радость, горделивое чувство внутреннего удовлетворения, что он нужен людям. Пишта Балог чего-нибудь да стоит, он отнюдь не последний человек не только в степи, но и на селе.

Но когда Пишта, осадив коня, остановился у ворот усадьбы Хедеши, им вдруг овладела неуверенность, он даже чуть растерялся, и ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы побороть робость и войти во двор. Этот дом да и вся усадьба выглядела совершенно не так, как другие крестьянские дворы. Нельзя сказать, что она была красивее или просторнее, но все же совсем иная. На что бы ни поглядел Пишта — все было ему памятно и близко. И у колодца подвешенное коромысло, и приставленное к стенке конюшни поломанное колесо от телеги, и то, как ворковали голуби на крыше дома, — все говорило ему о многом и было полно значения. Говорило только ему одному, и больше никому.

Он привязал коня к изгороди. И в тот самый миг из сеней вышла Маришка с деревянным ведерком в руке. Заметив парня, девушка встрепенулась и вся зарделась, и щеки, и шея — до самого выреза на праздничном лифе беленого полотна. Застенчиво опущенные ресницы затрепетали, как крылья вспугнутой птахи. Пишта стоял зачарованный, не в силах отвести взгляда, а рука, случайно оказавшаяся на конской гриве, ласково гладила шею животного. Эта идиллическая сцена длилась лишь несколько мгновений, в течение которых девушка, в смущении потупив взор, пробегала к колодцу. Но эта мимолетная встреча так взволновала парня, что на лбу его выступила испарина. В замешательстве Пишта почему-то потянулся к уздечке, но спохватился, заметив, что пальцы машинально развязывают туго затянутый на плетне узел поводка. Хозяин дома, возможно заметив смятение дочери, уже в следующую минуту самолично появился на пороге дома.

— Здравствуй, Пишта. Не стряслось ли чего на выгоне?

В дом он парня не пригласил, только постоял с ним у крыльца. А Пишта украдкой посматривал на девушку, ловил взглядом каждое ее движение. Он с удовлетворением отметил, что она стала к колодцу так, чтобы никто не смог наблюдать за ней, когда она станет нагибаться над срубом.

— Нет, дядюшка Антал, ничего не стряслось. Вот только засуха выжгла все. И конца ей не видать. Старший пастух велел передать, дескать, придется распустить стадо, либо угонять куда-то, на лучшее пастбище, коли такое найдется. Скотина извелась с голоду, не ровен час, взбесится да перебодает друг друга.

— Передай старику, что с завтрашнего дня скотину можно будет перегнать на Харангошский выгон. Завтра утром заеду к вам. Но часть стада, видать, придется пригнать домой…

Пишта в этот момент меньше всего обращал внимания на слова мирского старшины: стоя боком к колодцу, он то и дело украдкой поглядывал в ту сторону, где находилась девушка.

— Скотина, значит, не дохнет?

— У нас пока ничего. А вот, говорят, у чейтейцев пало коров пять, не меньше…

— Что ж, стало быть, завтра наведаюсь к вам на пастбище.

Разговор был окончен, и Пиште ничего не оставалось, как только уходить. Антал Хедеши — человек немногословный, молчаливый. Огромные усы у этого статного, крепко скроенного, сурового на вид мужчины закручены так лихо, что, кажется, в гневе он кого угодно ими забодает. Его широченные белые штаны в сборках свободно ниспадают до самых лодыжек. Статная фигура старшины невольно привлекала к себе внимание — ни дать ни взять прямоствольная серебристая береза, обтянутая гладкой берестой. Старшину в деревне недолюбливали, но уважали и побаивались. Зато на него заглядывались женщины, особенно молодые. Дочка уродилась вся в отца — редкой красоты девушка, ладная, стройная.

Вот она торопливо проходит мимо них с полным ведром. Маришка несет свою ношу, словно пушинку, а ее босые ноги легко ступают по песчаной дорожке, чуть шурша песком. Теперь действительно исполнилось все, ради чего Пишта приезжал сюда. Попрощавшись, он отвязал коня и тут же выехал со двора. Он ехал, а голова у него кружилась от счастья. Пишта чувствовал себя на верху блаженства.

Вернувшись домой, Пишта выждал, когда кончится благовест, зовущий прихожан в храм. Затем подождал еще некоторое время, прикидывая в уме, когда закончится богослужение. Но вот, кажется, пора двинуться в путь, чтобы поспеть вовремя. Он вскочил на коня и трусцой направился к церковной площади. Сделав круг-другой по площади, Пишта вдруг услышал, как запели на хорах. Значит, сию минуту служба кончится, и все выйдут. Вскоре из церкви повалил народ. Впереди всех шли степенные старики, за ними — по-праздничному одетые мужики помоложе. Несмотря на жару, те, что постарше, шествовали по улице в сермягах, полагая, что в сермяге менее жарко. Женщин, за исключением старушек, почти не было видно. Те, что помоложе, остались дома готовить обед. Вот гурьбой, взявшись за руки, высыпали парни. Шествие замыкали девушки, их косы пестрели яркими лентами, как поле пестреет белыми ромашками, красными маками и синими васильками.

Объезжая площадь, Пишта рассчитал так, чтобы оказаться возле церкви в момент, когда толпа прихожан появится на паперти. Он знал всех до единого. Многие девушки улыбались ему. Одни шаловливо заигрывали, другие застенчиво смущались. Пишта весь как-то подобрался и выглядел неприступным. Казалось, взгляд его говорил: баста, девки, конец всяким шалостям и заигрываниям. Вот появилась Маришка рука об руку со своими подружками. Она шла посередине. Подружки, заметив Пишту, стали шушукаться между собой и, посмеиваясь, зашептали что-то Маришке. Та залилась румянцем и улыбнулась. Затем на какой-то миг подняла на него глаза, но, смутившись, тут же их отвела. Остальные девушки тоже улыбались и озорно посматривали на Пишту. Но он продолжал сохранять серьезность и безучастно смотрел поверх их голов, словно кого-то отыскивая в толпе…

Держась за руки, девушки неторопливым шагом шли по улице. С какой-то особенной грацией ступали они босыми ногами по горячей земле. В нескольких шагах, следом за ними, шли парни. Девушки игриво посмеивались, и время от времени иная из них, будто танцуя, оборачивалась и заглядывала в глаза своему парню. Пишта с грустью глядел им вслед и, может быть, впервые в жизни жалел, что стал пастухом.

Мужчины не расходились по домам, они группами стояли возле храма и беседовали. Больше всего толпилось их вокруг мирского старшины. Там раздавались громкие возгласы — похоже, шла перебранка.

— …нешто так можно, где же справедливость?! — горячился кряжистый, круглоголовый, с красной шеей, мужик. — Каждый крестьянин имеет законное право на свою долю выпаса.

— Держи карман шире! — засомневался кто-то.

— Господин управляющий сначала ни в какую, и слушать не хотел, — растолковывал Хедеши. — Уламывал я его, уламывал, наконец он согласился, но с условием, что осенью мы вспашем ему клин. А вот на чем пахать — это еще надо поглядеть.

— Я не против. Но пусть каждый, кто приписан к селу, пользуется своей долей выпаса. Ежели чья-то скотина будет там пастись, то и моя тоже будет.

В спор вступали все новые и новые голоса.

— Не дело это распускать скотину по домам…

— С батрака безземельного тоже взимается подать…

— Сговориться-то сговорились. Только зачем пошли на такую негодную сделку?

— Так ведь уступать не хотел.

— Ежели по справедливости, то на том угодье должен быть общий выгон.

— С какой же стати за свое кровное платить?

— Выходит, пасти скот может только тот, у кого есть своя земля? А батраку да бедняку остается распялить шкуру околевшей скотины да повесить на гвоздь!

— А сколько нужно вспахать за выпас?

— Не будем ссориться, мужики, — призывая к благоразумию, вмешался в спор староста, стоявший рядом с Хедеши. — Неделю, а то и две скот хорошо ли, худо ли перебьется на том выгоне. Пусть стадо туда перегонят, и все тут. Чего из-за пустяков ссориться!

Примирительные слова старосты оказались более чем кстати, так как атмосфера накалилась до предела. Подходили все новые люди. Толпа вокруг спорящих росла. В этот самый момент на углу площади затрещал барабан глашатая, роль которого выполнял посыльный при сельской управе. Толпа хлынула к нему. Всех разбирало любопытство: что это опять взбрело в голову зловредному писаришке из сельской управы?

В последнее время совсем обнаглел каналья: с крестьянами разговаривает не иначе как только через посыльного. Взбредет ему что-то в башку, вот и велит бить в барабан, созывать народ.

— Доводим до всеобщего сведения, что сего числа производится набор землекопов со своим инструментом на строительство дамбы. Желающие должны немедленно зарегистрироваться в сельской управе.

Напрасно староста улаживал спор. Объявление сделало свое дело. Теперь все ясно почувствовали, что их неприятностям нет конца. Издольщики и батраки, обступившие старосту, поняли, что речь идет не просто об аренде Харангошской пустоши. Дело тут не только в предоставлении им на несколько недель выгона и не в том, кто из крестьян за это станет пахать, а кто нет, кому положено пользоваться выгоном, а кому нет! Подобные споры и перебранки возникали и прежде: и во времена отцов, и во времена дедов. И нередко такие споры решались потасовками, в которых спорщики проламывали друг другу головы. Нынешняя перебранка по сравнению с теми прежними не шла ни в какое сравнение. И тем не менее тревога и волнение не покидали людей.

Минуло уже полтора десятка лет с той поры, как крестьяне освободились от крепостной зависимости. Поначалу они верили, что им удастся избавиться от беспросветной нужды и лишений, которые они терпели на протяжении столетий. После освобождения они надеялись выхлопотать себе угодья, о которых из поколения в поколение ходила молва, будто они некогда принадлежали крестьянам, а потом были отняты помещиками. Бедняки решили: раз уж пришла долгожданная воля, то они могут мирно и честно поделить угодья между собой, ведь угодья эти по праву являются общим достоянием.

Но не тут-то было. Последовал грозный окрик, и крестьянам пришлось подчиниться. А что им оставалось делать? Увели они с пастбищ скот, пригнали его в деревню и скрепя сердце терпеливо сносили притеснения, как сносили их и прежде. Им казалось, что они и дальше смогут жить так же, как жили раньше… Но это стало невозможным. Хотели они того или нет, им пришлось признать, что в мире не все идет по-старому. С происшедшими переменами нельзя было не считаться, нельзя было их избежать. Они настойчиво стучались в каждый дом и, врываясь, все рушили, переворачивали вверх дном.

При старых порядках крестьянам приходилось туго, однако жизненный уклад был для них привычен. Они разбирались, что к чему, подходили ко всему с определенной меркой и все сообразовывали с ней. У одних жизнь складывалась более или менее сносно, у других намного хуже. И это обстоятельство неизбежно сталкивало их, нередко побуждая хватать друг друга за горло. Но община, точно кошара, все-таки неизбежно сплачивала их в одно целое и примиряла.

Теперь этот жизненный уклад рушился, вызывая неуверенность в завтрашнем дне, вселяя тревогу и неопределенность. Окружающий мир день ото дня менялся, становился все более чуждым и непонятным… Бедняги так и не сумели разобраться в сложных перипетиях этих перемен, найти ориентир, определить свое место в нем.

И в довершение всего этот засушливый год, который выдался нынче… Дьявольское, невиданной силы стихийное бедствие тоже было как бы неотъемлемой частью непостижимого хаоса. Засуха, лютые морозы, наводнения, мор случались, конечно, и в старину. Иное стихийное бедствие даже являлось для прошлых поколений отправной точкой летосчисления, как для христиан явилось, например, рождение Христа. «Спустя пятнадцать лет после мытного[15] мора…» — говорили крестьяне. Или: «Спустя двадцать лет после свирепого бурана…» Из поколения в поколение передавались легенды о страшных годинах. Но нынешний год казался крестьянам из ряда вон выходящим. Разумеется, дело тут было не только в силах природы, а в неведомых, таинственных силах, перевернувших мир вверх тормашками. Об этом можно было лишь догадываться и говорить только шепотом и с опаской, собираясь темными вечерами под сенью семейных очагов в тесном кругу домашних…

Солнце палило немилосердно. Откуда ни возьмись налетел вихрь и швырнул в глаза пригоршни пыли и песка. Шквальный ветер пронесся молниеносно, будто по толпе хлестнули пастушьим кнутом. Едва шквал улегся, как снова навис раскаленный, дрожащий от зноя воздух.

Толпившийся на церковной площади народ слушал протяжные выкрики глашатая, и от взаимного недоверия и озлобленности у людей не осталось и следа, словно их ветром сдуло. Всех ждет новое несчастье, весть о нем принес посыльный из сельской управы.

— Воду отведут. Ни капли не оставят, ни росинки! Все поля окрест высушат.

Надрывные крики отчаяния вырывались из глотки какого-то старца с рябым лицом. Эти крики наводили ужас, как душераздирающий вой собаки, почуявшей смертельную опасность в непроглядной ночи. Ошеломленная толпа внезапно замерла. Наступила зловещая тишина. Затем также внезапно все пришло в движение: народ двинулся к сельской управе. Впереди толпы, едва волоча ноги, ковылял трясущийся старец в изношенной сермяге. Неожиданно рядом со старцем появился дед Балог. Его лоснящиеся, черные от сажи и грязи штаны были словно скроены из дубовой коры и шуршали при ходьбе. Толпа молча и неудержимо двигалась вперед. Посыльный с барабаном не шее плелся сбоку, точно сопровождая войско.

Но вот накал страстей, побудивший крестьян двинуться к управе, вылился в слова, как со свистом вырывается из предохранительного клапана пар в перегретом котле.

— Гнать их, треклятых, отседова…

— Ждите, придем на дамбу! И мотыги и цепи прихватим…

— Начисто разорили, разбойники…

— И еще нас кличут, канальи…

— Не полезем в петлю…

— Вот сволочи! Воду отвели из колодцев…

Староста шел в толпе и пытался утихомирить людей, но его увещевания оказались тщетными. Впереди ковылял мужичок и словно вел свадебный поезд. Высоко взмахивая клюкой, он силился всех перекричать своим надтреснутым, истошным голосом.

— Земля! Земля-то… глядите, вся высохла!.. Даже акация до воды не доберется… Все засохнет, как эта палка!

Некоторое время Пишта ехал верхом вслед за толпой, держась немного поодаль. Ему трудно было понять, что происходит, почему люди так расшумелись. Но разбушевавшаяся толпа, ее гневные возгласы взволновали тишину. Обуреваемый безудержным порывом, он зычно гикнул, помахал над головой шляпой и, круто повернув коня, помчался в степь.

7

Балог проснулся: кто-то сильно тряс его за плечо. Он вскочил, еще не вполне очнувшись ото сна. Возле его постели стоял Бела Сана, чем-то взволнованный и встревоженный. От вида его у Балога сон как рукой сняло.

— Что случилось? На тебе лица нет!

— Вставай! Одевайся скорее!

— Что произошло? Расскажи скорее!

— Да я и сам еще толком не знаю. В селе… меня чуть было не убили. Люди совсем осатанели… — На своих длинных, как ходули, ногах в большом волнении вышагивал он взад-вперед по комнате. — Совсем очумели… Совсем обезумели… — твердил он одно и то же, потирая трясущимися руками лоб, точно хотел стереть из памяти кошмарное воспоминание. — Одевайся скорее… не то, чего доброго, сюда нагрянут… Совсем обезумели…

В комнату влетел Драхота.

— Я собрал всех оставшихся здесь людей. Многих нет, ушли в село.

— Черт возьми! Час от часу не легче! Пошлите за ними. Как бы там их не пристукнули. Не знаю, как быть… посылать тоже опасно. И все-таки пусть кто-нибудь сходит! Но только не по проселочной дороге, кружным путем. Дамбу охраняют?

— Так точно, господин инженер. Ежели что заметят сверху, оповестят.

Балог быстро оделся.

— Я сам съезжу в село.

— Только этого не хватало!

— По крайней мере повидаюсь со своими родичами, — попытался отшутиться Балог, но Бела Сана раздраженно одернул его:

— Перестань, нашел время для шуток!

— Скажешь ты наконец, что случилось?

— Пойдем скорее. Там расскажу.

Землекопы уже толпились возле конторы. Это были преимущественно люди пожилые, молодежь ушла в село гулять по случаю воскресенья. На их худых загорелых лицах не было заметно какого-либо волнения или недовольства. Драхота рассказал им о случившемся, но весть не произвела на них особого впечатления.

— Люди! Кто-то взбаламутил крестьян. Вот они и бушуют. Все из-за дамбы, не хотят, чтоб ее строили. Не исключено, что мужики нападут на нас. Уж очень они разъярились. На всякий случай будьте наготове. Один из вас должен постоянно находиться на дамбе и не спускать глаз с деревни.

Землекопы, недоумевая, с оттенком некоторого пренебрежения смотрели на здоровенного детину, который бог весть отчего так разволновался.

— Пусть только сунутся сюда, мать их разэтак! — процедил сквозь зубы один из рабочих.

— Как пришли пешим ходом, так и уйдут. Ежели успеют ноги унести…

— Мы им покажем, век не забудут.

— Смотрите, будьте осторожны. Кто-нибудь пусть сходит в село за остальными.

— За них вы, господин инженер, напрасно тревожитесь. Ребята не робкого десятка. В случае чего пустят свои дубинки в ход.

— Так-то оно так, а все-таки пусть кто-нибудь сходит. Но только не по дороге, а в обход.

Невозмутимое спокойствие этих суровых, но вместе с тем отзывчивых по натуре людей подействовало умиротворяюще: волнение и тревога Белы улеглись, их погасила безмятежность простых тружеников, как гаснет тлеющий огонек, присыпанный песком.

— Когда под Фюредом мы насыпали запруду, — стал рассказывать какой-то коренастый усач, — народ там тоже взъерепенился. Пришли, шумят, мол, мы отводим воду. Мы им, дурням, толкуем — дескать, заместо этих болот наделы получите. Но они, знай, лезут, спасу нет. Ну что ж, говорим, валяйте, прите! И так им всыпали, до гробовой доски помнить будут. Некоторых раззяв искупали. Возьмем за руки за ноги, раскачаем — и бултых! Раз вы больно охочи до фюредской воды, так и быть, купайтесь! Воды хоть отбавляй, пейте на здоровье…

Его рассказ вызвал дружный хохот.

— А то еще вот какая забавная история приключилась, — подхватил другой землекоп. — На земляных работах под Наменем — тогда еще итальянцев много подрядилось туда — нас тоже хотели избить, потому как в деревне все кошки перевелись, все до единой сгинули. Мыши их там совсем одолели. Не кошек, знамо дело, а самих деревенских.

Это пояснение вызвало новый взрыв дружного хохота.

Когда инженеры вернулись в контору, Бела Сана уже почти совсем успокоился.

— Понимаешь, приезжаю я в село договориться с людьми о найме, — принялся он подробно рассказывать. — Этот умник Мюних из управления вечно что-нибудь напутает, шлет немыслимые приказы. Волостному писарю я все объяснил. Убедил его, и он согласился: ладно, говорит, так и быть, год ведь засушливый выдался. По крайней мере люди хоть что-нибудь заработают. Не откладывая в долгий ящик он велел глашатаю объявить о наборе рабочих. И вот сидим мы в управе и ждем. Вдруг слышим невообразимый шум и гам, истошные крики. Глядим, валит огромная толпа. Все орут как оглашенные. Грозят нам расправой, супостатами, канальями нас называют! Считают, что это мы навлекли засуху на них, потому как воду отводим. Писарь попытался унять крикунов. Увещевал, увещевал, но они и слушать не хотели. Тогда я предпринял попытку как-то успокоить их. Но только подлил масла в огонь. Такое поднялось — небу стало жарко. Люди вконец остервенели. Едва на меня не набросились. Мы заперлись в управе. Разъяренная толпа стала выламывать двери и бить окна. Нам ничего другого не оставалось, как спасаться бегством. Писарь выпустил нас в окно, которое выходило на задворки, и таким образом нам удалось незаметно улизнуть. А что с писарем, так и не знаю, может, расправились с ним.

Воспоминания о недавно пережитом снова разволновали его. Бела Сана опять стал ходить взад-вперед и по-прежнему все твердил, потирая лоб:

— Совсем спятили… Совсем рехнулись…

Балог, глядя на него, едва сдерживал смех: он мысленно представил себе, как длинноногий Сана удирает через окно.

— Тебе следовало прочесть им небольшую лекцию, привести выдержки из твоего научного трактата… — подтрунивал над ним Балог.

— Перестань дурачиться, прошу тебя! — строго оборвал его Бела Сана.

— Помилуй, Бела, я вполне серьезно. А почему бы не объяснить им, что мы только регулируем сток реки и больше ничего, что это никак на них не отразится. А заодно объяснить и то, что Вашархеи был тысячу раз прав, предлагая выпрямить русло Тисы. Что хотя этот итальянец Палеокапа вовсе не был знатоком природных условий Венгрии, тем не менее считались именно с ним. Что строительство гидротехнических сооружений по регулированию паводковых вод и стока рек надо начинать с низовьев и постепенно переходить к верховьям, иначе вся эта затея кончится катастрофой. Если бы ты объяснил им все это, я уверен, вы нашли бы общий язык, достигли бы полного взаимопонимания.

— У меня нет никакого желания шутить. Дело намного серьезнее, чем тебе кажется.

Балог почувствовал, что переборщил и что остроты его неуместны.

— Не сердись, Бела. Я вовсе не хотел тебя обидеть. Но мне кажется, ты сам еще не во всем разобрался.

— Не во всем? В чем же именно? — Бела Сана круто повернулся, словно ему нанесли удар в спину.

— «Народ, народ!» — любишь ты твердить. Вот он, твой народ! И ничего с ним не поделаешь. Понадобится по меньшей мере сто лет, прежде чем он в массе своей достигнет уровня, которого достигли образованные люди.

— Каких еще премудростей набрался ты за минувшую ночь? Расскажи-ка! С удовольствием послушаю.

— Ты заблуждаешься, если думаешь, что я усвоил это сегодня ночью. Эти мысли я высказывал неоднократно. Впрочем, ты сам все прекрасно знаешь.

— «Народ невежествен, глуп и к тому же суеверен», — еще и эту излюбленную свою мысль ты забыл сейчас повторить.

— Теперь ты на собственном опыте убедился, каков этот народ. Мужикам нужны болота с тростником, чтобы было чем кровлю крыть и чтобы пиявки были под рукой, если кто захворает. Мужик даже представить себе не может, что дом можно крыть не только камышом, но и другим материалом. Что угодья можно использовать не только как выпас для заморенных кляч и десятка таких же коров, но и с иными хозяйственными целями. Попадался ли тебе на глаза хоть один клочок правильно обработанной земли в этих местах? Не спорю, нынешний год выдался на редкость неблагоприятный. Но разве дело только в этом? Крестьянское хозяйство отстало в своем развитии, оно находится на том же уровне, каким было и сто, и двести лет назад. Производят столько, чтобы прожить, как-нибудь перебиться до нового урожая. А живут горемыки не лучше, чем их скот. И главное, довольствуются этим, вроде бы и потребностей других у них нет. Этих невежественных людей, друг мой, разве что кнутом можно заставить идти по пути прогресса. А мир тем временем идет вперед, мы же топчемся на месте. Народ, говоришь? За Петёфи точно так же гонялись разъяренные мужики, как только что за тобой. Поставь им бочку вина, и они тут же станут до хрипоты доказывать, что надо окружить запрудой даже колодцы, отвести воду и оттуда. Кошут и его единомышленники глубоко заблуждались, полагая, что народ уже вполне созрел для свободы.

— Это неверно. Истоки ошибок Кошута и его сторонников в том, что многие в их среде рассуждали вроде тебя, — горячился Бела Сана. — Они боялись народа. Но не будем сейчас об этом. Ты утверждаешь, что мужики на том же уровне развития, что и двести лет назад. Что верно, то верно. Но кто должен позаботиться о том, чтобы они продвинулись вперед? Взгляни на помещичьи земли. Или на земли мелкопоместных дворян. Разве там более отрадная картина? Не стало барщины, нет крепостных крестьян, а каков результат? Прибавилось земли под паром, только и всего. Что ты найдешь здесь, кроме нескольких голов отощавшего скота?

— В этом ты, пожалуй, прав, — вынужден был согласиться с ним Балог.

— Вот видишь. Может быть, ты при содействии этих господ хочешь добиться прогресса? Чему научится у них крестьянин? Жить по-барски? Обжираться? Пировать да бражничать? Разъезжать в экипажах? Уж лучше пусть мужик останется в прежнем положении. Потому что из этого положения еще можно выйти, а из болота не выйдешь — засосет. Впрочем, не мне говорить тебе об этом…

— А почему бы и нет?

— Потому, что ты вроде бы как сам выходец из их среды…

— Зачем ты меня постоянно этим попрекаешь? — вспылил Балог. — У моего деда хватало энергии и мужества выбраться из этого гиблого места, положить конец убогому существованию. Каждый человек достоин своей судьбы. Кто не хочет научиться жить по-человечески, пусть подыхает, как скотина. Неужто в ответе за него должен быть тот, кто сумел чего-то добиться в жизни. Если следовать твоим принципам, то праведники должны нести ответственность за грешников.

— Вот именно! Разве тебе не известно библейское изречение, что праведник обретает благость не для самого себя, а чтобы поделиться ею с заблудшим?

— А я и не подозревал, что ты знаток библии.

— Кто стремится познать истину, не может обойтись без веры. — Бела Сана предостерегающе поднял указательный палец, как Христос перед толпой народа. Этот рослый рыжевато-русый парень с высоко поднятой рукой всем своим видом напоминал сейчас огромный указующий перст.

— Это выглядит убедительно, Бела, однако мне все представляется несколько иначе. Человеку свойственно стремиться к материальному и духовному благу, превзойти других во всем — и в малом и в большом. В конечном счете эти устремления и дают возможность личности выделиться из общей массы, возвыситься над ней. Кто обладает энергией, способностями, смелостью, тот быстрее добивается своего. И что же выходит? Его следует наказать, возложив на него ответственность за пассивных людей из низшего сословия? По какому праву?

— По праву долга и совести. Кому многое дано — будь то материальные или духовные блага, — с того много и спросится. Человек не вправе обращать все это исключительно себе на потребу. И вообще, что значит люди низшего сословия? Человек есть человек…

— Стало быть, в борьбе за существование ловкий, выносливый не должен вырываться вперед, а обязан дожидаться, пока подойдут хромые и хилые? Ну нет, я с этим никогда не соглашусь.

— Борьба за существование, говоришь? Может, ты станешь утверждать, что батрак и помещик стартуют в жизненном состязании с одного и того же исходного рубежа?

— В личном плане нет, конечно. Но ведь когда-то все люди находились в равном положении и исходные рубежи у них были одни и те же. Кто не выдерживал темпа, отставал. Эволюция — процесс неумолимый, но в конечном счете справедливый.

— Более чем странная теория. Итак, кто ныне беден, влачит жалкое существование, так ему и надо, ведь его предки безнадежно отстали в состязании. А ежели он сам тоже не преуспевает, то и это в порядке вещей, потому что наверняка лишен способностей, напористости, изворотливости. Стало быть, он — существо низшего порядка. И большинство, вполне естественно, отстает, ведь оно начинало свой бег намного позади тех, чьи предки, преуспевая, вырвались вперед…

— Зато, если кому-то все же удастся выбиться в люди, он вдвойне достоин всяческих похвал.

— Следовательно, изворотливый и преуспевающий человек заслуживает всемерного поощрения? — спросил Бела Сана с иронией, но и в этой иронии чувствовались свойственные ему мягкость и неподдельная доброта.

Балог собрался было возразить ему, но в дверь постучали.

— Войдите!

Вошел Драхота.

— Господин инженер, люди хотят идти в село, всей артелью. Собрались уже, говорят, вдруг там заваруха или беда какая…

— Не возражаю. Но всем идти нельзя.

— А все и не идут. От силы человек двадцать — тридцать. Но они сто́ят сотни…

— Я не допущу, чтобы они там натворили чего-нибудь.

— Вы-то идете с ними?

— Иду, — отозвался Балог.

— Ты что! Тебе лучше оставаться здесь.

— Я хочу пойти. Понимаешь, мне страсть как хочется.

— Ну что же, ступай. Но только будь осторожен. И смотрите не предпринимайте ничего такого, что могло бы раздразнить крестьян. Драхота, есть кто-нибудь в дозоре на валу?

— Есть, господин инженер. Старик Сокоди.

— Так ведь он плохо видит.

— Сколько надо — увидит. Да тут и видеть-то нечего: смутьяны вряд ли рискнут сюда явиться.

— Не загадывайте! Лучше глядите в оба.

— Все будет в порядке, господин инженер.

Все трое вышли на крыльцо, перед которым уже собралась большая группа землекопов. Это были в основном молодые люди. В руках они держали заступы и дубинки. Балог присоединился к ним, и они направились к селу.

— Действуйте с умом, Лёринц, — крикнул им вслед Бела Сана. Не входите в село все разом. Пусть кто-нибудь войдет первым, а остальные за ним.

— Будь спокоен, — помахал тот рукой на прощание. — Ничего не случится.

8

В корчме было душно и жарко, но те, кто в этот знойный воскресный день входил сюда с улицы, раскаленной, как пекло, в первый момент ощущали приятную прохладу. Белые полотняные занавеси на входной двери и окнах преграждали доступ не только назойливым мухам, но и пышущему жару с улицы. В сумрачном зале с низким потолком царила дремотная гнетущая атмосфера. Молодые рабочие с дамбы тихо и мирно сидели в тесном углу за длинными столами и молча потягивали вино. Их было довольно много, едва ли не столько, как на свадьбе, и тем не менее голосов почти не было слышно.

Корчмарь Исаак, старый еврей, забившись в закуток за стойкой, исподлобья наблюдал за ними. Его взгляд выражал нескрываемое презрение, словно это были забулдыги, сброд какой-то. Ну что они за люди? Пить-то они умеют, хлещут вино почем зря, наливают в брюхо, как воду в бездонную бочку, и это хорошо, очень хорошо. Но куда им до здешних деревенских парней? Даже песни ни одной не спели. В каких только краях они выросли?

Правда, размышляя таким образом, он вдруг вспомнил о переломанных столах и стульях, о перебитых бутылках, кружках, стаканах, о выбитых стеклах и прочих печальных последствиях потасовок и решил, что все-таки смирные посетители, пожалуй, предпочтительнее. Тем не менее старый корчмарь в глубине души относился к этим простым землекопам свысока и даже пренебрежительно.

В нынешнее время, правда, жизнь в селе тоже пошла спокойнее. А бывало, по вечерам или воскресным дням собиралась в корчме коротать времечко чуть ли не половина села. И под веселую руку нередко закладывали в кипящий котел целого теленка или барана и лихо плясали до самого рассвета — кто кого перепляшет. А расходились, только когда веселье принимало опасный оборот, когда парни дубинками со свинцовыми набалдашниками принимались испытывать друг у друга прочность черепов.

В те времена люди не умели веселиться разумно. О безудержном разгуле веселья свидетельствовали пробитые головы, подбитые глаза, сломанные ребра, а нередко такие драки стоили и жизни иному молодцу.

Всегда находились лихие парни, которые могли взбаламутить полдеревни. Благо бывали радостные события в жизни крестьян — свадьба, именины, убой свиньи. Чего только не творили они на этих свадьбах — палили из пистолетов, носились по деревне шумной ватагой, хохоча, приплясывая и горланя, с винными флягами в руках. А если ни свадьбы, ни иного повода повеселиться не оказывалось, а поразвлечься хотелось, то они сами придумывали повод. Попойки у корчмаря Исаака, бывало, наделают шуму больше, чем иная свадьба.

В последние годы люди заметно поостепенились, стали жить спокойнее, словно решили копить свои силы да деньжонки. Однако праздничное веселье сохранило еще самобытность, хотя и не шло ни в какое сравнение с прежними гуляньями.

Землекопы мирно потягивали вино, но с таким нарочитым усердием, словно подрядились выпить как можно больше. Пили прямо из горлышка. И если бы перед ними поставили целую бочку, то они и ее опорожнили бы не моргнув глазом. Но вот один все-таки запел вполголоса любимую песню землекопов:

Замутились воды Тисы, побурели:

Она злится — как могли и как посмели

Обуздать ее мы дамбами своими,

Сделать воды ее бурные ручными.

Моя милая сердита, видно, тоже —

От нее доставить весточку не может

Даже ветер…

Напевая, он покачивал головой, тихонько шлепая в такт босыми ногами по глиняному полу. Его напев постепенно подхватывали все новые голоса, и вот уже все дружно пели, покачивая головами и отбивая такт босыми ногами. Босые ноги с закатанными до колен штанинами притопывали под столом, словно сами по себе, без своих владельцев пустились в пляс, а увенчанные бараньими шапками головы покачивались над столом из стороны в сторону, словно не одобряли, даже осуждали шалости ног.

Внезапно дверь распахнулась, и в корчму ввалилась шумная ватага деревенских парней. Впереди всех Мишка Хедеши, младший сын мирского старшины, рослый детина.

— Эй, дядюшка Исаак! — воскликнул парень. — Пусть вас, израильтян, бог покарает! Уж не в конюшне ли нам место отведено? А может, и вино в поилку напущено?

— Хватит здесь места, хватит всем. — Испуганный старик вышел из своего закутка и стал было поспешно сдвигать столы, выстроившиеся вдоль стены. Парни стояли посреди корчмы и вызывающе озирались вокруг. Их воинственный вид не предвещал ничего хорошего. Однако землекопы делали вид, будто не замечают шумную ватагу. Ни один мускул не дрогнул на их обветренных, опаленных солнцем лицах. Они продолжали пить вино и напевать, отбивая босыми ногами такт, ни быстрее, ни медленнее, ни громче, ни тише.

Деревенские парни в два счета сдвинули столы на козлах и уселись вокруг них. Старый Исаак, втянув голову в плечи, бросился за стойку поскорее принести вина. Мишка Хедеши, усевшись напротив землекопов, с такой силой швырнул на стол свою дубинку, что столешница едва не треснула. Только один Мишка выложил свою дубинку на стол, давая понять сидящим вдоль противоположной стены землекопам, что вожак — он и только с ним следует иметь дело всякому, у кого таковое окажется. А землекопы продолжали вести себя так, будто деревенских парней здесь и не было.

— Одни волы да набитые дураки пьют молчком! — крикнул Мишка. — На что уж осел глуп, а и тот орет «ия», когда подносят пойло…

Парни, звонко чокнувшись бутылками, отхлебнули по большому глотку прямо из горлышка.

— А чарки где, дядюшка Исаак? У нас досель из бутылочки пили разве что младенцы-сосунки…

Мишкины дружки встретили остроту своего заводилы раскатистым хохотом, бросая при этом многозначительные взгляды на землекопов.

— Ведь не везде такие обычаи, как у нас, — продолжал Мишка и добавил: — Бывают, скажем, и такие потешные деревеньки, где заместо дудки простаки дудят в штанину от собственных портов…

Эта шутка вызвала еще более шумное одобрение. Мишкины приятели загоготали.

— Дудят в штанину… вроде как на дудке, — повторяли парни, от смеха чуть не валясь с табуреток.

А те, что сидели напротив, не удостоили их даже взглядом и продолжали вполголоса петь свою любимую песню:

Замутились воды Тисы, побурели:

Она злится — как могли и как посмели…

Бутылки быстро опустошались и у тех и у других. Веселье деревенских парней, подогреваемое вином и остротами, становилось все более шумным, но в нем чувствовалось что-то несвойственное просто хорошему расположению духа. Было оно тягостно-томительным, как душное предгрозье.

— А знаете, — продолжал задираться Мишка Хедеши, — бывают захудалые деревеньки, где парни жужжат, точь-в-точь как в наших краях пчелы в ульях. Но только у пчел хоть жало есть. Ужалят — запрыгаешь. А в иной глухомани парни-недотепы только и умеют, что жужжать — ни дать ни взять комары…

И чтобы упредить возможный ответ на дерзкий выпад и издевку, Мишка запел:

Как зайду я в воскресенье да в корчму, чтоб пить-гулять,

Как всажу я ножик вострый да в бревно по рукоять,

Кто храбрец — пусть ножик вынет, кто смельчак — играет пусть,

Кровью собственною в полночь я на стенке распишусь![16]

Остальные дружно подхватили песню, точно Мишка и впрямь был их вожаком, за которым они смело пойдут в огонь и воду. Распевая, он время от времени поднимал увесистую дубинку и ударял ею по столу. Своды корчмы сотрясались, как от грохота мортиры. Парни отбивали такт кулаками, на столе плясали бутылки и чарки. Поднялся такой трезвон и галдеж, что, если бы кто-нибудь пожелал заговорить, ему пришлось бы кричать во все горло, иначе бы его не услышали.

Землекопов уже не было слышно. Но по движению губ и мерному покачиванию голов можно было догадаться, что они продолжают петь ничуть не тише и не громче, чем прежде…

Тут Мишка Хедеши выскочил из-за стола с литровой бутылкой в руке, стал посреди корчмы и без всякой музыки, под ритмичное пение дружков пустился в пляс. Его накрахмаленные широкие штаны развевались и шуршали, босые ступни звонко шлепали по глинобитному полу, а поднятая рука с бутылкой почти касалась потолка. Ничего не скажешь, отплясывал он лихо, выделывал такие коленца, что даже землекопы вынуждены были отдать должное его ловкости и выносливости. Иной плясун два-три раза подпрыгнет и уж выдохся, а этот чего только не выделывает и даже разухабистое пение не прекратил.

Парни со все более вызывающим озорством стучали кулаками по столу и теперь уже не просто пели, а истошно горланили. Мишка отплясывал все яростнее. Даже старый Исаак, многое испытавший на своем веку, не видывал подобного разгула. Он забился в угол за стойкой и в отчаянии ломал руки.

Эти дико вопящие люди были похожи на кровожадных каннибалов, неистово кружившихся около своей жертвы, привязанной к столбу. Мишка то и дело поглядывал на сидевших за соседним столом землекопов, проверяя, какое впечатление производит на них вся эта кутерьма.

Убедившись, что те не обращают на них ни малейшего внимания, Мишка выхватил из доломана нож.

Как зайду я в воскресенье да в корчму, чтоб пить-гулять,

Как всажу я ножик вострый да в бревно по рукоять…

Не успел он пропеть этих слов, как нож уже торчал в опорной балке.

Кто храбрец — пусть ножик вынет, кто смельчак — играет пусть,

Кровью собственною в полночь я на стенке распишусь!

Последние строки песни Мишка адресовал непосредственно землекопам. Он приблизился к их столу, яростно топая ногами, словно не танцевал, а отгонял бездомную собаку. Затем остановился, отер лоб рукавом рубахи и сел за стол. Деревенские парни перестали петь, но те, что сидели напротив, продолжали невозмутимо напевать свое.

— Тоже мне пчелки, — процедил Мишка сквозь зубы. — Трутни — вот они кто. Но только они не медком лакомятся, а водицу лакают.

— Недотепы, глухие тетери… Этим беспорточникам только шутовского колпака не хватает, — гогоча, поддержали Мишку собутыльники. — Кто воду лакает, тому вино ни к чему.

— А ножик-то мой, глядите, все торчит в бревне. Не иначе там ему и ростки пустить…

— Ну, в этакую сушь навряд…

— Ничего, недотепы воды принесут… в портках…

— А вдобавок сыграют на своей дудке — небось под музыку скорей в рост пойдет…

Парни вызывающе смеялись, пили, но глаз с соседней компании не спускали, в любую минуту ожидая нападения.

Те тоже пили, продолжая тихо напевать. Вдруг один из них, невысокого роста коренастый парень, встал, выдернул нож из балки и, сунув его в карман своего доломана, сел на прежнее место. Как ни в чем не бывало продолжал он петь с землекопами все ту же песню: «Замутились воды Тисы, побурели…», словно иной песни не было на свете.

Мишка Хедеши схватил дубинку, подскочил к землекопам. Он стоял, широко расставив ноги.

— Отдай мой нож, парень!

Все удивленно смотрели на него, как бы не понимая, о чем речь, будто не только не видели никакого ножа, но даже и не подозревали о его существовании.

— Ты, парень, что-то путаешь. Не иначе по ошибке в чужой двор забрел.

— Ты выдернул мой нож. Верни!

— Разве это твой? А я-то думал, что его забыл какой-нибудь раззява.

— Отдай!..

— Уж не ивовый ли прутик хочешь срезать, чтобы скакать на нем верхом?

Пришла очередь смеяться землекопам. Посрамленный Мишка насупился, лицо его, вспыхнув, потемнело от кипевшей злобы. Да и как тут было не озлобиться, ежели голодранцы, бездомные бродяги, у которых ни кола ни двора, посмели с ним этак разговаривать?

— Отдай нож, говорю, не то… — Мишка поднял свою дубинку со свинцовым набалдашником.

— Брось размахивать палкой, а то от натуги в штаны наложишь. Где чистые возьмешь?

— Ах ты, сучий сын!..

Схватив обеими руками дубину, Мишка неистово грохнул ею по столу, тот с треском развалился, словно глиняный. На миг водворилась мертвая тишина. Отчетливо слышалось отчаянное жужжание застрявших между оконными рамами мух. Но уже в следующее мгновение с обеих сторон из-за столов повскакивали парни.

У всех в руках неизвестно откуда появились дубинки. По ухватке, с какой их держали, можно было судить, что они увесистые, со свинцовыми набалдашниками. Смуглый паренек из землекопов одним ударом расшиб стол деревенских забияк, точно так же, как это сделал только что Мишка Хедеши.

Оба противника владели своим деревянным оружием, как рыцари шпагами: как бы точно ни был рассчитай удар одного, другой успевал его отразить или же ловко увернуться. В самом начале потасовки обе враждующие стороны поняли, что имеют дело с серьезным противником. Вот почему ни те ни другие сразу не бросились в решительную атаку, прощупывая друг друга неожиданными выпадами, пытаясь выявить уязвимые места. Ватага деревенских превосходила своих противников числом, поэтому землекопы, отпихнув ногами обломки столов, отошли в угол и стали полукругом, чтобы их не могли обойти с флангов и напасть с тыла.

Мишка Хедеши стоял против коренастого смуглого паренька: как и подобает, вожак против вожака. Они смерили друг друга взглядом, прикидывая на глазок силу и ловкость противника. Вдруг из кучки землекопов взметнулась дубинка, и в следующее мгновение один из деревенских, стоявший рядом с Мишкой, рухнул на пол с проломленной головой. Его дружки разразились страшными проклятиями и так яростно взвыли, будто сами почувствовали нестерпимую боль. И вот началось…

— Бей его по башке, чтоб не охромел! Вонючая махра! Вот тебе за воду!

— Сиволапые! Ну и сволочной же народец!

— Бей паршивцев по кумполу, где вши гнездятся…

— Вы-то и есть вшивые. Небось как повивальная бабка искупала, ни разу не мылись. Зачем вам вода?

— Живьем не выпустим!

— Ишь чего захотели, мать вашу…

Драка разгорелась серьезная. Удары сыпались градом, то и дело кто-то с воплями падал на пол и, охая, забивался в угол, как раненая собака. Это было уже не задорное единоборство, не молодеческое удальство, а схватка не на жизнь, а на смерть. И в прерывистом надсадном сопении, и в бешеном топоте ног, и в глухих яростных ударах чувствовалась непримиримая вражда, лютая ненависть заклятых врагов.

Старый корчмарь юркнул в дверь, ведущую из его закутка во двор, бросив все на произвол судьбы.

Через некоторое время с улицы донесся шум и гам, послышались возмущенные выкрики.

— Наших сынов убивают…

— Эти свиньи избивают их…

— На вилы мерзавцев!.. Гнать их отсюда! Вон из деревни!

Люди сбегались со всех сторон, вооруженные палками, дубинками, вилами, цепами. Высадив дверь, толпа ввалилась в корчму. Сразу стало тесно. Размахивая в темноте своим оружием, люди едва глаза друг другу не повышибали. Землекопы, оценив обстановку, поняли, что у противника подавляющее превосходство в силе и вряд ли им удастся устоять в этой неравной схватке. Их неизбежно загонят в угол и одного за другим перебьют, как бешеных собак.

— За мной! — громко крикнул вожак землекопов и, схватив обеими руками дубинку, попытался пробиться к двери. Другой землекоп размахнулся и вышиб дубинкой вместе с рамой оконный переплет. Однако выбраться через этот проем не удалось: под окном уже стояли наготове мужики с вилами наперевес. Оставался один путь: пробиться к выходу сквозь остервенелую толпу крестьян. Впереди всех вожак с гиканьем размахивал дубинкой, нанося удары направо и налево. Удар его был столь внушителен, что мог повалить здоровенного вола. Лицо вожака было залито кровью, ухо разорвано, струи крови заливали ему глаза, но, несмотря ни на что, он продолжал неистово размахивать дубинкой. Под его сокрушительными ударами люди падали с проломленными черепами, выбитыми зубами, покалеченными ногами и руками.

Остальные землекопы тоже были ему под стать. Иной падал под ударами, но тут же, стиснув зубы, огромным усилием воли заставлял себя встать и, опираясь на плечо рядом стоящего, снова принимался бить врага. Горстка храбрецов живым клином врезалась в толпу и, пробиваясь к выходу, сокрушала все, что вставало на ее пути. Пробившись наконец к двери, они в щепки разнесли обе ее створки.

— За мной! — опять крикнул вожак, перекрывая адский шум.

Удивительно, откуда только брались силы у этого щуплого на вид парня. Почти все землекопы пробились к выходу. Но стычка на этом не кончилась — за порогом, на улице, их поджидала новая толпа крестьян, и землекопы, таким образом, оказались меж двух огней.

— Не дайте им улизнуть! Не выпускайте живыми! — кричали из корчмы.

— Крови нашей захотели, мать вашу растак… — Землекопы хором исторгли смачное ругательство, словно оно было их боевым кличем, и с прежним ожесточением продолжали колошматить сомкнутые ряды обступивших их деревенских.

Но они уже начали уставать, среди них немало было тяжелораненых. Их праздничная одежда была сплошь залита кровью и изорвана в клочья. Казалось, землекопам уже не пробиться сквозь эту последнюю стену, разъяренная толпа сомнет их и растерзает. Отбиваться стало особенно трудно, когда мужики пустили в ход вилы. От этих коварных ударов невозможно было защититься, если не удавалось вовремя вышибить вилы из рук противника или, изловчившись, не нанести ему меткий удар по голове.

Землекопы выстояли. Им наконец удалось пробиться сквозь толпу, отбиваясь от самых остервенелых, которые с улюлюканьем бросились за ними вдогонку.

— Держаться всем вместе! — крикнул вожак. — Все за одного, один за всех!

Землекопы отходили в дальний конец улицы, они тащили за собой истекавших кровью товарищей.

Одного пришлось взвалить на плечи, бедняга потерял много крови и совсем ослаб. Это усугубило и без того тяжелое положение, ибо землекопов окружали деревенские. Но тут как нельзя кстати подоспела неожиданная подмога: в конце улицы показался отряд во главе с инженером Балогом, спешивший им на выручку.

Прибывшие рабочие, увидев изувеченных, израненных товарищей, издали яростный рев и бросились на выручку своим.

Гнавшиеся за землекопами деревенские при виде свежего подкрепления отпрянули назад.

Балог бежал в самой гуще своих людей, но с единственной целью — во что бы то ни стало удержать их.

— Стойте! Стойте! — кричал он. — Не делайте глупостей, черт возьми! Предлагаю взять под защиту наших и повернуть назад!

Этот клич оказался весьма своевременным, ибо грозные мстители были полны решимости разнести в пух и прах все село.

— Это им даром не пройдет! Неужто стерпим такое?

— Кишки надо выпустить поганым мужикам!

— Вдесятером на одного! На это они способны, сволочи!

— Проучить негодяев!

— Помолчите, черт возьми! — заорал Балог. — Вы что, оглохли?!

Отряд Балога обступил выбившихся из сил в неравной схватке парней и самоотверженно прикрывал их при отходе. Чувство солидарности с пострадавшими товарищами удваивало силы, и рабочие успешно вели арьергардное сражение. Они бойко размахивали дубинками, время от времени выскакивая вперед и оттесняя наседавших деревенских. Встретив мощный отпор, те понемногу стали отставать и скоро прекратили свои наскоки. Держась на почтительном расстоянии, крестьяне еще долго следовали поодаль, желая убедиться, действительно ли землекопы уходят из села…

Солнце склонилось совсем низко, словно хотело получше разглядеть на землекопах их пропитанную кровью белую праздничную одежду…

9

Вардаи в глубоком раздумье расхаживал взад и вперед по кабинету. Заложенные за спину руки его нервно подергивались. Ясно было, что он чем-то обеспокоен и мучительно ищет решения какой-то трудной задачи. Дежери внимательно следил за его руками. И так увлекся, что даже ни разу не взглянул на его лицо. Руки куда красноречивее говорили о состоянии Вардаи, а что могло дать разглядывание суровых черт неподвижного лица? Достаточно некоторого самообладания, и лицо будет подчиняться твоей воле не хуже дрессированного животного. Власть интеллекта над выражением нашего лица слишком велика. Руки же, как чувствительный сейсмограф, с непогрешимой точностью фиксируют даже самое незначительное душевное волнение. И Дежери, следя за нервной игрой пальцев Вардаи, невольно подумал, что не лицо, не глаза, а руки — зеркало души человека…

— И у вас опять неприятности, дядюшка Пали?

Вардаи вздрогнул, словно его уличили в мальчишечьей проделке. Он и без того скорее напоминал попавшего впросак проказника, чем самоуверенного помещика, упивающегося своей властью и могуществом. Он остановился, нервно теребя бороду.

— Неприятности? Никаких неприятностей нет. Вот только… мне хотелось бы кое-что обсудить с тобой.

— Я весь к вашим услугам, дядюшка Пали.

— Понимаешь ли, братец… мы, старики… не ахти как сведущи в делах. Словом, не всегда можем разобраться в них. Коммерческой жилки не хватает и вообще не умеем делать деньги. Зато транжирить их мастаки…

Вардаи принужденно рассмеялся.

— А кто их умеет делать? К сожалению, никто.

— Вы, молодые, все-таки больше нашего разбираетесь в таких делах… Одним словом, на многое смотрите иначе, чем мы, старики. В особенности ты. Я люблю иной раз потолковать с тобой о делах. Да и тебе у меня есть чему поучиться. Ум хорошо, а два лучше. Молодые глаза зорче и видят дальше. Ты ведь знаешь, я всегда придерживался такого мнения…

— Но только чаще на словах, чем на деле, — усмехнулся Дежери.

— Ну, положим, не совсем так… Скажи-ка! — вдруг перевел он разговор на другую тему. — К тебе тоже хлеботорговцы наведывались?

— Да, наведывались.

— Ну и что?

— Я их за дверь выставил. Нам и самим не хватает пшеницы. Придется, должно быть, прикупать.

— Такое же положение и у меня. Но ведь нынешний недород вызван засухой. На будущий год, вполне может статься, будет богатый урожай, — сказал Вардаи неуверенно.

— Короче говоря, к тебе тоже обратились с подобным предложением.

— Да. Думается, они прямо от тебя заехали сюда.

— Ну и как? Надеюсь, и отсюда так же быстро укатили не солоно хлебавши?

— Видишь ли, мне показалось, что таким предложением не стоит пренебрегать, во всяком случае, я обошелся с ними иначе, чем ты. Я обременен долговыми обязательствами. Вот и сейчас на моей шее висит долг. Ежели в срок не расплачусь, с молотка пойдет «Ласточкино угодье»…

— Понимаю, дядюшка Пали, стало быть, ты запродал урожай будущего года на корню? — перебил его взволнованный Дежери и даже встал.

— Авансом… Словом, урожай законтрактован… только и всего, — смущенно пробормотал Вардаи и виновато потупился. Ему было стыдно за свой опрометчивый поступок перед этим молодым человеком, который ему в сыновья годился.

— И по какой же цене?

— По семь форинтов за мешок…

— Так-так!.. Ну и сколько же, дядюшка Пали, ты обязался запродать?

— Тысячу мешков…

— Бог ты мой! Сколько нынче пшеницы у вас уродилось? Так, на круг?

— Нынешний год в счет не идет. Такого низкого урожая я не припомню.

— А в прошлом году сколько?

— В прошлом? Прошлый год тоже нельзя принимать в расчет. А вот в будущем наверняка условия сложатся намного благоприятнее… — Конец фразы он произнес нечленораздельно, будто разжевал, двигая при этом челюстями, как собака, поймавшая блоху.

Дежери некоторое время молчал, как врач у постели тяжелобольного, которого уже нельзя спасти. Вардаи продолжал ходить по кабинету, теребя пальцы заложенных за спину рук. Когда молчание стало уж слишком тягостным, Дежери негромко, бесстрастно проговорил:

— Послушай, дядюшка Пали, в сущности, я не вправе вмешиваться в это дело. К тому же ты намного старше и опытнее меня. Так что…

— Говори, что думаешь, выкладывай начистоту! Ты же знаешь, как я считаюсь с твоим мнением.

— Я бы ни в коем случае не пошел на такую сделку, факт. Нынче повсюду сильный недород. И не только у нас в Венгрии. На будущий год спрос на пшеницу намного возрастет, цена на нее подскочит.

— Но ведь семь форинтов — цена вполне подходящая. Когда мы выручали за пшеницу по семь форинтов?

— Это верно. Но смотря как дела пойдут. А ну опять неурожай случится? Шутка сказать, тысяча мешков! Это же уйма пшеницы.

— После скудного урожая всегда жди обильного. Так говорили в старину, — пытался возразить Вардаи, но в его словах звучали нотки неуверенности.

— Не исключено, конечно, что оптовики на сей раз просчитались. Семь форинтов — цена немалая. А вдруг на будущий год она поднимется до девяти-десяти форинтов за мешок? Эти евреи-хлеботорговцы тоже не лыком шиты. У них хороший нюх. Заранее чуют, где деньгами пахнет.

— Что касается нюха, то тут у меня все обстоит, братец, благополучно. А вот насчет рук — куда хуже. Почуять запах денег я почую, а вот заграбастать их — сноровки не приобрел.

— И с нюхом, уверяю, у вас тоже неважно. А ведь дело не столь уж мудреное. Возьмем пшеницу. Повсюду идут разговоры, да и в газетах пишут, что пшеница как экспортный товар пользуется на мировом рынке всевозрастающим спросом. Но чтобы быть в курсе всех этих дел, нужно регулярно следить за прессой. Одним словом, не в карты заглядывать, а в газеты. И знать, что делается за пределами твоей округи. Нашим господам помещикам не мешало бы проявлять больше интереса ко всему происходящему в мире. Они бы тогда уразумели, что не поголовье скота определяет теперь уровень богатства. Животноводство потеряло былое значение. Зато пшеница приобретает цену, скоро на вес золота будет. Через год или через два, уверен, цены на зерно удвоятся. Когда случалось такое, чтобы пройдохи-торговцы, эти гнусные ростовщики-вампиры объезжали все села и поместья в поисках пшеницы? У меня клянчили не только будущий, но и урожаи последующих лет. Аванс предлагали!

— Мне тоже предлагали, — сорвалось у Вардаи, в голосе его слышалось раскаяние.

На лице Дежери на какое-то мгновение промелькнуло выражение безнадежности: видно, всякие разговоры здесь бесполезны и бессмысленны. Он замялся, не зная, развивать ли дальше свою мысль или уж оставить эту затею. Затем, все-таки поборов сомнение, продолжал:

— Так вот, теперь надо бы как можно быстрее переключиться на производство пшеницы. Конечно, животноводством тоже следует заниматься, однако нельзя отводить под пастбища все угодья. Стада на отдаленных угодьях надо пустить на подножный корм. Ничего, с голоду не околеют. Под пастбища следует отвести самые тощие земли, да и то не все, а по крайней надобности. Остальные перепахать, и чем быстрее, тем лучше! И засеять поля пшеницей, пшеницей, и только пшеницей!

— Я тоже так думаю, — торопливо подхватил Вардаи.

— Сейчас самая пора брать ссуду. Деньги нужны. В крайнем случае можно даже, пожалуй, и заранее продать будущий урожай на корню. Но не для того, чтобы извести деньги зря, растранжирить их на попойки, кутежи да карты. А для разумных капиталовложений в хозяйство. Послушай, дядюшка Пали, каким образом ты думаешь поставить купцам на будущий год тысячу мешков? Ведь для этого понадобится вспахать под пшеницу но меньшей мере триста хольдов. А кто вспашет такую громадину? Крепостных больше нет. Барщина отменена. Да оно и лучше, потому что подневольный труд держится на палочной дисциплине, а наказание розгами не очень-то способствует повышению продуктивности хозяйства. Венгерская нация слишком дорого заплатила за то, чтобы стать на путь прогресса. Страна отстала в своем развитии по меньшей мере на сто лет. Но теперь-то уж пора приниматься за дело! Нам предстоит наверстать упущенное. Надо приобрести лошадей, современные плуги, а то нам даже пахать нечем. Нам не хватает людей, которые бы могли обрабатывать земли. Вот для каких целей надо брать денежную ссуду. Этак, быть может, еще удастся вылезти из долгов, избежать разорения и полного краха. И мы обязаны добиться этого, ведь мы все-таки цвет венгерской нации. Кто отрицает это, тот грешит против истины. Но ныне нам вновь придется это доказать, подтвердить делами. И вести их по-иному, чем до сих пор. С умом, изобретательно, с усердием и рвением!..

Глаза Дежери сияли, щеки горели, пряди черных волос ниспадали на лоб. В эту минуту он был похож на вдохновенного мудреца, который провидит лучезарное будущее. Его мечтательный взгляд был устремлен вдаль и излучал какой-то внутренний свет. Однако это возбуждение длилось недолго. Казалось, Дежери устыдился своей чрезмерной восторженности. Смущенно улыбнувшись, он досадливо махнул рукой.

— Вот что, дядя Пали, раз уж тебя вовлекли в эту сделку, надо с пользой вложить каждый форинт. Поставить на ноги свое хозяйство и…

Вардаи хмыкнул и кивнул головой, дескать, понимаю, согласен.

Со двора донесся шум подкатившей коляски.

— Балла, — с досадой буркнул Вардаи, выглянув в окно. — Какая его нелегкая принесла, уж больно зачастил.

— Этот не запродаст свою пшеничку на корню, — рассмеялся Дежери.

— Мужик, ежели он в гору идет, хуже иного торгаша-еврея.

— А я тебе вот что скажу, дядюшка, надобно учиться уму-разуму у того и у другого. У еврея — хитрости и изворотливости, у мужика — цепкости и упорству.

— Вот как!. Подходящих ты мне наставников подыскал.

— Я придерживаюсь того мнения, что учиться ни у кого не зазорно.

Вардаи без особой охоты пошел встречать гостя.

— Идем, Лаци. Посидим на веранде. Авось там уже не так жарко.

Не успели они выйти за порог, как Балла поднялся на крыльцо. Увидев Дежери, гость заметно приуныл.

— Здорово, дорогой Петипали. Здорово, Лаци. Ехал мимо, дай, думаю, загляну на минутку. Как наши бесценные хозяюшки?

— Ездили нынче в Сегед за покупками. Теперь вот отдыхают, приустали с дороги. Закупки — дело хлопотное.

— От таких-то хлопот тебе самое время передохнуть, дорогой Петипали, — ехидно усмехнулся Балла.

Солнце клонилось к закату, приближаясь к самому краю небосвода. Жара спадала. На террасе, обвитой плющом, стали оживать сонные от зноя мухи.

— Юлишка! — крикнул Вардаи, обернувшись в сторону кухни. — Сбегай-ка в погреб! Да стаканы не забудь захватить!

Босые ноги проворно зашлепали по вымощенной плиткой веранде. Через минуту девушка вернулась с кувшином холодного вина. Мужчины выпили, и настроение у них заметно поднялось.

— К тебе тоже наведывались торговцы хлебом? — спросил Вардаи у Баллы.

— До меня пока еще не добрались. Но, слыхать, рыщут, канальи, по нашим местам. Сюда, чай, уже заявлялись?

— Еще вчера.

— Пусть только сунутся ко мне, канальи, вмиг собак натравлю, — рассмеялся Балла. — Пусть и не заикаются насчет пшеницы. Помню, еще покойный батя говаривал: коли явится к тебе незваный гость выторговать что-то, гони взашей. Еще раз сунется — снова гони. И только ежели в третий раз явится, начинай разговор. В таком случае он наверняка тебя не надует, потому как ты сам можешь ставить выгодные тебе условия…

— Ну это уж, позвольте заметить, не только не деликатный, а, наоборот, я бы даже сказал, довольно грубый прием в деловых отношениях, — сказал Дежери.

— Может, и грубый, зато надежный. По крайней мере он меня еще ни разу не подводил. Не навязывать же мне свое добро, пусть уж лучше его у меня выпрашивают. Пшеницу, правда, нынче понапрасну станут клянчить. Даже батракам я не могу отсыпать зерна ко дню святого Михая. Велел отвешивать им мяса хоть каждый день, скот ведь, того и гляди, падет. Вот едят они до отвала мяса без хлеба. И до того их, родимых, несет, что лучше не появляйся на задворках…

Немного посмеялись, а Балла все продолжал балагурить:

— Ей-же-ей! Прямо хоть из дому не выходи…

Во дворе залаяли собаки и спустя минуту снова послышался стук колес.

— Кто бы это мог быть? — Вардаи встал.

— Уж не попал ли я к вам ненароком на какие-нибудь именины, дядюшка Петипали? Непрошеным гостем, а?

Приехали Золи Борбей и Пишта Жиди, вдвоем в одной коляске. Увидев сидящих за столом, они разразились раскатистым хохотом. Особенно громко смеялся Пишта. Так заливался, что еле стоял на ногах. Опустившись на стул, он припал к столу и продолжал трястись. Можно было подумать, что он рыдает. Остальные недоуменно переглядывались, не зная причины столь безудержной веселости, но Пишта смеялся так заразительно, что все невольно захохотали вместе с ним. Привлеченные шумным весельем, на веранду вышли женщины. Приличия ради гости несколько поутихли, но стоило хозяйке поинтересоваться, что их так позабавило, как Жиди снова захохотал, а за ним и остальные. Даже Ласло Дежери не смог удержаться. Он смеялся от души, беззаботно, чего давненько с ним не было.

— Над чем же вы смеетесь? — спросила Жужа и сама тоже невольно рассмеялась.

— Золи… вот Золи… — Жиди указывал пальцем на Борбея, но больше так и не смог ничего сказать.

— Что случилось, Золи?

— Да ничего. Разве что вот только на Пишту блажь нашла.

— Очень приятно, господа, что вы в хорошем настроении. А то нынче все такие пасмурные. Небо увидеть бы нам такое. Но вы все-таки потом расскажете нам, что вас так развеселило. Договорились?

Дамы оставили мужчин одних. Пусть повеселятся вволю, обменяются всякими непристойностями и скабрезными анекдотами. К тому же, судя по всему, опять немало народу понаедет. Следует к приезду гостей позаботиться об ужине да успеть принарядиться.

Беседуя, господа попивали прохладное вино. На исходе дня, в предзакатный час, прибыли новые гости. В дверь веранды постучался Лёринц Балог. Вместе с ним приехал Бела Сана, который наконец-то решился зайти сюда после долгих уговоров Балога.

— Инженер Бела Сана, мой друг. Я уже рассказывал вам о нем. Как видите, я не рискую разгуливать в одиночку, — добавил Балог, усмехаясь, — у вас здесь далеко не безопасно.

— Можно только удивляться, как вы все еще целы и невредимы, — сказал Вардаи полушутя, полусерьезно и протянул им руку. Друзья сели за стол, и Вардаи тотчас придвинул им стаканы.

— Особенно если учесть, какой огромной симпатией мы пользуемся в ваших краях!.. Сами удивляемся, как нас до сих пор на вилы не поддели.

— После той драки новых стычек не было? — спросил Золи Борбей.

— Пока нет. Надеемся, ничего не произойдет. Но дозор все-таки выставляем каждую ночь. Тяжелая история, кое-кто из наших рабочих сильно изувечен и все еще не поправился.

— Надеетесь? Что значит надеетесь? Я полагаю, вы донесли властям о случившемся? Надо вызвать жандармов или солдат! Разве я не прав?

— Тоже мне, друзья народа, — иронически усмехнулся Дежери. — Что бы сказал на это Кошут, если бы услышал подобные призывы?

— Это же совсем другое дело! — кипятился Золи. — Нельзя путать разные вещи! Кошут тоже ратовал за порядок. Бывало, даже вешал…

— Только мало в этом преуспел… — бросил реплику Вардаи.

По ступеням веранды не спеша поднялся дворецкий и, остановившись на почтительном расстоянии от стола, за которым сидели господа, тихонько покашлял, пытаясь обратить на себя их внимание.

— В чем дело, Янош?

— Барин, Баги пришел. Хочет с вами переговорить.

— Баги, говоришь, пришел? А кто он такой, этот Баги?

— Баги из Сентэша, тот самый богатый крестьянин.

— Ах, вот оно что, босоногий набоб. Забавный человек. Чего же ему нужно?

Господами овладело любопытство, они оживились, заерзали на стульях, предвкушая необыкновенное зрелище.

Молва о сказочно богатом мужике из Сентэша, о босоногом набобе дошла уже и до них. Вымышленные слухи — плод богатого воображения досужих фантазеров — окружили имя Баги ореолом таинственности. Это, естественно, не могло не вызвать повышенного интереса к его загадочной личности и со стороны господ. Ходили толки, что, будучи пастухом у графа Каройи, Баги наворовал целое состояние, что будто его овчарка откопала на пастбище сундук золота, который в сорок восьмом году[17], спасаясь бегством, вместе с другими сокровищами зарыл сиятельный граф. Баги выследил графа и похитил его клад. Поговаривали даже, будто Баги, держа под мышкой и согревая собственным телом яйцо черной курицы, покрытой черным петухом, вывел какую-то чудо-птицу, которая натаскала ему уйму золота, серебра и драгоценных каменьев.

Эти наивно-романтические сказки должны были бы вызывать ишь снисходительную улыбку, но господа знали, что в соседней области Чонграде действительно живет этот загадочный человек, поэтому разные побасенки, занимательные истории, связанные с его именем, передавались из уст в уста и в их среде не без любопытных подробностей. Прослышали господа и о том, что легендарный мужик скупал в разных местах все новые и новые земли по сто-двести хольдов за раз. Однако, несмотря ни на что, им трудно было представить, что за пресловутым именем и небылицами о нем и в самом деле стоит живое лицо. Неужто он такой же крестьянин, как и те, что живут здесь в селе, копаются в поле? Неужто он ходит босиком и таскает в кармане своего потрепанного доломана тысячефоринтовые кредитки?

Вардаи с минуту медлил, не зная, как поступить, а тем временем его гости, подстегиваемые праздным любопытством и нетерпением, стали единодушно упрашивать хозяина:

— Дайте нам поглядеть на этого чудо-мужика, дядюшка Петипали!

— Ладно, скажи ему, Янош, пусть войдет.

На веранду бесшумными шагами, неторопливо поднялся кряжистый, с широким скуластым лицом, усатый мужчина и негромко поздоровался. Он и в самом деле ничем не отличался от любого крестьянина. Одежда его отнюдь не выглядела потрепанной, просто была пыльной — таким обычно бывает с дороги сермяжный зипун. Явись сюда, в господскую усадьбу, кто-либо из местных мужиков, он точно таким же манером остановился бы перед барским столом. Разве что Баги держался более независимо и настолько казался чужим, что его можно было принять за пришельца из какого-то неведомого края, а не за крестьянина из соседних мест. На его лице не было ни малейших признаков изумления, что перед ним столь представительное общество. Постояв немного молча, он заговорил тоном человека, явившегося сюда не по своей воле, а только для передачи доверенного ему поручения.

— Мне нужно видеть господина Вардаи.

— Это я. Ежели твоя милость и есть та самая знаменитость из Сентэша, мы весьма польщены и сочтем за честь познакомиться лично.

— Йожеф Баги к вашим услугам, господин Вардаи.

Баги произнес все это с таким достоинством, что продолжать с ним разговор в прежнем фамильярно-снисходительном тоне было уже невозможно.

— Какое дело привело вас сюда, Баги? Чем могу быть полезен?

— Это дело, — Баги замялся, — касается только нас двоих…

— Говорите, здесь все свои.

— Так вот… слыхал я, будто ваша милость, не знаю, насколько это верно, собирается продать пустошь…

Воцарилась напряженная тишина, все обомлели от неожиданности. Помолчав с минуту, Баги продолжал:

— Я направляюсь в Сегед и решил, коли уж довелось мимо проезжать, заглянуть к вам, узнать насчет пустоши. А может, и взглянуть на нее удастся…

— Не знаю, кто вам такое сказал. Я об этом слышу впервые. Я не собираюсь ее продавать, — принужденно улыбнулся Вардаи. — Видимо, другие лучше меня знают.

— Коли так, прошу прощения за беспокойство…

— Куда же вы спешите? Уж не собираетесь ли ехать на ночь глядя?

— Авось кто-нибудь приютит.

— Оставайтесь у нас. Будьте нашим гостем.

— Покорнейше благодарю.

— Янош! — громко крикнул Вардаи дворецкому.

— Не извольте беспокоиться, я прикорну где-нибудь во дворе, — поспешил возразить Баги.

— Янош, окажите гостю честь как подобает, позаботьтесь о господине Баги. Заодно не забудьте и об ужине.

— Благодарствую, но честь не по заслугам. Я живу не на чужих хлебах, на своих, а в дороге случается быть часто, так что завсегда свое при себе имею. Еще раз покорнейше прошу простить за беспокойство…

Он вышел так же незаметно, как и вошел. После его ухода унылое настроение еще долго не покидало гостей. Все молчали.

— А все-таки стоило его подбить, пусть бы рассказал о том курьезном приеме у предводителя. Вы слышали эту забавную историю? Ему велели приходить только во фраке, а он в отместку облил свою фрачную пару супом, — нарушил тягостную тишину Пишта Жиди.

Присутствующие восприняли эту историю как нелепый и неостроумный анекдот. Разве мог мужик осмелиться выкинуть такой неслыханный фортель? Конечно же, он сделал это не нарочно, ведь он за всю свою жизнь ни разу не надевал фрака, да и вести себя за столом не умеет. Такой же сиволапый, как и все мужики. Однако господ привела в недоумение и озлобила его готовность немедленно купить пустошь, коль скоро она продается. Этот, чего доброго, мог достать из рваного кармана и швырнуть на стол столько денег, сколько вполне хватило бы, чтобы купить не только пустошь у Вардаи, но и все их владения с висящими на них долгами.

— Неужто у него так много денег? — вопрос, заданный Вардаи вслух, возник и у остальных.

— Подумать только, говорит о покупке пустоши, будто о годовалой телке!

— Да будет вам известно, что совсем недавно он купил у Бени Каллаи Касаперскую пустошь, — сказал Дежери. — Тысячу хольдов! Отличные земли! Расплатился наличными.

— Откуда у него столько денег?!

— Поговаривают, будто он в сговоре с бетярами. Занимается укрывательством, скупает награбленное разбойничьей шайкой Шандора Рожа, — заметил кто-то.

— Ерунда! — Дежери засмеялся. — Укрывательство, скупка награбленного — все это чистейшая ерунда. Но то, что он владеет почти четырьмя тысячами хольдов, — это факт. Будете ротозейничать, он из-под вас повытаскивает все земли. Этот хапуга хуже любого стервятника! Едва учует, где можно поживиться, — тут как тут. Скажи, дядюшка Пали, ты и впрямь намерен продать землю?

— Пока не вижу в этом особой нужды. Шут его знает, у кого этот хитрец выудил такие сведения. Не то чтобы говорить, я даже и не намекал никому о подобном!

— Вот видишь! Падали нет и в помине, а он уже чует добычу, — продолжал Дежери. — Думаете, он больше сюда не пожалует? Сдается мне, хитрец прежде решил все поразнюхать. Потом, сидя у себя в Чонграде, он будет неусыпно следить за здешними делами. А ты, дядя Пали, не догадываешься, кто его надоумил сюда наведаться? Так я тебе растолкую. Знай, у нас в деревнях каждый мужик — лазутчик, вокруг — одни шпионы. Но только засланы они не из вражеского стана. Шпионят, выслеживают в своих собственных интересах. И тебе вовсе не обязательно проговориться о своих намерениях. Они сами пронюхают что к чему. Ты ведь знаешь, как они, канальи, покорно опускают глаза при встрече! Думаете, господа, они смотрят в землю от покорства? Ошибаетесь! Пройдохи разглядывают ваши ноги, обдумывают, как бы половчее вцепиться в икры. Счастье, скажу я вам, что лишь немногие из мужиков такие зубастые, как этот Баги. Иначе они быстро задрали бы всех нас. Следует быть начеку. Вся эта свора — от босоногой голытьбы до босоногого богатея — бесовское отродье. Мы их еще не вполне раскусили, хотя и живем с ними бок о бок не год, не два, а столетия!

Вдруг в разговор вмешался Бела Сана, который до сих пор молчал, чувствуя себя не в своей тарелке:

— Не слишком ли преувеличены ваши опасения?

Дежери вскинул голову и удивленно уставился на Сану.

— Почему же преувеличены? И почему ты называешь это опасениями?

— А разве не так?

— Мне это не кажется преувеличенным. Опасность вполне реальна…

— Много ли найдется здесь таких мужиков, как этот, Баги его зовут, что ли? Подавляющее большинство из них бедны, прозябают в нищете.

— Да, у этого Баги добра не меньше, чем у любого из нас…

— Ты и меня сюда причисляешь? — язвительно бросил реплику Жиди.

— Да пожелай этот Баги, он мог бы как равный сидеть с нами за одним столом, — продолжал свое Дежери. — Готов биться об заклад! Мог бы разъезжать в роскошном экипаже, щеголять в изысканном платье. Но он и не подумает сбросить с себя залатанную бекешу. Ходит босиком, каналья. Даже гостем нашим не пожелал быть. Предпочитает на скотном дворе спать, среди дворовых и батраков. Еду таскаете собой в котомке… Нет, легче поладить с теми, кто простодушно садится за твой стол.

— Баги — единственный в своем роде. Может, даже во всей стране единственный.

— Но несколько таких хапуг, калибром поменьше, могут появиться в каждой деревне.

— Неужто это такая большая беда?

Между собеседниками начиналась легкая пикировка. Шпаги пока еще не скрестились. Фразы, которыми обменивались господа, мелькали в воздухе, но еще не искрились от ударов. Противники как бы уясняли, с кем приходится иметь дело. Не принимавшие участия в разговоре затаив дыхание следили за поединком. Дежери пропустил стаканчик.

— Думаю, что большая… — сказал он серьезным тоном.

— Лаци до того напуган революцией, что готов бежать без оглядки на целых четыреста лет назад. От Кошута к Вербёци, — смеясь, вставил Золи Борбей.

— Все это вздор, братец. Ты вечно Кошута вспоминаешь, а сам скулишь, дескать, барщину отменили. Что ж, допустим, я напуган революцией. Но возврата к крепостничеству не хочу. Беда не в том, что произошло, а в том, как оно произошло.

— Я придерживаюсь того же мнения, — снова сделал неожиданный выпад Сана.

— Только подразумеваешь под этим нечто совсем другое.

— Допустим…

— Мне довелось быть свидетелем капитуляции при Вилагоше. Я был еще совсем юнцом, но со слезами сломал свою саблю. Мне и теперь плакать хочется, как вспомню о том времени, хотя на многое теперь смотрю иначе. Знаешь ли ты, что крестьяне сотнями дезертировали?

— Понятно, они не считали тогдашнюю борьбу своим кровным делом.

— Стало быть, она велась только в интересах дворянства, права которых так ущемила революция? Аристократы бежали в Вену. А крестьяне безучастно взирали на трагедию, переживаемую страной. Одни мы были истинными патриотами и стойко держались до последней минуты. Мы не теряли мужества, даже когда, казалось, все было потеряно. Скрываясь от жандармов, мы скитались по стране в поисках пристанища, а когда просились на ночлег, мужики, как бродячих собак, прогоняли нас вилами. Я верил до тех пор, пока было во что верить. Поэтому теперь имею полное моральное право ни во что не верить…

Тусклый колеблющийся свет зажженных свечей подчеркивал бледность Дежери. Губы его дрожали, глаза лихорадочно блестели. Он говорил с глубоким волнением. Сана почувствовал, что теперь лучше его не перебивать.

Дежери продолжал:

— Возможно, мы не безгрешны и допустили немало промахов. Но никто не может оспаривать тот факт, что именно мы были и остаемся костяком, так сказать, становым хребтом венгерской нации.

— А если этот хребет уже перебили? — заметил Сана.

— Даже если это так, то я постараюсь укрепить его. Пока не появится иная опора. Оглянись вокруг, посмотри, что творится у нас в стране? Хребет нации действительно ослаб, ты прав, и мы почти парализованы: не в силах двинуть руками, даже почесаться не в состоянии, меж тем нас облепили и заедают чужеземные паразиты…

— Да разве крестьяне чужаки?

— Нет, конечно. К тому же им не много перепадает. Но и они немало способствуют нашему разорению.

— Стало быть, следует оспаривать права крестьян даже на те жалкие крохи, которые им достаются? А не лучше ли давать им побольше, чтоб они возродились к жизни и стали крепким и надежным костяком венгерской нации? В них таятся нерастраченные силы. Они цепки, выносливы, упорны. Или ты их побаиваешься?

— С чего ты взял? Нисколько. Я тревожусь лишь за судьбы страны, озабочен ее положением. Крестьян необходимо раскрепостить духовно, развивать умственно. Вот что должно стать нашей первейшей задачей. Сила, упорство, смелость — все другие добродетели бесплодны, ежели они не сочетаются с духовным совершенствованием. Ты имел удовольствие лицезреть этого Баги? Чем он отличается от любого мужика? По-моему, только тем, что имеет несколько тысяч хольдов земли.

— Но ведь сумел он их приобрести потому, что отличается от других мужиков смелостью и предприимчивостью. А те, у кого он скупает землю, не в состоянии ее удержать. Почему?

— Ладно, довольно об этом. Знаешь, в чем я вижу трагедию освободительной борьбы? В том, что она не была доведена до победного конца. Можно, пожалуй, сделать и такой вывод: поздно пробудившись от вековой спячки, мы вдруг проявили излишнюю поспешность…

— А мне кажется, наоборот, что мы действовали слишком нерешительно и медленно. Вместо того чтобы энергично довести борьбу до конца, остановились на полпути. Мы обязаны были двигаться вперед семимильными шагами, а не возиться со старым разбитым горшком. Его не склеишь. Зря только потеряешь время и силы. Тут нужно действовать иначе…

— Ну, на этот счет у каждого свое мнение, — раздраженно сказал Дежери и встал. Затем, после некоторого раздумья, добавил: — Во всяком случае, я знаю твердо, что буду всегда на стороне тех, кто прежде всего стремится укрепить костяк нации.

— Я того же мнения. — Пишта Жиди встал и потянулся до хруста в суставах. — Косточки онемели от ваших споров.

Эта безобидная шутка была кстати. Гости восприняли ее как избавление от надоевшего им спора. Балог, считавший себя в какой-то мере виновником возникшей неловкости и скуки, тоже решил внести свою лепту, чтоб разрядить атмосферу:

— Подумать только, Бела! Не знали мужики, когда гнались за тобой и хотели прикончить, что ты их самоотверженный доброжелатель. Какая досада! — Балог засмеялся.

Появившиеся в этот момент на пороге женщины тоже весело засмеялись.

— Видишь, мама, — сказала Жужа. — Теперь уже нам нечего опасаться, что Тиса нас затопит: мы приобрели сразу двух знакомых инженеров.

— Однако следует опасаться, как бы мужики из-за них не взяли приступом наш родовой замок, — подшучивал Вардаи. — Трудные нынче настали времена для похитителей воды. Не завидую им.

— Мне говорили, — заметил Балла, который все это время хранил молчание, словно до сих пор дело лично его не касалось, — будто в низовьях Тисы, за Сегедом, крестьяне насмерть забили каких-то инженеров.

— Точно, точно! А я слышал, будто деревенская голытьба собирается принести в жертву двух инженеров и таким образом умилостивить злых духов, прогоняющих дождевые тучи.

— Помилуй, папа, что за вздор! Перестань пугать этих бедняг! Чего доброго, близко к сердцу примут.

— Да уж куда ближе! — подхватил ее фразу Балог. — И без того целые ночи напролет глаз не смыкаем.

За ужином Пишта Жиди завел такой разговор:

— Послушай, дорогой Петипали! Выдавай-ка ты поскорее дочку замуж. Не то гости совсем объедят тебя.

Это шутливое замечание всех сконфузило. Жиди понял, что попал впросак, и, пытаясь сгладить неловкость, добавил:

— Вы, конечно, очень радушные, очень гостеприимные хозяева. В вашем доме гости никогда не переведутся… Вот что я хотел сказать…

Но тут его перебила жена Вардаи, которая вовремя решила поделиться впечатлениями о поездке в Сегед.

— Господа, послушайте, что с нами случилось. Все вы знаете старую ветряную мельницу за Дорожмой, она на самом повороте проселочной дороги стоит. Так вот, только мы к ней подъехали — откуда ни возьмись три всадника. Прямо из-за ветряка выскочили. Я так и обмерла. Подумала, бетяры. Такой у этих всадников был вид. Мне показалось, они кого-то подстерегали. «Гони лошадей!» — кричу я Ферко. Тот хлещет кнутом что есть мочи, а лошади заартачились, встали на дыбы — ни туда ни сюда. Господи, думаю, что теперь будет? А бетяры стоят, смотрят на нас. Потом один из них крикнул Ферко: «Эй, браток, не бей лошадь, ведь она, поди, не баба!» И все они ускакали в степь.

— Мама узнала одного из них. Уверяет, что тот, кто одернул Ферко, был сам атаман Шандор Рожа. Как она могла распознать этого разбойника, я в толк не возьму. Ведь бедняжка со страху ничегошеньки не видела.

— Да это табунщики были, не иначе, — заключил Вардаи. — А потом, бетяры вовсе не разбойники с большой дороги. Они не станут грабить мирных путников.

— Как сказать! Бетяр бетяру рознь, — проворчал Дежери. — Пора найти управу на всю эту братию. Очень жаль, что кое-кто из нас смотрит на них как на неких национальных героев.

— До поры до времени смотрит, пока они не начнут грабить наше добро, угонять стада да табуны.

— Оно, пожалуй, верно! А вот я приютил на ночь одного бетяра. Может, это тот, с кем ты повстречалась? — Вардаи повернулся к жене.

Услышав, что у них остановился Баги, Жужа стала упрашивать отца, чтобы он велел дворецкому позвать Баги со двора. Но Вардаи наотрез отказался и перевел разговор на другую тему.

— Не так уж это интересно, как тебе кажется, — сказал он с кислой миной.

После ужина вся компания вышла в парк. Это не был старинный парк с пышной, буйной растительностью. Пожалуй, это был, скорее, большой сад с довольно чахлыми деревьями и кустами. Однако деревьев было много, во всем селе не насчитать столько. Плодовые деревья в крестьянских усадьбах вообще не встречались, в лучшем случае там росли не бог весть какие акации или тутовник.

Обильная растительность вокруг барского дома, ее краски придавали усадьбе подобие райского уголка на фоне унылого равнинного пейзажа с солончаками и бескрайними песками.

Но увы, и в этом саду стояла духота и дышалось ничуть не легче, чем там, наверху, в гостиной и на веранде.

Жужа пошла рядом с Дежери. Ее мать, ревностно соблюдая приличия, тут же присоединилась к ним. Молодые люди, не говоря ни слова, постепенно отдалились, пока наконец не избавились от тяготившей их опеки. Они шли молча, однако сосредоточенность этой парочки создавала вокруг нее особую атмосферу интимности, так что всякий здесь должен был неминуемо почувствовать себя лишним.

Все более и более отставая, мать одиноко брела за ними. Ее преследовало чувство смутной тревоги и безотчетной тоски. Мерещилось, будто в вечерних сумерках девичья фигурка постепенно исчезает, растворяется и будто вовсе это не ее дочь, а кто-то чужой, и ей все время хотелось окликнуть Жужу, вернуть ее.

Жужа первой нарушила молчание:

— Отчего вы, Ласло, нынче такой пасмурный?

— Напротив, я давно уже так не смеялся.

— В таком случае вам, наверное, лучше вообще не смеяться?

— Как! Мне уж и смеяться грешно? — спросил он усмехнувшись.

— Особенно вот этак, как сейчас…

Дежери чувствовал себя неловко, и ему хотелось поскорей от этой неловкости избавиться.

— Может, нам следует подождать вашу матушку? Мы ее, бедняжку, оставили совсем одну… Это невежливо…

— Вы что, не хотите со мной разговаривать? — прервала его Жужа.

— Что могут подумать остальные? Да и прилично ли…

— Это я все устроила. Я предложила пойти в парк. Я захотела, чтоб мы остались вдвоем. И никого не спрашивала, ни отца, ни мать. Вот как задумала, так и сделала…

— Значит, вы умеете настоять на своем, — перебил ее Дежери. — И должны в таком случае сделать одно трудное, но благородное дело.

— Говорите.

— Убедите дядюшку Пали быть благоразумным и не предпринимать опрометчивого шага. Поверьте, если он не будет осмотрительным, то лишится своего состояния. Я не хочу пугать вас, но он может вконец разориться.

— Такое поручение только вам по плечу, Ласло. Только вы один справитесь с ним. Отец очень считается с вами, прислушивается к вашим советам.

Над молодыми людьми склонились поникшие, прибитые зноем ветви деревьев. На них не было, как обычно в эту пору, птиц, высиживающих своих птенцов. Деревья стояли сиротливо и одиноко. Казалось, и девушка тоже чувствовала себя одинокой в безмолвной тишине вечера.

— Да, это я так задумала, чтобы мы с вами спустились сюда в парк. Мне хотелось остаться с вами с глазу на глаз и поговорить по душам. Да будет вам это известно! — снова повторила она.

В ее голосе звучали нотки нетерпения. Жужа, воспитанная в строгих правилах, была вся во власти трепетного ожидания любви. Сколько бессонных ночей, терзаясь мучительными сомнениями, мысленно повторяла она робкие слова признания, чтобы однажды вечером под покровом тьмы раскрыть душу и решиться наконец высказать свои самые сокровенные мысли и чувства. И она выпалила их одним духом, а когда самое трудное осталось позади, вдруг запнулась от охватившего ее мучительного волнения и замолчала. В ее наивной смелости было что-то трогательное и беззащитное. И Дежери, всегда насмешливый и агрессивный, не смог отвергнуть ее. А может, и не хотел…

— Но ведь вы еще так юны, Жужа…

— Вы снова о том же? Почему вы все время говорите о моем возрасте, словно я только что вылупившийся желторотый птенец?

— Поймите меня! Я не считаю вас желторотым птенцом, но вы очень молоды, неопытны, и вам следовало бы не стоять здесь со мной, а бежать отсюда!

— Бежать? Почему?

— К чему лукавить? Я и сам давно жаждал этой встречи, но, каюсь, вы оказались храбрее меня! Я давно хотел высказать вам то, чего и сам страшился… У вас в доме я бываю много лет, так много, что и со счету сбился. Десять, должно быть… А может, и больше. Когда я впервые пришел в ваш дом, вы были совсем маленькой девочкой. Вы росли на моих глазах. Помнится, однажды зашел разговор о том, что вас собираются отправить в школу при монастыре. Мне стало очень грустно от мысли, что мы долго не увидимся… Признаюсь, я приложил все старания, чтобы отговорить от этого шага дядюшку Пали. Я убедил его, что в такое смутное время не следует отправлять из дому маленькую девочку, и посоветовал нанять вам гувернантку. Мне всегда было радостно видеть вас, и чем дальше, тем больше. Я стал нуждаться в общении с вами. Мне стало недоставать вас, а теперь особенно…

— Я не понимаю, о чем вы говорите… — прошептала взволнованная Жужа, и в голосе ее уже не было прежней самоуверенности.

— Оглянитесь, кто вас окружает? Пишта Жиди? Золи Борбей? Или этот засаленный сиволапый мужик Балла? Что они вам могут дать? И жизнь здесь ущербная, течет, точно песок между пальцами. Поверьте, здесь все идет прахом. Разве вы не видите этого?

Некоторое время Жужа молчала, казалось обдумывая слова Ласло. На самом деле ее одолевали совсем другие мысли и чувства, и она не могла отделаться от них.

— Знаете, Ласло, мне никто не говорил, но я догадалась, что Золи Борбей приехал нынче просить моей руки. Пишта потому так и хохотал, когда вас увидел…

— И что бы вы ему ответили? Ну, если бы он посватался?

— Вы еще спрашиваете… — Девушка укоризненно посмотрела на Ласло.

Они остановились, и в следующее мгновение Жужа припала к его груди. Кто из них первым протянул руки, сказать трудно. Наступающая ночь не подглядывала за ними, ни одна живая душа не видела их порыва, да и молодых людей мало беспокоило, есть ли невольный свидетель их горячего поцелуя, кроме застывших в немом молчании кустов и деревьев.

Они долго не могли оторвать слившиеся в страстном порыве губы, но когда, услышав приближающиеся голоса, отпрянули друг от друга, то ощутили какое-то странное, до боли острое чувство неудовлетворенности. И оба совершенно ясно почувствовали, что страстный порыв, неотвратимо бросивший их в объятия друг друга, еще не соединил сердца тесными узами, а лишь дал выход чувствам, переполнившим все их существо…

Когда компания вернулась с прогулки на веранду, Дежери залпом осушил один за другим два стакана вина, точно хотел погасить неуемный внутренний пыл, утолить ненасытную жажду. Его затуманенный взор любовно останавливался на прекрасном девичьем лице с тонкими чертами, на ее скромном закрытом платье с длинными, до запястья, рукавами, холеных белых руках, изящных туфельках, выглядывавших из-под юбки. Впервые за все время их знакомства Дежери осмелился любоваться Жужей как обворожительной женщиной.

— Садитесь в мою коляску, — предложил Дежери Балогу и его приятелю, когда поздней ночью гости наконец распростились с семейством Вардаи. — Я отвезу вас домой.

Экипаж, подобно чертовой колеснице, увлекаемой невидимыми призраками, с оглушительным шумом прогромыхал по улице спящего села. Звонкий цокот копыт гулко отдавался чуть ли не под самым небосводом. Залаяли потревоженные собаки. Сам Дежери сидел на козлах и правил лошадьми. Когда выехали за околицу, он вдруг предложил:

— Заедем ко мне на часок.

— Нам ведь утром рано на работу, — возразил Балог.

— Успеете.

— А когда спать?

— Зачем спать? Вы же сами говорили, что в последнее время по ночам не спите.

Дежери даже не оборачивался, а через плечо парировал все их доводы. Поддавшись на уговоры, Балог наконец согласился и, рассмеявшись, покорно махнул рукой. Лошади меж тем неслись бешеным галопом, и тут уж все равно никакие препирательства и отнекивания ни к чему не привели бы. Сана, задумавшись о чем-то своем, молча сидел рядом с ним, притворившись спящим. Экипаж мчался по дороге, поднимая клубы пыли, которую давно уже не прибивало ни дождем, ни ночной росой. В кромешной темноте запоздалые ездоки только потому не заметили, какие тучи пыли они подняли, что звезды над ними едва светились, а вскоре и вовсе исчезли с небосвода.

Родовое имение Дежери с барским домом стояло поодаль села, в степи, окруженное хуторами. По прибытии хозяин поднял весь дом и всех дворовых и велел накрывать ужин.

— Считайте это чем угодно, ну хотя бы легкой закуской после ужина, а если хотите — завтраком. Неважно. Только бы вам это доставило удовольствие.

Дежери налил гостям вина. Да и сам пил жадно и много. Балагурил, смеялся от души, по-детски заливисто и безмятежно. В его веселости не было ничего нарочитого, это была добродушная и умиротворенная радость, от свойственной ему ироничности не осталось и следа. Он был похож на дитя. С его лица не сходила широкая, блаженная улыбка. Это делало его необыкновенно красивым и обаятельным. Он оживленнее и громче, чем обычно, говорил, энергичнее жестикулировал. И то, что он изрядно выпил, со стороны было совсем незаметно. Разве что несколько необычно блестели его красивые глаза.

— Вот так я, как видите, и живу. Имение у меня небольшое. Всего тысяча пятьсот хольдов. Зато не имею долгов — ни единого форинта. Сдается, я единственный помещик в округе, не обремененный долгами. Я, конечно, мог бы приумножить свое состояние. Но к чему? Мне и этого вполне хватает. К тому же, у кого я мог бы купить землю? У такого же помещика, как и сам. А это мне не по душе. Возможно, это моя причуда и блажь, так как угодья все равно прибирают к рукам чужаки. И тем не менее не могу. Только свиньи способны пожирать свое собственное потомство.

Повернувшись к Сане, он заговорил с ним как человек, сделавший наконец серьезные выводы и преисполненный решимости сообщить их друзьям.

— Я хочу тебе сказать еще вот что. Я был приверженцем истин, казавшихся мне непреложными. Я служил этим истинам верой и правдой, отдаваясь всем сердцем. Тем не менее у меня нет недоброжелательства к тем людям, кто иначе понимает эти истины, чем я. Но то, к чему я пришел, во что теперь твердо верю, составляет смысл моей жизни. Я считаю, только так можно сохранить веру в свои идеалы. Вам, наверное, известно, когда в сорок восьмом приняли закон об отмене крепостного права, мой отец в отчаянии покончил с собой. Я же, несмотря на это, начал отстаивать то, против чего восстал мой отец. И я никогда еще не жалел об избранном мною пути. Вот только с той поры…

Он не успел закончить — боковая дверь в столовую открылась, и в нее заглянула пожилая полуодетая женщина. Переступив порог, она смутилась, на секунду остановилась в нерешительности и попятилась назад. Ее можно было принять за служанку или бедную родственницу. Вслед за ней дверь снова приоткрылась, и из-за плеча пожилой женщины выглянуло чье-то красивое лицо, но тут же испуганно скрылось за дверью.

— Что вы, нянюшка? — обратился к ней Дежери. — Случилось что-нибудь?

— Нет, барин. Только вот о вас все беспокоились… час ведь поздний. А вас все нет да нет. Дай, думаю…

— Ступайте к себе, нянюшка, и ложитесь-ка спать!

Когда дверь за ней закрылась, Дежери кивнул ей вслед:

— Няня моя, кормилица. Вскормила, вынянчила, вырастила. Свою родную мать я не помню. В пору моего младенчества няня была совсем молоденькой батрачкой. С тех пор и живет при мне. — После минутного колебания он добавил: — Та, вторая, — ее дочь…

Затем Дежери продолжал:

— Так вот, я не желаю возврата к прошлому, к прежним порядкам. Но все же доброе старое время было чем-то по-своему привлекательным. Был культ семьи. Семья была емким понятием. Я имею в виду не только нашу семью. Каждая дворянская усадьба объединяла вокруг себя множество людей в одно семейство с многочисленными чадами и домочадцами. Не перебивай: я догадываюсь, что ты хочешь сказать, — повернулся он к Беле Сане. — Но учти, что не всякий отец проявляет доброту к своим детям. Бывают и очень плохие отцы — самодуры. Что может быть приятнее такого бремени, как забота о своих детях! Вот где по-настоящему выявляются подлинные достоинства человека. Не причинять никому зла только в силу существующих юридических норм-запретов — это еще не заслуга. В человеке должна быть внутренняя доброта и порядочность как потребность.

— Все это хорошо, — вмешался в разговор Сана, — но ведь подобным образом живут избранные, пользующиеся всеми благами. А как же быть с судьбами многих тысяч людей, которые этих благ не имеют?

Дежери, похоже, не слушал, о чем говорил его собеседник, и, как бы очнувшись, неопределенно кивнул головой:

— Возможно, ты прав. Но только я смотрю на все это по-другому…

Выпили изрядно, и гостям очень хотелось домой. Скоро забрезжит рассвет, а путь к дамбе не близкий. Балог и Бела Сана попеременно вскакивали из-за стола, порываясь распрощаться с хозяином, но тот всякий раз их усаживал.

— И слышать не хочу! Бросьте шутить! До утра еще ой как далеко! Я вас сам доставлю!

Казалось, все, о чем говорил Дежери до сих пор, было рассчитано только на то, чтобы проторить дорогу к чему-то самому важному, чего он пока не сказал. Немало неприятных минут доставило гостям это томительное ожидание. Они очутились в положении цыган-музыкантов, которых притащил к себе в барские хоромы подгулявший кутила, и беднягам приходится выжидать момент, когда барин развеселится вовсю, а уж тогда знай исполняй все его прихоти.

— Ну, Ласло, дольше оставаться мы уже не можем! — сказал Балог раздраженно, едва сдерживаясь. — В крайнем случае я и пешком доберусь.

— Ладно, так и быть! Выпьем на посошок!

Голос Дежери вдруг стал жалостливым, как у ребенка, который боится, что его оставят дома одного.

— Неуютно у меня, неустроенно. Всегда так бывает, когда в доме нет хозяйки. Я закоренелый старый холостяк, бобыль бобылем, а все никак… Сколько тебе лет? — вдруг спросил он Балога.

— Тридцать.

— А мне уже тридцать пять стукнуло. До сих пор я и думать не решался о женитьбе. Живешь в одиночестве, и все тебе вокруг кажется унылым, невыносимо безотрадным. Даже летом и то в озноб бросает. И все же никак не мог я на женитьбу отважиться. Опасался чего-то. Понимаете ли, моя усадьба с уединенным домом — своеобразный островок, моя неприступная твердыня. Я ее надежно укрепил. И вдруг все может рухнуть. Как бы и на меня всеобщая разруха не навлекла беды, не привела к разорению. Я тревожусь не за свое родовое имение. Другое меня тревожит. Трудно это объяснить, но… подобное же смятение охватило меня, когда в сорок девятом мы узнали, что потерпели поражение и пришлось спасаться бегством. А я был тогда совсем юнец. С того времени немало лет прошло, а все кажется, будто скитаюсь я по белу свету как неприкаянный… А имеет ли право неприкаянная душа заставлять еще кого-то делить с собой незавидную участь? Разве я не прав?

Говорил он сумбурно, прерывисто, и обращенный к гостям вопрос прозвучал так, словно Дежери ждал заверений, которые утешили бы и успокоили его, и ждал не только от своих друзей, но и от этой глухой ночи, а может, от всего света… И в то же время его вопрошающий взгляд как бы молил: не говорите лучше ничего…

Бела Сана выждал с минуту, вместе со всеми прислушиваясь к ночной тишине, затем с решительным видом встал. За ним встал Балог. Дежери их больше не удерживал. Когда они вышли во двор, пепельные предутренние сумерки уже возвещали о приближении рассвета. Возле крыльца стоял запряженный экипаж. Дежери вскочил на козлы, и они тронулись в путь. На соседнем хуторе запели петухи. Пронзительный петушиный крик резанул по кромке неба: на ней четко обозначилась розовая полоска. Стали просыпаться люди, раздался стук в чье-то окно. Должно быть, надсмотрщик будил батраков.

Хотя первые лучи солнца еще не выглянули из-за восточного края небосвода, заметно посветлело, будто каждая кочка, каждый бугорок, полузасохшее дерево, колодезный журавль, омет соломы служили скрытым источником света и, сбрасывая с себя темный покров, излучали поглощенные за день лучи. Один за другим возникали из темноты предметы, точно островки, всплывающие со дна моря после землетрясения. Утренний воздух был сухим, безросным, предвещая безветренный жаркий день.

Слипающимся от бессонной ночи и выпитого вина глазам сидевших в экипаже людей предстала унылая, безотрадная картина бесплодного, оголенного края, окутанного предрассветной дымкой. Мелькали выжженные солнцем пастбища, низины с белесыми пятнами солончаков, голые, бесплодные пашни и иссушенные кукурузные поля. На пастбищах пестрели сбившиеся в кучу на ночлег стада и табуны. Какая-то беспросветная, опустошающая душу тоска наложила печать на все окрест. И хотя было тепло, сидевшие в экипаже поеживались, словно озябли. С чего бы это?

И только Дежери восседал на козлах с бодрым видом, точно в его сияющих глазах пустынная, вымершая местность, обрызганная занимавшейся зарей, выглядела краем изобилия…

Когда они подъехали к берегу Тисы, на дамбе еще стоял ночной дозор — землекоп в меховой шапке, в сермяжных штанах, наблюдавший за большаком, ведущим в село. Балог и Бела Сана, попрощавшись с Дежери, поднялись на насыпь. Они долго всматривались вдаль, где в сизом предрассветном мареве обозначались очертания села. Приятели смотрели вслед умчавшемуся экипажу, постепенно исчезавшему в клубах дорожной пыли, как корабль в туманной морской дали. Пока Дежери не скрылся из виду, они словно зачарованные провожали взглядом человека, молодцевато восседавшего на козлах, осанка и поза которого дышали благородством. И чем дальше он удалялся, тем более вырастал в их глазах, возносясь чуть ли не до самого сизого неба.

Неожиданно из облака пыли вынырнул одинокий всадник. Он трусил мелкой рысцой по большаку, там, где дорога круто поворачивает к дамбе. Всадник посторонился, уступая дорогу экипажу… То был крестьянин в меховой шапке и сермяге, а под ним коренастая лошадь. Она тихонько трусила, будто увязала в дорожной пыли. За всадником, на востоке, уже занялся рассвет, брызнули первые рассеянные лучи восходящего солнца. Это был Баги. Он, должно быть, ехал в Сегед…

Внизу, по другую сторону насыпи, лагерь землекопов еще спал. Балог и Бела Сана молча спустились к бараку. Уже раздеваясь, Сана вдруг спросил:

— Ты влюблен в эту девушку, не так ли?

Лицо ошарашенного Балога побагровело, он изумленно уставился на приятеля.

— Откуда ты взял?

Сана, будто не расслышав вопроса, продолжал:

— И небось меня потащил туда не без задней мысли. Ждешь, что я выскажу о ней свое мнение?

— Какая ерунда…

— Ну что ж, пусть будет так. Но ведь девица-то по уши влюблена в Дежери. Только не в этом дело. Ты не обижайся, однако меня больше беспокоит, что ты не сумел поставить себя в этом доме. Тебе не мешало бы поучиться у Баги. Он-то знает, где его место — в людской. Даже если господа соизволяют пригласить за свой стол, он не сядет…

Разговор на этом закончился, они легли спать.

Балог не в состоянии был осмыслить до конца сказанное Саной. Лишь одна-единственная фраза не выходила у него из головы: «Но ведь девица-то по уши влюблена в Дежери…» Эта фраза неотступно сверлила мозг. Было ли это для него открытием? Нет. Сана лишь окончательно подтвердил его собственные догадки.

Там, за стеной барака, просыпался лагерь землекопов. Доносился скрип тачек, позвякивание и глухой стук заступов. Хмельной шум в голове Балога смешался с разноголосыми звуками просыпающегося дня. Сквозь сомкнутые веки Балог мысленно увидел предрассветное утро и дорогу, по которой мчался вдаль экипаж, а навстречу ему неторопливой трусцой ехал Баги. Он держал путь на Сегед…

10

Не прошло и двух недель, как сюда, на Харангошскую пустошь, начали перегонять скот, но и здесь поля стояли лысые, выгоревшие. Скот лизал голую землю. Под копытами грузных животных остатки засохшей травы превращались в пыль. Животные тыкались влажными мордами в потрескавшуюся землю, пытаясь ухватить эту жалкую труху. Фыркнет животное — и подымется пыль. Истекая слюной, всюду бродила голодная скотина. Быки, коровы, волы до того отощали, что, казалось, слышишь, как у них кости гремят, а шерсть стояла торчком, как у ощетинившейся кошки. Поистине все было как в старинной пастушьей песне:

Пересох весь пруд до самой тины,

Негде напоить теперь скотину.

Ниспошли нам дождичек, о боже,

Без воды скотинушке негоже.

Но, пожалуй, дождичка здесь мало,

Чтоб скотина наша тучной стала,

Ливень должен лить как из ведра

Целый день, а лучше, если два!

Одно вызывало удивление: как это в низине посреди пустоши могло сохраниться маленькое болотце? Когда-то тут было небольшое озеро, поросшее осокой-ситником и камышом. Но нынешняя засуха словно сжала его железным обручем, оставив вместо озера лишь маленькое болотце, не больше гумна, на котором молотят хлеб. И все-таки здесь, посреди иссушенной, выжженной солнцем степи, была живительная влага, хотя и позеленевшая, затянутая водяным мхом, каким обычно в благоприятные годы зарастают заливные луга. Из глубоких колодцев, к которым водили стада на водопой, воду уже зачерпывали с трудом, но в этой низине засуха оказалась бессильной иссушить ее до конца. А всего лишь в каких-нибудь двух-трех шагах от болотистого берега высохший донный ил затвердел как камень и сплошь покрылся коркой соли. В солончаке зияли такие глубокие трещины, что скотина могла ноги переломать. Так бы оно наверняка и случилось, подпусти пастухи стада к берегу озера. Но они держались от него на почтительном расстоянии, обходили стороной. Никто не отваживался забредать в тростниковые заросли. Именно здесь, посреди заболоченного озера, притаился легендарный колодец с колоколом…

Старинные предания и легенды, передаваемые из поколения в поколение, эти туманные тени прошлого, вдруг окрасились в яркие цвета. Расплывчатые образы вновь четко, как в зеркале, отразились в воображении пастухов.

Значит, правда, что здесь есть колодец, а на дне его упрятан безмолвный колокол, хранящий в своем пузатом чреве несметные сокровища. И потому не высыхает в омуте вода, что там лежит клад, заколдованный могущественным чародеем. Ведь иначе ничем это и не объяснишь. С тех пор как в эти степи перегнали стадо, жара стала еще нестерпимее, и тем не менее уровень воды в болотце нисколечко не понизился. Видать, колдовские чары сильнее засухи…

Давным-давно, в незапамятные времена, даже и невозможно сказать, сколько столетий тому назад, была здесь совсем другая деревня. Помещик, которому принадлежала она и все земли в округе, был сказочно богат. В подземелье его замка стояли огромные корзины, до краев наполненные золотом и разными драгоценностями, как у иного хозяина пшеном. Это был жадный до денег и очень жестокий человек. Поэтому-то и заграбастал он такую уйму золота. Его крепостные несли в замок последние крохи, только бы не навлечь на себя его гнев. Помещик мог за малейшее непослушание изгнать их из деревни, с обжитых мест, и пустить по миру. Мало кто знал, что этот хапуга сколотил разбойничью шайку и выходил по ночам на большую дорогу. А если случалось гуртовщикам гнать гурты откормленного скота на убой, то он и скот их забирал себе, и добро.

Однако во время турецкого нашествия и ему пришлось туго. Турки нагрянули так внезапно, что он, спасаясь, не успел прихватить все свое золото. Как ни старался потуже набить карманы, ему удалось забрать лишь ничтожную долю своих несметных богатств.

Тогда велел он снять с колокольни огромный колокол и замуровать в него все свои сокровища. Затем приказал опустить колокол в колодец и заколдовал, чтобы никто не мог его достать. Сам же скрылся и никогда больше не появлялся в здешних местах. Сгинул бесследно, и никому ничего не известно о его судьбе. Говорили только, что орды турецких янычар подожгли замок и спалили все окрестные деревни. Они сгорели дотла. И когда крестьяне после долгих скитаний вернулись в родные края, увидели они на месте деревни пепелище, а на месте замка — заболоченное озеро. Вот тогда-то и стало строиться поодаль нынешнее село… Наверняка и вода забила фонтаном из-под земли по колдовству — чтоб залить все вокруг и чтоб никто никогда не смог найти этот колодец. Люди говорили, что и по сей день колокол лежит на дне колодца и что иногда в летние ночи раздается его звон. Кто этот звон услышит, тотчас падает замертво…

Пастухи множество раз слышали эту старинную легенду, кто только не рассказывал ее, коротая долгие зимние вечера. И всякий раз она вызывала страх. Вот и теперь, когда дед Ференц вновь поведал пастухам старинное предание, душа у них ушла в пятки. Днем еще ничего, даже хватало храбрости швырять в озеро комья земли, норовя угодить в самую его середину. А вот по ночам те, кому выпадало караулить стадо, с каким-то внутренним трепетом прислушивались к пугающей ночной тишине, опасливо озираясь и поглядывая в сторону болота, — не дай бог услышать на свою погибель таинственный колокольный звон!..

— Неужто так никто и не рискнул его поискать? — спросил однажды Пишта старика, причем как раз в такую минуту, когда ни у кого и в мыслях колокола не было.

— Чего поискать? — не поняв, о чем речь, спросил старик.

— Да клад.

— Ну, а кабы рискнул, так что?

Старик только всего и сказал, что эти скупые слова, но зато произнес их так выразительно, что яснее и не надо. А вечером, перед тем как лечь спать, спросил Пишту в упор:

— А ты бы рискнул?

— Я-то? А мне зачем?

— А другому зачем?

— Кто ж его знает…

— Потому никто не ищет, что клад заколдованный и к тому же глубоко упрятан, не достать. Но ежели бы объявился какой отпрыск того самого барина и стал бы клад искать, на него бы чары не подействовали. И сокровища достались бы ему вроде как по праву, по наследству, что ли…

— А может, как раз мне они и должны достаться!

— Ишь какой прыткий! Не рановато ли буйволенку бодаться? — рассмеялся старик. — Уж не тебе ли тот барин доводится прапрадедом?

— Вы сами сказывали, что этот изверг выколачивал свои несметные богатства из крепостных. А коли так, значит, с моего прапрадеда брали денежки незаконно…

— Ну, тебе, как я погляжу, стряпчим быть, — пряча улыбку под серыми усами, сказал старик, — а не коровий навоз топтать вроде нас, грешных. Уж ты бы сумел затеять тяжбу и вытребовать эту пустошь. Но коли уж стряпчий из тебя не получился, пойди присмотри чуток за скотиной. Что-то опять буянит.

Стадо и в самом деле вело себя беспокойно. Животные сбились в кучу и, вместо того чтобы улечься, бодались и топтались на месте.

— Пора бы стадо разогнать по домам, — высказал свое мнение Пишта. — Пасти тут скот нет никакого прока.

— Разве ты старший пастух? Или мирской старшина?

— Он, пожалуй, не прочь бы старшиной заделаться, — съехидничал кто-то из Пиштиных дружков-подпасков.

— На худой конец — зятьком старшины, — подхватил другой.

— Этого небось пуще всего хочется…

— Будет вам языки чесать! — огрызнулся Пишта и побрел к стойбищу.

Вечер выдался тихий, непроглядная тьма, поглотившая степь, казалась бездонным колодцем. Брось в него увесистый камень, и всплеска не услышишь. Небо без обычной для летних ночей тусклой мглы, и звезды не мигают, как глазки плачущего ребенка, а сверкают, искрятся, как кремень, когда из него высекают огонь. Пишта смотрел на бесконечно далекие звезды, и у него слегка кружилась голова, ему казалось, что некая богатырская сила поднимает его вверх, нет, не поднимает, а, скорее, тянет, уносит, как невесомую пушинку, в безбрежную небесную бездну, освободив от тяжких земных забот. Иному пастуху, может, и в тягость ночные бодрствования, но только не Пиште. Он любил в такие ночи стеречь стадо. Возле загона затухал костер, все укладывались спать, а он, Пишта, оставался наедине с самим собой, посреди неоглядной степи. В такие ночи степь выглядела по-особенному, совсем не так, как днем. Взору открывалась не выжженная солнцем солончаковая пустыня, по которой, изнывая от зноя и жажды, устало бредут люди и животные, а таинственное царство тьмы, населенное призрачными видениями, рождающее у человека чувство какой-то особенной уединенности и желание примириться со всем окружающим.

Пишта нигде не бывал, кроме своей родной деревни, сызмальства жил в этих местах, врастая в здешнюю землю, как сорная трава или тощая полевица на солончаковом поле, ничем не выделяясь среди остальных сельчан. Правда, иногда ему казалось, что он не такой, как другие, однако солнце палило его так же нещадно, как и всех, дождь хлестал с такой же неумолимостью, и в осенней грязи он утопал так же. Утехи и радости перепадали ему не чаще, чем другим. Но когда ему случалось остаться вот так, наедине с ночью, то сколько бы он ни смотрел под ноги, он не различал ни комьев спекшейся земли, ни выгоревшей травы, ни следов от воловьих копыт. А когда ему хотелось на что-нибудь поглядеть, он поднимал глаза и всматривался в необъятное, усеянное мириадами сверкающих звезд небо, в этот неведомый, манящий мир. В такие минуты Пиштой овладевало чувство томительного ожидания. На ум приходили какие-то незнакомые слова, которые он никогда не употреблял и даже не слышал, а если бы попытался произнести, то, наверное, язык сломал бы. И тем не менее слова эти будоражили ему душу, клокотали где-то в глубине, заставляя его трепетать, как трепещет на ветру лента…

Пишта медленно, круг за кругом обходил стадо. На стойбище возилась неугомонная скотина. Слышалось злобное фырканье, сопение, стук сцепившихся в схватке рогов. Все эти звуки, рождаемые в ночи, доходя до Пиштиного слуха, совершенно преображались в его сознании. Ему они казались отголосками бесконечно далекого неведомого мира.

Со стороны болота доносилось кваканье лягушек. Ему то и дело вторило уханье одинокой выпи, ее громкий хриплый крик, напоминающий рев крупного зверя. Весь мир был наполнен звуками, и не так уж важно, откуда они исходили, — каждый из них по-своему утверждал смысл бытия.

Неожиданно Пиште пришла в голову мысль: а что, если среди разноголосого ночного шума вдруг зловеще ударит колокол, упрятанный в глубине колодца? Неужто, услышав его звон, он, Пишта, тут же замертво упадет? Нет, он не мог поверить в это. И не потому, что не верил легенде; он давно принял ее на веру, как и всякий живущий здесь степняк, чья жизнь, как и жизнь предшествующих поколений, прочно срослась с этой землей и с окружающей природой, с ее загадочными, непостижимыми законами вечного движения и обновления, с ее легендами и преданиями, которые стали неотделимы от него самого, от его бытия. Но тем не менее Пиште казалось, что ему не угрожает опасность, что колдовские чары против него бессильны…

Он прямо-таки жаждал, чтобы колокол зазвонил. И всякий раз, когда ухала выпь, Пиште на какое-то мгновение чудилось, будто это бухает заколдованный колокол. «Ну и осипла же ты, кума, от крика», — говорил он мысленно птице, посмеиваясь. Но когда немного погодя выпь снова ухнула, по всему Пиштиному телу пробежала дрожь неизъяснимого волнения.

Пишта остановился и зажмурил глаза. Всем существом своим он чувствовал: раздайся сейчас колокольный звон — он смело двинулся бы вперед. Он шел бы и шел, не оглядываясь, продираясь сквозь заросли камыша и колючей осоки, и вышел бы наконец к озеру, но его не затянуло бы в омут, наоборот, бездна разверзлась бы, вода отступила бы перед ним, и сухая, ровная тропинка привела бы его к волшебному колодцу… Тут колокол, не переставая названивать, поднялся бы из бездны. Вместе со звоном он исторгал бы из своего чрева золото. Это очень здорово, что Пишта надел бурку, ведь в ее карманы можно столько звонкой монеты насыпать! Остальное золото придется упрятать в тайник, до той поры, пока он не истратит взятое.

Что бы он предпринял, если бы ему и впрямь достались несметные сокровища? Что-нибудь эдакое, от чего спесивый старшина Хедеши рот бы раскрыл. Не пришлось бы больше Пиште перед ним унижаться и сносить всякие обиды и наговоры. Никто бы не осмелился называть его паршивцем или голодранцем… Вскочил бы он на своего скакуна и помчался бы в село, прямо к дому Хедеши. Не спешиваясь у ворот, верхом въехал бы во двор и, осадив коня у самого крыльца, крикнул бы громко:

— Эй, дядюшка Антал! Я приехал за Маришкой!..

А ежели бы тот заартачился, он швырнул бы ему под ноги пригоршню золота, а если бы и это не помогло, бросил бы еще горсть и слез бы с лошади лишь тогда, когда вышла бы на крыльцо сама Маришка. И, взявшись за руки, они отправились бы с ней в далекие края… Но прежде чем навсегда уйти из этих мест, он купил бы отцу с братьями столько земли, сколько нет ни у кого в их деревне…

Вчера дома это дело представлялось ему несколько иначе. Старший пастух снова отрядил его к мирскому старшине и велел передать, что корма на выгоне иссякли и стадо пора перегонять на другое пастбище. Но старшина Хедеши даже во двор его не позвал и глядел исподлобья, словно он его родного отца зарезал. А уж разговаривал так презрительно, так надменно, будто с цыганом бродячим.

Затаив обиду, Пишта тогда же решил про себя, что настанет час и он собьет со старшины спесь, за все расквитается. Но к вечеру горячность его прошла. Он попросил Розку Шебёк сходить на усадьбу к Хедеши, передать Маришке, чтобы, как стемнеет, пришла на гумно, он будет ждать ее за скирдами. И хотя Пишта впервые посылал Маришке весточку, он был уверен, что девушка непременно придет на свидание. Пишта не обманулся. Маришка и в самом деле прибежала, вот только жаль — ненадолго. Едва обменялась с ним несколькими словами и домой убежала. Прощаясь, они поцеловались. Впервые…

Пишта все еще стоял на прежнем месте. Глаза его были закрыты. Он вспоминал вчерашнее свидание с любимой, и все, что было у него на уме, отодвинулось куда-то далеко-далеко: и колодец с колоколом, и золото, и сокровища. Все улетучилось! Он снова очутился на гумне, среди пахучих стогов сена, и тело его охватила горячая волна любовного томления…

Когда он открыл глаза, то увидел, как падает далекая звезда, прочертив на небосводе огненную линию. Словно какой-то исполинского роста озорник провел по безбрежной тверди небесной тлеющей хворостиной.

«Не иначе чья-то звезда закатилась», — подумал он и, как учила мать, когда он был еще совсем маленьким, суеверно перекрестился.

Вокруг него жила, размеренно дышала ночь, а от земли, точно от больного лихорадкой, исходило горячее дыхание, и Пиште казалось, будто стоит он босиком в теплой, как парное молоко, воде. Мало-помалу его, убаюканного таинственными шорохами, доносившимися уже из совсем другого мира, стало клонить ко сну.

На следующее утро к пастухам приехал Хедеши, а с ним несколько исправных хозяев. Они прикатили рано, и жара еще не успела их разморить, осмотрели пастбище, обошли его вокруг, остановились и задумались, почесывая в затылке. Затем позвали старшего пастуха и вместе с ним еще раз обошли пустошь и отдаленные участки выгона. И порешили нынче же распустить стадо, потому что, сколько на землю ни гляди, сколько ни суди, ни ряди, трава все равно не вырастет.

Пастухи стали собираться домой. Подпаски погрузили на двуколку бурки, кожухи, чугунок с таганком и весь прочий скарб. Ведь с их уходом из этих мест степь до следующей весны станет проходным двором, проезжей дорогой для всякого, кому не лень. Да и не известно, что будет весной.

Обычно осеннее возвращение домой сопровождается веселой суетой, все время раздается хлопанье пастушьего бича, щелканье кнута, степь оглашается неистовым гиканьем гуртовщиков. В такие дни мирской старшина, чтобы поднять настроение пастухов, присылает палинки. По всей степи, вплоть до самых отдаленных селений, крестьяне знают: это гонят домой стадо гуртовщики из Ченгеле, а вот теперь идут чейтейские, а за ними двинутся пастухи из Черного кургана. Жители окрестных деревень умеют распознавать стада по хлопанью бича, которое доносит к ним пронзительный осенний ветер, подобно тому как в африканских джунглях негры распознают звуки тамтама. Однако на этот раз сборы проходили без обычного оживления, в тягостной, унылой тишине.

Гуртовщики молча, не перекинувшись друг с другом ни единым словом, вскочили на коней, окружили животных и, сбив их в гурт, погнали в сторону села. Они не хлопали бичами в воздухе, не подгоняли животных гиканьем, а только стегали их. От жгучих ударов на запыленной косматой шерсти сбившихся в кучу коров оставались длинные полосы.

Скотина, еще не чувствуя осенней погоды, нехотя двинулась к дому, к своим хлевам. Животные толкались, напирали на идущих впереди, лезли друг на друга. А то вдруг растерянно замирали и, упершись передними ногами, останавливались как вкопанные, упрямо сбычившись. То и дело какая-нибудь из них принималась остервенело бодаться. Неуклюжим телятам почему-то именно теперь приспичивало сунуться к матерям. Жадно припав к тощему, пустому вымени, несмышленыши теребили и терзали искусанные соски. Напористо тыкались неугомонными мордочками в отощавшее, впалое коровье брюхо. Коровы стояли неподвижно, растопырив ноги и немного подавшись назад. Они терпеливо переносили эти пытки. А когда совсем уж становилось невмоготу от боли, они жалостно мычали, делали несколько шагов вперед, но тут же с материнской покорностью снова подпускали к вымени своих маленьких мучителей.

Один теленок оказался зажатым сбившимися в круг бодливыми коровами и тоненько и жалобно мычал. Его мать, которая различила бы его мычанье среди сотни других, яростно мотнув рогастой головой, пыталась пробиться к своему детенышу. Началась невообразимая свалка. Животные бросались друг на друга, вовлекая в драку остальных, подобно тому как от брошенного в пруд камня расходятся по воде все новые и новые круги. Они бодались в слепой ярости, но никто из них так и не смог пробиться вперед. Вдруг где-то в самой гуще стада взревела корова — у нее был распорот бок. Обычно мирные, медлительные животные вдруг рассвирепели от этого дикого рева и запаха свежей крови. Все стадо в мгновение ока сбилось в кучу, являя собой сплошной клубок напирающих друг на друга рассвирепевших животных. В отчаянной схватке они острыми рогами наносили друг другу удары. Копыта взбивали тучи пыли, слышался грохот схлестнувшихся в единоборстве рогов, топот копыт, фырканье, хрипы, мычанье и рев.

— Болваны, раззявы! — заорал старший пастух на конных подпасков. — Что вы стоите как истуканы? Черт бы вас побрал, бездельники вы этакие! За каждую задранную животину взыщу! Хватай быка за рога! Разгоняй стадо! Не то все до одного пропадут, треклятые!

Теперь-то уж действительно было самое время взяться за дело и разогнать разъяренных животных, пока они не растоптали и не покалечили друг друга. Хочешь не хочешь, приходится нещадно хлестать их так, что шкура лопается, и кричать при этом до хрипоты. Лошадь, храпя, встает на дыбы. Она кусает быка и тут же с фырканьем и ржаньем подается назад. На дрожащих черных губах у нее клочья шерсти. Овчарки, злобно скаля клыки, набрасываются на животных, норовя схватить за ноги, а если животное боднет или лягнет собаку, та с воем или жалобным визгом шарахается в сторону, чтобы в следующее мгновение снова броситься на жертву, с еще большей яростью. Нередко случается, что в пылу схватки обозленные собаки грызутся и друг с другом. И человек, побуждаемый отнюдь не приказанием, а каким-то инстинктом, бросается в самую гущу растравленного, ожесточенного грызней стада. Кто может заставить его выполнять приказание, если в руках у него всего лишь плеть и сидит он на встревоженном, трепещущем от страха коне, а вокруг в грозной схватке сшибаются коровьи рога и, того гляди, животные навалятся и сомнут коня вместе с седоком.

А старший пастух! Он без коня, босой, с дубинкой в руке пробивается в середину гурта. Уму непостижимо, откуда берется такая отвага? Ведь в любую минуту его могут поднять на рога и распороть, он даже и вскрикнуть не успеет. Но, пренебрегая опасностью, он смело пробирается вперед. Ему сейчас предстоит необыкновенно трудное дело. Хотя это и сущий пустяк в сравнении с тем, что ему приходилось совершать раньше, в молодости.

Он вспомнил случай, когда стадо коров застряло в камышах, на маленьком, одиноком островке, из-за внезапно наступившей весенней оттепели и безвременного половодья. Пришлось пойти на отчаянный шаг — гнать скотину по хрупкому льду, который трескался и проламывался. Не сделай он этого, не миновать еще большей беды: застряло бы стадо там до следующей зимы. Страшно вспомнить, что было. Боязливая скотина опасливо поглядывала на лед и никак не хотела ступать на него. От смертельного ужаса она все сокрушала и подминала под себя, вот как и сейчас, если не хуже. Лед проломился, и половина гурта оказалась в воде. Надо было, сломив упрямство животных, помочь им выбираться из ледяной воды на твердую землю, а ведь уже совсем стемнело. Если бы пастухи не догадались зажечь сухие камышовые кочки, вряд ли бы они выбрались из этого ада.

Да, немало потребовалось ловкости и умения обращаться с животными в таких условиях, когда даже спасение собственной жизни требовало неимоверных усилий.

Теперешние невзгоды и тогдашние — небо и земля! Не более как счастливый случай показать, что такое настоящий пастух, вернее, каким он был когда-то… В руке у него дубинка, но это отнюдь не значит, что она служит только для удара. Тут дело тонкое, важно умело подстегнуть скотину, чтобы вреда ей не причинить и дать почувствовать свою власть над ней. Заставить подчиниться непреклонной воле гуртовщика. Несколько точно рассчитанных ударов направо, налево, и в невообразимой неразберихе и адской толчее мало-помалу перед пастухом образуется свободный проход, точно скошенный ряд на пшеничном поле…

Ловко, с непостижимой сноровкой орудовал пастушьим посохом старик. И увечий скоту не наносил, и утихомиривая его. Надо же показать молодым подпаскам и всей этой уходящей в прошлое, утрачивающей свою былую славу венгерской степи да и всему свету, в котором все пошло вверх тормашками, на что способен настоящий гуртовщик. Как знать, приведется ли им когда такое увидеть…

Пишта был, пожалуй, единственным очевидцем, который всем нутром своим угадывал скрытый смысл удивительного единоборства. Он не сумел бы выразить словами впечатление от этого необыкновенного зрелища, но смутно сознавал, что видит нечто необычайное. Было горьким это прощанье старика со степью, куда более горьким, чем обычное расставание с нею в осеннее ненастье, когда нависают густые туманы, моросит дождь, а пастухи по колено увязают в грязи…

Пылало зноем безоблачное небо, вздымались тучи пыли. Выкрики пастухов и дикий рев скота далеко вокруг оглашали степь. На сердце Пишты свинцовой тяжестью легла неизъяснимая тоска и тревога, как густой ноябрьский туман на степные низины. В руке у парня неподвижно застыл пастуший бич. Конь его замер. Пишта наблюдал за старым Ференцем. В иное время он бы просто залюбовался молодецкой удалью старика, но сейчас он с замиранием сердца следил за каждым его движением. Желая предостеречь старика, он хотел было крикнуть, чтобы тот отказался от своей слишком рискованной затеи, но передумал и безнадежно махнул рукой. Кто-то из пастухов, забористо выругавшись, накинулся на него: какого, дескать, черта пялишься, разинув рот, этак, мол, недолго и все дело погубить. Но, увы, Пиште недоставало сил пришпорить коня или хотя бы стегануть бичом в воздухе.

Пишта пришел в себя, услышав предсмертный вопль старика. Он вместе с другими бросился к гурту. Как же это ты просчитался, старик? Неужто сделал какую-то промашку? Но какую? О ней ты расскажешь теперь на том свете небесному старосте…

Пастухам удалось разогнать скот. Старик лежал на земле. Изо рта его струилась кровь, он еще был жив.

— Разнимите их… ты, Пишта… — сказал он едва слышным шепотом и силился произнести еще что-то, но не смог, хлынула из горла кровь. Старика уложили на двуколку, и кто-то из парней, не мешкая, повез его в село. Ноги Ференца в широких штанинах свисали с короткой двуколки и словно махали пастухам на прощание.

Стадо внезапно притихло, будто затеяло всю эту возню лишь для того, чтобы загубить старика. Еще один стремительный пастуший налет на сбившихся в кучу животных, и они разбежались. Многие были в крови. Кроме коровы с распоротым боком, на месте ожесточенных схваток остались лежать две затоптанные телки. Ну что ж, придется вернуть хозяевам одни только шкуры. Уже не надо было погонять скотину, но пастухи били ее нещадно, с остервенением и, сдерживая рыдания, бранились на чем свет стоит.

Был полдень, когда гуртовщики пригнали стадо в село. Сейчас им предстояло тоже нелегкое дело: развести по улицам, а затем по дворам свыкшихся со стадом животных. Все крестьяне, от мала до велика, толпились возле ворот. Пишта так устроил, чтоб скотина Хедеши попала домой в последнюю очередь. Он помог загнать ее во двор и с превеликим удовольствием загнал бы и в хлев, ему так хотелось хоть бы мельком взглянуть на Маришку, а ее все нет да нет. Но мирской старшина заорал:

— Хватит, Пишта! Сами управимся! Чай, сами себе хозяева…

Тон его вначале показался Пиште вроде более приветливым, чем всегда. Но как только до него дошел смысл последних слов старшины, он вздрогнул, будто от удара плетью: вот, стало быть, в чем дело — они хозяева, а ты здесь никогда хозяином не будешь…

Пишта направлялся к воротам, когда Хедеши крикнул ему вдогонку:

— А бедняга Ференц совсем плох… Как это вы не уберегли его? Ежели ему не полегчает, разочтусь вместо него с тобой. Ты как-никак старшим был среди подпасков. Время приспеет, пошлю за тобой…

Ведя коня под уздцы, Пишта неторопливо шел домой. Вокруг него село гудело, как растревоженный пчелиный улей. Пиште казалось, будто шумит у него в голове и не село, а вся вселенная. Столько событий за нынешний день, и так непривычно чувствовать себя дома не на короткой побывке, а надолго. Бедный старик Ференц… Надо бы его навестить, как он там? Из задумчивости вывела его проходившая мимо босоногая девушка. Она озорно рассмеялась и игриво посмотрела на парня.

— А, Розка! Погоди! — окликнул Пишта девушку.

— Ну, чего тебе? — обернулась она так порывисто, что широкая холщовая юбка облепила ее стройные ноги, а две длинные косы взлетели словно крылья.

— Скажи Маришке, вечером буду ее ждать… А где, она знает…

— А что мне в награду? — улыбнулась Розка.

— Тебе… можешь получить поцелуй. — Пишта засмеялся.

— Нет, поцелуи свои оставь Маришке.

— Так передашь или нет?

— Там видно будет, спрошу совета у своего мизинчика. — И, круто повернувшись, уже на Ходу бросила через плечо: — С Маришкой передам тебе, что сказал мне мой мизинчик…

По лицу Пишты пробежала добродушная и вместе с тем лукавая улыбка. Он долго провожал взглядом удаляющуюся девушку, любуясь ее косами, гибкой талией, стройными загорелыми ногами. Но взору Пишты представлялась не Розка, а другая. От нахлынувших чувств сердце его забилось сильнее. Он так глубоко вздохнул, что едва не задохнулся.

Несчастье, постигшее старого Ференца, привело в крайне возбужденное состояние Пиштиного дедушку. Он необычайно оживился, словно услышал долгожданную весть, вылез из закутка и даже оставил свое вечное брюзжание. Старик попросил Пишту подробно рассказать, при каких обстоятельствах произошло несчастье. Затем, выйдя на середину сеней и зажав в дрожащей руке суковатую палку, он стал прыгать то вправо, то влево, показывая, каким манером следовало его старому другу Ференцу управляться с осатаневшим стадом. Дед так размахивал палкой, что вполне мог сбить со стены посудную полку. Давно уже не видели его таким прытким.

— Я ведь ему не раз втолковывал… — повторял он. В каждом слове старика чувствовалось злорадство, ибо бывший товарищ изменил-де древним традициям своего ремесла и, когда прежняя, «настоящая работа» канула в прошлое, отрекся от связывавшего их когда-то кровного дела. — Я ведь не раз говаривал ему: не так делаешь…

Насчет того, как не следовало делать, старик ничего вразумительного не сказал. Снова и снова прыгая по сеням и размахивая палкой, он пространно рассказывал о давних временах, когда бывалым пастухам доводилось попадать в сложные переделки. Вероятно, так предаются воспоминаниям о былых сражениях престарелые полководцы. Он еще долго бы говорил, если бы его не одернул Пишта — мол, хватит, дед, бахвалиться да палкой размахивать.

Старик обиделся и снова забился в свой темный закуток. Он долго молчал там и становился все мрачней и мрачней. Пиште стало страшно за него. Чего доброго, помрет, случалось, что такие старцы помирали от тоски. Но стоило деду услышать, что внук собирается навестить старого Ференца, как он не вытерпел и подал голос — и он не прочь пойти с ним.

— Ну так идем, дедушка!

— Надобно бы захода солнца дождаться. Не для хворых людей господь держит солнышко на небе…

— Да что вы, дедушка! У вас свободного времени хоть отбавляй, а у меня дел по горло. Нечего ждать, пошли!

Старик промолчал, но до того долго копался, что день стал клониться к вечеру, когда они вышли из дому. Дед и внук молча шагали по улице. В предзакатных сумерках шлепали по дороге их босые ноги и постукивала дедова палка…

Они опоздали, старый Ференц скончался. Тело покойного лежало в светлице, где он, быть может, ни разу в своей жизни и не ночевал. Жена его умерла давно, и смерть старика оплакивали сыновья, дочери, внуки да ближайшие соседи. Пришел и кое-кто из знакомых, чтобы в скорбном молчании повздыхать минуту и помолиться за упокой души усопшего. Пиштин дед не проронил ни единого слова, но его и без того сгорбленная спина еще больше согнулась. Он совсем сник. Слова порицания, которые собирался он высказать своему старому другу, желая слегка поддразнить его, теперь уже некому было слушать, и они камнем легли ему на сердце.

Пишта подумал, не оставить ли деда наедине с покойным Ференцем, пусть дед растолкует ему, как следовало, не навлекая на себя беды, разогнать взбесившееся стадо, пусть помашет своей палкой, вспоминая былое… Ибо он чувствовал, что его печаль не идет ни в какое сравнение с безмолвной скорбью деда. Кто знает, только ли о гибели друга, в сердцах прозванного «старым хрычом», скорбел и беззвучно плакал дед? Это было его тайной, непроницаемой, как ночная тьма. И по пути домой старик ни словом не обмолвился о покойном, только спросил после долгого молчания:

— На будущий год ты, поди, станешь старшим пастухом?

— Не знаю. Я, пожалуй, еще молод для такого дела.

— Ты же был самым старшим из подпасков!

И они снова надолго замолчали. Так умеют молчать только люди, которые способны уйти в себя. Окутанное вечерним сумраком село все заметнее погружалось в темень. Наступала пора влюбленных: то тут, то там под ее покровом юные парочки собирались у калиток поворковать. Их сдавленный смех вдруг взрывался в вечерней тишине искрометными красками, подобно тому как внезапно лопается бутон, обнаруживая алый цветок, а тихий шепот влюбленных как будто источал пьянящий аромат. Пишту вдруг охватило нетерпение, и чувство трепетного ожидания внезапно сменилось необузданным порывом. Он невольно ускорил шаг, дай он себе волю — оставил бы далеко позади едва плетущегося за ним старика. А старик, наоборот, все замедлял шаг, словно его совсем покинули силы.

— Будь я помоложе, — сказал он, остановившись, ибо на ходу трудно было говорить, — будь я таким молодым, как ты, ей-богу, ушел бы отсюда. Вот вы, молодые, смеетесь надо мной. Дескать, из ума выжил старик. Ладно. Не беда, смейтесь. Пусть будет по-вашему. Но ведь умишко свой я порастерял за долгую дорогу, которую мне довелось пройти. Многое пережил, еще больше перевидал на своему веку. Вам того не доведется увидеть. Но голова у меня пока еще на плечах, кое-что я все-таки кумекаю. Многое подмечаю, многое понимаю. В нашем селе нынче все как-то наперекосяк пошло. Ни дать ни взять кожух, вывернутый наизнанку. Только вот кожух, если надо, опять можно перевернуть мехом внутрь. Смотря по погоде. А тут уж ничего не изменишь. Вспять не повернешь. Все как есть останется. Мир испорчен. Испорчены и люди. Шуба на них вся истерлась, износилась. Нечего переворачивать с переменой погоды. Ты, поди, думаешь, эта напасть, засуха эта, нагрянула просто так, ни с того ни с сего? Нет, неспроста она нагрянула. Не только из-за того, что воду тайком отвели. Человек виноват, человек порождает зло и все беды. Дурное всюду дает всходы, как чертополох на невозделанной земле…

Помолчав немного, старик спросил уже другим тоном:

— А колодец с колоколом все еще на суходоле?

— Под водой скрыт!

— Ненадолго, вот что я тебе скажу. Человек сотворен из праха и во прах обратится. Но человек, он ведь все хуже, грешнее становится. Потому всякий раз земле предают прах хуже прежнего… Вот и прет из земли пакость, вроде сорной травы. Как тут жили в старину? Да никаких бед не знали. Даже самый что ни на есть бедняк и тот имел хлеб насущный. А нынче люди на чужое добро зарятся, готовы глотку перегрызть друг другу. Куда ни глянь — ни складу ни ладу. Всяк норовит для себя заграбастать. А коли останутся ни с чем, то поедом едят друг дружку, вроде как скотина голодная, которая даже на траву-вонючку льстится. Богатеи все соки выжимают из бедноты, а бедняки готовы придушить богатеев. Нынче уж и здороваться меж собой разучились. Все бегут очумелые, незнамо куда. Пешочком или там на повозке добираться, когда нужда есть, видишь ли, уже не по ним. Огнедышащую машину подавай. Слыхал я о такой. Сдается мне, сам дьявол ее тащит. Хоть его и не видать в упряжке. То-то и оно — не иначе сам сатана движет миром.

Усталый, поначалу хрипловатый голос деда все чаще переходил на высокие ноты, а вялое старческое пришепетывание незаметно сменилось запальчивостью. Слова его, произнесенные в потемках, среди таинственных вечерних шорохов, казались вещими. Но ощущался в них безотчетный страх перед неведомым будущим и бесовским наваждением.

Коротая длинные зимние вечера в темной горнице, люди часто рассказывали всевозможные истории — предавались воспоминаниям о давно минувших днях, пытались заглянуть и в неведомое будущее, и во все, что окружало их. Всюду они подмечали приметы, предвещавшие какую-нибудь беду, которую, безусловно, приписывали бесовскому наваждению. Приметы всегда были недобрыми и предвещали одни только напасти. Добра никогда не ждали, если не считать добром то обстоятельство, что беда проходила мимо. Игра в жмурки с угрожающим бедствием, при одной мысли о котором людей бросало в дрожь, вошла в их плоть и кровь и стала такой же необходимостью, как каждодневный прием пищи.

Пишта с раннего детства любил слушать рассказы взрослых о всевозможных загадочных историях. Но то, что дед поведал на сей раз, отнюдь не походило на его обычные побасенки. Парню вдруг стало жутко, по всему телу его пробежала дрожь.

Щемящая тоска не покинула Пишту и тогда, когда он крадучись пробирался вдоль гумен к ометам и скирдам мирского старшины. Но стоило затхлому запаху прелой соломы ударить в нос, как Пишта сразу же забыл обо всем на свете. Он ступал осторожно, стараясь, чтобы под ногами как можно меньше шуршала солома, рассыпанная по гумну. Часто останавливался, прислушиваясь к биению своего сердца, как, бывало, по ночам, когда стерег стадо, прислушивался ко всякому шороху. Ему почудился шум приближающихся шагов, но оказалось, это всего лишь жук-точильщик, копошившийся в соломе. Время от времени доносилось мычание коров. Эти глухие и протяжные звуки то и дело перемежались отрывистым собачьим лаем. Пишта тревожно ловил каждый шорох, с нетерпением ожидая свою возлюбленную. Что, если он пришел на свидание слишком поздно? А все дед, старый хрыч, как на грех еле-еле плелся!.. Вдруг Маришка не придет? Рада бы, да не может! А если не захочет? Но последнее предположение показалось ему менее всего вероятным и никак не укладывалось в его голове. Тоска по любимой все сильнее мучила парня, он даже ощутил вдруг присутствие Маришки. Вот она рядом с ним, вот нежно прильнула к его груди… Ну что ж, если девушки нет, он подождет, она не может не прийти, еще немного, и явится. Конечно, она будет здесь, обязательно будет!

Все-таки до чего удивительно устроен этот мир! Вот, к примеру, взять его, Пишту, да и любого другого. Он едва успел перекинуться с девушкой несколькими словами. А то все только издали поглядывал на нее. Но взгляды красноречивее слов говорили о чувствах. Наверное, поэтому, встретившись впервые у этих скирд, он и Маришка сразу повели задушевный разговор, будто встречались и раньше. Сблизившись душевно, они еще робели от прикосновений. Их губы и руки обнаруживали целомудренную неловкость, когда в порыве нахлынувших чувств влюбленные обнимались и целовались. Но все остальное, кроме чисто плотского, сближало их, связывало тесными узами, будто чувство взаимного расположения и влечения зародилось у них на благодатной почве душевного родства. Родная душа! Ах, дед, дедушка! Не так уж плох мир, в котором мы живем, не так уж он страшен.

Кругом темно и тихо в этот вечерний час. Но вот зашуршала солома, и от этого тихого шороха кровь горячей волной прилила к сердцу, кажется, оно вот-вот разорвется. И это вызывает такое сладостное ощущение. Неужто она идет? Вокруг звенящая тишина, будто тихий перезвон сладкозвучных колокольчиков… Такие чудесные звуки способен издавать разве что таинственный колокол в глубине заколдованного омута… Закроешь глаза, и закружится голова, и уже неодолимо влечет тебя колокольный звон. Зовет, зовет к себе…

А что, если она и в самом деле не придет? Один раз пришла, и хватит. От этой мысли больно сжалось, заныло сердце… Но вместе со щемящей болью разлилась по телу сладкая истома. И снова гадает он в томительном ожидании: придет, не придет…

Солома едва слышно шуршит и похрустывает. О, это уже не просто солома шуршит! Что-то белесое замелькало в кромешной тьме. Конечно, это Маришка, кто же еще? Это под ее босыми ногами похрустывает солома. Пишта не видит девушку, но чувствует ее всем своим существом, чувствует, что она стоит где-то рядом, прижав руки к груди: сразу понятно — не часто ей доводилось приходить на свидания на гумно, что за скирдами соломы. А точнее — всего второй раз в жизни, и оба раза к нему, к Пиште. Она стоит в смятении, и Пишта не видит, только чувствует, как девушка тревожно озирается. Окликнуть? Нет, еще рано, пусть подойдет поближе, тогда, но нетерпеливые губы сами собой шепчут:

— Маришка!

Как все-таки замечательно, что они давным-давно знают друг друга. Но и на этот раз растерянно, словно встречаясь впервые, останавливаются друг перед другом. Руки все так же робким мучительным усилием тянутся к рукам, как и в первый раз. Да и разговор завязывается с тех же слов, какие сказаны были тогда…

— Вот и пришла… — чуть слышно промолвила Маришка, прерывисто дыша то ли от спешки, то ли от охватившего ее смятения.

— А мы стадо пригнали. Теперь я надолго домой.

— Я на минутку. Надобно быстрей вернуться. Коли отец узнает, убьет.

— Он велел мне прийти за расчетом для подпасков. Вот и поговорю заодно и о нас с тобой…

— Ой, что ты! Рано еще, не говори! — испуганно зашептала Маришка. — Он как раз нынче сказал, что…

— Что сказал?

— Ну… видно, догадывается. А может, кто наболтал про нас… Вот он и осерчал. О помолвке с Мишкой Бенкё заговорил.

— Ясное дело… У Мишки земли много. Есть расчет… К тому же сын богатея…

— Больно он мне нужен! — вспыхнула девушка. — С души воротит. Никто мне не нужен, кроме тебя…

Это невольное признание Пиште приятно слышать, и ему хочется, чтобы она его повторила.

— Что и говорить, у него дом — полная чаша. А у нас всего каких-нибудь четыре хольда и дом на четверых. С Мишкой ты не прогадаешь, будешь жить в достатке…

— Пусть он другую осчастливит, коль найдется охотница. А я хочу только с тобой быть. И никто, кроме тебя, мне не нужен. Еще в прошлом году, как увидела тебя в церкви на вербное воскресенье, сразу это поняла.

— А ведь ни разу и словечком не обмолвилась! — обрадованно воскликнул Пишта.

— Ишь захотел, чтоб я все тайны до последней тебе открыла! — сказала Маришка так, будто давно посвятила его во все тайны, кроме вот этой, последней.

— А раньше ты меня никогда не замечала?

— Так уж как-то получается, хоть и видишь, да не замечаешь. А потом вдруг, словно кто тебе глаза откроет, сразу заметишь, и не только глазами, но и сердцем.

— И правда, так оно и в самом деле бывает, — вздохнул Пишта.

Маришкины рассуждения удивили его. «До чего она умная, эта Маришка», — подумал он.

— А ты когда меня приметил?

— Когда? Подожди, когда же?..

— Вот тебе и на! — обиделась Маришка и, надув губы, чуть отодвинулась. — Значит, не упомнил?

— Так ведь очень давно это было, так давно, что я и впрямь не припомню. Кажется, будто всегда ты у меня перед глазами…

— Ох и горазд же ты врать! — Однако эти слова были произнесены скорее с радостью, чем с укором. Но вдруг, встрепенувшись, Маришка испуганно воскликнула: — Господи! Поди, целый час, как я ушла. Небось хватились дома-то!

— Не уходи! Ну прошу тебя!

Пишта обнял девушку и привлек к себе. Сквозь тонкое полотняное платье он ощутил трепет ее тела. Маришка сперва отпрянула, но лишь для виду. Они поцеловались.

— Ну, а теперь мне и впрямь пора, — сказала Маришка, а сама все не уходила. Ласкаясь, она нежно прижималась к парню. Но вот, порывисто прильнув с каким-то целомудренным бесстыдством к его горячим губам, так же порывисто вырвалась из его объятий и побежала. Добежав до стога, она на миг остановилась и, обернувшись, зашептала:

— А через Розку Шебёк больше ничего не передавай. Я не хочу, чтоб ты водился с ней! Понял?

Пишта неотрывно смотрел ей вслед. Белое платье мелькнуло в последний раз и исчезло в темноте. Парень с упоением вдохнул прелый запах соломы. Запах этот почему-то напомнил ему о весне.

Пишта еще чуть постоял у скирды, словно не желая расставаться с чем-то бесконечно дорогим. Посмотрел вверх, в непроглядную тьму, на сверкающие звезды. Веки его сомкнулись, он подумал, что так увидит больше и вспомнит лучше. Открытыми глазами он только смотрел, а закрытыми все, что было, видел снова…

Очнулся он оттого, что кто-то пел надтреснутым старческим голосом. Прямо чудеса какие-то! Это странное пение оглашало погруженное в ночную темноту село. Кто же это пост? И что за песня? Прислушавшись, Пишта уловил в песне что-то знакомое. Ему показалось, что она доносится к нему не из села, а откуда-то издалека, из глубины давно минувших лет.

Да ведь это же голос деда! Бог знает, когда он слышал его пение в последний раз? Может, когда, склонившись над люлькой, старик убаюкивал внука колыбельной или когда катал, посадив верхом на ногу.

Дрожащий голос доносился явно с их двора. Понемногу Пишта стал яснее различать и слова песни:

Вот год прошел — как будто целый век.

Эй, парень, чью косынку мочит снег?

Настанет новый год, а толку мало:

Она меня ждать целый год устала!

Пасу в степи широкой стадо я,

Меня забыла милая моя.

Нас разлучили с нею злые люди,

Но гордый парень горевать не будет.

Стала степь мне матерью родной,

Бережет меня от бед простор степной.

Я нигде добрее степи не найду,

И отсюда только в землю я сойду[18].

Старик тянул заунывную песню, точно отпевал покойника, и собаки, как бы вторя ему, отзывались протяжным воем.

11

С приближением вечера тени становились все длиннее. Тень от дамбы, высоко поднявшейся на берегу, уже доходила до самой середины реки. Создавалось впечатление, будто там вода иссиня-черная, а под лучами заходящего солнца подернута легкой рябью и отливает багрянцем. Темнота постепенно сгущалась, из дневных укрытий вылетали комары и нудно жужжали над самым ухом.

— Послушай! — обратился Балог с лукавой усмешкой к Сане. — Меня с давних пор занимает, почему комары питают такое пристрастие к нашим ушам? Как ты думаешь, могу я рассчитывать на славу ученого, если мне удастся решить этот животрепещущий вопрос?

— Непременно. Насколько я помню, решить эту проблему пытались лучшие умы Древней Греции. Если память мне не изменяет, Диоген, потерпев поражение, от стыда залез в бочку.

— А светильник для чего ему понадобился?

— Дело в том, что Диоген продолжал эксперименты в строгой тайне и с помощью света заманивал комариков в свою бочку.

— Если хочешь знать, я уже довольно близок к окончательному решению. Но одно обстоятельство спутало мне все карты.

— Какое именно?

— Видишь ли, эти гнусные кровожадные твари с не меньшим остервенением впиваются не только в уши, но и в руки, и в ноги.

— На твоем месте я пренебрег бы этими деталями в своем научном трактате и сделал бы упор на одни уши.

— Что ж, неплохая идея. Ты, пожалуй, прав. И я постараюсь вечером воспользоваться ею.

— Разве ты никуда не собираешься сегодня?

— Нет. Впрочем… — и показал рукой на дорогу, по которой сюда, к Тисе, приближалась коляска.

Они стояли на самой вершине дамбы, и их длинные тени дотянулись бы до противоположного берега, если бы водяная рябь не растворила их в золотисто-красном отражении лучей заходящего солнца. По покатой насыпи с трудом взбирались вверх землекопы, толкая впереди себя тачки. Они прилагали такие неимоверные усилия, будто решили докатить груженую тачку до самого поднебесья. Жара заметно спала, и работа спорилась. Несколько поодаль другая группа землекопов, окончив рыть котлован, приступила к закладке фундамента, после того как Балог и Сана проверили, что проектные расчеты соблюдены.

— Эти вот ездоки, — кивнул Сана в сторону коляски, — чем-то напоминают комаров: вылетают из своих обиталищ лишь после заката солнца и живут в свое удовольствие по ночам.

— Наверно, кто-то решил нас проведать.

— И должно быть, тоже вылетел, как комар, разве не так? Могу тебя успокоить, мы им нужны только потому, что сами они до смерти надоели друг другу.

— Сдается мне, что специалист по комариной части ты, а вовсе не я, — заметил Балог смеясь и стал спускаться с откоса, чтобы встретить гостя. Сана нехотя последовал за ним.

Пока они добрались до барака, гость уже успел подъехать к крыльцу. Им оказался Петер Балла. Он еще ни разу здесь не бывал.

— Здорово, похитители воды! — приветствовал он инженеров, подавая им руку. — Дай, думаю, навещу, погляжу, как вы тут нас разоряете.

— Вот так! — Балог широко обвел вокруг рукой. — Может, хочешь помочь? Как раз есть свободная тачка. Одного из рабочих нынче солнечный удар хватил.

— Если хотите знать, мне вовсе не воды жаль, а эту отменную землицу. Какая тут пропасть ее! Это же чистейший убыток свозить ее сюда этак навалом. Разве нет?

— А ты бы не прочь вывезти ее да свалить на свои поля, не так ли?

— Что ж, это было бы недурно. Есть у меня довольно большой участок солончака, а я когда-то слышал, будто солончаковую почву можно улучшить наносом.

— Удобрять ее известковым мергелем нужно, — поправил его Сана, — по способу Шамуэля Тешшедика[19].

— Ну, я человек не настолько ученый, чтобы разбираться в таких тонкостях, — поморщился Балла. — Наука — это по вашей части, вам и карты в руки. А знаете ли, собственно, зачем я прикатил?

— Поглядеть на похитителей воды?

— И это, конечно, верно. Но и у меня, как у вас, захватнические планы: хочу заполучить двух инженеров, на меньшее не пойду. Поедете со мной?

— Куда?

— Ко мне. Ведь у меня вы еще ни разу не были.

— Вряд ли мы сегодня сможем. Устали очень. Не привыкли к ночным кутежам, не угнаться нам за вами.

— Бросьте эти шуточки! До ночи еще далеко.

— Ну, Бела! — лукаво улыбаясь, Балог взглянул на Сану. — Как мы поступим с тучами комаров?

— Я останусь с ними здесь. Ты можешь ехать, если у тебя есть такое желание.

— Перестаньте валять дурака! — рявкнул на них Балла. — К Дежери небось без всяких уговоров поехали? А ведь тогда и впрямь дело шло к ночи.

— Он нас силой к себе затащил.

— Что ж, последую его примеру. Садитесь! Немедленно! — И он угрожающе взмахнул кнутовищем.

— Да куда же мы в пыльной одежде? Небритые?

— Ну и что? У меня никаких гостей не будет, дам — тоже. Разве что захотите, чтоб бабенки с усадьбы… — и он заговорщически подмигнул. — А им не привыкать стать к колючей бороде.

— Нет, сейчас не могу, — наотрез отказался Сана. — Как-нибудь в другой раз.

— Вот видишь? — Балог улыбнулся. — Зачем про дам упомянул?

— О, приношу тысячу извинений! Я понятия не имел, что ты женоненавистник. Хочешь, велю выгнать с усадьбы всех баб. Договорились? Ну вот и прекрасно. В таком случае — в путь. Или считаете зазорным принять приглашение такого скромного хуторянина, как я?

Балла надоедал им до тех пор, пока наконец не взял их измором. Все отговорки были исчерпаны. Приятели наскоро приоделись, отдали Драхоте необходимые распоряжения и сели в коляску.

— Не видать вам больше Тисы как своих ушей! — воскликнул Балла и стеганул лошадей. Вслед за коляской взметнулось облако пыли.

Земельные владения Баллы примыкали к графскому поместью; они присосались к громадному массиву, как младенец к материнской груди или, вернее, как комар к человеческому телу. Как-то сразу бросалось в глаза, что владения приумножились за счет смежного с ними поместья. Расположенная в самом центре Баллиных угодий усадьба скорее смахивала на большой хутор. Хозяйский дом, построенный в подражание роскошным барским хоромам, всем своим видом выдавал далеко не древнюю родословную его обитателей. На скотном дворе батраки загоняли в хлев скотину. Сняв шапки, они почтительно приветствовали хозяина и его гостей и долго стояли так, глазея вслед лихо катившей к крыльцу коляске.

— Погодите, прежде покажу вам кое-что.

Балла подвел гостей к флигелю, стоявшему вблизи хозяйских хором, распахнул двери, и лицо его расплылось в улыбке. Это была псарня, здесь он держал своих борзых. В просторном помещении с десяток громадных псов глодали разбросанные по полу кости. Собаки бросились к хозяину с громким лаем и, наскакивая на Баллу, едва не свалили с ног.

— Цицке, Муки, Селлё! На место!

Жалобно повизгивая, псы отскочили и снова принялись за кости, то и дело посматривая на хозяина. Посреди псарни стояли в ряд поилки, а вдоль стен — сколоченные из теса конуры. Псарня производила впечатление образцово оборудованной и благоустроенной, даже с претензией на роскошь. И только едкий запах псины был нестерпим.

— Ну, как вам нравится? Это моя гордость, — Балла широким жестом обвел псарню. — Цицке, ко мне!

Борзая огромными прыжками бросилась к хозяину, в двух шагах от него приникла к полу и на брюхе подползла к его ногам. Остальные собаки заскулили от ревности, но не двинулись с места.

— Только поглядите на нее! Великолепная сука, не правда ли? Молодой граф клянчил у меня щенков. Я выписал эту собаку из Вены. С такой гончей без добычи с охоты не придешь, даже если никогда ружья в руках не держал. Она притащит зайца к твоим ногам, тебе останется только спокойно пристрелить его. Однажды поймала живую лисицу. До сих пор ломаю голову, как это она ухитрилась, причем нигде шкурку не попортила. Без единой царапинки притащила. Ведь так оно было, мой верный дружок? Вы думаете, она меня не понимает? О, она большая умница, только говорить не умеет. Но я бы ничуть не удивился, заговори она вдруг, — самодовольно улыбнулся Балла. — Ну ладно, старая сучка! Только не задирай нос! — и ласково потрепал ее по голове. — Ступай!

— Вы знаете, — сказал Балла, когда они вышли из псарни, — я живу, как байбак. У меня нет никаких увлечений, я не падок на удовольствия. Деньгами не сорю. Злые языки болтают, будто я скряга. Но собаки — это единственное, в чем я себе не отказываю. Не хвастаясь, скажу, что мои борзые славятся на всю округу! Не раз являлись ко мне совсем незнакомые люди. Я и в глаза их не видал и даже имени не слыхал, а они, осмотрев псарню, спрашивали, какая из борзых Цицке. Можете себе представить, как это мне приятно!.. Пожалуйте сюда! Предпочитаете посидеть на веранде? Или войдем в дом?

— Пожалуй, останемся на веранде.

— Ладно. Будь по-вашему, устроимся здесь. Кажется, тут и в самом деле прохладнее.

Балла оказался словоохотливым, но живость в его речах была не естественной, а какой-то натужной, как у человека, для которого вести разговор — работа нелегкая, требующая усилий. Он и за ужином продолжал на все лады расхваливать совершенства своих борзых, то и дело повторяя «не хвалясь, скажу»… И вдруг неожиданно спросил:

— А Дежери показал вам свою породистую суку? — И ехидно усмехнулся.

— Разве у него тоже есть собаки?

— Я не совсем точно выразился: у него не сучка есть, а пташечка. Чудесная птичка, скажу вам, ей-ей! Значит, не показал?

— Чего ты ухмыляешься? Ничего он нам не показывал.

— Трясется над ней, ревнивец! Оберегает от чужого глаза. Держит пташку в клетке, а дверцу редко открывает.

Его вздернутые кверху усики так и запрыгали от еле сдерживаемого смеха.

— Не понимаю. Что тебя так забавляет?

— Есть у него в имении на диво прекрасная пташка… пригожая грудастая голубка…

— Да мы же видели ее! — воскликнул Балог. — Дочку и мать.

— Мать ее — всего лишь кормилица! А вот дочь — редкостная пташка. Как она вам? Не бросай на меня убийственные взгляды, Бела. Я не тебя спрашиваю. А вот ты что скажешь?

— Я их видел мельком. Они нечаянно в дверь заглянули.

— Представляю, до чего сконфузился наш приятель Лаци. Этот рыцарь, образец дворянина… образованнейший, умнейший, самый благородный, самый… Все у него самое-самое…

— Ты к нему не очень-то благоволишь, как я погляжу…

— Во всяком случае, не превозношу его так высоко, как он себя сам. Это факт.

— Человек он незаурядный, — заметил вполголоса Бела Сана.

— Мастак прикидываться. Я его знаю с давних пор. Меня-то он не проведет, зря старается, зря разыгрывает из себя бог весть кого. Спесивый человек, гордец, позер. Кто не под стать ему, тот в его глазах — полное ничтожество, и не смыслит-то уж ничего, а глуп-то, и невежествен!..

Налив стакан вина, Балла залпом опустошил его, словно хотел залить готовый вот-вот вспыхнуть огонь.

— А правда, что у него скоро помолвка с Жужей? Не слыхали?

На этот раз пришла очередь ухмыльнуться Беле Сане.

— А ты у него спроси, — кивнул он на Балога.

Тот покраснел и смущенно заулыбался.

— Скажите на милость, а тебе-то откуда известно?

— Мне?! Мне ничего не известно. Я целую неделю, если не больше, не был у Вардаи.

— А вот я слышал, что Дежери просил руки Жужи. Дядя Петипали, разумеется, охотно согласился. Он считает Лаци самым что ни на есть достойным женихом. К тому же имение в тысячу пятьсот хольдов тоже кое-что значит. И какое имение! Ведь оно не обременено долгами! При нынешней неразберихе одно это немалого стоит. У самого старика не менее трех тысяч хольдов, но он так погряз в долгах, что даже вы, инженеры, не сумеете осушить болото, которое его засасывает… Ну пейте же! Не заставляйте себя упрашивать!

— Есть еще кто-нибудь в округе, кроме Дежери, кто не запутался в долгах? — поинтересовался Сана.

— Я… — лицо Баллы осветилось широкой самодовольной улыбкой. Он весь зарделся от горделивого сознания собственного превосходства.

— Допустим, а еще кто?

— Пожалуй, больше никого. А вот Пишта Жиди, этот совсем погряз, ему уже никогда из долгов не вылезти. Сидит как рыба на мели.

— Мне кажется, здешние помещики — люди пропащие. Им ничем уже нельзя помочь. Этих людей ничто не спасет, даже если списать все их долги…

— Они тут же влезут в новые, — вставил Балла и громко захохотал.

— По-моему, они и сами понимают, что у них нет выхода — куда ни кинь, всюду клин. У них в гостях чувствуешь себя словно на поминках. Это они по себе поминки справляют… так сказать, впрок…

Подобные рассуждения не очень-то занимали Баллу.

— А все-таки мне Жужу жаль, — вернулся он к прежней теме. — Не смейтесь, но даже с Пиштой ей было бы лучше, чем с этим надутым индюком.

Раздался конский топот. Все пристально посмотрели в густую темень двора, но так ничего и не разглядели.

— Кого это нелегкая несет? Вроде залетных гостей не жду.

Стук копыт затих у самого крыльца, и вскоре по ступенькам веранды застучали чьи-то каблуки. Балла встал, чтобы выйти навстречу прибывшему, но в следующее мгновение отпрянул назад. Он стоял как вкопанный, и при мигающем свете свечей было заметно, как изменился он в лице. На пороге показался Дежери. Он был бледен, пряди волос падали ему на лоб. Балла залепетал что-то вроде приветствия, но Дежери резко его оборвал.

— Я бы надавал тебе пощечин, жалкий трус, мужик сиволапый, но такую грязную работу я обычно поручаю своему батраку!.. Не желаю рук пачкать! — При этом он взмахнул нагайкой и разок, как говорится, «невзначай с намерением» хлестнул Баллу. Не сильно, а так, слегка, небрежно.

Балла не успел слова вымолвить, как Дежери круто повернулся и, не обращая внимания на обоих гостей, сбежал вниз по лестнице. Спустя минуту снова раздался стук копыт.

Конский топот уже заглох вдали, а Балла все еще неподвижно стоял на прежнем месте. И только лицо его исказилось в бессильной злобе и горело от стыда: шутка ли, его опозорили при людях. Он готов был завыть от обиды и унижения, но сдержался. Молчание длилось недолго, внезапно все, что накипело у него на душе, прорвалось, и Балла яростно, не своим голосом взревел:

— Убью мерзавца! Задушу! Растерзаю собственными руками! Эй, коня!

Погруженные в тишину и непроницаемую темноту двор и хуторские постройки жутким эхом отозвались на дикие крики разошедшегося буяна. Почти физически ощущалось, как все замерло, затаило дыхание, оцепенело от страха, прислушиваясь к происходящему, — и барский дом, и батрацкие лачуги, и хлевы, и конюшни, и амбары. Казалось, безмолвие длится целую вечность, но вот тишину нарушил топот бегущих со стороны конюшен людей.

— Перестань дурить, Петер!

— Ты что, с ума спятил?

Балог и Сана одновременно подскочили к Балле и загородили ему дорогу.

— Пустите! Я догоню его! Я выпущу кишки этому надутому индюку! С меня довольно! Я это так не оставлю!

— Не сходи с ума!

— Только хуже будет.

— Ну и пусть! Мне теперь все равно! Пристрелю, как бешеную собаку! Пустите!

— Сядь-ка и успокойся! Все равно ты не догонишь его. Да и не найдешь в такой темноте.

— Спустите Цицке! — крикнул Балла во двор и сделал новую попытку вырваться от Балога и Саны. Оба приятеля чуть ли не повисли на этом дюжем здоровяке, пытаясь во что бы то ни стало его удержать.

Неожиданно, словно злость и ярость у него внезапно иссякли, Балла сник, стал жалким и беспомощным, как ребенок, и дал увести себя обратно к столу. Воды под рукой не оказалось, и Бела сунул ему в руки стакан вина. Дрожащей рукой Балла поднес его к губам и осушил до дна.

У крыльца несколько дворовых испуганно и недоуменно поглядывали на господ.

— Вы можете идти, — кивнул им Балог. — Барину ничего не надо.

Помявшись, они в нерешительности отошли, но долго еще перешептывались посреди темного двора.

А Балла неподвижно сидел на стуле, уставившись прямо перед собой какими-то пустыми глазами. Он весь сгорбился и даже ни разу не взглянул на гостей, которые не находили себе места.

— В чем, собственно говоря, дело, из-за чего сыр-бор разгорелся? — пытался Балог вызвать Баллу на откровенный разговор. Но хозяин дома, растерянно озираясь, промямлил в ответ что-то невнятное и невразумительное.

— Что ж, не будем больше докучать тебе своим присутствием, — проговорил Сана.

— Нет, нет, не уходите! — вдруг всполошился Балла и посмотрел на приятелей с таким испуганным выражением лица, какое бывает у маленького ребенка, которого собираются оставить одного в темной комнате. Он дрожащей рукой налил в стаканы вина, свой опорожнил единым духом, потом стал упрашивать гостей выпить. — Не обессудьте за то, что я доставил вам такое милое развлечение.

Он попытался засмеяться, но смех получился хриплый и неестественный.

Балог хотел переменить тему разговора.

— Ты здесь совсем один живешь?

— Для чего ты спрашиваешь? Думаешь, я сам не в состоянии расправиться с этим ублюдком?

— Право же, я не это имел в виду… — сказал Балог, но тем не менее Балла испытывал потребность рассеять какие бы то ни было подозрения гостей, поскольку его растерянность могла произвести на них неблагоприятное впечатление.

— Я не нуждаюсь в защитниках. Не удержи вы меня, я бы ему показал. Зачем вы меня удержали, когда я бросился его догонять?!

Балла вмиг налился злостью, подобно тому как в свежий след от ноги, ступившей в лужу, тут же набегает вода.

— Почему же я не бросился за ним вдогонку?.. — еще раз спросил он себя вслух с таким сожалением и раскаянием, будто допустил непоправимую, непростительную оплошность, и закрыл лицо руками.

— Думаете, не догнал бы? — Он снова поднял голову, в вопросе его было страстное желание услышать отрицательный ответ.

— Нет, конечно же, нет!..

— Вряд ли бы я его отыскал в темноте, правда?

— Наверняка не отыскал бы! Можешь не сомневаться!..

Балла исподлобья посмотрел на них налитыми кровью глазами — недоверчиво, как больной на врача, пытающегося его приободрить.

— Почему же я все-таки не кинулся за ним вдогонку?! — Он встал и возбужденно заходил по веранде. Затем вдруг остановился. — Но я его догоню!

— Перестань валять дурака, Петер! Теперь-то уж тем более тебе его не догнать.

— Поеду к нему! Не могу же я это оставить так безнаказанно! Не то всякий, кому не лень, будет меня лягать. Я должен получить полное удовлетворение.

— Но только не таким путем. Тут нужно действовать иначе.

— Как именно? Разве вы не слышали, что он тут наговорил, наглец этакий? Морду ему набить мало, кобелю зарвавшемуся. Избить его надо до смерти!..

— Не распаляйся, не растравляй себя. Сядь и успокойся. Давай разберемся, что случилось? Может, это какое-то недоразумение?

Балла, словно не расслышав обращенного к нему вопроса, продолжал стоять, тараща глаза на пламя свечи. Затем снова уселся за стол, выпил вина. Губы его дрожали, увесистые кулаки, опущенные на стол, тоже…

— За кого он меня принимает? Кто он такой, этот Ласло Дежери? Властелин всемогущий? Всегда он говорит со мной так, словно я подрядился к нему в свинопасы. Почему? По какому праву? Я ни ему, ни кому бы то ни было ничем не обязан. Все, что имею, нажил сам, своими руками…

Хмель Баллы, неистовый гнев, обида вылились в неудержимом потоке слов.

— Вы были на прошлой неделе в гостях у Дюрки Бокроша? Нет? Не пригласили? Да это и понятно, вы — люди новые в наших краях. А вот почему меня не пригласили? Да потому, что Дежери, этот мерзавец, спесивый гордец, каких на свете мало, всюду порочит мое доброе имя. Хоть мне никто и не передавал, но я знаю. Он меня терпеть не может. И что я ему дался? За что он взъелся на меня? За то, что дед его владел пятью тысячами хольдов, а у него осталось только полторы? А мои дед имел всего лишь клочок земли? Это не дает ему покоя. Я знаю, и в доме Вардаи он меня поносил. Отовсюду норовит вытурить. А я терпи его наглые выходки? В глаза ничего не говорит. Смелости не хватает. А все за спиной! Корчит из себя благородного рыцаря! Да что я, трус? При первой же его выходке следовало бы залепить ему пощечину!.. А я терпел обиды. Но теперь… теперь… И как это я не бросился вдогонку?!

Эта последняя фраза Баллы прозвучала с особым ожесточением. В ней было и бешенство, и мучительные угрызения совести, и самобичевание. А то, что он поспешил добавить к сказанному, прозвучало лишь как безнадежная попытка утешить себя:

— Но ничего! Завтра я нагряну к нему. Раздавлю блудливого кобеля на глазах у его суки. А если завтра не удастся, так в другой раз, в другом месте… Все равно ему несдобровать…

Эта угроза прозвучала настолько неубедительно, что гости не сочли нужным возражать. На этом разговор оборвался.

Отвозя гостей домой, Балла с таким рвением погонял кнутом лошадей, словно хотел этим распалить и себя. Луна еще не взошла, кругом стояла непроглядная тьма. Звезды едва мерцали. Сидевший на козлах Балла кричал в темноту:

— Я еще покажу всей этой шатии! Они еще узнают, кто я такой! Пусть дядюшка Петипали распрощается с «Ласточкиным угодьем»! Чванливые голодранцы! Они еще не раз вспомнят моего деда. А меня-то и внуки их не забудут!..

Слова Баллы, брошенные в кромешную тьму, причудливо мешались с шумом колес бешено мчавшейся коляски. Копыта лошадей вбивали их в дорожную пыль.

Приехав домой, Балог и Сана какое-то время молчали, находясь под впечатлением этой неприятной истории.

Они разбирали постели, готовясь ко сну, когда Балог первым нарушил молчание:

— Ну, что ты на это скажешь, Бела?

— Весьма поучительная история.

— Но что все это значит? Что это такое?

— Думаю, всего лишь водевиль в одном действии. Его разыграли специально для тебя…

— Прошу, оставь раз и навсегда свои нелепые шутки.

— Ладно, оставлю. Только позволь хотя бы название для этого водевиля придумать. Вот, например, «С живых борзых не содрать шкуры для дворянской грамоты»[20] или еще: «Не суй куда не следует свое свиное рыло»… Чем не название?

— Право, ты блещешь остроумием. Названия мне очень понравились. Особенно второе. Но только дело тут не в одном рыле, но и в душе. А душа душе рознь. Иногда в так называемом благородном больше свинства, чем в подлом.

— А все-таки в один прекрасный день истинная их сущность станет ясна.

— Давай не будем говорить загадками! К чему эзоповский язык? Как ты думаешь, кто прав — Дежери или Балла?

— А разве ты знаешь, что между ними произошло? Я тоже не знаю, иначе рассудил бы, кто прав, кто виноват. Прости за откровенность, но меня больше интересует не отвлеченная истина, а моральная подоплека этой истории…

— По-моему, ты уже сделал вывод, судя по названиям водевиля. Повторяться не к чему.

— Режет слух?

— Отнюдь нет! Только меня в этой истории интересуют и конкретные факты. Признаться, мне по-человечески жаль бедного Баллу.

— О, ты далеко отступаешь от собственных принципов! Каждый человек достоин своей судьбы… Жизнь — бескомпромиссная борьба, и кто в ней не устоит, недостоин сочувствия… Короче говоря, ты и сам не всегда встречаешь победителя восторженными возгласами: «Слава герою!», «Да здравствует победитель!», а ежели ко всему прочему он… как бишь его зовут?..

— С тобой нынче разговаривать невозможно, — в сердцах оборвал его Балог. — Должно быть, выпил лишнее.

И он рухнул на постель.

Бела Сана погасил лампу и тоже улегся. После длительного молчания он вдруг заговорил:

— А уж если на то пошло, то жалеть нужно обоих. Один даже возле своего гроба не потерпит присутствия мужика, а другой в гроб готов лечь, лишь бы господа предали забвению его мужицкое прошлое. Вот и рассуди теперь, на чьей стороне правда. Спокойной ночи!

В раскрытое окно деревянного домишки широким потоком вливалось безмолвие глухой ночи, нарушаемое тихим и почти жалобным шелестом росшего поблизости тростника.

Дежери уже с нетерпением поглядывал на дверь смежной комнаты, а Вардаи все продолжал как ни в чем не бывало развивать свои мысли.

— Видишь ли, все-таки надо было бы что-то предпринять. Как-то сплотить людей и попытаться действовать сообща. С Гезой, правда, трудновато будет, он тяжел на подъем. Я наведался к нему вчера. С тех пор как он проиграл тяжбу в суде, даже разговаривать ни с кем не желает. Чуть что — лезет в бутылку. Как бы мужичье и впрямь его не пристукнуло…

— Но что же можно предпринять? — перебил его Дежери несколько нетерпеливо. — А главное, где люди?

— Неужто у нас во всей округе не найдется преданных нашему делу людей?

— И вы все еще надеетесь, что господа поспешат к нам, истинным патриотам, на помощь. Там, в Вене, только того и ждут, чтоб мы, мелкопоместные дворяне, поскорее разорились. Уверен, если бы венский двор не стоял на стороне венгерских аристократов, верноподданных Габсбургской династии, он пошел бы еще дальше в раскрепощении крестьян.

— Но ведь ты же сам все время повторяешь, что нельзя, мол, не считаться с реальностью.

— Совершенно верно. Однако я вместе с тем утверждаю, что помочь себе должны мы сами. Неужто нам у Шмерлинга[21] просить помощи? Или у Морица Палфи[22]? Один под стать другому!

— Я не говорю, что о помощи надо просить их, — немного помявшись, оправдывался Вардаи. — Но надо же хоть что-нибудь попытаться сделать. Мы так задохнемся. Разве я не прав?

— Что бы там ни было, все-таки на рождество пресвятой Богородицы приглашу к себе кое-кого из господ, — добавил Вардаи.

Дежери пожал плечами.

— Воля твоя… — Затем торопливо спросил: — А что с Жужей?

— Она знает, что ты здесь? Ну тогда наверняка прихорашивается, — и рассмеялся. — Таковы женщины! Помнишь, когда у нас вспыхнул пожар? Впрочем, ты был тогда еще юнцом. Я свою благоверную еле оттащил от зеркала, хотя над нами уже пылала крыша. Она знай твердит свое: «Не могу же я показаться на люди в таком виде!»

— Эта черта присуща нам всем, а не только нашим женщинам. Хоть крыша гори над головой, даже в такую минуту для нас превыше всего — что скажут люди…

— Ничего не поделаешь! Такими родились, такими и умрем. Кстати, как твоя скотина? Мор не напал?

— Пока беда миновала. А здесь что, уже есть случаи?

— Давеча управляющий сообщил, что еще одна корова пала. Это уже третья. Вчера две околели. Вот как раз жду ветеринара. Пойду с ним потолкую, — сказал Вардаи, — может, он уже приехал.

Дверь смежной комнаты медленно приоткрылась.

В дверях стояла Жужа, бледная, с заплаканным лицом, с густой синевой под глазами. Она посмотрела вслед отцу и, когда тот ушел, вместо приветствия сказала Дежери:

— А вы останетесь, Ласло? — В тоне ее сквозило скорее повеление, чем вопрос.

— Мне хотелось бы объяснить вам…

— Чего ж тут объяснять! — резко оборвала она его.

— Выслушайте меня! Это очень важно!

— А в тот раз не было важным? И целую неделю не заслуживало внимания? Как вы могли убежать, не сказав ни слова? Целую неделю не подать о себе весточки?! Не много же я для вас значу…

Дежери смотрел прямо перед собой, кусая губы от досады.

— Я хотел бы, чтобы вы, Жужа, поняли меня.

— Что понимать? Порой молчание красноречивее всяких слов. Ваше молчание ужаснуло меня.

— Я сознаю, что мне не следовало уезжать, не попрощавшись с вами. Но поймите, я был слишком возмущен. Мне необходимо было взглянуть в глаза бессовестному клеветнику. Не бойтесь, я не избил его. Хотя он вполне того заслуживает…

— Неужто Балла живет так далеко, что дорога туда и обратно заняла у вас целую неделю? — выпустила Жужа свои коготки.

— Боже мой, эта злосчастная неделя… И сам в толк не возьму, как оно вышло, что я так долго к вам не приходил? А ведь мне очень хотелось поскорее объясниться, рассеять ваши сомнения…

— Я уже сказала, никаких объяснений не нужно.

— Тогда что же?

Дежери растерянно развел руками. Он стоял перед девушкой, словно беспомощный ребенок перед строгой матерью, покорно опустив голову и ожидая наказания за шалости.

— Видите ли, либо то, что говорят о вас, правда, либо это клевета, наветы недоброжелателей. — И ее глаза, оттененные синевой, с надеждой остановились на нем. Выждав немного и не услышав ничего в ответ, она добавила тихо, голосом, полным душевной муки: — Если приходится по какому-нибудь поводу давать объяснения, значит, в этом есть доля правды… Разве не так, Ласло?

Дежери молчал.

Эта последняя фраза была продиктована надеждой, которую она все еще питала, а вернее, желанием поощрить его к отрицанию истины. Ведь пока еще не поздно, можно все поправить.

— Я ни на секунду не сомневалась, я сказала Балле, что он лжет! — добавила она.

Теперь Жужа из матери, менторским тоном поучающей своего проказника сына, превратилась в трепетную девочку, готовую поверить чему угодно, лишь бы избавить себя от необходимости глядеть в глаза правде, которая страшна для нее, как зияющая бездна. «Лжет!» — лишь одно это слово следовало произнести Ласло, но он, плотно сжав губы, продолжал упорно молчать.

Кто-то постучал. Дверь, тихонько скрипнув, приоткрылась, и в нее заглянула хозяйка дома. Проговорив что-то маловразумительное, она поспешно исчезла, плотно закрыв за собой дверь. Казалось, эти невнятные слова были поняты ее дочерью как совет вести себя иначе. Ибо Жужа вдруг бросилась к Дежери и припала к его груди.

— Он солгал, не правда ли? Ты одну меня любишь, да?

— Одну тебя, Жужа, — ласково поглаживая ее волосы, успокаивал Дежери девушку, — моя милая девочка, люблю только тебя одну.

Они стояли обнявшись посреди погруженной в полумрак гостиной. Их губы слились в долгом поцелуе.

— Иди сюда! Сядем здесь! — потянула Жужа Дежери и усадила его рядом с собой на оттоманку. — А теперь рассказывай все по порядку, что ты делал всю эту неделю? — Затем, словно боясь услышать в его исповеди нечто для себя неприятное, она тут же остановила его: — Впрочем, не надо! Скажи, ты думал обо мне все это время?

— Думал, и много думал.

— Это верно? А ну-ка дай проверю! Смотри мне в глаза! А взгляд-то лукавый! Ах ты плутишка этакий! Ты мне говоришь неправду.

— Я все это время думал о тебе. Каждый день собирался заехать, вот только…

— Что только? Впрочем, не говори ничего. Отцу с матерью я сказала, будто ты прислал письмо со служанкой, что не можешь приехать, потому что у тебя, как и у нас, стала дохнуть скотина. Так оно и есть, ведь правда?

— Так, конечно, так, — рассмеялся Дежери. — Маленькая плутовка! Только вот твоему отцу я сейчас соврал, будто мора у меня нет и в помине…

Они весело рассмеялись, как заговорщики, и тесно прижались друг к другу, точно хотели укрыть один другого от всего света.

В соседней комнате скрипнули половицы.

— Ой, это мама! — Жужа сразу отодвинулась. — Она наверняка подслушивала. Не дай бог войдет! Давай сидеть чинно. Вечно она подсматривает в щелку и подслушивает. Так и ходит за мной по пятам.

Дежери подпер подбородок ладонью, принимая вид глубокой задумчивости.

— Над чем ты ломаешь голову?

— Хочу придумать, как избавиться от этой слежки? Есть! Придумал! — и Дежери хлопнул себя по лбу.

— Любопытно! Я слушаю!

— Ты приедешь ко мне, а ее оставим здесь. Что ты на это скажешь? Ну, что? Я очень умный!

— Ты очень и очень умный! — подхватила игру девушка, но глаза ее затуманились, и в голосе ощущалось сладостное предчувствие чего-то нового, неизведанного. Она подалась вперед и в страстном порыве прильнула к губам склонившегося над ней мужчины, словно в ней только что пробудились какие-то дремавшие доселе чувства. Она вся трепетала от страха и томительного блаженства.

Словами невозможно передать все те сложные чувства, которые обуревали их. Каждая клеточка молодых сердец жила своей самостоятельной жизнью: соглашалась и отвергала, вопрошала и отвечала, возражала и одобряла. Но этот разноголосый говор каким-то чудом сводился к извечному вопросу и ответу: «Любишь?» — «Да!»

Так прошли минуты, а может быть, часы безмолвного и вместе с тем прекрасного в своей непосредственности и ясности единения.

В дверь постучали. От неожиданности они вздрогнули. Жужа мгновенно высвободилась из объятий Ласло и быстро привела себя в порядок. И только тут медленно и осторожно открылась дверь, вошла мать. Она села на стул.

— Еле-еле вырвалась к вам, — проговорила она, как бы оправдываясь. — Столько хлопот, столько мучений с этими служанками. Я думала, отец уже здесь.

— Он ушел на ферму. Ждут ветеринара.

— Я слышала, и у вас свирепствует мор? — обратилась она к Ласло.

— Да… В некотором роде, как бы вам сказать… — Дежери замялся и мельком взглянул на Жужу. Она прижала ко рту батистовый платочек, чтобы не прыснуть со смеху. А он не в силах был оторвать взгляд от изящного девичьего стана. Безмолвные обещания, только что полученные им от этого трепетного существа, дрожавшего в его объятиях, лишь сейчас обрели смысл и одурманили его. Если бы хозяйка не прекратила расспросы, он, пожалуй, не моргнув глазом поведал бы ей, как у него пала последняя корова.

И все-таки, когда в этот тихий предзакатный час Дежери возвращался домой, его не покидало какое-то беспокойство, теснившее ему грудь и отравлявшее радость. Он не раз осаживал коня, собираясь повернуть обратно и все рассказать Жуже… В сущности, он и сам не знал, что, собственно, станет рассказывать. Но беспокойство и чувство неудовлетворенности не покидали Ласло, и он настойчиво пытался успокоить себя, однако ничего не получалось. Может, написать письмо? Тогда, пожалуй, скорее нашлись бы нужные слова. Он стегнул коня, понуждая его пуститься вскачь. От дома Вардаи он отъехал неторопливым шагом, мерно покачиваясь в седле, а домой примчался во весь опор.

— Няня! Нянечка! — громко закричал Ласло, едва ступив на веранду. Он прошел в кабинет и сел за письменный стол. Достал чернила, бумагу и перо.

Маленькими шажками, опасливо вошла сухонькая, с птичьей головкой и морщинистым лицом старушка. Она остановилась перед Дежери, продолжая вытирать руки о передник — видно, только что оставила какую-то работу. Она молча стояла, втянув в плечи свою птичью головку, и, так как ее не замечали, начала тихонько покашливать, прикрывая рот худой рукой.

— Ты что, няня?

— Так ведь изволили звать меня.

— Да-да. Знаешь что… — бойко начал Дежери, но тут же запнулся, будто слова застряли у него в горле. Взглянув на смиренную женщину, Дежери отвернулся, избегая встретиться с устремленным на него покорным, выражавшим собачью преданность взглядом. Но вдруг, как бы на что-то решившись, с напускной суровостью произнес: — Я вот что хотел сказать: завтра вы переселитесь на хутор. Я велю освободить там для вас удобное жилье. Бывший дом управляющего Шебеши, надеюсь, подойдет?

Старушка молчала в горестном недоумении.

Выпалил он все это единым духом, ни разу не подняв глаз, и, не желая далее выносить тягостную тишину, скороговоркой продолжал:

— Может, вы предпочитаете переехать в село? Так поезжайте завтра и подыщите себе подходящий домик. Как только сговоритесь в цене, я тут же дам вам денег. А впрочем, не надо спешить. Ладно? Пришли ко мне Шари, няня.

Он даже не взглянул на нее и поэтому не видел, как судорога исказила ее морщинистое лицо. В ее подслеповатых глазах застыл немой ужас.

Поглощенный письмом, Дежери не видел и не слышал, как, растерянно потоптавшись на месте в бесцельном выжидании, старуха беспомощно зашаркала, направляясь к двери. Дежери нервно макал перо в чернила, сажал кляксы. Когда он наконец поднял голову, на месте, где стояла старуха, была ее дочь. На какое-то мгновение перед его мысленным взором промелькнули смутные, почти стершиеся в памяти картины раннего детства: над его детской кроваткой склоняется милое его сердцу лицо. Будто чародей мгновенно преобразил только что стоявшую здесь дряхлую старуху в цветущую красавицу: те же знакомые с детства черты, те же преданно и ласково глядевшие на него глаза, только одежда иная, не похожая на ту, давнишнюю, а барская, современного покроя. Он не мог оторвать взгляда от стройной девушки, любуясь ею. Всегда пунцовые губы Шари были сейчас бескровны. У Ласло вдруг защемило сердце.

— Сними это платье, Шари! — хрипло проговорил он после некоторого раздумья. — Попроси у дворовых девок одежонку попроще, а потом отнесешь это письмо на усадьбу Вардаи…

В карих глазах девушки вспыхнул, но тотчас погас желтоватый огонек. И снова, как прежде, в них не отражалось ничего, кроме привязанности, граничащей с собачьей преданностью. Только бледные губы ее еще плотнее сжались, стали тонкими. Кто знает отчего: от непролитых слез, от затаенного отчаяния или от подавленного возмущения?

Несколько мгновений они неотрывно смотрели друг на друга в упор, затем, не проронив ни слова, Шари круто повернулась и направилась к двери. Ласло смотрел ей вслед. Мелькавшие под мерно колышущимися оборками юбки тонкие щиколотки стройных ног, крутые бедра приковывали его восхищенный взор.

Взяв чистый лист бумаги вместо испачканного кляксами, Дежери принялся было писать, но так и не смог вывести ни единого слова: стоило ему пером коснуться бумаги, как рука словно деревенела, ему хотелось написать письмо четко, красиво, а перед его мысленным взором неотвязно вставал только что виденный и до боли близкий образ. Или, может, это был другой образ, образ той женщины, которая тридцать лет назад склонялась над его колыбелью? Дежери охватило раздражение. Он несколько раз провел ладонью по бумаге, словно желая что-то стереть. Почему обе эти женщины молчат, почему не вымолвили ни единого словечка? Хотя бы упрекнули его, хотя бы возразили!.. Это покорное отчаяние во взоре просто невыносимо! Что за сила таится в нем?

Дежери встал из-за стола и принялся расхаживать по кабинету. Потом подошел к двери и с силой рванул ее к себе.

— Няня! Няня!

Старуха тут же вошла. Она была исполнена такой же покорности, только казалась еще более согбенной и высохшей.

— Уж не считаешь ли ты меня неблагодарным, няня? Сколько земли ты хочешь в надел? Десять хольдов? Двадцать? Может, тебе лучше деньгами дать? Ну, что ты уставилась на меня?

«Эх, теперь уж и впрямь придется отослать их даже из усадьбы: этот укоризненный взгляд невыносим», — сокрушенно подумал он.

— Ну скажи, чего ты хочешь?

— Мне что, мне ничего, как господину Ласло будет угодно…

«На что надеялась старуха? Остаться здесь до конца своей жизни?» — снова подумал он в сердцах.

— Ступай! Ступай, говорю я тебе, — уже с раздражением повторил он.

Вошла Шари, а он все еще не написал первой фразы. Дежери не был суеверным, но теперь ему неожиданно пришли на ум таинственные истории, слышанные когда-то от крестьян: о порче колдовством, опаивании приворотным зельем. Девушка стояла перед ним в платье служанки. Она даже разулась. Ее холеные белые ступни, привыкшие к тонким чулкам и удобной обуви, утопали в мягком бордовом ковре. Разве он велел ей снять обувь? И что это на ней? Ни дать ни взять чучело! Неужели не нашлось другого платья, ей впору? Ее стройные ноги белели из-под короткой юбки, упругие груди с трудом умещались в узком лифе, рукава не доходили даже до локтей. Но зачем она разулась? Он не отрываясь с нарастающим раздражением смотрел на ее маленькие ступни. Неужто в этаком неприглядном виде она собиралась идти по проселку? Ее ноги будут утопать в дорожной пыли, как сейчас в этом мягком ковре… Это она все назло ему! Бессовестная, даже разуться не постеснялась!

— Сними этот шутовской наряд!

Девушка взглянула на него затуманенными от слез глазами и дрожащей рукой прикоснулась к пуговице лифа.

— Снимай!

Его охватила неистовая ярость, и, подскочив к девушке, он одним рывком сорвал с нее одежду. Ослепительная до резкости белизна обнаженного тела, словно яркий луч света, ударила ему в глаза. Вся затрепетав, почти теряя сознание, Шари упала в его раскрытые объятия.

12

С гумен быстро исчезали копны сена. Понемногу в хлевы стали перекочевывать и ометы соломы. Новой соломы почти не было: бурьян заглушил посевы пшеницы и ячменя, и после жатвы вместе с сорняками осталась стерня высотой с пядь. Пригнанный в деревню из голых степей скот пустили на жнивье, и изголодавшиеся от бескормицы животные мигом съели все дочиста, а вскоре пришлось скормить им и прелые скирды соломы. К концу августа гумна заметно оголились, и приближающаяся осень грозила поистине невиданной бескормицей.

Крайне острую нужду терпела деревенская беднота, особенно батраки. Скот был у каждого крестьянина, по нескольку голов — волы, коровы и другая живность, — потому что без этого вообще нельзя прожить в деревне, а вот запасы сена да соломы совсем иссякли. В иные годы крестьянам удавалось подрабатывать издольной косьбой, потому обычно хватало на зиму и сена для скота, и соломы для печей. А когда не хватало, можно было и позаимствовать у кого-либо несколько снопов соломы, чтобы осенью хотя бы прохудившуюся крышу залатать.

Скудные запасы сена и соломы вскоре и вовсе иссякли. Иного выхода, кроме как избавиться от оставшихся без корма животных, не было: заколоть и либо самим съесть, либо продать. А это значило пустить на ветер все скромное достояние, нажитое трудом целой жизни. Ведь скот упал в цене, да и покупателей очень трудно было найти. Кое-кто начал уже разбирать соломенные крыши конюшен, хлевов, сараев и амбаров. Все отдавали на корм скоту. У батраков быстро пустели чуланы и кладовки.

«Как зиму прожить?» — спрашивали люди.

Напрасно обращались они к зажиточным односельчанам с просьбой выручить: тем было не до них, своих забот хватало. И вот бедняки один за другим стали уходить на строительство дамбы. На первых порах робко — всего два-три человека, да и то тайком, опасливо озираясь, как поджавший хвост пес, провинившийся перед хозяином и ожидающий пинка. Но вот прошел слух, будто государство окажет помощь беднякам, оставшимся из-за неурожая без хлеба, однако только тем, кто наймется на строительство дамбы. Тем, кто добровольно изъявит желание работать на ней, кроме денежной оплаты, обещали выдать еще и зерна. Трудно сказать, откуда пошел этот слух, но, как говорится, слухом земля полнится. И действие его не замедлило сказаться: на следующее утро, чуть свет, можно было увидеть, как к берегам Тисы потянулась вереница крестьян. Несколько месяцев назад эти горемыки считали тех, кто строил дамбу, заклятыми врагами, которые погубят их земли и навлекут на своих ближних неисчислимые бедствия. Они были полны решимости перебить их, а теперь вот сами тайком пробирались на дамбу, чтобы спасти себя от гибели.

Нашлись на селе и такие, кто осуждал уходивших на стройку крестьян, которые, по их разумению, изменили извечному жизненному укладу. Особенно негодовали те, кто вполне мог прожить и без этого. Кое-где возникали ссоры, а иногда и драки, но ничто уже не могло помешать тому, что началось и приобретало все больший размах. В недрах старого жизненного уклада произошел сдвиг, и даже не теперь, а много лет назад. И кто знает, может, нынешний страшный год совсем не случаен, а вполне закономерен. Он с особенной ясностью показал нежизнеспособность существующего уклада и натолкнул на мысль о необходимости его преобразования. Казалось, прав был старик Балог, усмотревший в этом повальном разорении предзнаменование новых грозных событий.

Скупщики пшеницы объездили не только все поместья, но стучались и в двери зажиточных крестьян. Скупщиков повсюду чурались, встречая с явной подозрительностью и настороженностью, хотя заманчивые и сулящие большую выгоду предложения не оставляли крестьян равнодушными. У Хедеши эти предложения вызвали особенный интерес.

Человек не робкого десятка, Хедеши обладал трезвым умом и суровым характером. Своей весьма внушительной внешностью и многими другими достоинствами он выделялся среди односельчан. Его недолюбливали, но где-то в глубине души уважали и даже побаивались. Он был еще совсем молодым, когда его избрали мирским старшиной, и с тех пор на протяжении многих лет бессменно занимал это место. Именно он вершил все дела, а не староста, Шандор Бенкё, который действовал всегда по его указке. Поговаривали, при очередных выборах ему вручат жезл сельского старосты. Да и почему бы ему не оказаться в руках человека, который верховодит в селе?

Однажды вечером — это было в конце августа — в доме у Хедеши собрались односельчане, самые зажиточные, ему под стать. Старшина никого не приглашал: прийти сюда этих людей: побудило волнение, причиной которого было то, что впервые за несколько месяцев тучи затянули небо. Над селом нависло удушливое предгрозье. То и дело горизонт озаряла зарница, хотя еще не слышны были раскаты грома, еще не сверкали молнии. Огненно-красные зарницы, предвестники далекой грозы, полыхали, подобно гигантскому костру. Воздух был осязаемо плотным, оттого еще труднее дышалось, чем в жару. Людям просто невмоготу было усидеть дома. Необыкновенное событие выгнало их на улицы и площади. Всюду стало многолюдно, как в праздничные дни.

Гости Хедеши расселись в сенях. Сумерничали. Свет не зажигали, боялись, горящая лампа притянет молнию. А чего доброго, и грозу спугнет. Прямо говорить о грозе избегали, как бы не сглазить долгожданную благодать, как бы нечистый, который за крыльцом притаился, не подслушал и враз все не испортил. Никто ничем не выдавал своего беспокойства и нетерпения. Однако все настороженно прислушивались к тому, что происходило снаружи. Нет-нет кто-нибудь под предлогом справить нужду выходил во двор посмотреть, как там на небе. Люди вынашивали в глубине души надежду с такой заботливостью и упорством, какими отличается наседка, высиживающая цыплят.

Разговоры о перемене погоды, конечно, велись, но в них выражалось сомнение в неизбежности дождя и потому, что в этом действительно сомневались, и потому, что были уверены: если говорить наперекор желаемому, то оно скорее сбудется. Во всех речах слышалась покорность судьбе, готовность смириться с неизбежным.

— Вряд ли соберется… Разве что суховей пыль столбом поднимет. На том все и кончится.

— Мухи все попрятались, ни одной не видать. Не иначе к жаре.

— И куры не купаются в песке.

— Нынче жена мне говорит: «Черт бы побрал этих гусей, того и гляди, все перья себе выщиплют». А моя мать, покойница, царство ей небесное, бывало, говаривала: коли гуси общипывают себе перья — быть засушливой осени… Раз гусыня раздевается, значит, и к осени не задождит…

— Погодка нынче вроде красавицы-недотроги, все красуется да дразнит, а не дается…

— Эх, кабы погода была такой же податливой, как иная баба! — вздохнул кто-то в темноте, но с таким неподдельным огорчением, что остальные не удержались от смеха. А между тем у каждого из них, что называется, кошки скребли на душе.

Хедеши достал оставшуюся с лета бутыль палинки и пустил ее по кругу. Когда все гости приложились к ней, хозяин тоже сделал несколько глотков и сказал:

— Надобно бы подумать всем миром, кого нанять на будущий год старшим пастухом.

— А этот парень, Пишта Балог, разве не подойдет?

Это спрашивал Юхас, смуглый черноволосый человек. Язык у него насмешливый, даже язвительный. Никогда Юхас словечка без подковырки не скажет. Поди пойми его: не то насмешничает, не то всерьез говорит. Все умолкли, почуяв в вопросе Юхаса вызов, и не без злорадствующего любопытства ожидали, что ответит Хедеши.

— Чего ж, Пишта Балог парень как парень, да только слишком молод для такого дела, — коротко отозвался он, словно и не заметил ехидного намека Юхаса.

— А может, и пасти-то будет некого. Может, дело, к тому идет, что скотина-то вся переведется, — заметил кто-то.

После этого замечания наступила длительная пауза — все невольно призадумались.

— У нас теперь целых три выгона, — сказал мирской старшина, — а поголовье скота все сокращается. И земли в хозяйстве с каждым годом становится меньше: подрастают сыновья и приходится их отделять.

Все молчали, стараясь понять, к чему клонит старшина. Слышалось сопение и кряхтенье. Может, духота разморила мужиков? Хозяин дома снова пустил по кругу бутыль с узким горлышком и, отпив глоток палинки, продолжал:

— Один выгон, пожалуй, надо бы вспахать…

Мысль об этом, несомненно, возникала не только у Хедеши, но высказать ее вслух никто из мужиков до сих пор не решался. В их сознании веками укоренялся неписаный закон: всякий клочок земли, раз уж он является общим достоянием, не подлежит разделу. Так было заведено еще в старину, со времен первобытнообщинного строя, когда людей связывала общность судьбы и жизненного уклада.

В темных сенях лица крестьян разглядеть было невозможно, однако по каким-то едва приметным признакам безошибочно угадывалось, что все, обомлев от боязливого изумления, уставились на Хедеши.

Бутыль с палинкой снова была пущена по кругу.

— Один-то выгон ведь не наш, а помещика, — произнес наконец кто-то.

— Не наш, верно. Но мы имеем право им пользоваться. Пока сами не откажемся, — пояснил Хедеши. — По уговору мы обязаны за это вспахать барские земли. Так-то.

— Что уговор? Поговорили — вот и уговор. Слова — это пустое. Одни выполняют свои обещания, а другие о них и не думают.

— Уговор можно скрепить бумагой. Заключим контракт. Любо-дорого.

— За что же тогда мы боролись в сорок восьмом? Зачем было нас раскрепощать? Чтоб сызнова барщину отрабатывать? Если мы по уговору должны барину землю пахать, то какой с этого уговора для нас прок? Стало быть, опять задарма работай мужик?

— Мы же пользуемся барской землей, значит, следует за это платить то ли отработкой, то ли деньгами. Земля-то нам нужна или не нужна?

— Земля-то нужна, да только Харангошская пустошь, как ты ни крути, ни верти, наша. Ее сперва незаконно у нас вытянули, а теперь, стало быть, снова-здорово расплачивайся за нее?

— Ведь и без того уже немало платим: заставили же нас выделить помещику тягло за выпас в течение двух-трех недель или нет?

— То совсем другое дело. Тогда волей-неволей пришлось согласиться.

— Думаю, на будущий год уже не придется никого уговаривать. Все само собой выйдет. А пока как-нибудь обойдемся. Землю приобретать нам не понадобится. Чейтейские хозяева как раз нынче уговорились всем миром болота осушить. У нас болот нет, осушать нечего. Старики в свое время уступили помещику пойменные луга на Тисе. Он наверняка их вспашет. Отменная пашня будет. Посеет пшеницу. Для чего же ему потребовалось наше тягло? Смекнуть нетрудно: не иначе как задумал распахать все угодья под одну пшеницу. В здешних местах выгодно не скотину разводить, а пшеницу сеять. Ежели с умом подойти, мы должны под пастбища лишь самую малость земли оставить, в обрез. Вот и выходит, что землицу приобретать нам вроде бы ни к чему… — И тут он не без умысла замолк, желая узнать, что же скажут остальные.

И спор разгорелся пуще прежнего, хотя, собственно, спорить было не о чем, поскольку желания их совпадали.

— С пойменными лугами барин нас тоже надул. Ловко объехал наших стариков на кривой кобыле. Надо вытребовать их назад судом. Да и Харангошскую пустошь не мешает.

— Что мы, сутяги? Мы хотим справедливости! — сердито выкрикнул усач Лайош Мешко, прозванный так в шутку потому, что у бедняги даже к сорока годам не отросли усы, хотя он пользовался услугами всех окрестных знахарей и до того усердно натирал мазью кожу над губой, что вместо усов под самым носом у него вскочили болячки. — Справедливость! Вот что главнее всего! Слыхал я, будто Кошут собирается вскорости домой воротиться. Кто-кто, а он уж всех по справедливости рассудит.

— Так-то оно так, только император его домой не пустит.

— Слыхать, вроде бы уже пускает.

— А я слыхал, — напирал Мешко, — кое-кто ездил в Сегед поразведать. Там уже люди Кошута появились, дома обходят. Переписывают всех, кто служил у него гонведом[23].

После долгого оцепенения и подавленности, которые охватили крестьянство при поражении венгерской революции, люди снова воспрянули духом. Теперь они связывали свои надежды с именем скитавшегося в изгнании Кошута, непоколебимо веря, что под его предводительством смогут осуществить свои чаяния. А было время, когда крестьянство с недоверием относилось к его делам. Нынче же с ним, изгнанником, стали связывать все самое светлое, что дала народу венгерская революция. Верили, что только Кошут, стойкий борец за свободу, может вызволить их из беды.

Тщетно чужеземцы пытались вытравить его имя из памяти народной. Люди рассуждали так: если человека преследуют императорские сатрапы, обижают его, значит, он наверняка стоит за народ и желает ему добра. Кошут стал широко известен в народе, о нем создавались легенды и складывались песни. Гости Хедеши тоже были о нем наслышаны. Оттого они с нетерпением ждали, что еще поведает усач Лайош Мешко, и не беда, если это будет та легенда, которую они уже слышали не однажды: с каждым разом она звучала прекраснее и правдоподобнее, чем прежде. И ничего тут не поделаешь!

В открытую дверь со двора доносилось громыхание ведер, возня уже залегшей на ночь скотины.

— Все это, может, и правда. Дай бог, чтоб оно так и было, — заметил хозяин дома, — но нам и самим негоже сидеть сложа руки.

— А как на это посмотрят остальные мужики? — робко спросил староста, и все поняли, что он имеет в виду.

— Что ж они могут сказать? — заметил Хедеши, и голос его прозвучал сердито. — Пастбище никуда не денется, оно останется. Даже не одно, а два. Один выгон для коров, другой для овец и свиней.

— А сколько перепадет каждому двору?

— По правде говоря, у кого нет усадебного участка, тот землей не наделяется. Под застройку дома надела не положено. Он только тем хозяевам дается, у которых есть своя земля.

— Но ведь земли-то мирские…

— Так-то оно так, ежели их использовать как пастбище. Скот там может всякий пасти. Это право за нами сохраняется. Мы же в свою очередь должны отработать за выпас. Что мужики на это могут возразить? Возьмем, к примеру, аренду пастбища на лето. Безземельные и вся прочая голытьба ведь не пашет за то, что пасет свой скот на выгоне? Известное дело — не пашет. Да им и пахать-то нечем. Разве что косарем иль рылом своим. А ведь их скотина пасется. Ей, поди, намордники не надевают.

— Так ведь выгон общий, — по-прежнему озабоченный, возразил староста. — Не забывай, Анти, ведь земля там мирская.

— Будет тебе, дядюшка Шандор! А ежели мы купим пустошь, она все равно останется общей?

— Ежели купишь — дело другое.

— Пустое говоришь, Шандор. Они в накладе не останутся, все, что им полагается, получат. На Харангошской пустоши пастбища отменные, лучше не надо. Так что, пожалуй, голытьба еще выгадает. К тому же коли хорошенько поразмыслить насчет общинных выпасов, то такое дело выходит: когда пастбища стали мирскими, каждый еще имел свой надел. А раз старики промотались, пусть с них и взыщут. Чего на нас пенять? Мы тут ни при чем. Разве я что не так говорю, мужики?

Похоже, Хедеши еще не все сказал, но тут вдруг грянул гром, и ослепительная молния озарила сени. Однако, сколько мужики ни прислушивались, так и не дождались нового раската. Самый нетерпеливый из них не выдержал и высунул голову наружу.

— Там вдали, видать, сверкает молния, — сообщил он. — Только тучи идут стороной. Знать, гром ударил разок для острастки: припугнул нашего брата — и прощай…

Теперь уже никому не сиделось на месте. У всех на уме был разговор, внезапно прерванный вспышкой молнии, но никто не сделал попытки возобновить его.

Гости простились с хозяином и разошлись по домам.

Хедеши, проводив их до калитки, остановился посреди двора и, задрав голову кверху, стал всматриваться в небо.

Тьма кромешная, словно в чулане без окна. Ни малейшего ветерка. Душно. Мертвая тишина, какая обычно бывает перед грозой, — глубокая, как тяжелый непробудный сон без сновидений. Время от времени небо озаряют багровые вспышки далекой грозы, резко обозначая очертания дворовых построек, деревьев, стогов сена, которые кажутся призрачными. Неприятно в такую ночь на душе и даже страшно. Всюду мерещатся неведомые хищные звери, притаившиеся в темноте. Вот-вот набросятся и растерзают.

И тем не менее у Хедеши не было никакого желания заходить в дом. Хоть двери сеней были открыты настежь, там, внутри, можно задохнуться от духоты.

Мирской старшина решил обойти дом и усадьбу. Со стороны гумна, из-за скирд, ему послышался едва уловимый шепот. Неровен час, эти голодранцы растащат солому, припасенную на корм скоту. Ну, если они, он им задаст… Но тут, словно вспышка молнии, его осенила догадка: он вспомнил, что за весь вечер ни разу не видел Маришку. Куда запропастилась? Ноги его вдруг отяжелели, будто свинцом налились. С минуту он стоял на месте, не в силах сделать и шагу. Затем, бесшумно ступая и прячась за плетень, направился в ту сторону, откуда, как ему показалось, доносились перешептывания. И он ничуть не удивился, когда в отблеске зарницы увидел дочь, стоявшую у стога с кем-то в обнимку.

— Кто здесь? Отзовись! — грозно крикнул Хедеши.

Маришка вскрикнула от неожиданности и припустила со всех ног. Хедеши ее не видел, только слышал топот. Того, кто остался на месте, он тоже не мог разглядеть в темноте, но чувствовал, что человек стоит как вкопанный возле стога соломы. Он двинулся к нему, угрожающе подняв сжатые могучие кулаки, готовый схватить дерзкого обольстителя и расправиться с ним.

Подойдя к нему вплотную, Хедеши застыл в немой ярости, не осуществив своего намерения. Они ощущали дыхание друг друга.

— Так это ты? Попался разбойник!.. — рявкнул он, задыхаясь от гнева.

— Дядя Антал, я…

— Какой я тебе дядя, негодяй! Прочь с глаз моих, негодник, не то придушу…

— Хозяин, я… — Пишта еще раз попытался было смягчить гнев разбушевавшегося мирского старшины.

— Ну, ничего. Завтра я велю выгнать тебя, мерзавца, из села! Убирайся, пока цел! Проваливай, не то кишки выпущу!

Пишта больше не проронил ни слова, но не струсил. Оба, не шелохнувшись, продолжали молча стоять и смотреть друг на друга в упор. В настороженном выжидании обоих противников было что-то от напряженной предгрозовой атмосферы нынешнего вечера, когда казалось, будто надвигающаяся буря вот-вот разразится и прольется дождем, но ничего подобного не случилось. Гроза прошла стороной, дождь пролился где-то далеко.

Никто не знает, как им удалось разойтись. Только одно известно — они и пальцем не тронули друг друга.

Когда отец вернулся, Маришка уже успела юркнуть в свою постель. В сенях, в полной темноте, понурив голову, сидела мать. Все домочадцы давно улеглись, только ей, матери семейства, полагалось бодрствовать и дожидаться возвращения хозяина: так требовал обычай.

— Жена, смотришь ты или нет за своей дочкой?! — С этими словами Хедеши влетел в сени. Он не мог разглядеть, где сидит жена, и прокричал это запальчиво и во весь голос, чтобы его слова настигли ее повсюду.

— Видать, в ее жилах течет отцовская кровь…

Дочь рассказала ей обо всем случившемся или просто чутье подсказало ответ? Трудно узнать. Возможно, она не раз уже думала об этом, только ясно было, что сейчас ее не очень-то волновало, что там такое могла натворить Маришка. Больше всего ей хотелось воспользоваться случаем, чтобы излить гнев и накипевшую обиду на мужа. Хедеши на миг оторопел, но тут же сделал попытку осадить супругу.

— Что это опять на тебя нашло? Какая муха тебя укусила?

Хедеши произнес это высокомерным, не терпящим возражения тоном — ишь, осмелилась баба перечить ему. Но его ненадолго хватило, в следующий момент он уже сбавил тон и заговорил сдавленным, брюзжащим голосом. Ему ответили шепотом, хотя запальчивости в этом шепоте не уменьшилось, наоборот, в нем кипел такой необузданный гнев, что, казалось, слова вот-вот вспыхнут во мраке.

— Ну-ка, скажи, кому ты подбросил мешок пшеницы вчера вечером? А? У самих последний, а он своей шлюхе таскает! Ишь, кобель!

— Ты, Мариш, совсем сдурела, — процедил он сквозь зубы и попятился к двери: каждый раз, когда в доме разгоралась свара, он предпочитал сбежать в конюшню, где в таких случаях находил прибежище.

— Чего удираешь? Небось правда глаза колет? Знаю, знаю, куда наладился! К суке своей, к потаскухе! За мешок пшеницы станет разные ласковые слова тебе на ушко нашептывать?!

Злобное, полное ненависти шипение жены настигло Хедеши даже за порогом. Он слонялся по двору из угла в угол, то и дело встряхивая головой, как собака, в ухо которой заполз шмель, и она пытается, но никак не может вытрясти его оттуда.

Как ни зажмуривал он глаза, перед его взором маячила худая, с скуластым лицом женщина, которая, пригорюнившись, сидела в темных сенях. Слоняясь по двору, он забрел на гумно и тут снова вспомнил о дочери. Кровь опять ударила ему в голову. Почему он не отдубасил до полусмерти того степного бродягу? И что за раззява его баба! Разве она мать?! Проворонила девку… А может, эта хитрая ведьма давно знает о шашнях своей дочки и покрывает ее? Может, решила насолить мужу в отместку за все его прегрешения?

Хедеши нарочно распалял в себе гнев — лишь бы не испытывать угрызений совести, лишь бы не мучили раскаяние и стыд за свои собственные грехи.

Опять стало тихо, все застыло в неподвижности. Отголоски далекой грозы смолкли, огненно-багровые зарницы погасли. И сколько ни выставляй руку, сколько ни поворачивай ее то ладонью, то тылом, сколько ни обращай вверх лицо, все равно не дождешься, чтобы с неба упала хоть единая капля. В просветах рваных облаков Хедеши увидел звезды. Да, теперь уж наверняка дождь не соберется. Никакой надежды… Значит, посевам суждено пропасть. И все пойдет прахом.

А ведь еще и сейчас можно найти выход из положения. Но что поделаешь с этакими растяпами. Заладили: «выгон мирской…». Что же, получается, нет выхода? А тут еще эта баба глупая… Она небось не прочь выдать дочь родную за этого паршивца подпаска…

Хедеши все бродил и бродил вокруг дома, как пес на привязи. Затем вышел за ворота на улицу, где уже не было ни души, и исчез в темноте.

С другого конца села доносилось монотонное постукивание колотушки — ночной сторож охрипшим голосом возвестил, что пробило одиннадцать. До полуночи он, должно быть, в свою будку не попадет: пожалуй, ему за час не управиться с обходом. Хедеши, широко шагая, направился к окраине села, и, по мере того как он удалялся от дома, заботы постепенно оставляли его, развеивались, как осенние листья под порывами ветра. Будоражила мозг лишь одна неотвязная мысль — когда вернется с обхода сторож? У этакого старого хрыча молодая жена! К чему она старику? Да и вообще сторож — отпетый пропойца! Подумать только, ведь совсем из ума выжил старый дурень: впотьмах принял за мясо трутник и сожрал его! Ну и хохотала же сторожиха, рассказывая Хедеши о том, как это случилось… Экая бабенка — просто загляденье!.. Сдобная, как пышка…

При мысли о сторожихе сердце Хедеши взыграло, в жилах забурлила кровь, застучала в висках. Ему даже почудился звонкий женский смех. Да, трутник — еда вкусная! Отменная! Старик очень тогда озлился, стал ругаться, дескать, до чего мясо жесткое, никак не разжуешь. Ругаться ругался, а трутник продолжал жевать. А уж как потешно было глядеть на его женку, когда она рассказывала, как было дело: баба захлебывалась смехом, держась за живот, а под конец едва не свалилась с постели.

Хедеши, подобно подвыпившему гуляке, остановился перед домом своей возлюбленной. Прислушиваясь к ночной тишине, он тихонько постучал в окно. Оно тотчас приоткрылось, как будто Хедеши давно ожидали.

— Ах, это вы! — услыхал он глуховатый со сна, взволнованный женский голос. Его обдало запахом свежего и, как парное молоко, теплого женского тела.

У Хедеши помутилось в голове, и, привалившись к стене дома, он несколько мгновений ждал, когда наконец щелкнет засов на садовой калитке.

На следующее утро Пишта оделся во все чистое, готовясь предстать перед семейством Маришки в наилучшем виде. Поскольку день не был ни воскресным, ни праздничным, мать время от времени удивленно поглядывала на его приготовления.

— Иду к мирскому старшине насчет пастушьих дел заместо дяди Ференца, — заметив ее взгляд и не дожидаясь допроса, объяснил Пишта.

— Гляди, как бы тебе не остаться в дураках!

Неужто кто-то нашептал матери о его тайных свиданиях с Маришкой? А вообще-то в таком маленьком селении люди сразу все узнают друг о друге. Вот, к примеру, отец Пишты, едва успел утром глаза продрать, тут же побежал в село. Конечно, он был чем-то встревожен и решил все как следует разузнать. Вернулся домой как раз, когда Пишта собрался уходить.

— Куда это ты, сын, так принарядился?

— К мирскому старшине. Насчет пастушьих дел.

— Этот мироед себе на уме! Опять что-то недоброе замышляет! Мужики поговаривают, будто задумал он размежевать мирское пастбище. На чужое добро зарится!

У тех, кто знал о замыслах Хедеши, даже и времени не было с кем-нибудь поделиться новостью, однако все село уже знало о ней. И этот задиристый мужичонка, Пиштин отец, высказал тревоги и волнения своих взбудораженных односельчан.

— Больно зарвался, дрянь этакая, мало ему своего добра. Так оно и бывает — сундуки ломятся, так еще подавай. Пройдошный, изворотливый мужик, смекает — что твой стряпчий! Но и мы не лыком шиты, скажем свое веское слово!

Вся эта история с пастбищем не очень занимала Пишту. Он что-то буркнул отцу в ответ и направился к двери.

— На твоем месте я бы ни за что не пошел. Мне не то что ног своих жалко, даже плевка моего он не стоит, — бросил Балог вдогонку сыну.

Надо же, как зол отец на Хедеши. Неужто только из-за пастбища? Боятся старики мироеда, и, верно, не зря…

Пиштин дед признал справедливыми слова своего расшумевшегося сына. Он заворочался на своей лежанке в темном закутке и, шамкая беззубым ртом, сказал с беспокойством:

— Ты, внучек, за убыток не в ответе! Не ты же был старшим пастухом! — и принялся недовольно бурчать себе под нос уже что-то неразборчивое и маловразумительное. Но на этот раз никто на него не прикрикнул.

Мать проводила Пишту до самой калитки и, прежде чем отпустить, расправила у него под поясом рубаху. И Пишта пошел. Ему казалось, каждый встречный видит, что у него на душе, и, не дожидаясь расспросов, он всякий раз торопливо сообщал:

— Иду к старшому, заместо дядюшки Ференца…

По выражению лица и по голосу тех, кто ему встречался, Пишта чувствовал: что бы он ни сказал, каждому известно, куда и зачем он направляется. Люди наверняка перешептываются за его спиной, именно он да Маришка занимают их больше всего на свете, даже больше, чем эта проклятая засуха и долгожданный, но так и не выпавший дождь. Уж лучше объявить на все село, коль так это любопытно людям; глядишь, угомонились бы…

От той неприятной встречи с Хедеши к утру у Пишты не осталось и следа, как не осталось следа и от туч, на которые с такой надеждой смотрело вчера все село. Снова нещадно жгло солнце, а Пиштину душу жгло пылкое желание. Его терзали сомнения и неизвестность. Подгоняемый ими, он шел вперед с отчаянной решимостью. Встань на его пути хоть семь великанов, они не смогли бы остановить или повернуть его вспять.

Во дворе у мирского старшины один только Мишка слонялся из угла в угол. Он прихрамывал, так как ему тоже крепко намяли бока в той самой драке в корчме. Надолго запомнит. Со своим сверстником Пиштой он особой дружбы не водил, но, когда случалось встретиться, всегда охотно пускался с ним в разговоры о том, о сем. Теперь он сделал вид, будто и вовсе не замечает, кто вошел во двор, а стал как-то боком пятиться на задворки, в сторону гумна. Но потом все же обернулся к сеням и на ходу крикнул:

— Отец!

Показавшийся в дверях Хедеши, увидев Пишту, ничуть не удивился. Он стоял на пороге, выпятив грудь и широко расставив ноги, и ждал, когда парень подойдет к нему. Всем своим видом этот спесивец подчеркивал глубокую неприязнь к Пиште, и, конечно, после того, что он узнал вчера о Маришке, он мог и собак с цепи спустить, натравив их на незваного гостя. И без того надменное лицо Хедеши выражало теперь крайнее презрение. Вот он плотно прикрыл за собой дверь сеней. Возможно, только для того, чтобы туда не залетели мухи? Кто знает!

Ответив на приветствие Пишты, как это обычно принято, он тут же спросил:

— Ну, с чем пришел?

Не то чтобы в дом, Хедеши не подумал и в сени пригласить парня. Он разговаривал с ним, как разговаривают только с батраками, за порогом. Правда, Пишта, как он сам пояснил мирскому старшине, зашел вроде бы по делу, а дела даже со старшим пастухом обговариваются с крыльца.

— Помните, давеча вы, дядя Антал, говорили, дескать, отчет по пастушьим делам надобен?.. Вот я и пришел.

Дядя Антал? Хедеши даже глазом не моргнул, услышав столь доверительное к нему обращение.

— Но я же сказал тогда, что пришлю за тобой, коли понадобишься.

— Так вот до сих пор не прислали, я и подумал: может, забыли…

— Ты что ж, думаешь, у меня такая короткая память? Ну, а насчет отчета — как говорится, было да сплыло. Вот покойный дядюшка Ференц, тот еще мог бы его представить. Царствие ему небесное, бедняге…

— Я это к тому… как вы сами, хозяин, сказывали…

— Известное дело, сказывал. Сказывал, что дам знать. Так что из того?

Их пикировка чем-то напоминала состязание двух борцов, которые, прежде чем схватиться всерьез, тянут волынку, прощупывают друг друга, пытаясь выявить уязвимые места противника.

— А насчет будущего года — там видно будет, — добавил мирской старшина. — Рановато тебе в старшие пастухи, молоко на губах не обсохло.

— Да я же был первым подпаском…

— Вот и останешься в подпасках. Коли будешь вести себя справно. А будешь озоровать, так из подпасков того… попросим.

— И все же, дядя Антал, мне хотелось бы в старшие пастухи.

— Ну что ж, хотеть не запрещено. Каждый хочет иметь больше. Поди втолкуй ему, что зарится он на чужое, что такое ему не положено. Собаке тоже хочется нутряного сала. Разве нет? А ведь ей не дают. Так ведь? — И он расхохотался.

Пишту больно задела обидная издевка, но он сдержался.

— А почему же мне не положено? Скажите, дядя Антал, почему?

— Что с тобой толковать, все равно ты ничего не поймешь, а потому и говорю: нет — и все тут. Вот тебе и весь мой сказ!

— Чем я хуже других? Может, тем, что у меня нет цельного надела?

«Да при чем тут цельный надел, какое это имеет отношение к должности старшего пастуха?» — мог бы спросить Хедеши. Но спрашивать не стал, а, чтобы положить конец разговору, сказал:

— Хватит, милок, нечего тут тары-бары разводить. Сказал — отрезал! Не дожидайся, не то что-нибудь похлеще заработаешь. Собаке, к примеру, коли она надоест своим лаем, просто дают пинка, чтобы замолкла.

Такого Пишта стерпеть не мог, кровь у него закипела, но он только сказал:

— Думаете, у других не найдется, что на такое ответить? Вам, дядя Антал, не пристало говорить такие слова.

— В моем доме никто, кроме меня, не имеет голоса. Заруби это себе на носу. Ну и хватит мне с тобой разговоры разговаривать!

— Вам, может, хватит, а мне нет!

— Ты на моей усадьбе, сопляк! Прикуси язык, не то гляди у меня!

Подобно тому как из плотно закрытой кастрюли с кипящей водой, шипя, вырывается пар, так вдруг прорвалась злоба, накопившаяся в сердце Хедеши. Он прямо-таки вскипел от негодования. Пишта же все время осаживал себя, помня о зароке, который дал: оставаться кротким, как ягненок, какие бы обидные слова ему ни пришлось выслушать. Ни в коем случае не ввязываться в ссору, а постараться дать толковый отчет о пастушьих делах. Однако Пиште становилось все труднее и труднее совладать с собой.

— Я вам не холуй, чтоб вы мной помыкали! Одумайтесь, хозяин, пока не поздно!

— Ах ты, голь перекатная! Вот как заговорил! Степной разбойник! Паршивец! Вон отсюда!

— Вы еще поплатитесь за это! Попомните мое слово!

— Убирайся, пока собак не спустил!

— Я все выскажу, кто вы такой есть! Не своим добром живете, не своим горбом! Все с мужика норовите содрать!

— Коли еще раз попадешься мне на глаза, коли будешь околачиваться у моего дома, дам знать жандармам. Пусть тебя, каналью, схватят да в кандалы закуют. Закуют и под конвоем в Сегед отправят.

— Не меня, вас посадят за решетку! Люди говорят, опять козни замышляете: мирское пастбище надумали присвоить?

— Вон отсюда! Мерзавец! Чтоб духу твоего не было!

Этот здоровенный мужик орал с такой злобой и неистовством, что даже куры, укрывшиеся от зноя под навесом сарая, принялись с перепугу кудахтать. Кругом не было ни единой души. Мишка исчез где-то на гумне, во дворе — никаких признаков жизни, да и в доме будто все вымерло. Но вот за закрытой дверью сеней Пишта услышал чье-то всхлипывание, сдавленное рыдание. А может, ему только показалось?

Хедеши угрожающе двинулся на Пишту, но тот даже не взглянул на него. Он смотрел на закрытую дверь, надеясь, что она вот-вот распахнется и выбежит Маришка, бросится ему на грудь и в отчаянии крикнет отцу: «Коли его гонишь, так и меня вместе с ним прогони!»

Пишта попятился, но не от занесенного кулака Хедеши, а от двери, которая оставалась закрытой и своей безмолвной неподвижностью словно отталкивала парня, понуждая уйти прочь.

Пиште казалось, будто весь он испачкался в грязи, будто надетая утром свежая рубаха его изорвана в клочья. Слава богу, залитые зноем улицы села безлюдны и пустынны. Слава богу, что по пути домой ему не пришлось ни с кем столкнуться, не пришлось отводить в сторону глаза от любопытных сельчан. Он был похож на пса, искусанного чужими дворнягами и норовившего поскорей укрыться в конуре от их злорадного лая.

Теперь все кончено! Так вот и летний зной жестоко и безжалостно губит весенние всходы, не дав им дозреть.

Но и Хедеши отнюдь не чувствовал себя победителем. На сердце у него было неспокойно, а во рту он ощущал горький привкус от тех слов, которые в гневе выпалил. В ту ночь, встретив парочку у гумна, он дал волю своему негодованию, но тогда было совсем другое дело. Окутанный мраком ночной мир выглядит иначе, чем днем. И мысли в голове легче рождаются, и слова произносятся с легким сердцем. А вот сказанное днем… Правда, ничего такого, что вызвало бы у него раскаяние, он за собой не чувствовал. То же самое, не испытывая угрызений совести, он мог повторить еще раз. А то и похлеще. И тем не менее…

Надрывный плач за дверью до боли сжимал ему сердце. Хедеши любил дочь больше других своих детей. Сейчас он старался уверить себя, будто делает все для ее же блага, но как неприятно слышать рыдания безутешной Маришки. Ее страдания отзывались в его душе болью. Он стоял, уставившись невидящим взором на улицу, не находя сил сдвинуться с места. Он думал, что было бы хорошо, перешагнув рамки времени, сразу очутиться в будущем, хотя бы на несколько лет вперед, чтобы это плачущее, страдающее и неразумное дитя могло убедиться, как он правильно поступил, желая ей только добра… Измученный непривычным напряжением, вызванным тщетной попыткой представить в своем воображении будущее, он не прочь был унестись и в прошлое, благо это было легче сделать. Повернуть бы все вспять, к прежним временам, назад лет на десять, пятнадцать, а то и двадцать. Тогда не пришлось бы прогонять того парня. Не было бы в том нужды. Но где там!..

Он рванул дверь и, заглянув в полутемные сени, сердито, больше для виду, прикрикнул:

— Ну, будет, будет реветь!

В это время открылась калитка, и, опираясь на суковатую палку, во двор вошел отец Хедеши. Он давно уже жил у одной из своих дочерей — с тех самых пор, когда общий семейный очаг погас и семья распалась. Землю со всеми угодьями, которой владели сообща и сообща обрабатывали, пришлось переделить. Скрепя сердце старик примирился с распадом семьи, считая это настоящим бедствием. На сына Антала, хотевшего стать самостоятельным хозяином и настойчивее других сыновей ратовавшего за раздел земли и имущества, он затаил горькую обиду, которую так и не мог никогда простить. Старик редко навещал Антала, почти всегда уходил от него раздраженным, бранясь на всю улицу, и, даже отойдя далеко от дома, не переставал оглядываться и угрожающе потрясать суковатой палкой.

Гость по-стариковски семенил к дому и, казалось, отстукивал каждый свой шаг не только палкой, но и босыми ногами. Семьдесят лет он почти не носил обуви, огрубевшие от ходьбы босиком ступни до того затвердели, что стали как добротные подметки сапог. Его никогда не видели опрятным, чисто одетым. Бессменный, донельзя засаленный черный доломан с медными пуговицами лоснился от грязи. Из насквозь просалившейся шляпы старика вполне можно было мыло варить.

— Здравствуй, сынок, — поздоровался он и, не сказав больше ни слова, заковылял дальше, как он это обыкновенно делал, желая осмотреть хозяйство и удостовериться, все ли в порядке.

— Здравствуйте, отец.

Начинал он с конюшни и хлева, кончал овином и гумном. Осматривал все придирчиво, не забывая заглянуть и в курятник. Там пересчитывал не только самих кур, но и снесенные яйца. Ему очень хотелось отыскать хоть малейший признак, по которому можно было заключить, что на усадьбе сына Антала дела обстоят неблагополучно и земля, которую тот получил при разделе хозяйства, со всем, что на ней есть, того и гляди, скоро превратится в пустыню. Но старик ни к чему не мог придраться, потому что с тех пор, как сын отделился, хозяйство его набирало силу. Добра здесь заметно прибавилось: оно по меньшей мере удвоилось. Тем не менее он не упускал случая лишний раз все придирчиво оглядеть, надеясь обнаружить сыновнюю нерачительность и леность.

На сей раз старик против обыкновения что-то уж очень быстро покончил с осмотром, который делал в силу укоренившейся привычки.

— А домочадцы где же? — спросил он.

— Где-то здесь, — нехотя ответил Хедеши. — Кто в дому, кто по хозяйству хлопочет.

— А все-таки тут есть к чему руки приложить… как я погляжу. Кукурузный амбар чинить надобно, куры под него пробираются.

— Пусть себе пробираются на здоровье. Все равно там хоть шаром покати. Кукурузы нет и не предвидится, так что нечего в него засыпать. По крайней мере куры хоть загадят, все не пустой будет стоять. — Горькая усмешка скользнула по губам Антала.

— Что бы там ни было, а заделать надо. Непорядок это, а если, как ты, рассуждать, то недолго и облениться…

— А как вы думаете, батя, — перевел разговор на другое Хедеши, — когда засухе конец?

— Это уж как всевышнему будет угодно. С ним спорить негоже. Против его воли не пойдешь, ему не скажешь, дескать, хватит! Но и поддакивать — тоже ни к чему. Как он порешит, так тому и быть. Людей наших гордыня одолела. Вот и думают, будто стоит им только захотеть, и дело сделано. А теперь увидели: не все по-ихнему-то получается, не все так, как им в башку втемяшится. Есть на свете высшая сила, высший суд, что всем вершит.

В тоне его не чувствовалось ни елейного благоговения, ни ханжеского смирения. В том, что он говорил, скорее, было какое-то скрытое, язычески жестокое злорадство. Имя всевышнего старик поминал не без умысла. Призывая господа в союзники, он давал понять своему гордецу сыну, что воле всевышнего подвластны даже сильные мира сего, стало быть, и на него, на Антала, найдется управа.

— По селу опять идет молва, что задумал ты темные дела…

— Вам, отец, по вашему возрасту пора бы привыкнуть к этим пересудам. Всегда найдутся охотники потрепать языком. Так ведь на каждый роток не накинешь платок.

Старик пропустил его слова мимо ушей, но в душе радовался, что втравил сына в разговор, ради которого, собственно, и пришел к нему.

— Ну, коли люди правду про тебя говорят, то и я тебе скажу — худое ты дело затеял. Потому как, что бы там ни было, а пастбищем-то испокон всем миром владели. Ни одна живая душа не смела заявить: дескать, такой-то клин отныне принадлежит мне…

— Послушайте, отец, вы не знаете толком, в чем суть дела, так не лезьте куда не следует!

— Всегда ты этак. И в тот раз, когда повыгнал всех отсюда, ворчал, мол, я ничего не смыслю в хозяйстве. Выжил-таки своих братьев и сестер, словно не одна мать вас рожала.

— А кто из них остался в накладе? Каждый хозяйствует на собственной земле, по собственной воле и разумению.

— Вижу, хочешь ты, чтоб всякий встречный-поперечный пальцем в меня тыкал? Вон, дескать, сынок этого хрыча зацапал себе общинный выгон. На старости лет носа от срама из дому не высунешь. Почему не даешь мне помереть спокойно? Даже такой малости жалко для старика отца.

— Да что вы, отец! Вы даже и не знаете, как…

Хедеши пытался умерить гнев старика, успокоить его, но тот не дал ему досказать и внезапно от укоризненного тона перешел на крик:

— Ты мне не говори ничего! Меня не проведешь! Я еще не выжил из ума, не думай!

Старик судорожно замахивался палкой, словно отбиваясь от ударов невидимого врага, и, пятясь, стал отходить к калитке. Яростные крики вконец разошедшегося отца поставили Хедеши в крайне затруднительное положение: если услышат соседи, разговоров не оберешься. В другое время еще куда ни шло, пусть бы кричал сколько влезет, пока бы вся дурь с криком не вышла. Но сейчас он особенно боялся людских пересудов и, пытаясь успокоить старика, заговорил с ним примирительно:

— Послушайте, что я вам скажу, отец! Дайте же я растолкую, почему…

Однако старик не затем сюда шел, чтобы выслушивать сыновние оправдания. Ничто не могло его убедить, даже самые торжественные клятвы сына, что он-де не только не намерен размежевать общинный выгон, а, напротив, собирается раздобыть для села еще одно пастбище. И старик, словно боясь лишиться повода для ссоры, заорал пуще прежнего:

— Бог покарает тебя! Вот увидишь! Кто замышляет дурное, тому не избежать возмездия! Не миновать тебе кары господней!

Прежде чем выйти на улицу, он остановился у калитки и угрожающе потряс палкой, как архангел, ниспосланный карающим богом на грешную землю. Хедеши растерянно смотрел ему вслед. Что он мог поделать с этим своенравным и глупым стариком?

Круто повернувшись, он вошел в дом, чтобы не слышать доносившихся с улицы криков отца.

Жена встретила его, молча сжав губы, она хлопотала у плиты, не удостоив вошедшего мужа даже взглядом. Притулившись к стене в уголке, на низкой скамеечке сидела Маришка и держала на коленях расписную глиняную миску с сухими бобами. Ее руки, перебиравшие бобы, едва шевелились. Работа у Маришки не спорилась, так что, пожалуй, и к завтрашнему дню бобы не приготовить. Низко наклонив голову, она старалась скрыть лицо, но по вздрагивающим плечам можно было понять, как трудно ей сдерживать слезы. Маришке хотелось выплакаться вдосталь, кричать во весь голос от гнева и возмущения, но она совладала с собой и лишь горестно вздыхала. Вместо ожидавшейся грозы с громом и молнией, с ураганным ветром только легкое дуновение ветерка — тихий печальный вздох.

Хедеши, хлопнув дверью, вышел во двор.

На задворках в загоне толкался скот. Животные бодали друг друга, норовя укрыться в тени.

Что станется с этой несчастной скотиной? Теперь уж ясно — передохнет, скудные запасы соломы приходят к концу. И нужно будет все начинать сначала. Как плохо, что рядом с ним нет близкого человека, которого можно было бы посвятить во все дела! С женой трудно поговорить по душам. И ведь не глупая баба, жизнь знает. Да из нее слова не вытянешь, все молчит. Вот только, когда на него разозлится, тогда держись — попреков не оберешься. Может, с ней все-таки следовало бы обсудить затею с пастбищем? Дельного она, конечно, ничего не посоветует, но, во всяком случае, по ее словам можно будет судить, куда клонят остальные, и не дать себя обвести вокруг пальца… Взять хотя бы старого крикуна, отца. Орет как ошалелый, словно с него шкуру сдирают. А ведь это они, старики, оказались ротозеями, позволили в свое время вытащить у себя из-под ног землю. Не оплошали бы тогда, и Харангошская пустошь, и пойменные луга на Тисе по закону были бы признаны собственностью крестьян, и не пришлось бы теперь мытариться. Сколько бы ни злословили завистники, он, Хедеши, печется ведь не только о себе, но и о благе всех односельчан. Да разве эти дурни поймут, что он им добра желает!

Хедеши стало тошно околачиваться возле дома.

Он решил отправиться на усадьбу к Бенкё. Староста, обычно приветливый и доброжелательный, на этот раз принял его сдержанно, даже холодно. Только этого еще не хватало! Неужто все рехнулись? Вместо того чтобы помочь по-разумному продвинуть дело вперед, они палки вставляют в колеса, вожжи натягивают. Нет, с таким народом каши не сваришь! Едва успел заикнуться вчера об этом выгоне, уже все село гудит, как растревоженный улей. Даже те, что всегда плясали под его дудку, возмущаются. Черт бы побрал этих немощных старцев, которые только и живут воспоминаниями о вчерашнем дне, меньше всего думая о завтрашнем. Смакуют старый мед, а сами уже и вкуса его не ощущают.

— Послушайте, Шандор, — начал Хедеши спокойно, словно ничего особенного не происходит, словно ему только хочется продолжить прерванную вчера беседу, чтобы кое-что уточнить. — Я уверен, вы меня поймете! Я для общей пользы стараюсь. Дело, о котором я говорил, стоящее. Тут никто не прогадает, не окажется в дураках. Без пастбища мы не останемся. А кто по размежевке получит надел, тот за него уплатит селу. Ровно столько, сколько заплатил бы за земельный участок любому другому. Ни гроша меньше. Разве умный станет такому делу противиться?

— Но выгон-то все-таки был доселе общинным… — возразил старик неуверенно.

— Ну и что ж, а отныне другой выгон станет общим. Так на так и выходит. Но зато пахать барское поле придется только нам, а пастбищем пользоваться будут все. Это же ясно, что меньше остальных выгадаем мы, потому как нам придется нести двойной расход: отрабатывать помещику в счет арендной платы и одновременно вносить выкуп за всех…

Хедеши чувствовал, что Бенкё, человек намного старше его, уже поддается на уговоры: точно тростинка под напором шквального ветра, гнется от его доводов. Приятно было сознавать, что это он убедил старосту, потому как умеет вести разговор. Вот староста уже и кивает в знак согласия. Известное дело, к людям надо подход знать.

Хедеши снова почувствовал твердую почву под ногами. Он готов был созвать барабанным боем все село или обойти с уговорами каждый дом. Пусть бы себе чертыхались, ворчали, шумели, он наперекор всем доказал бы свою правоту.

— Да и пора бы нам с вами подумать об обручении молодых, — сказал он на прощание старосте и улыбнулся, обнажив крепкие желтые зубы.

— Что ж, мой сын, кажись, не прочь… А вот захочет ли Маришка обручиться с ним, этого мне знать не дано…

— Тут уж моя забота, можете на меня положиться!

— Коли так, дорогой сосед, посмотрим, что будет…

К чему относились его слова, понять было трудно. Но Хедеши это не очень-то беспокоило. Главное — голос старосты звучал уступчивее, сговорчивее.

Церковный колокол возвестил полдень. Хедеши возвращался домой, но выражение лица его было уже совершенно иным, чем когда он шел из дому. В приятном расположении духа, самодовольно улыбаясь, сел он обедать, и во время еды все поглядывал искоса то на жену, то на дочь, будто не узнавал их.

— Маришка, — мягко, чуть ли не ласково обратился он к дочери, — доченька, после обеда мне кое о чем нужно поговорить с тобой…

Несколько часов назад его грозный голос сулил побои. Маришка, которой, несмотря на безысходную тоску, удавалось сдерживать слезы, теперь вдруг расплакалась, растерянная и беспомощная. Она почувствовала в отцовской ласковости, что судьба ее решена, и покорилась.

Дамба медленно росла вверх, но уже далеко растянулась вдоль реки, словно гигантское пресмыкающееся греясь на солнцепеке. Солнце в конце августа заметно потускнело, но зной нисколько не спадал.

Как глубоко ни копали люди, земля везде была сухая.

Под ударами кирки откалывались огромные комья, и пыль вздымалась густыми клубами. Оседая на влажную кожу обливавшихся потом рабочих, она смешивалась с ним и превращалась в едкую грязь, впитываясь в тело, вызывала зуд, какой вызывают укусы насекомых.

Сегодня Пишта впервые пришел на дамбу. Отец его уже несколько дней как нанялся на работу, а вот нынче утром и Пишта пришел вместе с ним. Пришел по собственной воле, отец не понуждал его ни единым словом: ведь считалось, что подпасок при деле, даже если непогода задолго до осеннего пригона обрекает его на вынужденное безделье. Однако Пиште дома не сиделось. Запасы зерна угрожающе иссякали, и совесть не позволяла парню даром есть хлеб. Тем более что он уже не был подпаском, но об этом Пишта и не заикался.

Работал он с отцом, бок о бок. Отбивая киркой твердую как камень землю, они сгребали ее лопатами, накладывали на тачку и везли к насыпи: один из них толкал ее, другой тащил на веревке. Потом они менялись.

До полудня было еще далеко, а Пишту уже шатало от усталости, он едва держался на ногах. Какая-то странная слабость овладела им, и не было уже у него уверенности в своих силах, и земля словно уходила из-под ног. Он всегда считал себя крепким. И не без основания: стоило ему упереться ногами в землю, самый что ни на есть могучий бык не мог сдвинуть его с места. Ухватив свирепого быка за рога, он мог даже повалить его на землю. Косить ему мало приходилось, потому что в летнюю пору он всегда пас стада. Но уж если возьмет, бывало, в руки косу, то не всякий за ним поспевал.

Утром, приступая к работе, он взялся за кирку и лопату играючи, считая это легкой для себя забавой. С пренебрежением разглядывая приземистую тачку, он сказал отцу:

— Много ли увезешь на этакой тележке…

— Не очень-то бахвалься! — улыбнулся отец и не стал разубеждать сына.

Да это было и ни к чему, Пишта вскоре сам убедился, что такое работа на дамбе. Невероятная усталость обрушилась на него внезапно, как нанесенный сзади удар по затылку, когда он впервые вкатывал тачку с землей на насыпь. Пишта почувствовал, что сейчас упадет от полного изнеможения. Силы оставили его, ноги подкосились. Руки затекли, судорожно сжатые пальцы еле удерживали тачку. В глазах потемнело. Качнувшись, он остановился и не мог сделать ни шагу. Он так и стоял как вкопанный, будто на вечные времена был обречен на неподвижность.

— Что там у тебя, Пишта? — оглянулся взбиравшийся по насыпи отец. Он из последних сил, пыхтя, тянул за собой веревку, пытаясь втащить тачку наверх. — Что с тобой, сынок? — снова повторил он, стараясь приободрить Пишту улыбкой, но лицо его от натуги свело судорогой, да так, что хрустнули сжатые челюсти.

Пишта ничего не сказал и, напрягшись, попытался сдвинуть тачку с места. Но она словно вросла колесами в песчаный грунт и не поддавалась ни в какую. Еще несколько секунд, и тачка поползла бы назад, увлекая за собой его самого. Этого нельзя допустить, но и тащить ее наверх нет никаких сил. Может, бросить тачку, не то, хоть ты и двужильный, надорвешься? Но это слишком опасно, можно свалиться с крутой насыпи кубарем, сам разобьешься и тачку поломаешь. От сознания своей беспомощности Пишта готов был заплакать, чего с ним давным-давно не случалось. Его прошиб холодный пот…

Ценой неимоверных усилий им все-таки удалось взобраться на вершину насыпи. Наверху, пошатываясь от головокружения, Пишта растерянно огляделся вокруг. Мир, открывшийся его глазам, был совсем чужим, незнакомым. Казалось, Пишта никогда не бывал в этих краях: он не находил ни одного знакомого предмета, ни одного знакомого уголка или островка, на которых мог бы задержаться его тревожный взгляд. Они с отцом молча переглянулись, их растерянные взгляды были красноречивее любых слов. Так они еще никогда не смотрели друг на друга. Не отец и сын стояли рядом, а два человека, которых, помимо кровного родства, связала тесными узами общая судьба, вдруг ясно ими осознанная при виде неведомого мира.

Однако не один Пишта изнывал от такой поистине каторжной работы, но и другие крестьяне. Те из них, кто уже не первый день гнул здесь спину, держались мужественно, стараясь не подавать виду, что работа им не по силам. Но их угрюмая молчаливость была убедительнее громких жалоб и причитаний.

Настоящие землекопы, конечно, вели себя совсем по-другому. Они переговаривались между собой, балагурили, а кое-кто даже громко распевал песни.

Тот чернявый, который верховодил землекопами в корчме во время драки, взял деревенских под обстрел.

— Чего приуныли, братцы? Спели бы свою любимую. А я бы вам на дудке подыграл.

Остальные посмеивались, а иные, стараясь не отставать от своего вожака, тоже подтрунивали:

— Озябли, бедняги. Надо бы шубы с собой прихватить.

— Да хоть бы какую завалящую сермягу. Все бы сейчас пригодилась.

— А лучше бы все-таки шубу, она как-никак теплее.

— Я вот все думаю, чего это они, сердечные, приуныли? Воды им, что ли, жалко?

— Вы случаем вилы с собой не прихватили? Ими-то намного легче землю кидать.

— Куда как хорошо было бы. Встанешь у карьера, выгребешь вилами песок да и перебросаешь его на самый верх насыпи.

— Дубинку не мешало бы прихватить: коли станет песок ссыпаться с насыпи без разрешения, тут и наподдай ему как следует, чтобы зря не ссыпался.

— Заткнитесь! — прикрикнул на остряков прораб Драхота, которому надоели эти подначки. Хотя он и не очень благоволил к этой темной деревенщине, особенно после драки в корчме, но не хотел допустить, чтобы насмешки кончились новой дракой.

Впрочем, ни о какой драке не могло быть и речи. Деревенские понуро молчали, даже не пытались огрызаться. Их вымотала не только непосильная работа, их пришибло безысходное горе. Они были уверены, что теперь остались ни с чем, вся их жизнь прожита зря. Они веками осваивали эти земли, а теперь их отсюда выживают. Отныне им придется все начинать заново, учиться ходить, двигаться по земле, как малому дитяти, которое впервые познает загадочный мир.

Когда Пишта нет-нет да и останавливался, чтобы перевести дух, то с недоумением и каким-то смешанным чувством неприязни, отчужденности и в то же время нескрываемым любопытством наблюдал за работавшими рядом землекопами.

Что они за люди? Нельзя сказать, чтобы очень уж рослые да сильные, но, поди ж ты, бегом катят перед собой доверху груженные пузатые тачки, будто они порожние. Вот тот чернявый, пожалуй, ему, Пиште, едва до кончика носа достает, а вполне обходится без подмоги: его тачку никому не нужно втаскивать наверх веревкой.

Пишта смотрел на их загорелые, оголенные до колен мускулистые ноги. Иные из землекопов поснимали рубахи и остались в одних подвернутых до колен штанах. Кожа на их обожженных солнцем спинах шелушилась. На деревенских были длинные широкие штаны с бахромой. Сам Пишта был в синих штанах, как и полагается пастуху.

— Вам бы следовало приходить в другой одежонке, — остановился возле них Драхота. — Мыслимое ли дело являться на земляные работы в этаком наряде? Хоть бы штаны подвернули повыше, что ли. Не то, упаси бог, запутаетесь в них да свалитесь под откос.

Штаны и в самом деле стоило подвернуть: наверняка свободнее стало бы двигаться. Намокшее от пота суровое полотно липло к ногам, от этого и колени трудно было согнуть. Деревенские молча слушали Драхоту, ничем не выражая своего отношения к его наставлениям. Никто из них штаны так и не подвернул. Раздосадованный прораб отошел прочь.

— Из этих сиволапых мужиков ничего путного не выйдет! Тоже мне землекопы! Одно название! — проворчал он сердито.

Пишта оторопел от его слов. Стало быть, землекопы? Неужто и в самом деле отныне жизнь может сложиться совсем по-другому и все пойдет не так, как было до сих пор? Эх, до чего же тоскливо, как тянет к родному степному приволью, стаду, загону, шалашу… А незабываемые вечера у костра?!

Мысли умчали его куда-то далеко-далеко… И Пиште пригрезилось, будто где-то вдали промелькнула знакомая юбка… Скрипнув зубами, будто осиливая груженую тачку, Пишта изо всех сил постарался отогнать прочь белеющее вдали призрачное видение. Что было, то прошло. С этим навсегда покончено.

После неудавшейся попытки поговорить с Хедеши о пастушьих делах Пишта несколько раз встречался с Маришкой. Они таились от всех под покровом темноты и постоянно боялись друг за друга. Девушка, обливаясь слезами, клялась не отступать от своего, не поддаваться никаким соблазнам, что бы ей ни сулили, какими бы карами ни страшили. Но однажды она почему-то не пришла на свидание. Пишта простоял в назначенном месте до полуночи, Маришка так и не появилась. Он послал ей весточку, но и на нее она не откликнулась. По вечерам Пишта околачивался на улице против ее дома и однажды забрался даже на задворки усадьбы. Обошел гумно, надеясь где-нибудь здесь встретить Маришку. У него закралось подозрение, что Маришка сама его избегает. А может, ее держат взаперти?

Эти догадки и предположения совсем извели парня. Нет, нет, нужно во что бы то ни стало выбросить такие мысли вон из головы… Не может Маришка по своей воле отказаться от свиданий с ним!

Душный воздух был липким и густым, в нем трудно было двигаться — казалось, барахтаешься в топком болоте. В ушах у парня гудело, все плыло перед его затуманенным взором. Пишта все бил киркой твердую сухую землю и, навалив доверху на тачку, отвозил ее. Разве можно выдержать эту каторгу до вечера? А завтра утром — снова принимайся за работу… Пишта скрипел зубами, но все-таки тащил тачку наверх. Нет, он не позволит ей одолеть себя, несмотря ни на что, он взберется с нею до самого гребня насыпи. Там можно на минуту остановиться и перевести дух. Поглядеть с высоты на этот удивительный, до неузнаваемости изменившийся край, который он знал с тех пор, как себя помнит.

По ту сторону насыпи, рядом с ней и поодаль, в низине, на краю примятого тростника околачивались зеваки, пришедшие из села поглядеть на стройку. Одни слонялись по берегу, другие лежали на боку и, подперев щеку рукой, смотрели на дамбу. Подойти ближе не решались, и только издали часами следили за необычной суетой людей, копошившихся на стройке, словно надеясь углядеть что-нибудь диковинное. Смотрели исподлобья, с нескрываемой неприязнью. А если кто и отойдет с независимым видом в сторону, то вскоре возвращается, будто притянутый магнитом. Так они кружились и вертелись, как свора собак вокруг неведомого зверя, на которого, если б не боялись, непременно бы набросились. Завтра утром к Драхоте наверняка явится несколько новичков с просьбой принять на стройку.

И такую картину можно было наблюдать всякий день.

13

Ужин закончился, но никто из гостей, съехавшихся к Вардаи по случаю рождества пресвятой Богородицы, из-за стола не вставал. Наверное, потому, что ужинали с большим опозданием, а может быть, все еще ждали кого-нибудь из запоздавших гостей. Хозяйку дома так и подмывало встать и приказать прислуге убирать со стола, но стоило ей взглянуть на дочь, как она тут же оставляла это намерение.

Был поздний сентябрьский вечер. В раскрытые окна гостиной заглядывала луна.

— …Мы с Золи подговорили нашего приятеля Банди наведаться к Балле и сказать ему, что о прелестях и достоинствах Цицке у нас в округе наслышан каждый порядочный мужчина. О, что тут было! Наш друг Балла, едва гость успел произнести имя «Цицке», схватил со стены ружье и навел его на непрошеного гостя, грозя пристрелить, если тот не уберется немедленно, — веселил гостей неугомонный Пишта Жиди.

— Но ты забыл сказать главное, — Золи Борбей засмеялся, — как этот осел вместо «Цицке» ляпнул «Цинке». Вот тут Балла и догадался, что его разыгрывают. Это бы еще полбеды, поскольку Банди малость картавит. Затея не удалась вполне из-за того, что Банди косоглазый. С каким бы серьезным видом ни старался он говорить, такую рожу состроит, что создается впечатление, будто он вот-вот прыснет со смеху.

Забавная история не имела успеха.

— Зря вы подтруниваете над бедным Баллой! — упрекнул насмешников Вардаи. — Кажется, он взялся за ум. Оставьте лучше его в покое!

Балог украдкой поглядывал на сидевшую рядом с ним Жужу. «А что, если рассказать ей о вчерашней истории у Баллы?» Но тут же устыдился своего намерения. Девушка задумчиво смотрела в окно, взгляд ее блуждал где-то далеко. Она то и дело брала слегка дрожавшей рукой вилку, но снова клала ее на место.

— О чем вы задумались? — повернувшись к ней, шепотом спросил Балог.

Жужа встрепенулась, но не ответила, только грустно заулыбалась.

— Я и сама не знаю. Так, ни о чем, — сказала она наконец.

Балог снова задержал взгляд на ее руке — тонкой, холеной, с голубыми жилками. Рука девушки неожиданно дрогнула, словно Жужа предчувствовала, что Дюрка Бокрош задаст сейчас этот вопрос:

— А почему не приехал Дежери?

Жена Дюрки Бокроша осуждающе посмотрела на своего благоверного, рассчитывая, что тот заметит ее взгляд. Дюрка вечно скажет что-нибудь невпопад. Всегда его тянет заговорить о том, о чем следовало бы помолчать. Неужто он и впрямь ничего не знает, ничего не понимает? И как это ей не пришло в голову по дороге сюда лишний раз повторить бестолковому, чтоб держал язык за зубами?

За вопросом Дюрки Бокроша, заданным просто так, из праздного любопытства, наступило неловкое молчание. Хозяйка стремительно встала из-за стола. Гости последовали ее примеру.

Мужчины направились в курительную комнату поговорить о том, ради чего, собственно, они и собрались. И лишь несколько молодых людей остались развлекать дам.

Жиди крикнул вслед уходившим мужчинам:

— Смотрите меня не обойдите; ежели надумаете что-нибудь дельное, введите в курс! Особенно насчет того, как разжиться деньжатами!..

Дамы в сопровождении кавалеров спустились в парк.

Если приближающаяся осень и не принесла ощутимой прохлады, то жара, во всяком случае, заметно спала. Посвежевший воздух предвещал наступление осенней поры. Деревья в саду, словно очнувшись от сонной одури, худосочными ветвями тянулись к небу; листья на них почти опали.

Жужа шла по парку бок о бок с Балогом, отстав от прочей компании. Правда, поначалу за ними увязался Жиди и некоторое время докучал своими чудачествами, но вскоре ему наскучила молчаливая, задумчивая парочка, и он покинул ее.

— Вы и сейчас ни о чем не думаете? — спросил наконец Балог, чтобы только прервать тягостное для него молчание.

— Какой вы, однако, любопытный! Неужели вам это интересно?

— Очень даже…

— Когда-нибудь расскажу, ладно? Только не теперь, в другой раз.

Она произнесла эти слова, как показалось Балогу, с каким-то особым значением, вроде бы давала ему понять, что им еще не раз придется вот так вдвоем прогуливаться.

Балога ее отказ обрадовал куда больше, чем если бы она сразу же откликнулась на его вопрос. В самом деле, о чем Жужа стала бы ему говорить? Сама бы задала вопрос, все еще звеневший у нее в ушах: «А почему не приехал Дежери?» Кто смог бы ей на него ответить? Только сам Дежери. Нет, хорошо, что она не пожелала ответить на его бесцеремонный вопрос, о чем она думает. Самому было бы неприятно услышать ее искренний ответ.

Жужа знала, что сегодня Ласло не приедет. Вернее, даже не знала, а угадывала. И вечер, потерявший для нее всякую прелесть, был безотраден и уныл. Ее гордости нанесли столь чувствительный удар, что в душе не осталось даже искорки надежды.

Почему он не приехал? Почему не появлялся ни вчера, ни позавчера? Почему не появляется уже много дней? Этот вопрос она задает себе без конца, с той самой поры, как Ласло последний раз был здесь. Ведь мог же он с кем-нибудь прислать хотя бы весточку, если бы что-то случилось? И память вновь и вновь воскрешала тот летний вечер, когда они так же гуляли здесь вдвоем. Молча, охваченные смятением.

— Вам надо уехать отсюда! — сказал ей тогда назидательно Ласло, и все-таки в словах его слышалось скрытое желание околдовать ее, чтобы она никогда не освободилась от этих чар, никогда его не покинула.

Никогда?

— Вы еще долго пробудете здесь? — спросила она Балога, как показалось ему, лишь для того, чтобы поддержать разговор.

— Долго, пока не закончим дамбу. Я надеюсь сразу же после этого вернуться в Пешт. У меня нет никакого желания сопровождать матушку Тису до самого устья. Если только…

— Что «если только»? Почему вы замолчали?

— Позвольте и мне рассказать вам об этом в другой раз. Договорились?

— Что ж, по крайней мере мы квиты, — пыталась отшутиться девушка. — А скажите, Лёринц, в Пеште лучше, чем у нас?

— Как вам сказать? Там совсем иная жизнь. Но главное — широкое поле деятельности. Здесь же всегда угнетает какое-то ощущение стесненности, ограниченности… Какая-то неудовлетворенность. Не представляю, как бы я смог прожить здесь, если бы не встретил всех вас…

Ему очень хотелось сказать, что без нее он не смог бы прожить, но Балог удержался от такого признания. Не из-за робости, а, скорее, из-за плохого настроения.

Уязвленная девичья гордость терзала Жужу. Но постепенно душевная боль уступила место негодованию. По аллеям парка гуляли гости, во мраке ночи слышны были их шаги и веселые голоса. Они доносились сюда откуда-то спереди и как бы подкатывались к Жуже. Отшвырнуть бы эти голоса ногой, словно камешки на дорожке, по которой она ступает. И зачем ей эта чинная, неторопливая прогулка, когда ей так хочется бежать?! Бежать, бежать без оглядки! За околицу, прямиком в ту самую усадьбу, поглядеть, что там у Лаци за красавица живет…

«А все-таки Балла правду сказал. Да ведь и Лаци ничего не отрицал. Он только пытался оправдать себя. И почему она не позволила ему все объяснить? А что, собственно, тут объяснять? Все без объяснений ясно: любил бы ее, Жужу, не посмел бы так поступить… Неужто он ту, другую, любит? Балла сказал, что она простая крестьянка. Это неслыханно! Ее, барышню из благородной дворянской семьи, променять на деревенскую девку?.. Такое в голове не укладывается. Неспроста это, не иначе тут есть какая-то тайна, о которой даже и заикнуться нельзя. А кто сказал, что ей заказан путь в усадьбу Ласло? Вот возьмет да и пойдет, не побоится той прямо в глаза взглянуть…»

Жужа не понимала, что с ней происходит, впервые она испытывала такое смятение и была им даже испугана. Ее бросало то в жар, то в холод. Как жестока жизнь, обрекающая душу на столь мучительные страдания! Жуже всегда казалось, будто она знает мир, который окружает ее. И вот что получилось: едва успела она сделать первый серьезный шаг, как перед ней разверзлась страшная бездна. Каждый день приносит новые неразрешимые загадки. С кем поделиться своими тревогами и сомнениями? С матерью? Нет, это невозможно… С отцом? Тем более… Кому излить душу, поверить самое сокровенное? Неужели ничего другого не остается, как бежать отсюда без оглядки?..

Вдруг со стороны села донеслась чья-то разгульная песня. Голос певца был надрывным, истошным. В нем не чувствовалось ни удали, ни веселья захмелевшего гуляки. Пение, скорее, напоминало заунывный вой почуявшей беду собаки и наводило страх и тоску.

Жужа невольно подалась в сторону шагавшего рядом с ней мужчины. Их плечи невзначай соприкоснулись, а руки, отыскав друг друга, переплелись. Не проронив ни слова, они молча шли по темной аллее. Как желанный и неожиданный подарок, бережно держал Балог горячую вздрагивающую руку девушки, чувствуя учащенное биение ее пульса… И ему казалось, будто он зажал в руке пушистую, теплую птаху с трепетно бьющимся сердцем.

Это исходившее от нежной девичьей руки тепло он продолжал ощущать даже на следующий день, когда торопливо шагал к усадьбе Дежери.

Он и сам толком не знал, что ему там понадобилось, но какая-то неодолимая сила — он остро чувствовал это — заставляла его идти.

Дежери дома не оказалось.

— Барин в село уехали, — сказал встретившийся ему во дворе работник.

Балог постоял немного, переминаясь с ноги на ногу, не зная, что ему делать дальше. Затем поднялся на веранду, решив все же дождаться хозяина.

Томительно тянулось это ожидание. Казалось, прошли бесконечные часы. Где мог Ласло так надолго задержаться? Пальцы Балога, судорожно сжатые в кулак, онемели, но он по-прежнему их не разжимал. Какие дела могли быть у Дежери в селе?

Балог чувствовал, что не может здесь оставаться ни минуты дольше. Он покинул усадьбу и, выйдя на проселочную дорогу, зашагал неторопливо, ленивой походкой, казалось просто прогуливаясь, но постепенно он прибавлял шаг и наконец почти побежал, словно боялся куда-то опоздать. От быстрого бега он задыхался, ноги у него дрожали. Перед его глазами проплывали выжженные, залитые послеполуденным солнцем осенние поля. То и дело прилипали к его воспаленному лицу носившиеся в воздухе паутинки, и он смахивал их ладонью.

Неожиданно впереди на дороге показался Дежери. Он ехал верхом. Позади него стояла плотная завеса пыли. Заметив инженера, он придержал коня и, поравнявшись с ним, остановился, но не спешился.

— Куда путь держите, господин инженер? — в его голосе слышалась едва уловимая ирония.

— В село. Дело есть небольшое.

— Что ж это вы так, пешим ходом?

— Ничего, мне не привыкать, доберусь, — ответил Балог вызывающе.

— Ну не стану задерживать! А то небось там заждались вас!..

И он пришпорил коня, а Балог долго еще стоял на дороге и смотрел ему вслед. Густая пыль, поднятая копытами, окутала всадника. Вскоре он и совсем скрылся из виду. Теперь Балогу незачем было спешить. Его сердце вдруг переполнилось каким-то радостным, ликующим чувством. Он взглянул на свою правую руку и подумал: «Как хорошо, что этот гордец не сошел с коня и не протянул мне руки! А впрочем, я все равно бы ее не пожал!»

Пыль улеглась, и окна домов на окраине села пылали ярким пламенем в лучах заходящего солнца.

Хорошо бы узнать, где тот домишко, из которого много лет назад вышел его дед и отправился на поиски лучшей доли? Мысль промелькнула в сознании мимолетно, и тут же сосредоточенный взгляд Балога устремился на выделявшуюся среди прочих строений замшелую, крытую дранкой кровлю барского дома. Ничто другое во всем селе уже не привлекало внимания Балога. Только дом Вардаи. Теперь он радовался, что не застал Дежери дома, что встретились они вот так, на дороге, и что Дежери не пожелал сойти с коня. Что же сказала Дежери Жужа? Как невыносима неизвестность…

«Вы еще долго пробудете здесь?» — спросила она его вчера, когда они гуляли в темных аллеях парка. Сегодня она, должно быть, весь день готовится в дорогу. Ему следует поторопиться, чтобы помочь ей в хлопотах, связанных с отъездом.

14

В разные времена года не только земля, небо, растения, но и самый воздух окрашены по-разному. Вечерний воздух весной приобретает голубовато-серый цвет, порой переходящий в лиловато-сиреневый, летом господствуют теплые золотистые тона, поздней осенью дымчато-серый воздух сумрачно уныл, а зимой над всем простирается белесая дымка, будто снег окрашивает своей белизной и воздух над землей. Каждому месяцу тоже присущ свой особый оттенок. В конце августа, например, яркая палитра красок заметно блекнет, они как бы выгорают под знойными лучами летнего месяца. В то же время бывает, что и в сентябре от лучезарного лета кое-где сохраняются палевые пятна. Зато уж в ноябре, подкравшись, точно серый волк к своей жертве, все поглощает сизая мгла, предвестница долгих зимних сумерек.

Октябрь. Осенняя пора окрасила вечер в свои тона, каких не встретишь ни летом, ни весной, ни зимою. Прошедшие дожди сделали свое благое дело — после небывало жестокой засухи земля заметно ожила, и вечер казался удивительно легким и навевал тихую грусть.

По дороге, ведущей от дамбы в село, брела толпа. В сгустившихся сумерках она слилась в сплошную серую массу, из которой доносились звонкие женские и детские голоса, отчетливо выделяясь в общем людском гомоне, подобно тому как серебряные нити выделяются на одноцветной ткани.

Изнурительная работа на дамбе не всякому мужчине была по силам. Даже самые крепкие и здоровые, вконец измотавшись к вечеру, едва дотаскивались до дому.

Женщины и дети, а также мужчины, те, кто послабей, копошились в заводях Тисы, отыскивая водяные орехи, мясистые корни и клубни съедобных водяных и болотных растений. К осени у деревенской бедноты совершенно иссякли и без того скудные запасы хлеба. Правда, землекопы, работавшие на строительстве дамбы, получали в счет заработка буханку, а подчас и две, но этого им даже самим не хватало, не то что прокормить семью. А мяса было хоть завались, потому что из-за бескормицы скотину приходилось закалывать, ведь все равно она дохла. Но разве одним мясом прокормишься?

Вот и приходилось беднякам восполнять острую нехватку хлеба дарами природы. Здешние старожилы строго хранили старый жизненный уклад. Все их существование в прежние времена было тесно связано с рекой, болотистыми тростниковыми зарослями и пойменными лугами. Они хорошо знали свойства съедобных растений, которые в свежем, сушеном или вареном виде можно было употреблять в пищу и которые по питательности почти не уступали хлебу.

Вот уж поистине настал наконец час и для деда Балога. Лучше случая на деле показать, на что он способен, и не дождешься. Старик, а еще хоть куда!

Ранним утром выбирался он из своего темного закутка в сенях и уходил на реку. Целыми днями бродил старик по прибрежным камышовым зарослям, копался в болотистой земле, ковырял зыбун. Со стороны казалось, клад ищет, в землю зарытый. Вокруг старика обычно собирались женщины и целая ватага ребятишек. Дома его журили, а бывало, и бранили — дескать, от его затеи что-то маловато проку: кореньев он приносил домой чуть больше, чем несмышленый ребенок. Однако старика не так-то просто было обидеть: поиски съедобных кореньев наполняли его жизнь новым смыслом. Стоило ему во главе ребячьей ватаги набрести на какие-то малоизвестные, но пригодные для еды коренья, как глаза у старика загорались и он принимался рассказывать давние истории, которые все еще хранила его цепкая память. Рассказам этим о седой старине не было конца.

Вот и сейчас сбившиеся в кучу люди, словно отара овец, брели по дороге к селу, негромко переговариваясь между собой. Временами слышалось жалобное хныканье голодных малышей, которых держали на руках матери.

И хотя, разговаривая между собой, они старались не касаться забот о хлебе, тревога помимо их воли прорывалась наружу, нет-нет да и вынуждая говорить о главном: удастся ли протянуть еще несколько недель? На строительстве дамбы работы скоро закончатся и люди лишатся заработка. Как прожить зиму? Ходят слухи, будто и впредь они станут получать кое-какой хлебушек. Правда это или не правда — все едино. Больно уж мало хлеба этого — днем раньше, днем позже, а помрешь. А не помрешь, так все равно такая подачка бедняку боком выйдет. Влезешь в кабалу — век не выпутаешься. Иное дело, когда свое имеешь, собственным трудом заработанное. Хорошо хоть этих кореньев насобирать удается. Да разве ими перебьешься? Не один ведь месяц нового урожая ждать! Будь она проклята, эта собачья жизнь! Виданное ли дело — всю зиму коренья грызть да разные там орешки и семена?

— Дру́жки Бенкё нынче и меня зазывали, — послышался чей-то звонкий голос. — Слыхали небось? — спрашивала какая-то женщина.

— Что-то уж больно спешат!

— Нет, не очень торопятся, зря болтаешь! Ведь свадьбу станут играть только через две недели. Говорят, пригласят гостей из полусотни домов, а то иб ольше.

— А чего не пригласить: небось закрома у них не пустуют.

— Будет зря болтать: там тоже не очень-то густо. Дру́жки, когда зазывали гостей, пели, чтобы гости захватили с собой каравай. «Коль захватишь каравай, всю неделю пей, гуляй…»

— Ишь ты, свадьба будет на славу!

Все весело рассмеялись.

— Разве этакую свадьбу пристало справлять для сынка старосты?

— Болтают, будто Бенкё нынче не хотел женить сына, только на будущий год. Говорил, дескать, лучше обождать, чем устраивать цыганскую свадьбу. Да Хедеши настоял. Спешит со свадьбой, как на пожар.

— Пишта, а тебя случаем не пригласили? — спросил ехидно какой-то озорной паренек. — Тебе бы в самый раз быть там дружкой.

В толпе послышался смех, но нашлись и такие, кто осадил балагура.

— Прикуси-ка лучше язык, парень!

— Остри, да знай меру! Кабы твои шуточки беды тебе не наделали.

В другое время Пишта непременно пробился бы через толпу и здоровенной затрещиной ответил бы на дерзкую выходку. Но на сей раз он даже отца удержал. Пиштин отец, человек вспыльчивый, двинулся было на обидчика. Всем известно было, что в ярости он весьма грозен, хотя с виду казался тщедушным.

— Оставьте, отец! Пусть себе болтает, язык ведь без костей.

Но сам Пишта был расстроен, как обиженный ребенок, который нуждается в защите и утешении взрослых. Возможно, не только злая шутка, но и самый вечер, полный тоски и уныния, был тому виною. Так ему было тяжело, что хоть плачь…

Эх, а еще в прошлом году об эту самую пору вокруг него было степное раздолье! По вечерам сидели пастухи у костра и на пальцах считали, сколько дней осталось до андрашова дня? А где-то в вышине, в темном поднебесье, печально курлыкали, прощались с родным краем журавли. Смена времен года и тогда сопровождалась извечной мелодией замирающей к зиме природы, но Пишта не испытывал безысходной тоски. Жизнь была у него привольной. Нескончаемые разговоры у костра, шутки, веселая возня подпасков. По выжженной солнцем траве стелился холодный туман, разгоряченное за день тело охватывала вечерняя прохлада; а сердце тоскует, тоскует… и ты в сладкой истоме, отдыхая у догорающего костра, прислушиваешься к шорохам, доносящимся оттуда, где на привале притихло стадо. Даже пронизывающие ночные ветры, которые заставляли поплотнее завернуться в бурку, даже нескончаемые моросящие дожди, которые, начавшись, казалось, никогда не перестанут, сегодня, в этот мрачный осенний вечер, представлялись Пиште невозвратимо прекрасными. Людям свойственно видеть в радужном свете все, что уже кануло в прошлое.

Мучительное чувство испытывал сейчас Пишта. Казалось, из темноты протянулась невидимая костлявая рука и сжимает ему горло, и от этого нет спасенья.

Десятки босых ног шлепали по гладко утрамбованному проселку, и этот мерный звук, смешиваясь с тихим говором, порождал какой-то однообразный по звучанию и ритму гул. Это монотонное гудение действовало усыпляюще. В небе на головокружительной высоте мимо мерцающих звезд проплывали крохотные облачка.

— Ну и негодяй же этот Хедеши! Видать-таки добился раздела пастбища, — с возмущением и намеренно громко, чтобы все его слышали, сказал кто-то.

— Сами виноваты! — раздраженно возразил ему Пиштин отец. — Теперь уж лучше помалкивайте. Чего жаловаться, коли сами ему потакали? Не были бы лопоухими, ничего бы не случилось. И то сказать, стоит ему завести с вами медоточивые речи да посулить златые горы, так вы готовы уступить ему все до последней крошки.

— Эк, хватил! Харангошская пустошь все ж таки за нами остается. Так мы порешили, так и в бумаге будет записано. К тому же пастбище там намного лучше. Даже нынче в тех местах травы выгорели позднее, нежели на других выгонах.

— Так ведь ты со слов Хедеши говоришь? Вон как разжевал, каналья, да в рот вам положил. Чего теперь задаваться, дескать, сами с усами?

— При чем тут Хедеши, коли на самом деле так оно и есть?

— Чего тут долго рассусоливать, все едино — двум смертям не бывать, а одной не миновать. Вот съедим дойных коров, а весной сами перейдем на подножный корм. Разве я не так говорю, мужики?

— Ну нет, черта с два! Как это «все едино»?! Выходит, землю на дамбе копать или хлебушек сеять — все едино?! На будущий год я и не подумаю впрягаться в тачку. Такая работенка бродячим цыганам пристала, исправному крестьянину негоже этим заниматься.

— Работенка хоть куда, с любого молодца семь потов сгонит. Уж это точно.

— Что за житье цельный год без бабы да без ребятишек, вроде тех горемык на отхожем промысле.

— Как бы и нам не дойти до жизни такой! Того гляди, и дальше дело так пойдет! И сами будем как промысловики. Одним словом, не смейся чужой беде — своя на гряде!

Пригорюнившись, понурые, плелись крестьяне по дороге. Растревожили их тяжелые думы о будущем. Завывание осеннего ветра усугубляло и без того подавленное состояние. Все облегченно вздохнули, когда Шебёк воскликнул:

— Землицы бы нам побольше! Вот тогда бы мы зажили!

— Побольше, — передразнил Шебёка Пиштин отец. — Хедеши с дружками последнюю делит.

— С землей, брат, тоже мороки немало, — возразил кто-то. — Будь у меня какой-никакой работенки вдосталь, чтоб не хуже других жить, так пусть хоть всю землю забирают! С ней только забот да хлопот полон рот!

Эти слова многих задели за живое. Разгорелся жаркий спор. Спорщики приутихли, лишь когда Шебёк едва ли не шепотом, будто не желая посвящать в тайну даже навострившую уши темень, сообщил новость, которую, как он уверял, «самолично слышал». Говорят, появился надежный человек от Кошута. Он ходит по окрестным селениям и хуторам и записывает все жалобы и нужды крестьянские. И к тому времени, когда томящийся в изгнании Кошут снова вернется на родину, ему доподлинно будет известно, что и где следует предпринять, чтобы помочь им. Кошут всех рассудит по справедливости, каждому воздаст должное.

— Тот, кто мне это рассказал, сам слыхал от верного человека, который краем уха ухватил эту новость от жандармов. Потому как жандармы гоняются за Кошутовым гонцом. Гоняться гоняются, только никак не поймают…

Так закончил свой рассказ Шебёк, и его слушателей охватило полное смутных ожиданий волнение. Крестьянам теперь уже не казалось, будто они совсем одиноки среди мрачного и бесприютного осеннего вечера. Новость погасила начавшийся спор о земле, хотя каждому из них было что сказать по этому поводу. Однако все сочли сейчас за благо прекратить пустые пререкания и приберечь свои доводы на случай, когда Кошутов посланец явится к ним с расспросами про их жизнь. Шуточное ли дело, если он все их слова запишет. Для них сейчас не имело существенного значения, сам ли Кошут или кто другой пришлет к ним надежного человека; главное, что он явится, и явится откуда-то издалека, словно ниспосланный свыше. Да и какая разница откуда? Важно, чтобы сбылись надежды и чаяния, которые они так долго лелеют.

— Перво-наперво я замолвил бы словечко насчет Харангошской пустоши — дескать, она издавна принадлежала всему селу… — заговорил кто-то, но тотчас умолк, хотя никто его не одергивал. Он каким-то чутьем угадал, что сейчас не время об этом говорить, надо все хорошенько обдумать, прежде чем высказаться. Не дай бог продешевить. Во всяком случае, запрашивать следует больше, а не меньше. Это ясно.

До Пишты все эти разговоры доносились словно откуда-то издалека, сливаясь в сплошной гул, их смысл долго не доходил до его сознания. Но вот наконец Пишта отвлекся от своих мыслей и вслушался: так-так, значит, есть кто-то такой, кого интересует бедняцкое житье-бытье. Он даже записывает про него все. Эх, вот ведь незадача! До того рокового дня осталось очень мало времени, всего две недели. Поспеет ли этот Кошутов посланец, сумеет ли ему помочь?

Сомнения терзали Пишту. «Да, видно, тут уж никто не поможет…» — сокрушенно думал он. Работа на дамбе, адски тяжелый труд пока пошел ему только на пользу: в нем он находил спасение, забытье. Парню даже казалось, что он стал понемногу успокаиваться, душевная боль потеряла остроту. Благо, он попал в совершенно иной мир, в окружение совсем иных людей. Среди чужих ему легче было оторваться от своего прошлого, от того, что связывало его с прежней жизнью. Именно в этом он сейчас нуждался. Да, именно это и нужно было ему больше всего на свете.

Надо же было болтливой кумушке судачить про дружек жениха, про эту злополучную свадьбу! Надо же было этой бабе растрезвонить обо всем раньше времени. Бог с ней! Все равно нагоняющий тоску сухой осенний вечер, который так и не принес ни капельки живительной росы, нашептал бы ему на ухо о столь горестном событии. Или сорока принесла бы на хвосте весть о готовящейся свадьбе, не окажись здесь болтливой бабы.

Бывало, придя вечером домой с дамбы, едва держась на ногах от усталости, Пишта без всякого аппетита съедал скудный ужин, который подавала ему мать, и сразу же отправлялся в свой угол спать. Засыпал он тотчас и спал беспробудно. Сегодня парень не мог усидеть дома. Поужинав, вышел из дому и стал бесцельно бродить по пустынным деревенским улицам. Он все шел и шел, сам не зная куда…

Вдруг, словно очнувшись, увидел он перед собой усадьбу Хедеши. Не иначе колдовская сила привела его сюда, все время толкала и толкала в спину, заставляя двигаться в одном направлении, как беспомощного ребенка. Окна были темным-темны. Во дворе полнейшая тишина. В доме тоже тихо. А ведь в деревне жизнь шла своим чередом. На своем пути Пишта то и дело встречал парней и девушек, стоявших у калиток и в укромных уголках палисадников. Влюбленные о чем-то шептались и хихикали. Слышалась игривая возня. И только дом Хедеши безмолвствовал, будто вымер.

У Пишты ноги словно свинцом налились. Домой, что ли, повернуть? Нет, домой все-таки идти не хотелось. Постояв еще немного у дома Хедеши, он медленно пошел прочь. Пробродив битый час по селу, он очутился возле дома Шебёка. Сквозь приоткрытые двери сеней пробивалась тусклая полоска света. Шебёк принадлежал к малоземельным, таким же, как Пиштина семья, беднякам. В селе у Шебёка были однофамильцы, и, чтобы не путать его с ними, Шебёка прозвали Брюхо Полосатое. А все потому, что горемыка продолжал носить короткую рубаху, какие в прежние времена носили крепостные крестьяне. Рубаха не доходила ему до пояса, и между нею и штанами оставалась неприкрытая часть тела, на которой палящее летнее солнце оставляло широкую, с ладонь, полоску загара. Вот и получалось, что у бедняги Шебёка и в самом деле было полосатое брюхо.

Пишта постоял у ворот в нерешительности. Затем, поразмыслив, вошел в дом. Семья была в полном сборе и еще бодрствовала. Приятель Пишты Янчи Бакош тоже коротал вечер вместе с ними. Янчи зашел на огонек, чтобы свидеться с Розкой, и вряд ли можно было назвать дружелюбными взгляды, которые он бросал на гостя. Зато хозяева встретили Пишту приветливо, даже ласково. Розка, так та просто зарделась. Хотя, возможно, Пиште это показалось, потому что, когда он открыл входную дверь, ярче вспыхнул красный огонек плошки.

Смахнув с табуретки передником пыль, хозяйка усадила гостя рядом с собой.

— Так-то вот жизнь обернулась, — сказала она, явно намереваясь потчевать гостя беседой вместо угощения. И пошла переливать из пустого в порожнее. Похоже было, что она повторяла то, о чем здесь разговаривали до Пиштиного прихода.

— Вот и зима на пороге, а мы сидим без куска хлеба. Да, только грешно бога-то гневить, грешно сетовать на невзгоды. Видать, у нас на роду написано. Вот, он знает, за какие грехи наслал этакие напасти на людей. Ничего не поделаешь, покоримся воле господней.

В противоположность своему благоверному Шебёкова баба была очень набожной женщиной, ревностной богомолкой, оттого между супругами частенько вспыхивали ссоры. Однажды она даже ушла от мужа и согласилась вернуться к семейному очагу только после клятвенных обещаний Шебёка, что отныне он перестанет сквернословить и богохульствовать. С той самой поры незадачливый безбожник стал посмешищем для всех деревенских зубоскалов, которые уверяли, что, когда Шебёку очень уж захочется смачно выругаться и отвести душу, он забирается на чердак своей лачуги и там до того вдохновенно сквернословит, что соломенная крыша ходит ходуном… Судя по всему, разговор шел о горемычной крестьянской жизни, и свернуть его с этой проторенной колен было невозможно. Перечисляли односельчан, которым уже пришлось разобрать соломенные навесы, крыши хлевов и конюшен и скормить прелую солому изголодавшейся скотине. Прикидывали так и сяк, как бы перебиться без хлеба, как бы дотянуть до нового урожая. Сетуя на безысходность, они вместе с тем пытались подбодрить, утешить себя, вспоминали стародавние истории, когда у ихних дедов и прадедов случались всякие стихийные бедствия. Не впервой, мол, такие напасти, выдюжим! Пишта же почти не встревал в разговор, он больше предавался размышлениям по поводу того, что высказывалось. У него в семье положение было чуть полегче, ведь ему, как пастуху, еще весной отсыпали пшеницы в счет будущей оплаты. А вот участь несчастной скотины, обреченной на бескормицу, очень огорчала парня. За последние годы он, можно сказать, привязался к скотине чуть ли не больше, чем к людям. Пишта слушал сетования собеседников и вспоминал каждое животное своего стада. Что теперь сталось со стельной коровой Мороцев? Как там маленькая ясноокая телочка со звездой на лбу?.. Перепадает ли бедняжке молока от отощавшей матки? Живы ли телушки Неметов, Тотов… Люди горе мыкают, так они хоть пожаловаться могут. Поделятся горем — и легче. Даже годовалый ребенок и тот едва захнычет, мол, «есть хочу», как мать тут же заохает, кинется к своему дитяти, примется убаюкивать, утешать, если уж не в состоянии покормить малыша грудью. Но несчастные бессловесные твари страдают молча, разве что изредка помычат, исходя слюной, лизнут своего сосунка, не в силах спасти его от мучительного голода.

Хуже всего приходится тому, кто даже не может сказать о своих страданиях.

Едва Пишта стал прощаться, Розка встала явно с намерением проводить его. Пишта на это и рассчитывал, но тут ему в голову пришла мысль, от которой он на какое-то мгновение оторопел. Конечно, на него здесь смотрят, как и на Янчи Бакоша, то есть принимают за жениха. Нет, он не хотел огорчить Янчи. Уж кому как не Пиште известно, что такое душевная боль… Пишта дошел с девушкой до ворот. Каждый из них явно чего-то ждал от другого.

— Как у тебя с Янчи, Розка? Ты хоть на свадьбу-то меня пригласишь? — с трудом выдавил из себя Пишта.

— Насчет Янчи не думай, с ним просто так, не серьезно… — заискивающе промолвила девушка. — Так что еще не известно, будет ли она, эта свадьба…

— Что-то я не пойму тебя, Розка.

— Раз говорю, значит, мне лучше знать, — торопливо произнесла девушка и рассмеялась.

Пишта был слегка растерян, но с деланным безразличием спросил:

— С Маришкой давно не встречалась?

— Ой, очень давно. Почитай с неделю, если не больше. У нее дел по горло, сам знаешь, к свадьбе готовится.

В голосе девушки ему послышалась неприязнь к подруге и язвительная насмешка над ним, Пиштой.

— Послушай, Розка, — теперь он уже говорил горячо и, пожалуй, даже чуть зло, — мне надо увидеться с Маришкой…

— Нынче уже гостей на свадьбу зазывали…

— Мне нужно поговорить с ней. Еще раз, последний…

В его словах было столько горячей надежды и горечи, звучала такая безысходная тоска, что Розка и думать забыла о насмешках и от неприязни ее не осталось и следа. Хотя вечер не был особенно холодным, однако по телу Розки пробежали мурашки, и девушка плотнее закуталась в шерстяной платок, наброшенный на плечи.

— Смотри, Пишта, тебе лучше знать… — прошептала она.

— Передай, Розка, Маришке, очень тебя прошу, завтра вечером я буду ждать ее на нашем прежнем месте… на гумне…

— Что ж… передам… Коли тебе приспичило…

— Прошу тебя, Розка, скажи ей…

Постояв еще некоторое время молча, будто вспоминая, о чем он еще не успел переговорить с Розкой, Пишта попрощался и уже на ходу бросил:

— Я, Розка, в долгу не останусь!

Он брел домой, шатаясь. В глазах у него рябило, в ушах гудело. Несколько только что произнесенных фраз изнурили его, пожалуй, больше, чем работа на дамбе. Он шел, все убыстряя шаг, и вскоре почти побежал, словно хотел сократить время и расстояние, отделявшие его от завтрашнего вечера. Завтра, завтра вечером… Он точно не знал, что ждет его завтра вечером, не знал, что скажет Маришке при свидании, но всем своим существом чувствовал: в душе его что-то созревает и это что-то он должен завтра излить. Он был уверен — еще не поздно, еще все поправимо…

Где-то в поднебесье пролетела стая диких гусей, их унылое прощальное гоготанье замерло в тишине осеннего вечера.

На другой день Пишта работал на дамбе с таким усердием, как никогда. Отец, глядя на Пиштины старания, не удержался и сказал:

— Смотри, еще, чего доброго, надорвешься, дурень! Чего столько наваливаешь на тачку? Неужто поменьше нельзя?

Нет, Пиште все казалось мало! Он готов был навалить на тачку всю насыпь, лишь бы поскорее кончился день и наступил вечер. Пишта мысленно упрекал себя, почему раньше ему не шло в голову еще раз встретиться с Маришкой. Конечно же, надо было все выложить ей начистоту, поговорить с ней по душам!

Вечером с учащенно бьющимся, готовым выскочить из груди сердцем, будто вор, крался Пишта вдоль садовой изгороди к гумну. Он страстно желал встречи с Маришкой и в глубине души боялся предстоящего свидания. Ведь от него зависела вся его жизнь. Пойдут ли они одной дорогой или каждый пойдет своей?

Гумно теперь было не узнать. Копны соломы в темноте едва различались. Да и поуменьшились они заметно. Пишта приметил два приземистых омета. Но не только из-за этого все теперь казалось ему здесь неприветливым. Ведь и сам он теперь был не тот, и все окружающее воспринимал по-иному: и отдаленные звуки были неприятны для слуха, и звезды мерцали холодно и недружелюбно, и слишком резко трещали жучки, точившие солому. И все-таки никогда еще за время их знакомства он не был так твердо уверен, что Маришка не обманет, что желанное свидание непременно состоится. И Маришка в самом деле скоро появилась. Она ни разу не остановилась в нерешительности, как бывало прежде, не озиралась по сторонам, а прямо подбежала к Пиште, словно тревожно стучавшее сердце подсказало ей то место, где он прятался в кромешной осенней темноте. И руки их теперь не были, как прежде, застенчивыми: не робея, отыскали друг друга. И губы влюбленных слились в поцелуе.

— Пишта… Я только хотела взглянуть на тебя… Страшно подумать, что будет, если узнают! Уходи, уходи, Пишта!

— Нет, я должен поговорить с тобой, Маришка!

— Нет, Пишта! Нельзя, милый! Сейчас это невозможно, уходи.

— Не уйду, Маришка. Не могу уйти! Нам надо поговорить.

— Отец, не дай бог, заметит, что я вышла из дому. И так уж, наверно, заметил. Все следит за мной, как сыч. Нельзя мне дольше здесь оставаться. Прошу тебя, уходи! Я боюсь за тебя. Если хоть немножко меня любишь, уходи!

— Маришка, голубка моя, я люблю тебя, очень люблю. Не могу я смириться, что выходишь за другого…

Девушка припала к его груди. Она дрожала, как осиновый лист на осеннем ветру. И нельзя было понять, то ли от страха трепетала она, то ли от любовного томления. Маришка судорожно всхлипнула. Пишта хотел было еще что-то сказать, но ее дрожащие горячие губы внезапно и страстно прильнули к его губам. Этот поцелуй не был похож на прежние. Это уже был не порыв невинной души, а зов плоти, страсть, захлестнувшая на мгновение их обоих. У Пишты закружилась голова, руки, обнимавшие девушку, сжались сильнее. Он потянул девушку к стогу соломы, она сопротивлялась, хоть и отзывалась на страстный призыв, то отталкивая парня от себя, то прижимаясь к нему с такой силой, словно хотела слиться с ним в одно целое. Они уже не ласкали друг друга, а яростно боролись, задыхаясь в пылу этой борьбы, отнюдь не такой уж беззвучной и тихой. Где тут было думать о предосторожностях!

— Нет, Пишта, нет, милый! Не надо! Нельзя! — тяжело дыша, умоляла Маришка.

— Ты меня совсем не любишь?! Не любишь, скажи?

— Люблю, очень люблю! Только тебя одного! Люблю по-прежнему!

Их губы и объятия досказали остальное красноречивее всяких слов. Но тут Пишта вдруг почувствовал, что в единоборстве двух противоположных начал, в единоборстве «да» и «нет» последнее явно одерживает верх. Руки его, судорожно сжатые в крепких объятиях, невольно разжались. Теперь он по-прежнему нежно и бережно обнимал Маришку. Он хотел заговорить, хотел излить свои чувства, поделиться сокровенными мыслями, но смог лишь вымолвить:

— Маришка… голубушка моя… ненаглядная…

Теперь уже Маришка плакала навзрыд, и он осушал ее слезы поцелуями.

Наконец девушка высвободилась из его объятий.

— Я всю жизнь буду помнить тебя, Пишта, — прошептала она и, поцеловав парня на прощанье, убежал а.

Пишта хотел было броситься следом, остановить, вернуть, но так и не двинулся с места. Чего уж тут — все кончено! Ничего не изменишь: она простилась с ним навсегда.

Постояв еще некоторое время, словно желая еще раз убедиться в том, что говорило ему опечаленное сердце, Пишта побрел домой.

На скотном дворе Хедеши протяжно мычала корова, и Пишта стал гадать, какая же именно. Похоже, криворогая! Которая больше других артачилась, когда разводили стадо по дворам.

Прошел и этот день, и следующий, за ними длинной вереницей потянулись новые дни — осень вступала в свои права.

Нынешняя осень была похожа на прежние. Пошли моросящие обложные дожди, и иссохшая земля постепенно ожила. Можно было пахать и бороновать под посевы. Пусть льет хоть из ведра, месить грязь в поле все равно не придется. Так что работы велись, как и в любую осеннюю пору. От очагов тянуло горьковатым дымком.

Да, нынешняя осень ничем не отличалась от обычной осенней поры. И все же этот уходящий год казался каким-то особенным, из ряда вон выходящим. Он выделялся заметной вехой на фоне минувших лет, точно сооружаемая по обеим берегам Тисы дамба, обозначившая рубеж между прошлым и настоящим.

Но бедствия, которые принес этот год, отнюдь не миновали. Напротив, именно теперь стали особенно сказываться пагубные последствия засухи. Люди голодали. Помощь голодающим была мало ощутима. Но все-таки она пришлась как нельзя кстати — хоть немного посевного зерна удалось собрать. Теперь поля не останутся незасеянными. Если нынче есть нечего, то на будущий год какой-никакой хлебушек уродится. Для тех семей, которые непосильным трудом и неимоверной бережливостью на протяжении многих лет старались выбиться из нищеты и обзавелись мало-мальски сносным хозяйством, этот год оказался роковым. Они снова обнищали. Кто не наблюдал букашку, ползущую вверх по травинке? Стоит чуть потрясти стебелек, она тотчас падает вниз, но тут же снова принимается карабкаться вверх…

Более состоятельным удалось справиться с трудностями, так как у них были припасы, хотя и небольшие. Им тоже, конечно, был нанесен весьма ощутимый ущерб, но в то время, как в бедняцких дворах не осталось ни крошки, зажиточные крестьяне если и лишились достатка, то все-таки не голодали, а у иных кое-что и про запас осталось.

В этот страшный год резче, чем всегда, обозначилось расслоение крестьянства — обособление зажиточных, имущих хозяев от бедняков, не имевших ничего и обреченных на вечную нужду. Общее горе обычно объединяет людей, заставляет сплотиться… В былые времена в этих местах так и происходило. Теперь же стихийное бедствие разъединило людей, как острый клин расщепляет бревно.

Человек — удивительное по своей натуре существо. Привыкает ко всему, пожалуй, даже легче, чем бессловесная рабочая скотина. Вот взять хотя бы здешние земляные работы. Из поколения в поколение передавались однообразные приемы крестьянского труда. Крестьяне отличались медлительностью, неторопливостью. Теперь крестьянину надо было выполнять совсем иную, непривычную для него работу. И делать ее по-иному. Это было равносильно тому, как если бы вдруг пришлось сгибать колени не вперед, а назад. На первых порах люди чувствовали себя разбитыми, надломленными, но постепенно освоились. В них трудно было узнать прежних увальней. Проходили недели, месяцы, и крестьяне освоились с новой обстановкой, втянулись в непривычную работу, будто всю жизнь только ею и занимались. Даже не верилось, что еще недавно они собирались разрушить дамбу…

Привыкли они и собирать всякие корешки и растения, как это делали в стародавние времена их предки, борясь за существование. Ранним утром изо дня в день отправлялись они в поле и на берег Тисы. Вот каков по натуре своей человек! Но беда в том, что если бы даже все члены семьи от мала до велика поголовно устремились за скудными дарами природы, то и в этом случае им бы все равно не собрать столько, чтобы хватило на зиму. Вслед за скотом смерть стала косить и людей.

Особенно много погибало малолетних детей. От однообразной пищи — мяса без хлеба — у детишек начались поносы, которые нельзя было ничем остановить. Они приводили к полному истощению. Когда появились первые смертные случаи, люди впали в отчаяние, решив, что это холера. Вспоминались давние истории про эту страшную болезнь; нашлись еще старики, пережившие эпидемию холеры в 1831 году. Рассказы очевидцев наводили ужас. Люди совсем отчаялись.

Сельский писарь приказал глашатаю созвать крестьян. Когда все собрались, он сообщил, что, по данным санитарного обследования, в округе холеры нет и в помине. Но сколько писарь ни старался, убедить ему никого не удалось. Ничего не дали и его призывы соблюдать должную предосторожность и не объедаться парным мясом. Ведь хлеба-то писарь крестьянам дать не мог. А коли так, чего попусту барабанить и созывать народ? Человек все равно ест то, что у него имеется.

Мало-помалу крестьяне все же уразумели, что это вовсе не холера, а хворь, вызванная отсутствием хлеба. А когда поняли, то даже самые безвольные, те, что сидели сложа руки, покорившись неизбежной судьбе, уготованной им стихийным бедствием, стали присоединяться к усердным собирателям корешков. Осеннее солнце если и выглядывало порой из-за туч, то уже совсем не грело. На солнышке теперь не высушишь корешки и дикие плоды. Их сушили в сенях и на печи. Неизвестно откуда взялись старинные ручные мельнички: по вечерам на них перемалывали сухие коренья. Из этой необычной муки выпекались колобки, лепешки и коржи. Водяной орех собирали и варили, у него было съедобное сладковатое на вкус мучнистое ядро.

Крестьяне, столетиями знавшие только землю и не интересовавшиеся больше ничем, как ни странно, именно в эти тяжкие для них дни стали внимательно прислушиваться к тому, что происходило в окружающем их огромном мире. За многие годы и даже десятилетия сюда не доходило столько вестей и всевозможных слухов, как в эти несколько недель или месяцев. Кто распространял эти слухи? Где находился источник? Возможно, этим источником было соседнее село Чейте или разбросанные по всей степи хутора? Слухи ползли из дома в дом, с одной улицы на другую. Необузданное людское воображение настолько их преображало, что они становились поистине фантастическими. Но люди верили слухам и даже в самых неправдоподобных находили для себя что-нибудь утешительное. Король, мол, обещал прислать сто тысяч мер пшеницы. Нет, вовсе не король, а сам Кошут. Вернее, он хочет прислать, но только вот господа не позволяют. Говорят, пусть, дескать, побольше народу перемрет, а то слишком много поразвелось. Про бетяров Шандора Рожи говорили, что они напали на огромные зернохранилища в Сегеде и весь хлеб роздали беднякам.

Крестьяне никогда не ждали ни от кого помощи, никогда не верили, что кто-то придет на выручку, а тут вдруг поверили и приободрились. То и дело с надеждой всматривались они вдаль: вот-вот-де подоспеет помощь. А когда помощь оказалась незначительной, снова обратились к земле, единственной кормилице, ибо на что еще им было надеяться?

Все холоднее становилось дыхание осени, все острее чувствовался голод. Однако вспаханные поля кое-как удалось засеять — и слава богу. И хотя окружающий мир являл собой удручающую картину невиданного опустошения и повсеместного разорения, а грядущие дни не предвещали ничего хорошего, крестьяне чувствовали себя как после урагана, который разрушил их жилище: благодарение господу, он оставил их в живых. Стало быть, нужно было браться за дело, поднимать из руин стены дома. Ведь жить-то надо — и завтра, и послезавтра!

Дедушка вставал каждое утро ни свет ни заря, выходил на улицу, опираясь на палку, и, постукивая ею о придорожные камешки, обходил все село. Перед иными домами он останавливался, заглядывая во дворы, и громко созывал обитателей. В нынешнюю осень он чувствовал себя лет на десять моложе. Люди снова вспомнили о нем. Старик не раз слышал, а может, еще с малых лет познал истину, что человек жив только дотоле, доколе нужен людям. А если от него уже никто ничего не ждет, стало быть, пришла пора помирать. Неважно, что он дышит: если не нужен — все равно что мертв.

В это утро у старика было особенно хорошо на душе. Прикладываясь к горлышку своей фляжки, старик слегка переборщил, перебрал лишку палинки. А палинка, известное дело, даже в малой дозе ударяет в голову и может повредить здоровью старого человека.

Но разумеется, палинка вредна только дряхлым старикам, а дед Балог отнюдь не считал себя дряхлым. Он развеселился. Лихо заломив набекрень свою просаленную и годную разве что на мыло шляпу, он шел, пританцовывая и взмахивая в такт шагу палкой. Дед был похож на дружку, зазывающего гостей на свадьбу. Как ни странно, в эту голодную осень нередко можно было встретить на улице подвыпившего крестьянина, орущего разухабистую песню. Никогда еще в этих краях не пили столько палинки: наверное, она хороша была для голодного желудка как средство от хвори, а равно и от житейских невзгод. Видать, немало осталось палинки от прежних запасов. Так вот и шел дед Балог по селу, размахивая палкой. Какое ему было дело до того, что свинцовые тучи заволокли небо, что нависли они низко и набухли, как вымя коровы перед дойкой. Даже когда дождь заморосил, на душе у старика оставалось по-прежнему светло, словно ее согревало ласковое солнце.

Дед Балог остановился у дома Бакошей, отворил калитку, вошел и надтреснутым голосом запел шуточную песенку:

Гей вы, девки и бабенки,

Всех согрею без шубенки.

Даже лютою зимой —

Вот горячий я какой…

Старик притопывал ногою и, отбивая такт палкой, взмахивал ею два раза вправо, два раза влево. И хотя в пустынном дворе не было ни души, он озорно кому-то подмигивал. Хозяйка дома приоткрыла дверь сеней и, смеясь, спросила:

— Кто же это там такой горячий?

Дед Балог, продолжая притопывать и едва не пускаясь в пляс, пропел и второй куплет:

Гей, девчата, молодицы!

Захмелел я не с водицы.

От меня мороз отскочит,

Дождик тоже не замочит…

Из сеней выглянула замужняя дочь Бакошихи и тоже начала подзадоривать старика:

— Нынче ночью мне приснился молодец-удалец, точь-в-точь дедушка Балог.

— Бросай муженька, выходи за меня! Не прогадаешь!

— За этакую песню не грешно и чарку поднести бравому молодцу. — И Бакошиха зазвала старика в дом.

Он не заставил себя долго упрашивать, заковылял в сени и пару раз приложился там к фляге с палинкой.

— Хорошо! По жилам пошла, — крякнул дед. — Бабоньки, молодухи, собирайтесь, что ли?

— Дождик-то с утра моросит, дедушка.

— Дождик? Ну и пусть себе моросит.

— Да ведь вымокнем до нитки под этаким-то дождем.

— Коли так, пойду принесу сермягу да прикрою вас. Я завсегда не прочь погреться с бабой под тулупом.

— Двух баб, поди, многовато будет под одну сермягу-то? Хоть ты и бравый молодец, а все же многовато!

Так они, потешаясь друг над другом, обменивались шуточками. В темных сенях, на постланном прямо на пол тулупе, захныкал сынишка молодой хозяйки.

— Как мальчонка? — сразу став серьезным, спросил старик и ткнул палкой в сторону мальчика.

— Все несет бедняжку…

— Надобно палинки дать. Поверьте моему слову: от этой хвори лучшего лекарства, чем палинка, не сыскать. Только она и поможет.

Дед снова принялся уговаривать женщин, но те так и не собрались идти с ним за крестьянами. Простившись с хозяйками, он направился к воротам. Видно, немало палинки отхлебнул старик — до того он развеселился, до того охота ему было почудить. А мелкий осенний дождь все шел и шел не переставая. Сизая пелена тумана обволакивала облезлые, ветхие хибары. Дед Балог, словно желая удостовериться, в самом ли деле идет дождь или ему только кажется, поднял лицо к небу, но густая щетина на его щеках вряд ли пропускала мелкие дождевые капли.

— Ишь, вроде бы и впрямь накрапывает!..

Затем он бодро заковылял дальше, продолжая напевать свою разудалую песню.

Старик обошел еще несколько домов, но и на этот раз охотников идти в поле не нашлось. В конце концов старику надоело всех упрашивать.

«Какое же это ненастье? Неужто они размокнуть боятся?» — негодуя, бормотал он себе под нос, однако веселое расположение духа еще долго не покидало его, потому как в утешение деду то тут, то там подносили флягу с палинкой.

Ему не хотелось идти на берег Тисы одному, но и домой тоже идти не хотелось. У старика уже вошло в привычку вот так бродить по селу. Отними у него такую возможность — и жизнь стала бы пустой и безрадостной. Деду опостылел его закуток, он боялся, что в один прекрасный день никогда уже больше не выберется оттуда. Обойдя все дома на самой последней, самой нижней улице села, он вышел за околицу. Постоял немного и направился дальше, в поле. Вокруг, насколько хватает глаз, все заволокло белесым туманом. Старик то и дело спотыкался о выбоины, но упорно продолжал путь, бормоча себе под нос:

— И это у них называется дождь! Откуда им знать, что такое настоящий дождь, который льет как из ведра! Радовались бы, что хоть моросит…

Осеннее ненастье ему и в самом деле было нипочем. Его насквозь просаленные, задубевшие штаны темного цвета шуршали при ходьбе, словно сшиты были из жести: их даже самый что ни на есть проливной дождь не промочит.

То здесь, то там крестьяне распахивали пастбище. Отощавшие, голодные волы еле-еле тащились. Дед окликал знакомых, а когда те отзывались и спрашивали, куда он путь держит, отвечал:

— Вот решил вдоль и поперек обойти окрестные поля. Желаю померить, намного ли за лето усохли.

Вокруг простиралась бескрайняя степь, и лишь кое-где виднелись одинокие хутора. В этой стороне хуторов было мало: крестьяне неохотно покидали село и поселялись в степи. За исключением тех, чьи наделы находились на отшибе, да и они ставили какую-нибудь глинобитную хибарку — временное пристанище на дальних полях.

Дед шагал все медленнее, бодрое настроение у него заметно упало. Он притомился, его одолевала дрема. То и дело прикладывался он к своей фляжке, подбадривая себя палинкой, и нахлебался вдосталь. Вот он вышел на общинное пастбище. Всюду торчали куцые пучки выжженной солнцем травы, кое-где белели пятна солончаковой почвы и коровий помет. Здесь топталось когда-то голодное стадо. Старик остановился посреди унылой степи и подумал было, не пора ли ему повернуть назад, как вдруг его внимание привлекли видневшиеся поодаль сквозь завесу дождя чьи-то движущиеся фигуры. Он вгляделся пристальней. Что за ерунда! Здесь же пастбище. Отчего же тогда тут пара волов да соха? Соха… да еще запряженная волами?

Словно желая удостовериться, старик решил подойти поближе, думая, что все это почудилось ему в тумане.

Но он увидел в сторонке порожнюю повозку, а рядом с ней — соху с двумя впряженными в нее волами. Около них хлопотали мирской старшина и его батрак. Должно быть, они прибыли сюда недавно. Видать, только что сняли соху с повозки, судя по тому, что батрак продолжал возиться с ярмом. Подойдя к ним вплотную и пробормотав что-то вроде приветствия, старик остановился и стал наблюдать за ними вроде бы из праздного любопытства. Те не обращали на него ни малейшего внимания. Наконец Хедеши установил соху и крикнул батраку:

— Ну трогай! — Потом стал зычно понукать волов:

— Чако! Бимбо! Ну-у!

Грузные, неповоротливые животные лениво тронулись с места. Острый сошник застрял в твердом грунте, длинная оглобля трещала, готовая вот-вот переломиться. Хрустела густо поросшая травой твердая, утоптанная земля. Волы, напрягаясь, сопели и после нескольких шагов останавливались. Нетронутая целина, которой еще никогда не касался плуг, никак не поддавалась.

— Ну трогай, трогай! — закричал Хедеши и так приналег на прямые длинные рукоятки сохи, будто хотел помочь волам. С треском и хрустом рвались корни и трава; затяжки-притужины у сохи из сыромятной кожи готовы были лопнуть от натуги, а сошник, подрезая пласт, хрустел, как косточка на зубах. Идущий впереди батрак тянул волов за лямку и концом ее хлестал их по мордам, но бедняги, сделав несколько шагов, снова остановились.

Хедеши почесал в затылке. «Здесь одной парой волов, пожалуй, не обойдешься, — подумал он, — да и соха нужна покрепче. Сошник не выдержит, сломается в этой треклятой земле…»

Дед Балог разок кашлянул, давая о себе знать, и, помедлив минуту, спросил:

— Растолкуйте мне, люди добрые, что вы тут делаете?

Мирской старшина недовольно взглянул на старика и отвернулся, ничего не сказав. Но после минутного молчания процедил сквозь зубы:

— Да вот пробуем, как пойдет вспашка…

Старик и раньше слышал о намерениях размежевать и перепахать общинное пастбище, но сам он и мысли не допускал, что подобное может случиться. Он не верил в это, как люди не верят, что они смертны. Известное дело, языки чешут. Чего ж еще? Инстинктивная жажда жизни не позволяет человеку примириться с неизбежным, с тем, что конец рано или поздно настанет. Казалось, старик своими глазами увидел бесконечно дорогого и близкого ему человека лежащим со вспоротым животом. Таким разительно неправдоподобным было впечатление. Он стоял неподвижно, с вытаращенными глазами. Ноги у него так дрожали, что ему пришлось опереться на палку. На ту самую суковатую палку, которой он только что лихо размахивал. Ему хотелось закричать, но единственное, что он смог сделать, это сказать упавшим голосом:

— Слышь-ка, Анти! Неужто у тебя сердца нет?

— Да что это вы ко мне пристали?! — рявкнул на него Хедеши и, повернувшись к батраку, повелительным тоном приказал: — А ну, трогай! Попробуем еще! Чако! Бимбо! Эй! Пошли, чтоб вас черти задрали!..

И снова трещали дерн и соха.

Дед Балог вдруг раскричался:

— Какой ты к лешему мирской старшина, ты мироед бесстыжий! Душегуб, изверг! Родную дочь загубил! Ведь она моего внука любит! Силком замуж выдаешь! Сынок старосты тебе приглянулся? Все земли тебе мало, еще хапнуть хочешь? Всех обобрал! Вор! Вор!

Хедеши будто и внимания не обращал на выкрики старика: он понукал батрака и волов и шел себе с полным безразличием за сохой, наваливаясь на нее всей тяжестью своего могучего тела, будто хотел единым махом поднять всю первозданную целину. А дед не переставая изрыгал проклятия, затем вдруг круто повернулся и заковылял к селу.

Шел он торопливо, все ускоряя шаг. Запыхавшись от быстрой ходьбы, то и дело спотыкался. Иной раз, попав ногой в глубокую колдобину, едва не падал. Такой стремительный бег был ему явно не по силам. Казалось, сердце у него вот-вот разорвется, в глазах рябило, по лицу текли струйки дождя, не задерживаясь на заросших щетиной щеках. Ноги у старика подкашивались, и ему просто чудом удавалось устоять, но он все продолжал себя подгонять: во что бы то ни стало он должен быстрее принести в село важную весть.

Вдруг он остановился. Все тело его сковала невыразимая усталость. Она придавила старика к земле свинцовой тяжестью. Ему казалось, еще немного — и она раздавит его. Дед Балог задрожал всем телом, он вдруг понял: как ни спеши, в село ему не поспеть вовремя. Ноги отказались ему служить, он не в силах был стоять. Опустившись на мокрую, слякотную землю, он уставился в мглистую стену дождя, который припустил еще сильнее.

Одни с нетерпением, с каким обычно ждут всякого праздника, ждали Маришкиной свадьбы, другим, наоборот, самая мысль о ней была неприятна. Те, кто ждал ее с нетерпением, хотели забыть о своих горестях и печалях. От нужды ведь все равно никуда не уйдешь, она так при тебе и останется, а вот такой случай, когда дети двух первых на селе хозяев венчаются, выдается нечасто. «Поглядим, чем-то удивят нас эти гордецы?!» — думали крестьяне. И что бы там ни было, а день свадьбы Мишки Бенкё и Маришки Хедеши наступил.

И односельчанам было-таки на что поглядеть и чему подивиться!

Такой пышной свадьбы давно здесь не играли. Она казалась особенно пышной среди бедствий и лишений, которые принес крестьянам нынешний год.

Родители жениха и невесты пригласили на свадьбу полсотни семейств. Это сонмище гостей, провожавших молодых утром в храм, скорее напоминало крестный ход, нежели свадьбу. Свадебный кортеж следовал к церкви чинно и торжественно. Обряд венчания тоже прошел чинно и торжественно. Но когда он закончился, дружки и шаферы, шедшие во главе свадебной процессии, дали почувствовать толпившемуся на церковной площади и на улице народу, что у Мишки Бенкё и Маришки Хедеши будет такая свадьба, каких здесь не бывало. Они то и дело извлекали из-под фартуков фляги, полные палинки, и высоко поднимали их над головой. С гиканьем и посвистом, с плясками и песнями шествовала толпа гостей по селу. От их лихого топота гудела земля. А тут еще, откуда ни возьмись, появились два или три кремневых ружья, и началась оглушительная пальба, вперемежку с выкриками шаферов и дружек. Все это вместе взятое способно было мертвых поднять из могилы, оттого даже самые нелюдимые крестьяне, которым нет ни до чего дела, дивились: «Вот это да! Вот это свадьба!»

Дружки и шаферы еще никогда, ни на одной свадьбе не подымали столь нестерпимого шума. Никто из стариков не мог припомнить такого безудержного веселья, будто все село принадлежало этим заводилам. Они заразили своим разухабистым весельем и остальных гостей. Теперь все молодецки размахивали флягами с вином, а кое-кто, подхватив приглянувшуюся девицу или молодку и обняв ее за талию, без музыки отплясывал чардаш. Пары кружились, в стремительном вихре взлетали у женщин юбки.

В ту голодную осень всем хотелось забыться, а там будь что будет… ведь зима уже на пороге, а с ней неотвратимо надвигается голодная смерть.

Такой красивой и такой печальной невесты давно никто не видел на селе. Белолицая, черноокая, она была прекрасна, как и ее белое с чудесной вышивкой подвенечное платье. Шла она робко, как во сне, а рядом с нею степенно шагал новоиспеченный супруг.

Подойдя к дому Бенкё, гости не сразу хлынули во двор, где на гумне был раскинут огромный полотняный шатер. Позвав цыган-музыкантов, уже поджидавших молодоженов, гости пустились в пляс посреди улицы. В такт музыке отстукивали каблуки, звенели шпоры, порхали юбки, во все стороны разносилось задорное гиканье парней и вскрики девчат.

Да, веселье было всем на диво! Можно было подумать, что даже солнце в эту глубокую осеннюю пору выглянуло из-за рваных облаков только для того, чтобы полюбоваться невиданным весельем, которое, казалось, сотрясало небосвод.

Устроители пышной свадьбы задумали удивить дотошных зевак и досужих кумушек — пусть, мол, долго помнят и всем рассказывают о том знаменательном дне, когда Мишка Бенкё, сын сельского старосты, и Маришка Хедеши, дочка мирского старшины, стали мужем и женой.

Пишта не слышал и не видел ни свадебного торжества, ни уличного веселья. Целый день он проработал на дамбе, а поздним вечером крался домой темными безлюдными улицами, боясь попасться кому-либо на глаза.

Придя домой, он молча и нехотя поужинал. Мать вертелась вокруг него, с участливым видом подавала еду, ухаживала, как за тяжелобольным. А больных ведь надобно пожалеть, как же иначе? За больными нужен заботливый уход. Пишту все злило: к чему эта особенная материнская забота и предупредительность, для чего в отчем доме все стремились подчеркнуть, что с ним стряслась беда, что у него большое горе?! Да будет всем известно, никакой беды у него нет! И вообще, какое ему дело до всего, что происходит, и почему все это должно его трогать? Он и знать не желает, что за день нынче.

Давненько не брал Пишта цитру в руки, но тут снял ее с посудной полки, очинил гусиное перо и ударил по струнам. Струны зазвенели, и полились одна за другой и грустные и веселые мелодии… Пусть всем назло звенит цитра, пусть звучат только веселые песни!

Красноватое пламя светильника плясало в такт. Неожиданно для самого себя Пишта запел:

На улице нашей свадьбу играют,

Музыкой звонкой о ней возвещают,

Но гостем на ней, хоть сто раз позовите,

Не буду, не буду, меня не ждите…

И так же неожиданно после первых строк оборвалась его песня. Отложив цитру в сторону, Пишта стал раздеваться.

«Время пробежит быстро, — думал он, — глядишь и утро незаметно наступит, а утром там, на берегу Тисы, ждет работа». Он посмотрел на лежавшего в углу деда. Тот, вздыхая, ворочался с боку на бок на своем постеленном на полу кожухе.

— Расскажите, дедушка, как ваш брат из деревни ушел.

Дед уже не раз рассказывал внуку историю о своем младшем брате Лёринце. Лёринц еще в молодости, когда был гуртовщиком, погнал на убой скот в Пешт[24], а может, еще куда. И как ушел, так с тех пор не появлялся. Поминай как звали. Даже весточки ни разу о себе не подал, словно опасался, что его разыщут и силой вернут домой. Изредка, окольными путями кое-что о нем удавалось узнать, какие-то чужие люди рассказывали, что живет-де братец справно. История с ним одна приключилась. По дороге напали на гуртовщиков бетяры и хотели угнать скот. Гуртовщики уже готовы были уступить, лишь бы спасти свою шкуру, а вот Лёринц так ударил атамана разбойничьей шайки дубинкой по голове, что тот рухнул с коня. Остальные бетяры поспешили удрать. А скот стоил больших денег, и хозяин щедро вознаградил смелого гуртовщика. Получив изрядную сумму, Лёринц остался жить в Пеште, но что с ним потом стало и где он сейчас, никто не знал. Так след его и простыл…

Дед словно впервые рассказывал эту загадочную историю, приукрашивая ее новыми подробностями, как делал всегда — и десять, и двадцать лет назад. Но на сей раз, заканчивая рассказ, он заметил:

— Да ведь ты вроде бы не раз про это слыхал!

— Да я так просто… — уклончиво ответил Пишта и замолчал.

Когда дед снова улегся, Пишта сказал в темноту:

— Тут, на дамбе, инженер один есть, Лёринц Балог.

Дед опять беспокойно заворочался в своем углу и, немного помедлив, как бы для собственного успокоения, сказал:

— Лёринц-то не таким уж плохим братом был. Кабы он был живой, прислал бы весточку. Не мог он вот так нас забыть. А если бы после него отпрыск какой остался, непременно бы про нас разузнал и дал бы о себе знать.

Но все эти подробности уже мало интересовали Пишту. Его занимала мысль о том Лёринце, который в один прекрасный день взял и ушел из родных мест, словно в воду канул. Зачем ушел? И вообще, что заставляет людей вдруг покинуть насиженные места, уйти от родителей, братьев и сестер, исчезнуть бесследно? Ушли… никогда не вернутся; даже тропинки, которыми они уходили когда-то, позаросли травой! Что заставило Лёринца покинуть родные края? Ему хотелось спросить об этом деда, но старик уже спал. Так внезапно засыпать могут только старики. Дед всхрапывал на вдохе, а на выдохе — словно на горячую кашу дул.

Свадебное пиршество на усадьбе Бенкё было в самом разгаре. Гости ели и пили в полное свое удовольствие. И хотя тут присутствовали только приглашенные, веселье было столь же шумным и разгульным, как и утром на улицах села.

В шатре были толчея и теснота. Наконец гости покончили с ужином. Столы, устроенные из досок на козлах, сдвинули в стороны, чтобы посередине освободилось место для танцев. Угощение было не таким обильным, каким могло быть в иной, урожайный год, но все же у хозяев нашлось чем набить желудок гостей, а главное, вина было — море разливанное. Парни и девки разомлели от духоты. Рубахи и кофточки взмокли от пота, лица раскраснелись. Они лихо отплясывали чардаш. При этом так топали по земле, что из-под ног вздымались густые клубы пыли, заслоняя и без того тусклый свет мигающих подслеповатых коптилок. Ну прямо точь-в-точь как во время конной молотьбы!

Гости постарше сидели за столами, пили вино. Перед ними стояли ряды опорожненных кувшинов и фляг, так что они успели изрядно набраться. Никто никого уже давно не слушал. Перебивая друг друга громкими выкриками и раскатистым хохотом, они явно старались перекричать бравурную музыку и галдеж веселящейся молодежи. Изрядно захмелевшие старики, вспомнив молодость, предались буйному веселью.

Хедеши сидел рядом с отцом жениха. Старшина был в ударе, он разглагольствовал, стараясь овладеть всеобщим вниманием. От речей его несло бахвальством.

— Гости дорогие, я ведь ничего не пожалел на эту свадьбу! Ни одна душа в целом мире меня не обессудит. Никто не скажет, что Анти Хедеши — сквалыга, выдал замуж свою дочку по-цыгански. Анти Хедеши закатил такую свадьбу, что всем чертям стало тошно!

— А Мишка как же? Еще ведь Мишку надобно женить.

— Мишка — дело другое. Он мой сын, весь в меня пошел…

— А разве Маришке ты не приходишься отцом? — раздался чей-то громкий голос, потонувший в общем неудержимом хохоте.

— Эх ты, дурень! Разве я про этакое дело толкую? Мишкина натура аккурат как моя. Его хлебом не корми, дай только землицы побольше. Она, землица-то, для него — все. Да еще скотина. Но особливо землица. Деньги в кубышку складывает, лишний кусок в рот не положит, коли проведает, что можно землю купить.

— Однако земля-то не больно часто продается!

— Ничего, бывает, продается! Обстряпаю дельце с общинным выгоном. Вот и будет землица! Правда, маловато. Еще что-нибудь пригляжу, искать надо уметь. Нынче, дорогие мои гости, только земля в цене. Важнее всего на свете — земля! Ведь вот скупщики не зря предложили по семи форинтов за меру пшеницы, а? Даже кой-кому по восьми сулили.

— Это все оттого, что нету ее, пшенички-то. Потому и цена подскочила. Завсегда так бывает.

— Не трепись. Я-то знаю, про что говорю. Пшеница останется в цене и при хорошем урожае. Народу ведь видимо-невидимо понародилось, стало быть, и хлеба потребуется больше. Небось не вечно будут трудные да неурожайные годы. Настанет им конец. Вот господин управляющий сказал мне давеча, когда я в барском доме был: «Послушайте, Хедеши, сударь вы мой…»

Что сказал Хедеши управляющий, гости так и не узнали, потому что старшину перебил громкий возглас усатого Мешко:

— Что бы там ни было, сам бог велел нам гульнуть на славу! Верно я говорю, Антал? Куманек ты мой разлюбезный!

— Ну, известное дело, велел. Для чего же мы собрались, ежели не погулять!

— Вино на то и принесено, чтоб его пить. Правду я говорю?

— Правду.

— Ну коли правду, так выпьем. А то все языками чешем, во рту пересохло.

Налили, выпили.

— Не сплясать ли нам, куманек?

— А что, можно и сплясать!

— Было время, ты, Анти, лихо отплясывал!

— Я и нынче не ударю в грязь лицом, коли на то пошло!

Хедеши встал из-за стола, выпрямился, расправил плечи, молодцевато приосанился, как это обычно делают захмелевшие люди, когда они не очень уверены, смогут ли устоять на ногах. Отыскал глазами жену и подмигнул ей. Жена не осмелилась не подчиниться. Обычно злая, с плотно сжатыми губами, теперь она покорно подошла к мужу.

Парни и девки посторонились, уступая им место. Поначалу они медленно и величаво прошлись по кругу. Рослый, бравый Хедеши был великолепен. Особенно когда, молодецки выпрямившись и подперев бока руками, он степенно, как бы боясь уронить достоинство, закружился вокруг жены. Гости перестали танцевать, невольно залюбовавшись этой парой. Мать Маришки, обычно хмурая, суровая, вдруг расцвела в улыбке. Она смотрела на мужа сияющими, полными благодарности глазами, словно мужнин неожиданный подарок мог сделать ее счастливой до конца жизни.

Гремела музыка. Ее звучание, все нарастая, становилось стремительным. И вот танец по кругу сменился лихой пляской с прыжками. Хедеши, богатырского сложения человек, с легкостью взлетал вверх, словно подхваченная ветром пушинка. Плясун то в ладони над головой хлопал, то — по голенищам сапог, и широкие свисавшие из-под доломана рукава рубахи сверкали ослепительной белизной, как яркие вспышки молнии.

Это была прекрасная, огневая пляска, она могла зажечь кого угодно. И в самом деле, едва танцор успел остановиться, пустились в пляс парни и девки. Всеобщее веселье достигло апогея. Можно было подумать, что гости пили не чарками, а кувшинами.

Хедеши остановился, чтобы перевести дух. Он стоял, тяжело дыша и самодовольно ухмыляясь. Взглянув в сторону, где сидела его дочь, он вдруг на какое-то мгновение ощутил в груди щемящую боль: на него смотрела Маришка, в глазах ее были слезы.

«Господи, надо же ей что-то сказать, приласкать…» — подумал Хедеши и поманил дочь к себе.

Маришка послушно встала и направилась к нему, как только что сделала ее мать, когда муж ей подмигнул. За Маришкой поплелся и ее супруг. Она остановилась перед отцом с опущенной головой, точно ожидала новых приказаний или в самом деле хотела, чтоб ее приласкали. Хедеши погладил Маришкины волосы. Он не видел лица дочери, но по тому, как вздрагивали ее плечи, понял: Маришку душили слезы.

Вокруг них неистовствовало свадебное веселье, а они — отец и дочь — стояли друг против друга, никого не замечая.

— Ну полно, доченька… полно, Маришка… — только и мог он проговорить.

Хедеши произнес эти слова задушевно, так, пожалуй, он никогда еще не говорил с нею. Маришка посмотрела на отца сквозь слезы, слабо улыбнулась бескровными губами и, вдруг отвернувшись, направилась к выходу. Маришкин муж хотел было увязаться за нею, но она, махнув рукой, дала ему понять, что хочет остаться одна.

Хедеши посмотрел вслед дочери и почувствовал, как что-то больно сдавило ему грудь, к горлу подкатил ком. Он схватил со стола полный кувшин вина и с жадностью припал к нему.

Очутившись на темном дворе, в непроглядной тьме, Маришка невольно в каком-то смутном страхе прижала руку к сердцу. Она стояла в нерешительности, как в тот памятный вечер, когда впервые прибежала на заветное гумно. Не зная, зачем она вышла, Маришка собралась было вернуться к гостям, но доносившийся из шатра гам оттолкнул ее. И тут у нее мелькнула мысль… ей ведь нужно что-то важное сказать Пиште. Что именно, она и сама еще не представляла, но твердо знала, что важное и что откладывать это на завтра нельзя. Бежать скорей, сейчас же, и все рассказать! Да-да, пока еще не поздно…

Она вдруг расплакалась, не в силах совладать с собой, и бросилась к калитке…

А там, в шатре, в разгар веселья не сразу заметили исчезновение невесты, вернее, теперь уже молодой. Только Маришкин муж нетерпеливо переминался с ноги на ногу в ожидании, когда она снова появится. В конце концов, так и не сумев побороть нарастающее беспокойство и тревогу, он вышел во двор, чтобы отыскать свою молодую жену. Обошел все кругом: и гумно, и задворки — одним словом, все уголки обшарил.

— Маришка… Маришка… — звал он сначала шепотом, а потом все громче и громче.

Снова заглянул на конюшню, в сарай, всюду, где уже побывал, но Маришки нигде не было. Тогда он вернулся в шатер и, отозвав в сторону тестя, сообщил, что нигде не может найти Маришки. Хедеши так изменился в лице, что Мишка не на шутку перепугался.

— Небось домой пошла… — промямлил он, но тесть не счел нужным даже ответить ему.

— Ну-ка, тихо! — властно и зычно крикнул Хедеши, — цыц, цыгане!

Когда водворилась тишина, он, с трудом сдерживая гнев, объявил:

— Молодую выкрали! Кто пойдет со мной ее вернуть?

Гости сначала решили, что кто-то потехи ради выкинул безобидную шутку с умыканием невесты. Все мужчины, старые и молодые, тесня друг друга, бросились к выходу.

— За мной! — крикнул Хедеши, и вся орава направилась к воротам.

Очутившись на улице, кое-кто, слегка протрезвев, сообразил, что дело принимает серьезный оборот. Все приумолкли. Топот тяжелых шагов глухо раздавался в ночной тишине. Мужиков вдруг охватила какая-то необузданная охотничья страсть, подогретая выпитым вином. Пожалуй, теперь уже ничто не могло бы их удержать, даже если бы выяснилось, что вся эта история, из-за которой поднялся переполох, всего лишь недоразумение или озорная выходка ради общей потехи. Так никакими пинками нельзя отогнать охотничью собаку, почуявшую дичь; она будет рваться, скулить и визжать и в конце концов схватит за ногу того, кто пытался вернуть ее назад.

Вся улица была погружена в темноту. Толпа двигалась по селу в зловещем молчании. Это было грозное молчание. Если до сих пор пьяный угар находил выход в бесшабашном пении, криках и буйных плясках, то теперь необузданные страсти ушли куда-то вглубь и, накапливаясь в душе и в помутневшем сознании этих людей, становились все более опасными. Дойдя до Пиштиного дома, к которому, собственно, они и рвались в пьяном угаре, мужики остановились озадаченные. Всюду, где они только что проходили, в домах было темно, но здесь горел свет. С минуту они постояли, как бы что-то соображая, затем всем скопом ринулись вперед. Зазвенели разбитые стекла, кто-то вышибал их кулаком. В следующее мгновенье была снесена калитка вместе с изгородью. Озверевшая толпа навалилась на дверь, пытаясь ее высадить.

Но самым жутким во всем это было молчание. Среди буйства не прозвучало ни единого человеческого возгласа. Только там, в доме, вдруг кто-то истошно закричал. И, вторя этому крику, во дворе заскулила собака. И тут в один миг красные языки пламени поползли по низкой, крытой камышом крыше. Тростник трещал, разгораясь. Еще миг — и уже вся крыша полыхала. В ночной тиши неожиданно раздался дикий торжествующий рев множества глоток. Казалось, эти оглушительные гортанные звуки издает какой-то допотопный исполинский петух, возвещающий приближение рассвета.

Часть вторая

1

В последние несколько лет крестьяне все чаще стали покидать села и деревни и селиться в степи. Повсюду возникали хутора. На месте прежних лачуг, служивших пристанищем на время полевых работ, строилось основательное жилье, рассчитанное на долгие годы. Переселение в степь поначалу было робким. Крестьянин никак не мог поверить, что теперь уже никто не сгонит его с земли. Как знать, вдруг настанет черный день, явится господин управляющий с дворовыми и разнесут хутор со всеми постройками. Хуторские домишки, как бы опасаясь чего-то, располагались друг от друга на почтительном расстоянии. Бесконечной вереницей уходили они далеко в степь. Их крохотные тусклые окна недоверчиво поглядывали на каждого нового соседа из-под низко нависавших камышовых крыш. Так настороженно смотрят на незнакомца, не внушающего доверия.

А вот этот уединенный домик стоял на границе села со степью и, казалось, имел причину быть вдвойне настороженным. На фоне заснеженной бескрайней степи едва заметно выступал конек его крыши. И лишь тускло поблескивающие окна выдавали присутствие среди сугробов одинокого жилья. В этот темный зимний вечер в окнах домика горел свет. В деревнях, как и на хуторах, окна домов обычно выходят на одну сторону. К противоположной, глухой стороне дома пристраивают хлев, конюшню, свинарник да закутки для мелкого скота и домашней птицы. У этого же дома окна выходили на две стороны — одно смотрело на село, другое — в поле.

Обитатели дома сидели за столом, кто-то расположился и на лежанке. За печью копошились в тесноте полуголые ребятишки. Было жарко натоплено, и от печи все еще шел горячий чадный дух. Однако, невзирая на духоту, мужчины сидели в дубленых полушубках и лохматых шапках, у иных были накинуты на плечи овчинные тулупы. Казалось, они забежали сюда мимоходом и тотчас снова отправятся в путь. Трепетное пламя коптилки рисовало на стене причудливые тени. Воздух казался густым от запаха земляного пола, бурок, кожухов, от чада коптилки.

Хозяйка дома и ее дочь пряли, примостившись на краю лежанки. Слышалось мерное жужжанье веретен. Пряхи то и дело слюнявили пальцы, чтобы лучше сучилась нить. В эту минуту ничего, кроме тихого жужжания прялки да глухого шума поднятой детьми возни, не было слышно.

На столе лежали буханка и сало, но никто из присутствующих не ел, все сидели молча и угрюмо.

Во дворе зло залаяла собака, потом заскулила, и все стихло. Никто не шелохнулся, только на хмурых лицах людей появилось выражение настороженности. Все взоры были устремлены к двери, ибо на крыльце кто-то обивал с сапог снег. В дом вошел рослый мужчина в кожухе и меховой шапке. Вместе с ним ворвалась струя холодного, пахнущего чистым снегом воздуха. На какое-то мгновение, словно обрадовавшись гостю, ярко вспыхнуло пламя коптилки.

— Здравствуйте, — сказал незнакомец и без приглашения сел за стол. Не проронив более ни слова, он отрезал ломоть хлеба, кусок сала и принялся жадно есть. Остальные молча наблюдали, как он ест, но потом, будто утратив интерес, перестали за ним следить.

— Так вот, — произнес мужчина, отирая губы тыльной стороной ладони, — так оно и есть, как люди сказывали…

— Неужто так оно и есть?! — вскинулся кто-то.

— Святая правда.

— От кого ты слыхал?

— От кузнеца Бажали. Я ведь прямо из села Тапе. Да и со свояченицей разговор имел. Она целую неделю понапрасну ждет своего мужика. Дней десять, как ушел. Сказал, через два-три дня воротится, а самого по сей день нет…

— Чего ж, такое может случиться… А вот насчет Шандора не поверю, неправда это.

— Хочешь верь, хочешь нет, только люди в один голос твердят. Бажали ездил в Сегед. В городе тоже все подтверждают.

— Все равно не верю, — никак не соглашался усатый мужик. По-видимому, это был хозяин дома, только он один был одет по-домашнему, налегке.

— Не верю, — упрямо повторил он еще раз. Возможно, его упорство объяснялось тем, что остальные не спешили ему поддакнуть или одобрительно кивнуть в знак согласия.

— А что его упрятали за решетку, тоже не верите? — спросил другой мужик, помоложе.

— Нет, отчего? Такое случиться могло. Только по-другому, а не как люди болтают. Шандор Рожа не дурак, чтоб ни с того ни с сего явиться в сегедскую крепость и сказать: мол, здравия желаю, господа жандармы, вот я и пожаловал к вам, хватайте и сажайте меня за решетку!..

— Да вовсе и не так рассказывают. Ему вроде бы посулили должность пристава, а уж потом…

— Ерунда, болтовня пустая, — сердито возразил хозяин дома. — Это про него господа такое распускают. Да еще завистники. Чтоб им пусто было!

— Бажали то же самое говорит.

— А мне этот Бажали давно уже не по нутру. Я остерегал Шандора. Советовал держаться подальше от Бажали, не связываться с ним. Так нет, он ему продолжал доверять. Клянусь богом, возьми я этого кузнеца за жабры, все бы начистоту выложил. Даже про то, как жандармы схватили…

— Вроде бы непохоже на него; может, испугался человек… Он мне сказывал, что ему и самому надобно от жандармов скрываться.

Это было высказано решительным тоном, и возражений не последовало. Мужики молчали, но молчание могло означать как согласие, так и смятение.

За печью, в углу, ребятишки устроили потасовку.

— Эй вы, тихо там! — зло прикрикнул на них отец. — Не то вышвырну вон, на снег, возитесь там сколько влезет!

Наконец-то он нашел, на ком сорвать злость, но и после этого не успокоился и тем же сердитым тоном продолжал:

— Шандор Рожа не из таких, чтобы променять совесть на должность пристава. Да будет вам известно, ему не раз сулили всякие блага господа поважнее Радаи. И все-таки Шандор не польстился на ихние посулы. Не может он продать своих друзей!

— Так ведь ему нарочно посулили, чтоб заманить в ловушку. Потом схватили… — пояснил пришелец, но уже без прежней уверенности. И, как бы оправдываясь, добавил: — Я что? Я ничего… Люди говорят…

— Ну и пусть болтают, язык, он без костей!

Все угрюмо молчали, погрузившись в раздумье. Женщины продолжали крутить свои веретена, время от времени с тревогой поглядывая на мужчин. Дети тоже угомонились и притихли.

— Что бы там ни было, дело ясное: попал он за решетку, — нарушил молчание тот, кто принес тревожную весть.

— Шандор немало пожил на свете, — произнес кто-то, и всех насторожило многозначительное «пожил»…

— Ничего, авось как-нибудь выкрутится, — продолжал стоять на своем хозяин дома. — Ведь не впервой его хватают.

— Бажали слыхал еще, будто смельчака Вечоры уже нет в живых. Озверел этот Радаи[25], попадешься ему в руки — поминай как звали. Свояченице моей, женке Вечоры, у меня духу не хватило сказать про такое.

— Похоже, хотят господа людям рты позатыкать, особливо тем, кому есть чего сказать. Потому как, заговори они, господам в Сегеде несдобровать.

— Вот потому и выйдет вскорости на волю Шандор, а уж коли он заговорит, не поздоровится господам от его слов…

— Думаешь, ему не заткнут глотку? Тиса — река глубокая. Угодить в быстрину недолго…

— Будет вам каркать, чего доброго, и в самом деле беду накаркаете, — напустился на них хозяин дома. — Шандор Рожа не какой-нибудь жалкий бродяга, чтобы так просто сгинуть. За него господа будут в ответе. Сам король с них взыщет!

— Так ведь за Вечору и не подумал взыскать? Да и за остальных загубленных тоже. Ходят слухи, будто людей каждую ночь тайком топят в Тисе. Поэтому Бажали и струхнул.

Тут уж и сам хозяин не нашелся с ответом. Он только смачно выругался и присовокупил негодующе:

— Ну и сволота эти жандармы!

Хозяйка, за весь вечер не проронившая ни слова, вдруг робко заговорила, начав издалека, с того, что, казалось бы, не имело никакого отношения к мужскому разговору.

— Чуть было не запамятовала. Нынче ночью приснился мне страшный сон: будто мы хоронили моего покойного батюшку, а вы все свалились в могилу и никак не могли оттуда выбраться. Никто не заметил, как это случилось, и могильщики стали засыпать яму землей. Я хочу крикнуть, чтоб они остановились, чтоб не заваливали вас, да не могу. Потом…

— Ты, должно быть, на ночь лишнее съела, — недовольно сказал муж.

Женщина замолчала. Молчали и гости.

Дети улеглись, тесно прижавшись друг к другу, на лоскутных одеялах, потрепанных сермягах и старых овчинных тулупах, разостланных на полу за печью, и сразу уснули. Лишь изредка нет-нет да и захнычет иной из них, когда кто-нибудь, дрыгнув ногой, угодит невзначай ему в лицо пяткой или спросонья ухватит за волосы своего вихрастого братишку.

Пламя коптилки совсем растаяло, его язычок вяло трепетал, готовый вот-вот погаснуть.

— Ну, а что еще слышно?

— Говорят, будто Радаи приказал доставить ясновидца из Сегеда. Ну, того самого, из нижней слободы. Ясновидец сам всем заправляет. Потому жандармам удалось столько людей изловить. Ясновидец подсказывает, дескать, ступайте туда-то и туда-то. Жандармы тотчас отправляются куда следует, хватают людей и уводят. Еще толкуют, будто Шандора околдовали, вот он и сдался им в руки. А не то чтобы за должность пристава продался. Будто в Дорожме, в кабачке под названием «Стукалка»[26], его напоили колдовским зельем, и он тут же вскочил на коня и поскакал прямехонько в Сегед, чтоб предстать перед Радаи. А там его уже поджидала засада. Вот и набросили ему жандармы на голову мешок. Потому у них все так ладно вышло, что ясновидец предупредил: дескать, сюда скачет Шандор Рожа, держит путь прямо в Сегед… Болтают, будто этот ясновидец даже сказал жандармам, как зовут у Шандора коня, и какой он масти, и что у него на лбу звезда. Вот про что толкуют…

Мужиков охватило чувство напряженного ожидания, почти суеверного страха. Казалось, можно было услышать, как учащенно бьются их встревоженные сердца. И хотя снаружи не доносилось ни единого звука, а собака, должно быть, забившись в конуру, мирно дремала, хозяин вдруг встал и вышел во двор посмотреть, все ли там в порядке.

Когда он вернулся, мужики все так же молча сидели за столом. Но вот один из них встал и, попрощавшись, вышел. Вскоре все услышали удаляющийся конский топот. Затем один за другим поднялись и остальные. Они выходили, не обменявшись друг с другом ни единым словом.

В доме оставался один только Пишта. За весь вечер он и рта не раскрыл, сидя на краешке лежанки и безучастно следя за разговором. Изредка он поглядывал на ловкие девичьи руки, колдовавшие над прялкой. Пишта знал, что девушка взглядывает на него украдкой, хотя вроде бы и глаз от прялки не поднимает. Хозяйка прислонив прялку к стене, встала, собираясь стелить постель. Встал и Пишта.

— Тоже уходишь? — спросил его хозяин.

— Пора.

— Для тебя у нас место найдется. Как говорится, в тесноте не в обиде. Чего на ночь глядя тащиться.

— Нет, пойду уж.

— Где искать-то тебя, коли понадобится что передать?

— Где?.. — Пишта помедлил. — А нигде, сам наведаюсь…

Пишта попрощался с хозяевами дома за руку. Девушка, накинув на плечи платок, вышла его проводить. На крыльце они остановились. В эту морозную ночь ветер запорошил крыльцо зернистым заледенелым снегом. Девушка дрожала от холода.

— Пишта… — прошептала она, зябко поеживаясь. — Не уходи. У меня душа не на месте, сердце чует недоброе…

— Значит, сердце тебя обманывает, — шутливо сказал парень. — Ступай-ка ты в дом, пока совсем не окоченела.

— Останься, Пишта! Я боюсь за тебя, ну хоть до утра…

— Не бойся, Вероника! Мешочек с талисманом я заплел в хвост коня. Теперь даже привидения обходят меня стороной. — Пишта озорно рассмеялся.

— Не искушай судьбу, Пишта!

— Ладно, не буду. Ну, а теперь ступай в дом, а то и в самом деле замерзнешь.

Пишта вывел из конюшни коня, вскочил в седло и мелкой рысью выехал со двора. А когда оглянулся, ему показалось, что девушка, приоткрыв дверь, все еще стоит и провожает его взглядом.

Вечер выдался темный. Да и поздно уже было. Приближалась ночь, глухая, непроглядная. Белесый снег был едва приметен. Беззвездное небо низко нависало над землей. Пишта невольно пригнулся к гриве коня, чтобы невзначай не удариться головой об эту плотную завесу. Ветер усиливался, мела поземка. Время от времени, словно споткнувшись о ледяной ком земли, ветер вздымался вихрем и мчал дальше, наметая в сугробы сухой, колючий, как иглы, снег. Разыгралась метель.

Резкий ветер слепил глаза. Пишта всматривался в ночную тьму, но ничего разглядеть не мог. Оставалось только положиться на своего скакуна. На душе у Пишты было нехорошо, недобрые предчувствия угнетали парня; видимо, и впрямь не следовало ему уезжать. Да и Вероника — замечательная девушка. Такая отзывчивая и добрая. А он на прощанье не сказал ей ни одного ласкового слова. Но что Пишта мог поделать с собой? Пусть уж она лучше ни о чем не догадывается, по крайней мере у нее будет надежда, что он еще к ней когда-нибудь вернется. Надеждой можно долго жить, а когда одна надежда иссякнет, на смену ей придет другая. Вот так и живет человек, от надежды к надежде. Все счастья ожидает…

Доехав до околицы какого-то села, Пишта осадил коня. А может, лучше объехать село стороной? Осторожность никогда не мешает. Но в таком случае придется сделать большой крюк.

После минутного раздумья, решив ехать через село, напрямки, Пишта пришпорил коня.

Ехал он глухими, пустынными улицами, мимо запорошенных снегом, спящих глубоким сном домов. Нигде ни души, даже собаки не лают. Он невольно вспомнил разговор о ясновидце и облавах, которые устраивают жандармы. Интересно, видит ли сейчас ясновидец его, Пишту? Видит ли, как Пиштин конь трусит по селу в эту непроглядную, глухую ночь? С малых лет привык Пишта коротать ночь в степи, но сегодня он испытывал какую-то неизъяснимую тревогу. Почему-то на ум приходила мысль о том, доведется ли ему еще когда-нибудь увидеть родные места?

Миновав село, Пишта снова очутился в степи. Парню хотелось думать, что эта беспросветная ночь с пронизывающим ветром и морозом надежно хранит его от чужого взора. Но так ли это? Не угрожает ли ему смертельная опасность? Пишта с каждым днем все острее ощущал, как затягивается петля, которую граф Радаи набросил на шею бетярам. Куда податься, где найти надежное укрытие? Ночная темнота таила опасность, а ведь бывало, чем темнее ночь, тем уверенней чувствовали себя бетяры.

От холода у Пишты окоченели руки, и он вынужден был отпустить поводья. Пишта знал, что конь скорей, чем человек, отыщет дорогу в кромешной тьме.

Прошло пять лет с тех пор, как парень ушел из дому. За это время он всего лишь несколько раз наведывался в родную деревню. Да и то глухой ночью. Он видел ее только по ночам, как и эту, только что оставленную позади. Последний раз пришел он домой в прошлую весну, когда умер его дед. Что привело его домой именно в этот день? Предчувствие? Ведь домашние не знали, где он скитался, и при всем желании не могли известить его о смерти старика. А вот поди ж ты, нагрянул домой именно в тот день, когда старик, обряженный в последний путь во все чистое, лежал в горнице на столе с подвязанным подбородком и серебряными монетами на глазах.

Пять лет назад, в ту осень, когда пьяные гуляки подожгли отчий дом, Пишта решил покинуть родные края. Сначала хотел уйти с артелью землекопов куда-нибудь подальше, на чужбину. Но тут наступила зима, и артель распалась, землекопы разбрелись кто куда, многие вернулись в свои родные деревни. Ушел и Пишта, намереваясь по весне наняться пастухом. Но от бескормицы поголовье скота и в других местах сильно поуменьшилось. Повсюду пастбища пустили под распашку. Своих пастухов некуда было девать. Так вот Пишта и скитался, не находя для себя дела, пока не случилось, что как-то незаметно для себя он приобщился к бетярам. В привольной жизни пастуха и бетяра много общего, а в ту пору уже почти стерлись грани между этими обитателями степей. Среди бетяров всякого рода люди: и беглые солдаты австрийского императора, и крестьяне-бедняки, и мелкие сельские хозяева, обуреваемые жаждой приобретения новых земель, и горожане, и даже разбойники. Всех их соединяли невидимые узы. Пишта не очень-то присматривался к бетярам и вовсе не задавался вопросом, что они за люди. Бетяры охотно приняли его в свою среду, и этого Пиште было вполне достаточно.

Покидая родную деревню, он даже ни разу не оглянулся назад. Да и все эти пять лет скитаний старался назад не оглядываться: ему не хотелось вспоминать прошлое — что было, быльем поросло. Впрочем, и в будущее он тоже не заглядывал. Позади оставались дни, месяцы, годы, а он все шел, шел, упрямо уставившись в землю. Многое повидал и испытал Пишта: стоял на стреме возле уединенных хуторов, пока остальные бетяры выводили из конюшен хозяйских коней; помогал отбивать лошадей, быков, коров и волов от степных табунов; угонял на убой в дальние города гурты, но никогда не задумывался, к чему все это может привести.

За пять лет он только один-единственный раз дрогнул и в сердце его закралось сомнение. Это произошло прошлой осенью, когда около железнодорожной станции у села Киштеле бетяры остановили поезд. Пишта и по сей день точно не знает, как все получилось тогда с тем злополучным поездом, потому что сидел в засаде довольно далеко от железнодорожного полотна, в поле. Одно ему было известно, что налет бетяров не удался. Поезд, правда, они остановили, но неожиданно нагрянули солдаты и бетярам пришлось спасаться бегством. На следующий день рассеянный отряд бетяров удалось собрать на одном из степных хуторов. Пишта впервые увидел своего вожака Шандора Рожу растерянным и подавленным. Правда, Пиште не так уж часто приходилось заниматься разбоем. Небольшая дружина молодцов, к которой он примкнул, действовала вполне самостоятельно. Только в исключительных случаях, когда бетярам предстояло крупное дело, дружину призывали на подмогу.

Интересно, заметили ли остальные бетяры, как изменился их вожак. Пиште его удрученный блуждающий взгляд сказал о многом — он был красноречивее всяких слов. Парню казалось, будто взгляд атамана выражал и его собственное душевное смятение. Пишта вырос среди лошадей, волов, коров, и к каждой животине, чужая она или своя, паслась в степях под Киштелеком или Орошхазой, он питал искреннюю привязанность. Допустимо ли угонять скот? А почему бы и нет? Пишта не видел в этом особого греха. А вот напасть на неведомое железное чудище, пожалуй, было делом запретным. И что бы там ни говорили умники насчет этой колдовской машины, ясно одно — без воли всевышнего здесь не обошлось. А может, и сам черт вмешался… Недаром же у них с этим налетом ничего не вышло…

Уже тогда внутренний голос подсказал Пиште, что вольной жизни бетяров приходит конец. Нет, не нынешней ночью, а еще в тот памятный день закралась в голову парня мысль покинуть бетяров. И вот теперь, вспомнив смятенный взгляд атамана, Пишта готов был поверить, что Шандор Рожа и впрямь добровольно явился в сегедский острог…

Занималось утро, когда Пишта добрался до дома. Молочно-белый туман, который всегда зимой по утрам недвижно лежал на равнине, делал первые попытки подняться ввысь, как окоченевшая от холода исполинская птица, которая хлопает крыльями, надеясь взлететь, но окружающие ее дома, изгороди, ветви деревьев и колодезные журавли хватают ее за перья и тянут вниз.

В изумленных глазах домочадцев Пишта прочитал не только радость, вызванную его возвращением, но и испуг. Так бывало всегда, когда он внезапно являлся домой. Его и на этот раз не стали расспрашивать, где он скитался, что делал, надолго ли вернулся. Все с опаской поглядывали на дверь, не войдет ли кто еще за ним следом… Кроме отца с матерью, здесь, в отчем доме, сейчас жили старшие и младшие Пиштины братья и сестры. К Новому году, закончив поденную работу у помещика, они возвращались домой. За эти годы семья не убавилась, только изменилась: одни ушли из дому, другие пришли. Сестра Юлишка успела выйти замуж, а младший брат Шандор привел в дом молодую жену. Вся семья теснилась в сенях. На полу валялись овчинные тулупы, полушубки, которые еще не были убраны с ночи.

«А кто же там лежит в углу? Уж не дедушка ли из мертвых воскрес?» — подумал Пишта.

— Это дядя Мишка, — перехватила его взгляд мать, кивая в сторону старика Шебештьена. — Нынче приютили…

«Надо же! Видно, не могут обойтись без стариков в доме. Когда дедушка доживал свой век, вечно на него ворчали, а стоило ему на тот свет отправиться, как приютили другого».

Престранным человеком был этот дед Шебештьен, он, пожалуй, самый старый во всем селе. Еще в ту пору, когда Пишта был совсем маленьким, у дяди Мишки на всем белом свете не было близкой души. Этот древний старик хранил в памяти историю села по меньшей мере за целое столетие, помнил всех своих односельчан, когда-либо за это время живших здесь, досконально знал родословную каждого и каждое событие в жизни людей, чей прах уже десятилетиями покоился на погосте. Он умел так живо и интересно о них рассказывать, словно виделся с ними не далее как вчера. Старик поселялся то в одном семействе, то в другом и, если уж основательно надоедал кому-то или самому становилось в тягость очередное пристанище, тут же находил новых родственников, приводя в доказательство своего дальнего родства с ними убедительные доводы.

Теперь вот в его душе, должно быть, проснулись давно дремавшие родственные чувства к семейству Балогов.

— Озяб небось? Приляг, отдохни, — ласково сказала мать.

Она хлопотливо топталась, суетилась возле сына, как переполошившаяся наседка вокруг своих цыплят.

— Может, в конюшне ляжешь? Там тебя никто не потревожит…

— Мне и здесь, в доме, не худо будет.

Своим ответом Пишта дал понять, что отныне останется дома и впредь ни от кого не намерен таиться.

Он улегся на полу прямо в чем был, рядом со стариком, и сразу заснул.

Возвращение домой блудного сына обычно доставляет домочадцам больше огорчений, чем радости. И чем дольше не возвращается человек в родной дом, тем острее воспринимают его возвращение близкие. Уйти из родного дома на долгое время, а потом вдруг нежданно-негаданно явиться — равносильно воскрешению из мертвых. Да и сам блудный сын с трудом приживается в отчем доме. Уходя отсюда, он все горевал — как-то родные без него будут. А вот вернулся и понял, что жили они не тужили, словно его никогда рядом с ними и не было…

Пишта проснулся лишь под вечер. Встал не сразу, долго лежал с закрытыми глазами, слушал, как бранились отец с матерью.

— Говорила я, так не годится!

— Как-нибудь без твоих советов обойдемся, своим умом проживем.

— Того и гляди, на дворе таять начнет. А там и дожди зачастят проливные. Вся крыша худая…

— Как твоя голова. Не суйся, куда не след! Не твоего ума дело.

— Отчего ж это не моего? Кровля не сегодня-завтра рухнет, свиней придавит, а ты и в ус не дуешь!

— Сказано, перестань языком трепать!

О чем это они? О свинарнике? Пишта не особенно вникал в суть спора, но невольно подумал, что родители, видать, спорят об этом не одну неделю, а может, не один месяц и сегодня, словно ничего особенного не произошло, продолжают давний спор. А что, собственно, произошло? Только-то и всего, что нынче утром он вернулся домой. Когда Пишта покинул дом, хлева для мелкого скота не было и в помине. Хлев построили в его отсутствие. Дом покрыли новой кровлей, вместо сгоревшей. В этот злосчастный вечер, когда над их головами полыхала крыша, Пиште казалось, что всему пришел конец, что ему, Пиште, ничего другого не остается, как перебить всех этих извергов и пустить под крыши иных домов красного петуха. Спалить полсела, а затем всей семьей уйти. Но кто знает, может, пока он, рискуя жизнью, скитался по степи с бетярами, родня примирилась с его лютыми врагами?..

— А ты, кажись, проснулся? — заговорил с ним отец.

Видимо, Пишта заскрежетал зубами: упаси бог назвать своих лютых врагов по имени. Пишта встал и вышел во двор. Осмотрел все постройки. Крыша хлева и в самом деле прогнулась под тяжестью толстого слоя снега. И почему никому в голову не придет сгрести снег? А двери конюшни плохо прилажены к косяку — лихой молодец плечом высадит… Пишта горько усмехнулся: похоже, он уже и на свою конюшню позарился… Его верный конь, узнав хозяина, заржал. «А что, если вскочить верхом на коня и умчаться прочь отсюда? Снова туда, в привольную степь? Так, пожалуй, было бы лучше всего», — невольно подумал Пишта.

Дед Шебештьен за ужином, хитро поглядывая на Пишту, стал его прощупывать:

— Люди поговаривают, будто Шандора Рожу в кутузку упрятали…

В этом тщедушном старикашке лукавства было больше, чем жизненных сил. Он делал вид, будто эти слова не касаются Пишты, будто говорит он просто так, между прочим. Но никто не отозвался на его замечание, и старик снова закинул удочку:

— Слыхать, продается участок пастбища не меньше хольда, тот, что выделили вдовушке Димакне. Землица отменная, хорошая будет пашня. Аккурат по-соседству с вашим наделом. Вот бы вам купить. В самый раз пришлась бы. Кабы Пишта не с пустыми руками пришел…

— Пиште заработков на жизнь едва хватало, — сердито огрызнулся отец.

— Это я так, к слову пришлось…

У Пишты впервые мелькнула мысль, что односельчане знают о его жизни среди бетяр. Раз уж этот старикан намекает, значит, какие-то толки о нем ходят по деревне. Вдовушкину землицу и впрямь не мешало бы купить, тем более что вернулся он домой не с пустыми руками. Только не станет же он выкладывать на стол все, что привез с собой…

— Ну вот что, дядюшка Мишка! — сказала мать. — Раз Пишта вернулся, нам здесь всем вместе малость тесновато будет…

— Ты что ж, братец, решил остаться? — спросил старик.

Хоть в этот момент никто на Пишту и не смотрел, у него было ощущение, будто все пронизывают его взглядами, ожидая ответа.

— Да вроде бы решил…

— Так вы того, потерпите денька два, а ужо кто-нибудь да примет меня в дом.

— Ладно уж. Я ведь не к тому сказала.

Пишта нехотя, с кислой миной, принялся за еду. Видно, домашняя стряпня пришлась ему не по вкусу. К тому же воздух в сенях был спертым, и ему стало душно. «Хорошо бы сходить куда-нибудь, — подумал Пишта. — Но куда? К кому?»

После ужина все рано улеглись спать, чтоб не расходовать зря масло в светильнике. Молчать в темноте — оно куда легче, а кому охота лясы поточить, так ведь опять же и в темноте можно! Нет ничего приятнее в зимнюю пору, как пораньше лечь спать и завести в потемках неторопливый разговор о том о сем. Хозяин в такие вечера наговорится со своими домашними вдосталь, на целый год вперед. Теперь же все обитатели дома почему-то молчали. Какие-то мысли, роившиеся в голове, и затаенные в душе чувства не давали излиться словам. Один только дед Мишка то и дело нарушал тишину. Он громко кряхтел, сопел, потягивался под тулупом, так что старые косточки хрустели.

— Что-то ноги у меня ломит. Ну ничего, в могиле авось болеть перестанут, мать сыра земля всю хворь вытянет…

Покряхтев еще немножко, старик попытался завязать разговор:

— Кажись, этот шельмец Хедеши опять замышляет пакость. Говорит, дескать, барин не дает больше под выгон Харангошскую пустошь! Ишь как ловчит! Мошенник, как пить дать с приказчиком плутни затевает.

Балог-старший беспокойно ворочался, вздыхал, сопел и, в конце концов не вытерпев, заговорил:

— И я скажу: неслыханную подлость задумал Хедеши за спиной у всех. Только мужики вроде одурели, сколько им не толкуй, все попусту.

— Вот нынче, после обеда, — продолжал старик, — пришел я к нему и говорю: послушай, Анти, я-то знаю, что в сельской управе хранятся контракты, в которых записано, что Харангошская пустошь — мирская собственность. Мне-то уж доподлинно это известно! Ведь их заключили, еще когда я молод был. Вот и скажи господину писарю, пусть бумаги те отыщет. А потом уж будем судиться, добиваться своего! А он мне, шельмец: ладно, дядя Мишка, скажу. Вижу, врет, не скажет.

— Тоже нашли к кому посылать шельмеца, к писарю, — заметил Балог. — Он же с ним заодно, в одну дудку дуют. А вот в прежние времена порядок был что надо: крестьянская община указывала писарю. Село ему платило, оно же и волю свою ему диктовало. Вот это я понимаю!

— Коли меня вызвали бы в суд, — не унимался старик, — я бы сумел добиться правды. Без писаря вам да и без всяких контрактов. Выложил бы все как есть, дескать, слыхом не слыхивал, чтоб Харангошская пустошь принадлежала барину. Никогда такого не было. Еще в ту пору, когда я был пастухом у деда Юхаса черномазого, на том выгоне паслось только мирское стадо. Помню, мор тогда лютовал. Чудом уцелело несколько голов скота… И уж потом, спустя немного времени, пастбище размежевали. Тогда и определили, какая часть барину, а какая — миру. И вот тут подстроили подлость — Харангошскую пустошь отдали барину. Мужики роптали на произвол чиновников и, осерчав, прогнали писаря. А писарем в ту пору был Микола рыжий. Вот уж и впрямь истину говорят: рыжей собаки и рыжих людей остерегайся. Мужики пытались искать правду, тяжбу затеяли, но справедливости так и не добились. Барин потому старался завладеть пустошью, что задумал отыскать на дне омута клад. На посулы он не скупился, однако никто из челяди искать тот клад не отважился. Ни за какие посулы батраки не соглашались. Тогда хапуга нашел охотников на стороне. Но едва они приступили к делу, барин в одночасье помер, ночью, во время грозы…

Пишта не очень-то прислушивался к монотонному сиплому голосу старика. Его болтовня надоела парню, хотелось цыкнуть, чтоб перестал тараторить. Раз уж этот… Хедеши такой отъявленный негодяй, сколько ни болтай, он лучше не станет. Будь он трижды проклят!

Однако под монотонный говор старика Пишту мало-помалу охватывало знакомое чувство приятной расслабленности. Так обычно согревается под теплым тулупом озябшее тело в лютую морозную ночь. Человеку кажется, будто окоченевшие ноги никогда больше не согреются. Холод неумолимо подбирается к сердцу, но тут вдруг кровь начинает бежать быстрее, и вот уже по всему телу разлилось приятное тепло…

Пиште почудилось, что в закутке лежит его дедушка и, как в прежние времена, рассказывает всяческие небылицы. И вот только сейчас, с тех пор как вернулся, Пишта впервые почувствовал себя по-настоящему дома.

— Скажите, дядюшка! — обратился он вдруг к старику. — Вы уверены, что те самые бумаги сохранились?

— Должны быть в сельской управе. Коли их никто не припрятал. Ведь от этаких шельмецов всего ожидать можно. У них хватит совести.

Что там говорить, эти изверги на все способны! Он-то, Пишта, это знает. Но пусть зря не стараются, им не удастся снова выжить его из родного села!

В сладкой полудреме Пишта потягивался под тулупом. А под топчаном до срока посаженная на яйца наседка беспокойно ерзала и негромко клохтала. В полусне эти легкие звуки казались Пиште неправдоподобно громкими. Воображение перенесло его в степь. Ему почудилось, будто в теплую летнюю ночь он бодрствует у догорающего костра и слышит, как в той стороне, у таинственного омута, кричит выпь.

Спустя несколько дней после возвращения к Пиште однажды утром пришел посыльный и велел ему явиться в сельскую управу, к старосте. Пишту так и подмывало ответить дерзким отказом. Но он взял себя в руки, поняв, что этого все равно не избежать. Он просил передать, что придет. Посыльный доводился им не то кумом, не то свояком. Уже выходя из дому, он шепнул Пиште:

— Будь начеку, попридержи язык! Сдается мне, эти мироеды замышляют недоброе.

Пока Пишта одевался и приводил себя в порядок, встревоженная мать молча суетилась вокруг него. Отец же, против обыкновения, не шумел и не бранился, а помалкивал себе в своем закутке.

— А может, лучше… — робко промолвила мать, но не успела договорить, как ее нетерпеливо перебил отец:

— Что лучше?

— Вовсе не ходить…

— А что дальше?

— Ну… лошадь в конюшне… а там…

Она не могла договорить, поднесла к глазам передник и тихонько заплакала, продолжая вздыхать да охать:

— Господи, какие беды ты нам еще уготовил? Прости и помилуй!

— Да перестаньте хныкать! — сказал Пишта жестко, но тут же почувствовал, как к горлу подкатил ком. Ему было от души жаль свою изможденную, измученную невзгодами мать. — Не тужите, не тревожьтесь, мама, авось все обойдется! — добавил он ласково.

Отец сидел нахохлившись и шмыгал носом. Пишта только сейчас заметил, как сильно сдал он за эти пять лет. Прежде он пришел бы в ярость, распетушился, стал бы в пух и прах разносить местных богатеев. А теперь у него хватило духу лишь на то, чтобы посоветовать сыну быть поосторожнее.

— Да вы не беспокойтесь, отец, я сумею за себя постоять!

Но если говорить откровенно, за самонадеянным тоном Пишты скрывалось душевное смятение. Парню было не по себе. Даже в ту ночь, когда они совершали набег на хутор, неподалеку от Дорожмы, а он впервые стоял в дозоре, пока его дружки-бетяры орудовали на усадьбе, даже тогда у него не было так скверно на душе, как сейчас, когда он шагал по дороге в сельскую управу. А может, и в самом деле разумнее повернуть назад и, оседлав коня, умчаться в степь? Но Пишта тут же прогнал эту мысль и, взяв себя в руки, продолжал путь. Он крепко стиснул зубы и мысленно твердил, что теперь им не удастся выгнать его из родного села, как в тот вечер, пять лет тому назад! А что они могут с ним сделать? Что они знают о нем?

Конечно, станут допытываться, люди ведь много чего наболтали. Спросят, где пропадал до сих пор. Пусть спрашивают, он найдет, что ответить. Пусть справляются, если не поверят. Он не дрогнет, будет прямо смотреть в глаза этим подлым людишкам.

Мысленно он представил себе ожесточенный разговор со старостой и с Хедеши. Пишта шел по селу твердым, размашистым шагом, его подкованные сапоги стучали по замерзшей земле, и каждому, с кем встречался он на пути, могло показаться, что парень торопится не иначе как на собственную свадьбу.

Старый Бенкё восседал за своим столом.

Войдя, Пишта остановился перед ним на почтительном расстоянии.

— Вы звали меня, господин староста?

Староста делал вид, будто занят. Он тыкал пером в какие-то бумаги, лежавшие перед ним на столе, хотя всем было известно, что он едва умел нацарапать свою фамилию. Прошло довольно много времени, прежде чем староста, оторвавшись от бумаг, искоса взглянул на стоявшего перед ним парня.

— Давненько ты, братец, не наведывался в наши края. Пишта молчал. «Что кроется за этой притворной приветливостью?» — думал он.

— Стало быть, домой воротился?

— Воротился.

— И останешься?

— Останусь.

— Ну, а где же ты пропадал?

— Во многих местах довелось побывать.

— Это я просто так спросил. Допрашивать тебя не собираюсь.

Слово «допрашивать» староста произнес многозначительно.

«У тебя, вижу, опытный наставник был, все ты усвоил хорошо», — заключил Пишта.

— Я ведь не Радаи. И не какой-нибудь там пристав, — добавил староста и добродушно хохотнул. — Да тебя небось и допрашивать-то не за что?

— Вам лучше знать, господин староста, — уклончиво ответил Пишта.

— Вот именно. Люди мелют всякую чушь. Мне что, мне это без внимания. Пока сам не удостоверюсь, никому веры нет. Мне главное, чтоб на селе порядок был. Потому как порядок надобно блюсти. Так я говорю? — Не получив ответа, он еще раз спросил: — Ведь должен быть порядок, а?

В душе у Пишты нарастала ярость: этот старый плут разговаривает с ним, как с сопливым мальчишкой. Но он сдержался и ничем не выдал гнева.

— Да, конечно… — процедил Пишта сквозь зубы.

— Ну вот мы и сговорились. Ты, видать, остепенился. Так оно и должно быть. Теперь тебе, стало быть, жена нужна, честная, тебе под стать.

К чему это клонит старый хитрец?

— Вот я и говорю: добропорядочная жена нужна, чтоб тебе под стать. Бобыля-то легче в солдаты забрить. По нынешним-то временам…

Как это понимать? Угроза? Матерый волк прикинулся кротким ягненком, дает добрый отеческий совет?

— Я тебе говорил, что я вовсе не пристав и не веду дознание… Пристав к нам редко заглядывает. Какие у нас тут дела? Разве что ночью загорится чей-нибудь дом… Аль угонят с хутора вола или там лошаденку. Но в последние годы и такого не бывало… А раньше, коли случалось, так редко, даже не упомню, когда это было. Оборони нас господи…

«А что, если я сейчас спрошу, как поживает и что поделывает его сноха, Маришка? Вот рожа перекосится…» Пишта впервые с тех самых пор мысленно произнес это имя и сам тому немало удивился: опасался бередить свои старые раны, а вот вспомнил — и ничуть не больно. Это открытие привело его в веселое расположение духа. Пусть себе поболтает старый шельмец.

— Стало быть, мы поняли друг друга, братец? — Бенкё взял жезл сельского старосты и постучал им по столу.

— Да, господин староста.

— Ну то-то же!

С этими словами он отпустил Пишту. Что это? Открытая угроза или с ним решили пойти на мировую, сменив гнев на милость? Пишта вышел из управы с ощущением, что он победил сильного противника в неравной схватке. Парню казалось, что каждый встречный это замечает. Он уже не раз прогуливался по селу, после того как вернулся, но встречавшиеся ему на улице люди поглядывали на него недоверчиво и отвечали на приветствие сдержанно. Закадычных друзей среди односельчан у Пишты не было, однако со своими сверстниками, чаще всего с парнями из бедняцких семей, он нередко веселился и дурачился в долгие зимние вечера, а иногда и всю ночь напролет. Правда, многие из них теперь остепенились, стали отцами семейств. И все вроде бы сторонились его. Едва он вышел за ворота сельской управы, как его окликнули:

— Постой, Пишта!

Это был Шани Бадьо, его бывший товарищ, подпасок. Что это с ним? Вчера Шани молча прошел мимо своего старого дружка, а теперь делает вид, будто тогда просто не заметил его. Ну да ладно! Что было, то было, чего поминать! Вот староста, тоже ведь не стал прошлое ворошить…

— Нынче у нас вечеринка, — сказал он Пиште. — Приходи!

— Староват я уже для вечеринок. Зачем вам старый бобыль на посиделках.

— Не валяй дурака! Приходи! И цитру с собой захвати. Договорились?

— Ладно, так и быть. А вот играть на цитре я вроде бы разучился. Пробовал брать в руки, начну струны перебирать, а пальцы не слушаются, словно судорогой сводит. Отвык играть…

Однако Шани не слушал никаких отговорок.

Отец с матерью тоже посмотрели на Пишту совсем по-другому, когда он вошел в сени, словно за время его отсутствия что-то заставило их изменить выражение лиц, придав им мягкость и приветливость. Пишта рассказал все, как было. Будучи по натуре человеком занозистым и горячим, отец не удержался и запальчиво произнес:

— Пусть бы только попробовали тебя тронуть иль пакость какую учинить! Я не стал бы раздумывать, свернул бы шею этому старому мошеннику, а заодно и его жуликоватому свояку.

И Балог выразительным жестом изобразил, как он привел бы в исполнение свою угрозу. Можно было подумать, что он только тем и занимался, что сворачивал людям шеи.

— Кровь таким гадам надо бы пустить, — бесстрастно изрек дед Мишка.

— Что? Кровь? Нет уж, руки марать не стану!

— А как же их не замараешь, коли схватишь мерзавцев за глотку! Пырнуть ножом, и вся недолга! Пусть изойдут кровью, как свиньи.

— Тогда уж лучше дубинкой! Увесистой, со свинцом. Пришибить, как бешеных собак!

— Довольно вам, а то, чего доброго, поссоритесь из-за ерунды! — увещевал стариков Пишта.

В добром расположении духа Пишта начал собираться на вечеринку. Он натянул на цитру струны и бренчал на ней все послеобеденное время. А когда наступили сумерки, отец с матерью, подбадриваемые звуками цитры, не выдержав, пустились в пляс. Посмеиваясь, с молодым задором, кружились старики в танце. Дед Мишка отплясывал со своей палкой. Пишта лихо наигрывал плясовые мелодии, и вскоре все домочадцы собрались в сенях поглазеть на веселившихся стариков. Незаметно стемнело, так что танцующих уже нельзя было различить, слышалась только цитра, топот ног да выкрики плясунов. Веселье стало таким разудалым, словно здесь справляли свадьбу. Казалось, потолок в сенях вот-вот рухнет.

— Эй! Все сюда! Жить будем и плясать будем! — кричал Балог-старший.

— Эх, топни нога, не жалей сапога! Еще три пары есть в запасе! — сиплым голосом вторил ему дед Мишка, у которого отродясь и одной добротной пары не было.

Пишта уже порывался уйти, но старики все просили да просили сыграть плясовую. И он, уступая их просьбам, все играл и играл. А когда кто-то зажег коптилку и она вспыхнула желтым огоньком, плясуны смущенно замерли. При свете всем стало как-то неловко, и Пишта даже хотел задуть коптилку. Глядя на раскрасневшегося отца, на выбившиеся из-под платка пепельные волосы матери, на прослезившегося старика, нашедшего у них приют, Пишта почувствовал щемящую жалость.

Завернув цитру в платок, он сунул ее под кожух, чтоб на лютом морозе не лопнули струны, и вышел из дому. Усадьба Бадьо была довольно далеко, на противоположном конце села.

Почти никого из собравшихся на вечеринку девушек и парней Пишта не узнавал: все они были подростками, когда он пять лет назад ушел из деревни. Правда, были и знакомые. Парни, должно быть, не торопились жениться, как раньше, в девятнадцать-двадцать лет. Старики, соблюдавшие старозаветные обычаи, немало ворчали по этому поводу.

— В наши-то времена в такие годочки по второму дитю нарождалось в семье. А вы все увиваетесь за девками!..

Приятной неожиданностью для Пишты было встретить здесь Розку.

— Господи! Кого я вижу? Розка! Ты ли это? А я-то думал, ты внучат своих качаешь!

— Небось тебя ждала! — засмеялся кто-то в ответ.

Девушка так и зарделась. Казалось, даже платье ее вот-вот вспыхнет алым пламенем. Это вызвало у всех веселое оживление, посыпались шуточки.

— Послушайте, тетушка Бадьо! Нынче, видать, дело не обойдется без помолвки!

— И свадебный танец сплясать придется…

— Розка, ты не иначе румяна с собой прихватила…

— А зачем ей румяна, это Пишта ее нарумянил…

Все вокруг громко хохотали, и невозможно было разобрать, кто и о чем говорил. Парни и девушки так и вились около Пишты и Розки, кто-то заиграл на цитре. Закружился хоровод. В его середине стояли Пишта с Розкой. Хоровод кружился сначала в одну, затем в другую сторону, все притопывали каблуками в такт музыке.

Ходом, ходом, ходом, ходом,

Девки ходят хороводом.

Ты не суйся, паренек,

Хороводу поперек,

Подольстись-ка к девкам нашим

И пляши, как все мы пляшем![27]

Эту старинную хороводную песню, которую обычно поют, когда сватают невесту, пели протяжно и даже несколько монотонно. Все, кто пел ее, кружились быстрее и быстрее, раскачиваясь при этом в такт мелодии; казалось, хоровод парит в воздухе. Шесть строк песни повторялись непрерывно и на один лад, но всякий раз темп убыстрялся, отчего у тех, кто стоял в центре круга, рябило в глазах. Поневоле их приходилось зажмуривать, потому Пишта и Розка стояли друг против друга с закрытыми глазами и взявшись за руки. Вскоре и они кружились в хороводе вместе со всеми. А те, кто в нем не участвовал, — старики, степенные мамаши, сопровождавшие своих дочек, компания балагуривших в сторонке мужчин — стояли и раскачивались в такт танцу. Этот плясовой вихрь вмиг развеял Пиштины недоверие и отчужденность. Как славно все получилось, будто этот старинный обряд с песней и лихой пляской только для того и придумали, чтобы помочь Пиште вернуться в родное село.

Пишта спохватился, заметив, что, хотя круг и разомкнулся, он по-прежнему в центре внимания.

Чем вызвана столь разительная перемена отношения к нему? И что происходит с ним самим? Все старались заговорить с ним, проявляли дружелюбие и сердечность. А кое-кто будто даже заискивал. Может, ему показалось? Нечто похожее происходит с голодным человеком, когда он, положив в рот первый лакомый кусочек, заранее предвкушает удовольствие от сытости. Пишта взял цитру и, преисполненный чувства благодарности, начал играть. Он играл одну песню за другой, извлекая из своей цитры поистине чарующие звуки.

Далеко за полночь гости стали расходиться. Пишта вышел на улицу вместе с Розкой. Они оказались впереди всей остальной компании. Розкина мать и другие женщины в сопровождении мужчин держались в нескольких шагах от них. Только что выпавший снежок бодряще похрустывал под ногами. Шли медленно, никто домой не торопился.

— А как поживает твой Янчи Бакош? — спросил Пишта лишь для того, чтобы начать разговор.

— Тебе-то на что Янчи Бакош?

— Да просто так…

— А коли просто так, сначала ответь: верно ли, что ты якшался с бетярами Шандора Рожи?

— А тебе-то на что бетяры?

— Да просто так…

Они оба засмеялись, так и не ответив друг другу. Больше об этом они не заговаривали, ибо чутье им подсказало, что лучше этого не касаться.

Проводив девушку, Пишта устало побрел домой. В ушах у него все еще звенела свадебная песня. Вдруг он поймал себя на том, что тихонько ее напевает. На минуту Пишта закрыл глаза. Он и с закрытыми глазами дойдет до дому, не собьется с дороги. Вот тут, перед домом Сенди, палисадник, а тут, кажется, сколько он помнит себя, всегда была яма, лет десять, если не все двадцать, но никому и в голову не приходило засыпать ее землей. А это уже изгородь у дома Дьёрки. Она больше других выступает на улицу, и, чтобы ее обойти, надо повернуть вот в этом месте. Семья Дьёрки до того жадна, что не постеснялась отхватить себе часть проезжей дороги. На какое-то мгновение перед мысленным взором Пишты промелькнул образ Вероники. Эх, как бы долго ни тянулись те пять лет, но разве можно забыть все эти рытвины-ухабы да стежки-дорожки в родимом краю?

2

На полях и степных пастбищах, что тянулись по обе стороны от большака, местами уже обнажалась из-под снега голая земля. Вардаи зябко кутался в шубу и ногами подгибал под себя полость, чтоб теплей было. Взгляд его остановился на оголенном участке поля. В ямках от копыт и в выбоинах тускло поблескивали замерзшие, подернутые ледяной корочкой лужи, словно мутные бельма. Экипаж изрядно встряхивало на мерзлой ухабистой дороге.

Уже давно осталась позади Дорожма, и перед Вардаи замаячила слободская колокольня Сегеда. Постепенно вырисовывались контуры остроконечной городской ратуши и других высоких строений, а вскоре вдалеке показались белые пятна домов городской окраины. Наконец-то! Никогда еще дорога в Сегед не казалась Вардаи такой длинной и утомительной, словно злой волшебник ее растянул по меньшей мере вдвое. Правда, ему никогда не приходило в голову отправиться в путь по такой скверной дороге. Он старался ездить в город либо на санях, либо после окончания весенней распутицы ждал, когда подводы и колымаги проторят удобную для езды, хотя и очень пыльную колею. А вообще-то он предпочитал не выезжать за пределы своей усадьбы, особенно в последние годы, потому что стоило ему распорядиться насчет экипажа, чтобы пораньше отправиться в Сегед, как непременно что-нибудь случалось.

Вардаи не раз бывал в этом городе, но в сложном лабиринте его улиц и переулков ориентировался плохо. Рассказывали, будто замысловатый лабиринт здешних улиц был так хитроумно задуман еще в стародавние времена, чтобы расквартированная в городе чужеземная армия — турецкие янычары или императорские наемники — заплутались в незнакомом месте и с ними легче можно было расправиться. Увы, в этом хаотичном переплетении улиц нередко путались и коренные жители Венгерской равнины, не исключая и самих жителей Сегеда… Иной раз, пробродив полдня по городу, путник кидался к прохожим с мольбою помочь ему выбраться на окраину.

Обычно Вардаи подкатывал прямо к площади перед ратушей и, подозвав какого-нибудь слонявшегося без дела гайдука, наводил у него все нужные справки. Поступив и на сей раз точно так же, он быстро отыскал дом, где проживала его дочь Жужа с семейством. Не стоит говорить о том, что в Пеште они наверняка жили бы в более благоустроенном доме. А этот домишко совсем обветшал, штукатурка обсыпалась; окна первого этажа находились почти на уровне панели, а в окна второго ничего не стоило постучать рослому человеку. «Ну ничего! — подумал Вардаи. — Авось со временем освоятся с городом и найдут себе более подходящее жилье».

Вардаи поднялся на второй этаж и постучал. Дверь отворила сама Жужа. Увидев отца, она несколько мгновений растерянно стояла, словно не веря своим глазам. Затем бросилась ему на грудь.

— Отец… отец… — только и могла выговорить она сквозь слезы.

— Ну, полно, полно, перестань, доченька… Успокойся… — бормотал растроганный Вардаи, а у самого на глаза навернулись слезы.

Войдя в дом, он осмотрелся. И хотя слезы застили ему глаза, он все сразу разглядел и оценил. «Да, — подумал он, — устроились они, можно сказать, вполне прилично». Внутри жилье было гораздо более уютным, чем снаружи.

— Ну, идем! Показывай! — он взял дочь за руку, и они пошли в соседнюю комнату.

Это была детская. Посреди нее стоял мальчик. Он испуганно смотрел на деда, в руках у него была игрушка.

— Петерке, поздоровайся с дедушкой. Ну, скажи — здравствуй, дедушка! Ну, скажи, будь хорошим мальчиком! — уговаривала Жужа сынишку и, повернувшись к отцу, не без гордости пояснила: — Он у нас очень смышленый и всегда здоровается. Вот только сейчас, видно, растерялся немного.

Мальчик продолжал стоять как вкопанный, широко раскрыв глаза и судорожно прижимая игрушку к груди. В последний раз Вардаи видел своего внука, когда тот был еще совсем крошкой.

— Как он вырос! — восторженно воскликнул дед. Переминаясь с ноги на ногу, он смущенно улыбался.

— Иди сюда! Ну, иди к своему деду! Дай ручку!

Оробевший Петер подбежал к матери. Уткнувшись головой в ее подол, мальчик одним глазком поглядывал на незнакомого человека.

— Он немного застенчив. Господи, что ж это я о тебе ничего не спрашиваю, папа! Как ты отыскал нас? Почему не написал о своем приезде? Уж не стряслось ли дома какой беды? Мама здорова?

— Вполне. Дома все хорошо.

В дверь постучали.

— Это, кажется, Лёринц пришел.

Но это был не он. Стучал кучер Вардаи. Он втащил наверх тяжелые узлы и свертки.

— Поезжай на постоялый двор «Золотой баран», — распорядился Вардаи и, повернувшись к дочери, спросил: — А где же Лёринц?

— Признаться, я думала, это Лёринц. Он так много работает, с утра до вечера занят. Но, папа, все-таки скажи, чем объяснить твой неожиданный приезд?..

— Ничем особенным, просто захотелось повидать вас. Вчера вечером надумал, и вот сегодня здесь.

— Мы с Лёринцем решили, как только установится погода, наведаться к вам.

— А может, я теперь прихвачу вас с собой?

— Что ты! С малышом в такую пору рискованно ехать в экипаже. Вот если бы поездом…

— Ну, так скажи своему благоверному, пусть проложит к нам эту чертову чугунку!

— Нет, правда, папа, дома все хорошо?

— Я же говорю тебе, все в порядке.

— Ах, как мне хочется домой! Но ведь и здесь нужно все как следует устроить. У меня столько хлопот, голова идет кругом. Юлиш! Юлиш! Унеси-ка эти свертки на кухню!

Вошла служанка и взяла свертки, вслед за ней из комнаты выскользнул мальчик.

— Ну как тебе внучек, дедушка, нравится, а?

— Весь в маму. Словно тебя вижу, когда ты была маленькой.

— Право же, мальчонка смышленый. Сам убедишься. Это он только сначала такой, с чужими робеет.

— Вот тебе и на! Спасибо, дочка, обрадовала, — усмехнулся Вардаи. — Выходит, я чужой.

— Пока он не привыкнет к тебе, конечно, чужой.

— Боюсь, что и для тебя я тоже начинаю становиться чужим. Разве не так?

— Перестань, папа, что за вздор?

— В твоих последних письмах мне многое непонятно. Не сердись, доченька, но, когда я читаю их, мне кажется, ты перестала быть со мной откровенной. Скажи, дорогая, может у вас не все ладится?

— Такое мнение у тебя сложилось потому, что я всегда пишу второпях, — уклончиво ответила Жужа. — Вечно дел по горло, на обстоятельные письма времени не остается.

— Это правда, причина только в этом?

— Да.

Какое-то время они молчали.

— Ну ладно, коли так. Освоились вы в Сегеде? Как тебе он? Нравится?

— О городе мне трудно что-либо сказать. Почти не выхожу из дому.

— После шумного Пешта этот тихий городок, наверное, показался тебе захолустьем?

— Нет, ничего! Правда, я не сама его выбирала.

— Разве ты не хотела сюда приехать?

— Не во мне дело. Карьера Лёринца требовала, ну и…

— Почему ты говоришь с иронией?

— Тебе показалось. Я вовсе не думала иронизировать.

— Допустим! Ну, расскажи, как вы сюда перебирались? Небось намучилась в дороге?

— Совсем нет. Ты ведь знаешь, если Лёринц захочет, он все умеет великолепно устроить.

— И опять ирония…

— Да что ты, папа! Перестань искать в каждом моем слове скрытый смысл. Я говорю, что думаю. Лучше расскажи, как вы живете, как дома?

— Помаленьку, как говорится, с грехом пополам. В повседневных трудах да заботах.

Разговор снова оборвался.

— Папа! — вдруг неожиданно вырвалось у Жужи, и глаза ее наполнились слезами. — Мне так хочется домой… — и она расплакалась.

В дверь постучали. Жужа быстро смахнула слезы и просительным взглядом посмотрела на отца. На этот раз действительно пришел Лёринц, но не один.

— Ба! Кого я вижу! — воскликнул он, едва войдя в комнату. — Какая неожиданная радость! Ну и денек нынче выдался! Ты, дорогая, помнишь Белу? — обратился он к жене. — А ты, отец, помнишь?

Рослый рыжеватый человек, пришедший с Лёринцем, поцеловал руку хозяйке. Он был явно смущен.

— Это тот самый Бела Сана, с которым мы чуть было не погибли мученической смертью на дамбе, — пояснил Лёринц тестю и громко расхохотался.

— Ну как же, как же! Припоминаю, — пробормотал Вардаи. — Ты же бывал у нас в гостях. Здравствуй! Тебя, стало быть, тоже потянуло сюда, на строительство железной дороги?

— Нет, я остался верен Тисе.

— Он хочет всех убедить, что незаменим на дамбе! А где Петер?

— Юлишка только что его увела.

— Может, позовешь его, дорогая? Отец, ты уже видел своего внука? Что скажешь? Здорово вырос, а? Вот он-то действительно сделает себе карьеру на строительстве гидросооружений. Всех нас за пояс заткнет.

Мальчик осторожно заглянул в дверь, но, увидев отца, бросился к нему. Лёринц схватил сына и подбросил вверх. Малыш радостно взвизгнул.

— Осторожнее, Лёринц! — встревоженно воскликнула Жужа. — Не дай бог уронишь!

— Понимаете, — обратился Лёринц к гостям, как бы ища у них поддержки, — она терпеть не может, когда я его подбрасываю, и заметьте, только из ревности. Сама не умеет так подбрасывать и мне запрещает. Кого ты, сынок, больше любишь?

— Папу… — ответил запыхавшийся мальчик, прижимаясь к отцовской щеке.

— Ну что вы на это скажете? Как же тут матери не ревновать?

— У Петера очень развито чувство житейского практицизма. Когда я его спрашиваю, он говорит, что меня, — сказала Жужа.

— Так и должно быть, — пробасил Вардаи, пытаясь всех примирить. — Надо любить одинаково и отца и мать.

— Ну, в таком случае присядемте, прошу вас, господа! Не угостит ли нас хозяйка перед ужином чаркой вина? Само собой разумеется, что вы у нас отужинаете, дорогие гости. Видите ли, мы обосновались тут временно. Осесть здесь навсегда не намерены. Но сразу найти приличное жилье не успели. Ведь мы собрались в дорогу наспех. Вот и пришлось довольствоваться первым попавшимся пристанищем.

— А я тут давеча говорил дочери, мол, не мешало бы проложить чугунку и в наши края. Тогда бы вы могли поселиться в моем доме.

— Оно, конечно, так! — рассмеялся Лёринц. — Знаешь ли ты, отец, сколько объявилось охотников иметь под боком у себя железнодорожную станцию? От них отбою нет. Между нами говоря, все, что здесь творится, — настоящее свинство. Если и дальше так будет продолжаться, железная дорога будет построена во всяком захолустье, но только не дойдет до Фиуме. Железная дорога Алфёльд — Фиуме только одно название. Боюсь, что в конце концов она будет так же прихотливо извиваться, как сама Тиса.

— Ничего, тогда вы обратитесь ко мне с просьбой составить проект спрямления своевольной реки, то бишь железной дороги, — пошутил Бела Сана.

— Что ж, это не исключено, ежели дело и дальше так пойдет.

— А почему вы допускаете такие отклонения?

— Мы? А что от нас зависит? Наше дело — проект подготовить, но заправляют всем в Пеште, в Вене, в Париже. А возможно, и в Лондоне. Один господь бог знает, где еще. Направление железнодорожных линий определяем не мы, а интересы высокой политики.

— Тогда уж лучше с Тисой возиться.

— Кому что нравится. А как твоя книга? Закончил?

— Нет еще. Пожалуй, фронт работ по строительству гидросооружений будет доведен до самого Тителя прежде, чем я закончу.

— И тогда она сгодится разве что на растопку.

— Почему? Сейчас мне не поверят, но время покажет, что правда на моей стороне.

— Ах да, я совсем забыл, что ты неисправимый идеалист. Работаешь на будущее… Ну, не сердись, Бела! — Лёринц положил руку ему на плечо. — Я валяю дурака. Настроение у меня сегодня приподнятое. Рад, что вот так собрались в дружеском кругу.

За ужином предавались приятным воспоминаниям о давно минувшем. Жужа все расспрашивала отца, заставляла рассказывать о домашних. И когда все вопросы о семье и родственниках были исчерпаны, зашла речь об общих знакомых. Ее интересовало решительно все.

— А как Пишта Жиди?

— Разве вы с ним не встречались? Он ведь тоже здесь, в Сегеде.

— А что он здесь делает?

— Наконец решил служить. Поступил в какое-то учреждение. Поначалу служил чиновником в окружной управе. Работа не пришлась ему по душе. Перебрался сюда, кажется в Управление соляных копей. — И Вардаи рассмеялся. — Я предусмотрительно распорядился, чтобы дома запаслись солью, пока ее еще можно достать, а то этот незадачливый Пишта вконец расстроит дела соляного ведомства. Чего доброго, несчастная скотина станет не переставая реветь от недосола. Свою усадьбу он продал вместе с барским домом.

— Кто же купил?

— А как вы думаете кто? Ни за что не отгадаете… Балла — вот кто.

— А как он там?

— Я редко с ним вижусь, — заметил Вардаи. — Он никуда не ходит, совсем одичал.

— А борзых небось все еще держит? — поинтересовался Сана.

— О, я расскажу вам прекурьезный случай! В один прекрасный день Балла отпустил на все четыре стороны целую свору собак. Их потом мужики перебили. А все потому, что после зайчатины и кроличьего мяса собаки пристрастились к курятине и утятине. Баллу мужики тоже чуть не избили, вся деревня была взбудоражена. Между прочим, я слышал, он собирается жениться. Берет в жены дочку одного графского управляющего. За ней дадут хольдов двести…

— А у тебя, Бела, еще поворачивается язык утверждать, будто нет никакого прогресса! Графское имение-то убывает помаленьку, — подтрунивал Балог.

— Ну что ж, Балла и иже с ним, видно, вовсе не торопятся уйти с дороги и хотят показать, на что они способны. — В голосе настроенного на веселый лад Вардаи слышалось одобрение.

— А как поживает дядюшка Геза? — вступила в разговор хозяйка дома.

Она проявляла явное нетерпение, ожидая ответа.

— Вы бы не узнали беднягу! От него остались кожа да кости…

Все вдруг вспомнили дородную фигуру Гезы Сакая, обычно целиком заполнявшего своими телесами карету, и разразились раскатистым хохотом.

— Не смейтесь! Я говорю истинную правду: кожа да кости. Кожа висит на нем, как пустой мешок. Одно только могу сказать: жалкое зрелище. Несчастья без конца валятся на его голову и совсем сломили беднягу. Словом, наш Геза основательно сдал. Ко всем прочим несчастьям он еще тяжбу затеял. Задумал восстановить крепостнические порядки, упраздненные еще революцией сорок восьмого года. Взывать к его разуму бесполезно. А между тем это сутяжничество его вконец разорит.

— Подумать только: кожа да кости, — все еще посмеивался над незадачливым сутягой Балог. — Думаю, кое-что у него еще про запас осталось. Уж больно он толст был. Иному человеку вполне хватило бы остатков его жирка. Разве нет?

— Во всяком случае, теперь его персона уже не занимает всю коляску. Рядом вполне может уместиться еще один человек такой же комплекции. И тем не менее Гезе приходится разъезжать одному, потому что его супруга стала тучнее прежнего. И смех и грех, право.

— А на радостях по случаю сговора с Габсбургами[28] разве он не прибавил в весе? — полюбопытствовал Бела Сана.

— Политика его теперь не интересует, — после некоторого раздумья продолжал Вардаи. — И если говорить откровенно, радоваться тут особенно нечему, а стало быть, не от чего ему и раздобреть. Я считаю Деака[29] человеком башковитым, но мне сдается, он слишком далеко зашел в своих уступках австрийцам, стал чересчур сговорчивым. Не скажу, как некоторые, что он продал нас, но Кальман Тиса прав, утверждая, что эта мнимая общность интересов может навлечь немало бед на нас, венгров. Сговор с венским двором преследует одну цель: чтоб и волки были сыты, и овцы целы.

— Отец, я не узнаю тебя: ты становишься ярым приверженцем Кошута.

— Я-то вряд ли стану, а вот…

Вардаи произнес эти слова с улыбкой и явно хотел удивить всех какой-то новостью, но, не договорив, вдруг смешался и умолк.

Зять нахмурил брови и взглянул на него почти враждебно, потом перевел взгляд на жену и притворно-безразличным тоном спросил:

— А что поделывает Лаци Дежери?

— Что поделывает? — мешкая с ответом, переспросил Вардаи. — Кто его знает. Давненько с ним не встречался.

Он смущенно моргал глазами, сознавая, что допустил оплошность. Оттого, что солгал, он еще больше стушевался. Разумнее всего было бы продолжить прерванный разговор. Но время было упущено. Невысказанные мысли перепутались, Вардаи овладела растерянность, усугублявшаяся общим неловким молчанием.

А ведь действительно он редко встречался с Дежери. Но вот вчера Дежери неожиданно явился к нему.

— Скажи, дорогой Вардаи, верно ли, что ты продаешь клин у Татарского вала? — Свой вопрос он задал таким деловым тоном, будто и впрямь имел серьезные намерения приобрести этот клин.

— Кто это мог тебе сказать?

— Неважно кто, важно, что я слышал об этом.

— Уж не от Баги ли? — явно стремясь отшутиться, спросил Вардаи. — Черт те что! Каркают надо мной вороны! Поневоле сам начинаешь думать, будто и впрямь тебя уже нет в живых.

— Значит, неправда?

— А ты что, купишь его?

— Да что ты! Куда уж мне!

Обоим стало как-то неловко, и они больше и словом не обмолвились о продаже земли. Заговорили о хозяйстве, о неустойчивой погоде, в общем, обменивались ничего не значащими фразами только лишь для того, чтобы поддержать готовый вот-вот оборваться разговор. В последние годы между ними возникало немало недоразумений, из-за которых отношения испортились, но ни Вардаи, ни Дежери не стремились их наладить. Затем речь зашла о политике. Вардаи возлагал надежды на Кальмана Тису и спросил у Дежери, какого тот о нем мнения.

— Да как тебе сказать… Краснобай, язык у него подвешен неплохо. К тому же обладает одним качеством, необходимым для того, чтобы преуспевать на политическом поприще, — отсутствием совести.

— Ну, ты, пожалуй, несправедлив к нему и явно его недооцениваешь.

— Недооцениваю? Как это понимать, батенька мой? Объясни! Тут все восхищаются Тисой, превозносят его до небес, но никто не знает, какими же достоинствами он наделен?

— Я недостаточно красноречив, чтобы тебя убедить, но тем не менее всем нутром чувствую, что Тиса — наш человек.

— Что значит «наш человек»? Кого ты причисляешь к нашим?

— Кого? Ну, как тебе сказать? Подлинных патриотов. Он истинный венгр.

— А я вот что тебе скажу, если позволишь, конечно. Я не считаю его патриотом. Весь патриотический пыл таких людей, как он, исчерпывается краснобайством. Эти люди неспособны действовать. Они растерялись. Кальман Тиса — кумир горе-патриотов вроде нас с тобой. Ты мне лучше скажи, каковы владения у этого патриота? И сколько долгов?

— Не знаю, право.

— Терпеть не могу, когда свои шкурные интересы прикрывают высокопарными ура-патриотическими фразами.

— Он самый что ни на есть бескорыстный человек. Так говорят о нем люди, хорошо его знающие.

— Этот, с позволения сказать, бескорыстный деятель собирает вокруг себя всякое гнилье. Краснобайством сторонников нетрудно приобрести. Вот чем он занимается, вместо того чтобы все разнести в пух и прах, очистить атмосферу. А в итоге — углубляется процесс загнивания. Бескорыстный, говоришь? Черта с два! Все это одни слова.

— Ты все видишь в мрачном свете.

— В мрачном свете? А что отрадного видишь ты? Яростный вой лицемеров, с пеной у рта орущих о «пагубности для венгров общности интересов» с Габсбургской империей, но одержимых величайшей заботой о том, как водрузить при открытии сессии венгерского парламента желто-черный флаг над королевским дворцом в Буде! Потому как от этого якобы зависит будущее венгерской нации! Меж тем буквально на глазах нация гибнет. Но это ничего, пустяки. Они боятся возвысить гневный голос протеста, чтобы его услышали в верхах. Они не желают протестовать против произвола, против стремления посадить нам на шею иноземных паразитов, которые вконец нас разорят. Но и одного громогласного протеста против иноземного засилья тоже мало. Неплохо бы и нашего брата, дворянина, встряхнуть. Сказать: «Пора взяться за ум, милостивые государи! Очнитесь! Соберитесь с силами, иначе в нынешние трудные времена вы окажетесь на краю пропасти. Вцепитесь изо всех сил в землю, ни на кого не уповайте, кроме как на самих себя. Вы можете рассчитывать только на собственные силы! Вам надобно быть сильными не только ради спасения самих себя, но и всей страны! Запрягайте лошадей в плуги, ходите пешком, в обтрепанной одежде, если придется, но не уступайте своего достояния, своей независимости». Вот к чему должны во весь голос призывать подлинные патриоты. Их речи должны беспощадно хлестать, а не услаждать слух! Но эти краснобаи произносят их во хмелю, пьяным голосом, лишь бы душу отвести.

— Почему ты именно мне все это говоришь? — спросил Вардаи.

— Потому что уже не верю, есть ли вообще смысл говорить об этом кому бы то ни было, — сказал он уныло.

— Вот видишь! Выходит, и ты произносишь одни только громкие слова. Разглагольствуешь.

— Возможно, ты прав. Но я по крайней мере не лгу и никого не обманываю.

— Значит, те, кто думает и говорит иначе, чем ты, — те лгут? Ну, тут ты явно перехватил, так нельзя. Чтобы выжить, нам, конечно, надо действовать. В этом ты прав. Самое маленькое дело стоит намного больше самого высокопарного призыва. Ты ведь и сам это утверждаешь.

— Знаешь, брат, ни к чему нам с тобой спорить. Мы говорим на разных языках. Да и все вы никогда не понимали меня… Я никого не упрекаю, просто это — факт, и говорить с вами на эту тему больше не хочется.

— А с кем бы ты хотел говорить? — не без иронии спросил Вардаи. — Может, ты и впрямь подослан Баги, чтобы прощупать почву насчет продажи клина у Татарского вала? — заметил он, смеясь.

— А ты допускаешь, что я способен на такую неблагодарную роль? — парировал Дежери.

— Насколько мне известно, еще не так давно ты был не прочь выступить в роли посредника. Правда, тогда еще… — начал было он, но оборвал себя, не желая обидеть собеседника.

Они простились холоднее обычного. Если у них и раньше были расхождения, то теперь они стали еще более глубокими. Когда-то Вардаи весьма благоволил к Дежери, даже высоко ценил его. Отношения их испортились не из-за Жужи, в конце концов, это дело самих молодых людей, решил Вардаи, пусть сами и разбираются. Однако нельзя сказать, чтобы он не испытывал от этого обиду. Правда, обиду свою он никогда не выказывал Дежери. Но сегодняшняя встреча оставила у него неприятный осадок. Вардаи почувствовал досаду и острое желание высмеять самонадеянного позера, возомнившего, будто он умнее и честнее многих.

Дежери все больше и больше раздражал Вардаи, и вот теперь он не прочь был бы позубоскалить, посплетничать на его счет, но получалось что-то неуклюжее.

Ужин закончили молча, будто все были в ссоре.

Сразу после ужина Бела Сана простился и ушел.

— Значит, завтра встретимся, — с этими словами Балог отпустил его.

Жужа уложила ребенка, а вскоре и сама легла спать. В столовой остались двое мужчин. Они сидели за столом и молча курили сигары. Время от времени пытались завязать разговор, но он как-то не клеился.

— Вижу, ты очень устал. Поездка, наверно, утомила тебя, — снова попытался завязать разговор Балог после продолжительного и тягостного молчания.

— Есть немного. Стар я уже для таких путешествий. Да и хлопот по хозяйству хватает, одним словом, замотался. Помощник мне нужен.

— У тебя есть сын. Почему бы тебе не вызвать его из Пешта?

— Не поедет. Боится закиснуть в провинции, так прямо и написал. К тому же молод он еще, пусть наберется ума и опыта.

— Не слишком ли дорого обойдется его опыт? — заметил Балог с иронией. — На широкую ногу живет молодой человек.

— После того как вы уехали из Пешта, он вообще предоставлен самому себе.

— Собственно, мы и тогда не особенно часто виделись. Опасаться, как бы он не зачах от тоски и одиночества, не приходится…

— Послушай, сын! — начал Вардаи со вздохом. — Хочу кое о чем потолковать с тобой. Дома опять неладно.

— Почему опять?

— Я просто неточно выразился. Беда никогда не приходит одна. Как говорят, одна беда порождает другую, а коли пришла беда — отворяй ворота! Я знаю, ты не любишь впутываться в такие дела, но ты ведь все-таки не чужой. Тебе не может быть безразлично, как все обернется. Ежели завтра не удастся раздобыть нужную сумму, угодье у Татарского вала пойдет прахом.

— Я еще в позапрошлом году советовал продать те земли. Тогда удалось бы многое сласти на вырученные деньги.

— Кто мог предполагать, что дела пойдут так скверно.

— Я не только предполагал, но и прямо говорил об этом, чем навлек на себя несправедливые нападки Гезы. Помните, он упрекал меня в том, что я претендую на все имение. Он даже не постеснялся обвинить меня в корыстной женитьбе на Жуже. Но ведь я знал, что мы с Жужей унаследуем только… долги, которыми обременено имение.

— Геза слишком молод, легкомыслен, опрометчив. Он поступает необдуманно. Его словам нельзя придавать серьезного значения.

Балог сочувственно смотрел на этого старого человека, у которого всегда была горделивая барственная осанка и высокомерная речь. Теперь он скромно сидел напротив Балога, как провинившийся озорник, вынужденный оправдываться за свои проделки. До чего же он постарел с той поры, как они виделись в последний раз!

— Так что же все-таки стряслось? — спросил Балог мягко. — Скажи, отец! Неужто положение настолько серьезное?

— Нужно достать двадцать пять тысяч форинтов…

В комнате наступила гробовая тишина.

— Продай клин у Татарского вала. За него такие деньги получить можно.

— Так-то оно так, только я уже заложил его за десять тысяч. Сперва надо погасить долги, чтоб я мог его продать. Не приведи бог, если о моих намерениях пронюхает ростовщик, тогда он все прикарманит. Скупит землю за бесценок и конец!

— Он не может этого сделать.

— Еще как сможет! В свое время он потребовал от меня подписать долговое обязательство именно на таких кабальных условиях…

После каждого признания Вардаи все глубже втягивал голову в плечи, не переставая при этом виновато моргать глазами, словно ожидал удара. Лёринц еще никогда не видел тестя таким обескураженным и беспомощным.

— Чем же я могу помочь? — развел он руками.

— Может, достанешь денег взаймы… у кого-нибудь… ведь есть же у тебя знакомые…

— Прошло всего несколько недель, как мы сюда переехали. Мог ли я успеть завести новые знакомства? — Помолчав немного, Балог добавил: — К тому же это не выход — новые долги только обременяют. А нельзя продать другое угодье?

— Очень сложно. Видишь ли, скажу тебе откровенно, у нас там все… как сложенные друг на друга кирпичи: один держится на другом, вытащишь один, рухнет вся кладка.

Они помолчали, сосредоточенно глядя на вьющийся сизоватый дымок от сигары.

— Видишь ли, — продолжал Вардаи, — ежели бы мне привалило счастье и по нашей земле прошла бы железная дорога…

Он старательно и долго разминал сигару, делая вид, что обронил это замечание так, между прочим.

Балог сидел с кислой миной, ничего не отвечая тестю. Снова воцарилось тягостное молчание, нарушаемое лишь сопением Вардаи. Словно не замечая холодности зятя, Вардаи с нарочитой живостью спросил:

— А ты знал Гезу Зомбори?

— Младшего?

— Нет, его дядюшку.

— Что-то не припоминаю.

— Разве ты у нас его не встречал?

— Не помню.

— Так вот, представь себе, он подвизается у вас в управлении железнодорожной компании «Алфёльд — Фиуме». Его недавно избрали членом правления.

— Все может быть. Для этого достаточно заручиться протекцией влиятельной персоны, и дело в шляпе.

— А кого ты считаешь влиятельной персоной, способной оказать протекцию?

— Во всяком случае, не себя, — отрезал Балог. Затем, чтобы хоть как-то сгладить впечатление, произведенное своей резкой репликой, добавил примирительно: — Видишь ли, приступая к строительству железной дороги, прежде всего думают, насколько это предприятие выгодно, а не о том, когда здесь станут ходить поезда. В этом деле важно привлечь иностранный капитал, зарубежного предпринимателя. Естественно, кто-то нужен и для того, чтобы выхлопотать в верхах, в Пеште, все необходимое для предприятия. Заполучи подпись влиятельного лица, и тебе предоставят тепленькое местечко члена правления. Вот как это делается…

Вардаи сказал упавшим голосом:

— Понятно, ведь Зомбори родственник самого министра финансов Лоняи.

Больше он не проронил ни слова, только изредка укоризненно поглядывал на зятя. Казалось, он ставит ему в вину отсутствие у того сановных родственников. Балог делал вид, будто полностью исчерпал тему и все разъяснил тестю, к полному его удовольствию. Однако он только теперь начинал вникать в суть сказанного им. Что же можно предпринять? Он стал перебирать в памяти своих новых знакомых. Вот, допустим, главный инженер управления Беллак: фигура малозначительная, помочь он ничем не сможет. Веркмейстер? Он, правда, член правления, но тоже вряд ли… Солга? Это он устроил его сюда, на строительство, но к нему неудобно обращаться с новой просьбой.

Собственно, о чем он может его просить? «Прошу покорнейше выслушать меня, ваше превосходительство, мой тесть…»

Балог с досадой отмахнулся от этой мысли; какое ему дело до всего этого? Теперь, когда родичам жены грозит беда, они, конечно, не прочь ухватиться за него. А ведь до сих пор считали его прощелыгой. Даже щенок Геза и тот…

«Ты ведь все-таки не чужой, тебе небезразлично…» — Все еще звучали в его ушах слова, произнесенные тестем. Они были крайне неприятны ему. Ты ведь не чужой… Прежде этого небось не говорили… В прошлый раз тесть осмелился сказать ему, чтоб он знал свое место…

Злоба и досада нарастали в душе Балога. Еще немного, и все в нем уже кипело от негодования. И, как бы нарочно распаляя себя, Балог начал лихорадочно рыться в памяти, выискивая все новые и новые обиды, причиненные ему тестем. Так-так, что же еще ему говорили обидного? С какой интонацией и каким пренебрежительным тоном? С какой презрительной усмешкой при этом на него поглядывали?..

Подчас и горечь может облегчить душу человека, так острая боль избавляет страдающего от ноющей боли. Но, увы, подобная мучительная попытка на этот раз Балогу не удалась. Его неотвязно преследовала мысль о Гезе, прожигавшем жизнь в Пеште. Он смотрел на сидевшего рядом человека, сознавая необходимость понять, что происходит вокруг него самого… И хирург причиняет больному лишь новую боль, если, собираясь вскрыть нарыв, промахнется и вонзит скальпель в здоровую ткань. Почему у него дрожит рука и не хватает мужества сосредоточить внимание на том месте, где болит? Почему не хватает мужества вскрыть скальпелем пораженное место?

Балог недолюбливал тестя. Он так и остался для него чужим, но, увидев его сегодня вечером, искренне обрадовался. Нечто подобное испытывает человек, терзаемый мучительными сомнениями, когда неожиданно встречается с кем-то, от кого надеется получить ответ на жгучий вопрос, казавшийся неразрешимым. И вот теперь тесть опередил его: сам спрашивал, надеясь, что зять придет ему на подмогу… А как помочь? И ради кого? Для чего? Балогу нет до этого никакого дела. Пусть его ни во что не впутывают!

А сам тем не менее сказал:

— Завтра попытаюсь что-нибудь предпринять, может, удастся…

Ему хотелось накричать, наговорить грубостей, ответить тестю отказом, и все же он не сделал этого. Он знал, что кривит душой, что ничего не станет предпринимать. Ему даже говорить об этом не с кем, совершенно не на кого рассчитывать. Такой суммы ему не найти! Двадцать пять тысяч? За такие деньги можно стать членом правления! И все-таки он обещал посодействовать. Словно этим обещанием давал за что-то аванс.

В смежной комнате было уже тихо — все спали, но Балог невольно понизил голос и чуть ли не шепотом спросил:

— Что нового дома?

Который раз прозвучал здесь за сегодняшний вечер этот вопрос? Вот и сейчас он задал его просто так, лишь бы прервать тягостное молчание. Да и спрашивал совсем не так, как Жужа. Хотя живого интереса он проявлял не меньше, чем она, но истинная причина его любопытства коренилась совсем в ином. Впрочем, ему тоже хотелось узнать от тестя побольше новостей. Слушая только что разговор отца с дочерью, он испытывал такое ощущение, будто сидел среди заговорщиков, объяснявшихся на непонятном жаргоне. Ему казалось, что за словами собеседников, говоривших о знакомых ему людях, скрывается особый, тайный смысл.

— Что нового дома? — снова повторил Лёринц.

И когда Вардаи равнодушным, бесцветным тоном ответил, что все по-старому, Балогу захотелось вскочить и крикнуть ему: «Лжешь!»

Теперь Балог уже наверняка знал, что не сделает попытки помочь тестю. Даже если бы он и смог, все равно ничего не стал бы делать, наоборот, постарался бы чинить ему всяческие препятствия. Ни за что не позволил бы ему заручиться чьим-либо содействием. «Вас, господа, тревожит судьба поместья, вы боитесь лишиться своих владений, не правда ли? — рассуждал про себя Балог. — Вам страсть как хочется сохранить свой особый, замкнутый мирок, в котором вы всегда сможете укрыться, отгородиться от внешнего мира, от всех, кому вздумалось бы посягнуть на ваши привилегии? И у вас еще хватает наглости обращаться ко мне с просьбой о помощи и содействии?»

Неодолимое желание бежать подальше от опостылевшей родни побудило Балога воспользоваться своими связями и выхлопотать приличную должность, которую он занимал ныне в управлении строительства железной дороги Алфёльд — Фиуме. И теперь он чувствовал себя прескверно, как оплошавший разиня, неосмотрительно ринувшийся в стан врага и очутившийся в западне. Угораздило же его приехать в Сегед! Зачем он сделал этот опрометчивый шаг!

Вардаи никак не мог понять, почему зять смотрит на него с неприязнью.

— А все-таки неплохо бы, ежели чугунка отклонится в нашу сторону, — робко заметил он, натужно хохотнув. — Эта поездка до того измотала меня, еле сижу. Пожалуй, пойду лягу. А завтра будет видно, что к чему. Утро вечера мудреней.

Годы, последовавшие за заключением компромиссного соглашения с Австрией, были отмечены бурным развитием капитализма в Венгрии, стремительным развертыванием строительства по всей стране. Регулирование водного режима рек, осушение болот, прокладка дорог и новых железнодорожных линий — все это приняло невиданный прежде размах. Неузнаваемо преобразилась Венгерская равнина… Отставшая в своем развитии на десятки, а то и на сотни лет, теперь она меняла свой облик с каждым днем. Словно гигантская рука волшебника-ваятеля изменяла ее черты: прихотливо текущие по степным просторам своенравные реки были обузданы и направлены в новые русла, густые заросли камыша уступили место золотистым нивам с низкорослой тонкостебельной пшеницей. Извилистые, протоптанные стадами степные тропы, по которым в старину неделями и месяцами гнали гурты на Пешт и Вену, пересекались железными дорогами. С перепаханных плугами пастбищ стали исчезать стада, отары и табуны.

Однако в этом стремительном преображении Венгерской равнины чувствовалось что-то непривычное и чуждое. Слишком головокружительным был этот бег. Степной край оказался бессильным против натиска неведомых сил. Но люди, исстари жившие на этой обширной равнине, настороженно и с явным недоверием взирали на перемены. И все же стремительное движение и их неодолимо увлекало за собой.

Они были не властны приостановить бег времени, предотвратить перемены, хотя часто не видели пользы для себя даже в том, во что внесли свою лепту. Взять ту же чугунку. Ну кто в ней нуждался? Никто. Сама сюда нагрянула. Ее построили вовсе не для того, чтобы коренные жители смогли куда-то укатить на ней и перевезти в отдаленные места продукты, предназначенные для продажи. Ее, конечно, построили для чужеземцев, чтобы они имели возможность понаехать сюда и отнять у коренных жителей этого края их добро.

Взять, к примеру, хотя бы тот же Сегед, эту огромную деревню, которая теперь бурно развивалась, стремясь стать современным городом. В центральной его части, Остроге, еще недавно представлявшей собой пустынное, заболоченное место, стали возводить многоэтажные здания банков, контор и разных торгово-промышленных заведений. На окраине города, в Рокуше, вырастали корпуса фабрик и заводов. У причалов, на набережной Тисы, рядом с плотами из Марамуреша, груженными солью и зерном баржами и старинными судами все чаще стали пришвартовываться пароходы.

В нижней части города по-прежнему скрипели старинные ветряки и звенели пастушьи колокольцы. Крестьяне, поклонявшиеся Черной Марии[30] в храме нижнего города вместе с потомками гордых рыбаков и виноградарей, живших в верхней его части, смотрели на Острог недоуменно и с отчуждением. Это был враждебный им мир, от которого они считали себя обособленными гораздо больше, чем друг от друга…

По воскресеньям на лужайках дубравы (почему-то эту рощу называли дубравой, хотя здесь росли одни акации) разгуливали преимущественно чужеземцы в одежде непривычного покроя.

В рыбацком кабачке, на набережной Тисы, где Балог и Бела Сана коротали вечер, кутили какие-то иностранцы. Их лица выражали самодовольство и высокомерие завоевателей.

Сана рассказывал своему другу:

— …и понимаешь, расчеты в какой-то мере подтвердились. Особенно жаркие споры разгорелись по поводу того, где спрямить русло. Ведь важно, чтобы течение потом расширило его. Ты улавливаешь смысл? Неужто забыл все тонкости нашего ремесла? — спросил он приятеля, усмехнувшись.

— Да нет, не забыл, кое-что соображаю, — рассмеялся Балог. — Давай дальше.

— Так вот, значит, доказываем, спорим, а в это время к нам подходит один землекоп. Как потом выяснилось, он когда-то рыбачил на Тисе. Подошел и говорит, я, мол, могу помочь вам, коли позволите. Мы, конечно, подняли его на смех. А Биндер даже рассердился не на шутку. Как он, дескать, смеет встревать в наш разговор, совать свой нос куда не следует! Но меня разобрало любопытство. А что, если в самом деле позволить, предложил я. Тут наш нежданный помощник подогнал к берегу, к тому месту, где мы стояли, челнок и с силой толкнул его на середину реки. И челнок поплыл без гребца и весел, по инерции, слегка ныряя и покачиваясь на волнах. Ну и что дальше? — спрашиваем мы. Наш землекоп просит потерпеть немного и понаблюдать за челноком. Терпеливо ждем. Вдруг быстрое течение подхватило челнок и понесло по стремнине, а у излучины челнок прибился к противоположному берегу, возле песчаной косы. И тут заговорил наш помощник, умудренный жизненным опытом: «Вон там и надобно прорыть новое русло. Самое подходящее для него место». Вот так мы, инженеры, были посрамлены!

Этот курьезный случай рассмешил самого рассказчика, он хохотал до слез.

— Вон там и надобно прорыть новое русло. Самое подходящее для него место! — повторял он слова землекопа. — Ну что ты на это скажешь?

— Да, здорово он вам всем нос утер. Ничего не скажешь.

— Представь себе, меня это очень позабавило. Я от души радовался. А незадачливый Биндер от изумления потерял дар речи.

— Небось не хотел признать правоту смекалистого землекопа? Продолжал упорствовать, наверное?

— Нет. Что ему оставалось делать? Признал. Ведь все было яснее ясного.

— Курьезный случай, прямо курам на смех. Представляю, как высоко ценят землекопы после этого вашу ученость!

— Видишь ли, — сказал Сана, вдруг посерьезнев, — хоть мы и посмеялись над этим курьезом, а между тем дело тут сложнее, чем нам тогда казалось.

— Вот тебе на! С каких пор, Бела, ты стал ревностно оберегать свой авторитет?

— Ты послушай, не о том речь.

— А о чем?

— Мы слишком уповаем на голые научные истины, и очень редко нам приходит в голову обратиться к здравому смыслу, к житейскому опыту.

— Вот теперь понимаю. Значит, ты в своей книге ратуешь за то, чтобы инженеры прислушивались к советам практиков? Смекалистых землекопов да бывалых рыбаков? — поддразнивал его Балог.

— Что за чушь! Но не станешь же ты отрицать, что мы подчас неумело беремся за дела, без нужды прибегаем к услугам авторитетов.

— Ты имеешь в виду Палеокапа и Вашархеи. Это всем известно.

— Меня интересует другое. Ты только вглядись, Лёринц, что делается повсюду! Вокруг нас созидается какой-то совершенно новый мир…

— Ничего удивительного, страна вступила на путь прогресса, — перебил его Балог.

— Вот именно! Неужели тебе не импонирует это? Ты же всегда ратовал за прогресс?!

— Я и сейчас горячий его сторонник. Но только нынешний подъем меньше всего отвечает нашим интересам. Вот почему я питаю недоверие ко всему, что у нас затевают. В этом благодатном крае наступит процветание, повысится благосостояние, будет полный достаток. Вот только наш народ обойдут, земные блага достанутся не ему.

— Развитие края всем пойдет на пользу.

— А разве не ты говорил вчера вечером, что железная дорога, которую вы строите, так петляет, что, пожалуй, до Фиуме так и не дойдет?

— Это иное дело. Зигзаги при прокладывании дороги продиктованы политическими соображениями.

— Я могу сослаться опять-таки на того же землекопа. С самого рождения он живет на берегу Тисы. Там прожили свою жизнь его отец и дед. Он знает реку как свои пять пальцев, изучил вдоль и поперек; так сказать, душу ее постиг. Можешь усмехаться сколько угодно, но это именно так. У реки не только падает уровень воды летом и меняется течение, у реки есть и душа, есть своя жизнь, свои особенности, как и у земли, у всей живой природы. Ты вот бросил реплику, что я ратую за то, чтобы инженеры прислушивались к советам практиков, привлекали как технических консультантов рыбаков да землекопов. Но скажи мне, для кого мы воздвигаем гидротехнические сооружения, прокладываем новые железные дороги? Для кого строятся фабрики и заводы? Разве не для тех, кто сидит в Пеште, Вене или в Лондоне?

Словно пришибленный, устало выслушивал Балог веские доводы, с такой горячностью изложенные его другом. Теперь он улавливал только интонацию собеседника, а смысл сказанного до его сознания не доходил. Он все воспринимал как отголосок шумного веселья, галдежа, стоявшего в кабачке. Надрывные цыганские напевы мешались с громкими голосами множества посетителей.

Балог пожалел, что ввязался в спор. Все эти пустые словопрения его, в сущности, нисколько не занимали. Он глядел на раскрасневшееся лицо друга, на его не закрывавшийся ни на минуту рот, желтые зубы, крупные худые руки, которые энергично жестикулировали, и ему казалось, что сидевший напротив человек стал чужим и что видит его Балог впервые. Балог вдруг почувствовал отчужденность, почти антипатию к Сане.

— А жениться ты не собираешься? — спросил Балог, когда Сана умолк.

Тот удивленно на него посмотрел.

— Нет, не собираюсь. Тебя это интересует?

— Да как тебе сказать…

Наступило тяготившее обоих молчание.

Выпили.

— Почему ты не расскажешь о себе, Лёринц? Как ты живешь? Ты так давно не делился со мной.

Балог весь день с радостным ожиданием думал о вечере, который проведет с другом. Наконец-то появился тот, с кем можно обо всем поговорить, излить душу. Друг, который знает, что было прежде. Сядет этот друг напротив него, и он расскажет ему все по порядку, не мудрствуя лукаво, без уверток и лишних объяснений, словно продолжая прерванную полчаса назад беседу. И вот теперь он только и мог выдавить из себя:

— Ничего… живу… Работаю.

Говоря это, он даже не взглянул на Сану, точно боялся, что тот прочтет в его глазах невысказанные мысли. А может, все-таки стоит с ним поделиться и послушать, что он посоветует? Нет, не стоит! Наверняка в ответ он станет поучать менторским тоном: дескать, я тебя предупреждал еще тогда… А между тем он ни о чем не предупреждал его. Сана позер! И как он не замечал этого раньше?

Сана всячески пытался разрядить натянутую обстановку, вернуть былую теплоту и сердечность их отношений. Но, убедившись в бесплодности своих усилий, прекратил разговор. Балогу стало крайне неловко, он чувствовал, что несправедлив к другу, и решился наконец на задушевный разговор. Однако это ему не удалось. Получалось вроде того, когда двое людей пытаются идти в ногу, но все время сбиваются.

Они обменялись еще несколькими малозначащими фразами и простились.

— В следующий раз, когда заедешь в Сегед, приходи…

В подавленном настроении Балог шел домой по набережной Тисы. Было темно, и лишь кое-где на высоких фонарных столбах мигали керосиновые лампы, отбрасывая на выщербленную панель желтовато-тусклые блики. С реки дул холодный, пронизывающий ветер, обычный для конца зимы. Он приносил с собой приглушенный грохот повозок, катившихся по плашкоутному мосту. Поодаль темнела погруженная во мрак сегедская крепость с мрачными полуразрушенными стенами.

Балог думал о Сане. Он осуждал его за позерство и высокомерный тон. Все вокруг, видите ли, идет не так, как следует, вот он, дескать, сумел бы все изменить наилучшим образом. Неужто ему никогда не надоедает вечно повторять одни и те же набившие оскомину наставления? Всех поучает, а сам, в сущности, ничего не делает. И сколько же можно возиться с книгой, которую он якобы пишет?.. Нет, видимо, из этой затеи ничего путного у него не выйдет…

Балог всячески распалял себя против Саны, но убежденности в своей правоте у него не было, и свою совесть ему не удалось обмануть: вместо злости сердце переполнила глубочайшая скорбь. Неужто их старая дружба оборвалась? Увы, ничто не вечно в этом мире! Все проходит! Теперь он это особенно остро ощущает. Ему и раньше были ведомы эти чувства, и раньше не раз приходили в голову мысли о бренности сущего. Все в природе да и в самом человеке непрочно. Непрочно и чувство дружбы. Наступает время, когда друзья, вчера еще близкие, сегодня перестают понимать друг друга.

Да, в жизни все преходяще, жизнь — непрерывное изменение! И человек способен примириться с этим только потому, что сам непрестанно ищет, стремится обрести новое взамен утраченного. А как же быть тому, кто ничего не находит, и все его надежды, оказавшись несбыточными, улетучиваются? Балог медленно брел по набережной и тем не менее задыхался, как от быстрой ходьбы или бега. На душе у него легче не становилось. Нет, нет, бессмысленно когда-нибудь снова встречаться с Саной. Гораздо было бы лучше и без этой последней встречи. Он бы, наверное, не чувствовал себя сейчас таким одиноким в этом чужом городе…

Когда Балог добрался наконец до дому, Жужа еще не спала: ждала его. Служанка накрыла на стол, и они молча сели ужинать. Балог не был голоден, но все же немного перекусить не отказался.

— Папа уехал, — сообщила после долгого молчания Жужа.

Да, как же это получилось? Он не подумал об этом и не простился с тестем.

— Со своим приятелем ты мог бы встретиться и завтра. Он, конечно, тебе дороже, чем мой отец?

— Сана тоже уезжает завтра.

— Даже если и так, тебе следовало бы больше внимания уделить папе. Разве я не права?

То ли от усталости, то ли из-за подавленного настроения, но Балогу возражать не хотелось. Однако Жужа продолжала свое:

— Право же, ты мог бы ему помочь.

— Чем? Не объяснишь ли, дорогая, чем?

— Между прочим, я прошу не приводить твоего друга к нам в дом! Я его терпеть не могу! Сделан одолжение.

— Я и так почти не встречаюсь с ним.

— Все равно. Избавь меня от его общества. Если хочешь с ним общаться, встречайтесь в другом месте.

— Но ведь сегодня я не привел его сюда?

— Это очень мило с твоей стороны…

Балога внезапно охватила ярость. Кто знает, где брал начало запальный шнур, вызвавший эту вспышку, как далеко уходил он в минувшие годы и откуда приполз по нему тлеющий огонек! Чего хочет эта женщина? Она хочет отнять у него даже то… чего уже нет?

Не помня себя, он вскочил из-за стола.

— А почему бы мне его не приводить? А? Может, объяснишь? Ты хочешь, чтобы в нашем доме бывали только твои родичи? Разве у них больше достоинств, чем у него? Да они и в подметки Сане не годятся. Он живет своим трудом, своим умом! А твои родичи ни на что не способны. Только жрать да кутить! Такова твоя знатная семейка и ее хваленые друзья! Потому у них все и идет прахом! Моя помощь теперь им понадобилась? Теперь…

— Лёринц! Ты сошел с ума! Замолчи! — Жужа закричала, лицо ее побелело, бескровные губы дрожали.

— А почему я должен молчать? С ума, говоришь, сошел? Да, сошел, но не сейчас, а тогда, когда женился на тебе! Глупец, разве я не видел, что ты не любишь меня, что тебе нужно только спасти свое самолюбие? И благородная барышня отдала свою руку заезжему безумцу. Свою холеную ручку. Знай, ты ее отдала сиволапому мужику. Мой дед был вашим холопом! Или это для тебя не новость? Может, твое утонченное обоняние уже давно уловило чужеродный мужицкий дух?..

В соседней комнате заплакал ребенок.

Жужа, которая до сих пор сидела, будто пригвожденная страхом, вскочила и кинулась к двери.

Балог хотел было ее остановить, но не успел. Дверь с силой захлопнулась, заставив его отпрянуть назад. Он остался стоять посреди комнаты.

Ноги и руки у него дрожали. Он хотел поправить упавшие на лоб волосы, но не смог. На секунду ему показалось, что все случившееся только кошмарный сон. «Что я наделал, господи! — ужаснулся он. — Неужели я и впрямь сошел с ума?»

Ему давно хотелось высказать все, что накопилось на душе. Вот он и высказался! Нет, он не сожалел об этом. Но надо же было сказать все до конца и, конечно, не так… Откуда же взялись эти не те слова? И хватит ли у него сил высказать Жуже все, что его мучит? Конечно, хватит. Должно хватить во что бы то ни стало…

Он снова рванулся к двери, но она оказалась запертой. Сколько он ни жал на ручку, дверь не открывалась. Тогда он стал стучать кулаком.

Наконец дверь отворилась, и вышла Жужа. Она остановилась у порога, точно заслоняла вход своим телом. Лицо ее было бледным и, казалось, излучало свет. В глазах стояли невыплаканные слезы.

Еще никогда Балог не видел ее такой красивой и вместе с тем такой чужой. Он неотрывно смотрел на жену, и его негодование угасало. От ярости и раздражения не осталось и следа. Слова были сбивчивы, в голосе слышалась мольба.

— Ты не любишь меня, Жужа? Скажи! Ни капельки? И никогда не любила? Зачем ты так жестоко поступила со мной? Зачем вышла за меня замуж?

Она смотрела на него и молчала.

— Ты все еще любишь его?

Снова молчание, каменная неподвижность.

— Ты встречалась с ним?

Она отрицательно покачала головой.

— А когда ездила домой? Тогда тоже нет?

— Нет.

— Теперь ты уйдешь от меня? К нему?

— Нет.

Он и сам не понимал, что с ним творилось. Что он сейчас испытывал: радость или огорчение? Да, так бывает. С нашими чувствами подчас происходит нечто такое, что названо смятением.

За дверью в комнате снова заплакал малыш.

Жужа протянула было к двери руку, но Балог успел ее перехватить и с силой привлек жену к себе. Он поднял ее на руки и понес. Жужа не противилась; содрогаясь всем телом, она рыдала. Казалось, плач лишает ее последних сил.

— Нет… нет… я не хочу!..

Нежно сжимая в объятиях, он нес ее бережно, как младенца, боясь уронить…

3

Усатый Лайош Мешко торопливо шагал по улице. Он был чем-то очень взволнован и беспокойно и суетливо озирался по сторонам. Односельчане окликали его, но он, не проронив ни слова, проходил мимо. Кое-кто из особенно любопытных пошел следом, надеясь, что Мешко где-нибудь остановится и удастся с ним потолковать. Они шагали степенно, делая вид, будто идут вовсе не за этим пустобрехом, а по своим делам — так уж получилось, что им с Мешко по пути…

Об этом усаче ходило немало странных, можно сказать, даже загадочных слухов. Они прилипали к нему, как мухи к варенью. Молва наделяла этого мужика чуть ли не колдовской силой. Во всяком случае, одно было несомненно: любые новости, откуда бы они ни исходили, усач разузнавал первым в деревне. Как он ухитрялся? Кое-кто нашептывал, что Мешко и впрямь чародей и что вместе со старой каргой Суперанихой занимается колдовством. Старик Андраш Деак, дом которого стоял как раз напротив усадьбы Мешко, рассказывал, что около полуночи с той усадьбы изо дня в день выскальзывает черная плюгавая собачонка, а как только пропоют петухи, неизменно возвращается в свою конуру. И что самое удивительное, эту таинственную собачонку ни одна живая душа никогда не видела возле дома…

Однажды, рассказывал дед Андраш, ему удалось подстеречь собаку, когда она на рассвете прибежала домой. Она была вся в грязи, мокрая от росы, будто вдоль и поперек обегала окрестные поля. И вот, когда она пыталась юркнуть в щель под забором, дед Андраш через дорогу швырнул в нее дубинкой и угодил аккурат в правую заднюю лапу. И что же? Наутро после этого диковинного случая с кем он столкнулся на улице? Со старой ведьмой Суперанихой. Старуха еле волочила ноги, она опиралась на суковатую палку, прихрамывая как раз на правую ногу.

Односельчан немало удивляло одно обстоятельство: после того как Мешко выделил сыновей и разделил между ними имущество, на его долю досталась лишь четвертая часть земли да несколько голов тощего скота. И вот теперь, спустя несколько лет, он уже выводил в поле ладных волов, которых впрягал в добротный лемешный плуг, и вспахивал целый надел. Люди удивленно спрашивали, как это усач умудрился разжиться? Где раздобыл такую прорву денег на покупку земли? Ведь он пуще других возмущался, шумел, что у него земли мало, что помещик — отъявленный негодяй! Но теперь-то всем стало ясно, что сетовал он притворно, чтобы никому в голову не пришло спросить, каким образом разрослась четвертая часть надела.

Но сейчас не об этом речь: усач проходил по улице с такой хитроватой ухмылкой, которая свидетельствовала о том, что он знает сногсшибательную новость. Вот потому односельчане и увязались за ним, думая при случае завести разговор.

— Куда поспешаешь, Лайош? — окликнул Мешко с противоположной стороны улицы Юхас. — Что-то ты нашего брата, бедняка, уж и не стал примечать?

Юхасу он все-таки бросил несколько слов на ходу:

— Важные дела начинаются, дядюшка Иштван! Скоро сами увидите…

День клонился к вечеру. В эту раннюю весеннюю пору темноте предшествовал синеватый сумрак. Март выдался холодный, ветреный. Воздух пах по-весеннему пряно и так же остро, как молодой лук. Ранней весной пахла и оттаявшая земля, воздух, стены домов, изгороди, стога сена и соломы — словом, весной веяло отовсюду. Люди жадно вдыхали свежий воздух. И казалось, даже приземистые домики выше подняли свои кровли. Девчата и молодки то и дело налегке выскакивали из дому, бегали к соседям, они уже были босиком, из-под их порхающих юбок мелькали крепкие молодые ноги. В затененных уголках дворов еще белели пятна нерастаявшего снега. На улицах резвились ватаги ребятишек, которых всю зиму держали взаперти или во дворе перед домом. Старики еще сумерничали в кожухах, но ведь они и летом частенько их надевали.

Слова, брошенные на ходу усатым Мешко Юхасу, моментально облетели всю деревню, люди высыпали на улицу: так тихий ручей от хлынувшего ливня внезапно превращается в бурный поток. Снедаемые любопытством, они следили, возле какого дома остановится всезнающий Мешко. Но как ни странно, он нигде не задерживался. Ну конечно, проныра торопился к дому Хедеши. Когда наконец все увидели, что усач открыл именно его калитку, шедшие за ним по пятам до самых ворот повернули назад. Войти туда вслед за ним никто не отважился.

— Надо бы зайти к Анти. Авось чего услышим про наш общий выгон! — крикнул кто-то соседу через улицу.

— Время выгонять скотину вот-вот приспеет. А куда ее выгонять, никто не ведает.

— Анти небось знает, да не говорит. Уж больно скрытный человек, умеет хранить тайну. Кабы своя была тайна, пусть бы хранил. Так ведь общая она…

— Ясно, общая! Туды его растуды…

— Уж больно самоуправный стал. Все по-своему гнет.

— Поздно заговорили! Сколько раз я вам твердил: пора избрать другого мирским старшиной. Нельзя, чтоб собака слишком привыкала к своей конуре, палкой ее оттуда не вытуришь. Ты ее палкой, а она норовит в палку зубами вцепиться. Очень уж он вам полюбился. Другого не пожелали!

— Нам он и теперь подходит, коли хочешь знать.

— А подходит, так нечего хныкать, пусть все делает по-своему.

— Хныкать мы непривычны. А ежели и посетуем иной раз, так ведь промеж себя.

— Об чем же тогда разговор, дядя Шандор? Пусть все остается как есть!

— То-то и оно, братец!..

Судили они да рядили, переливая из пустого в порожнее, и ни у кого не хватало смелости заглянуть во двор к Хедеши. Это могли позволить себе только богатеи Фери Деак, Михай Зана, чернявый Юхас. С ними старшина ладил. Известное дело — ворон ворону глаз не выклюет. Так уж исстари повелось.

— Но все-таки растолкуйте мне, дядя Шандор, почему Хедеши ни в какую не соглашается стать сельским старостой? А?

— Потому как не хочет занять место своего свата.

— Неужто Анти такой сердобольный?

— Ничего другого вроде бы нет.

— Как бы не так. Старостой быть чести больше, а проку меньше… К тому же старый Бенкё все равно пляшет под его дудку.

— И все-то ты знаешь, Иштван, сосед дорогой. А сказать в глаза ведь не скажешь, когда надобно. Молчишь, как глухонемой.

— Да и вы знаете не меньше моего, дядя Шандор.

— Как не знать! Чай, не лыком шит! Да и много всего на своем веку повидал.

Старый Шандор Карбуй препирался со своим соседом Иштваном Варгой, что жил напротив него. Другие меж ними не встревали, только изредка позволяли себе вставить словечко.

— А кто повинен, что с пастбищем этак оплошали? Слыханное ли дело вспахать выпас на взгорье?

— Известно, почему кричишь! Не досталось тебе ни клочка.

— А ты помалкиваешь, потому что тебе прирезали немалый кусок.

— Я за него сполна уплатил. Совесть моя перед людьми чиста.

— Ой ли? То-то нынче некуда скотину выгнать. Или это по совести? А?

— Кто виноват, коли господский управляющий слово нарушил? Я? Сулил сдать нам в аренду пустошь, а теперь отказывается.

— Ежели Анти такой башковитый, отчего дал такую промашку? Ротозей, видит бог, ротозей. Этакую беду на людей накликать!

— Насчет Анти не сомневайся, он маху не даст!

— Я не об нем пекусь, дядя Шандор. Я о тощей скотине своей, пекусь. Мирского старшину найти просто, а вот где волов раздобыть, ежели эти с голоду околеют? Хедеши вместо них не запряжешь! Сам в ярмо тоже не полезешь!

Соседи долго не могли успокоиться. Приустанут, отдохнут с минутку и снова за свое — как дворняжки-пустобрехи. Давно между ними шли нелады и стычки бывали часто. Дома их стояли напротив и, казалось, тоже косились друг на друга. Раздоры между Карбуями и Варгами начались с незапамятных времен и продолжались десятилетиями. Повздорили когда-то их деды, будучи молодыми, как говорится, из-за какой-то занозы от ярма. В общем, никто толком не мог объяснить, из-за чего они поссорились, но обиду затаили, и передавалась она из поколения в поколение. Злопамятные соседи упорствовали в своей непримиримости. С годами вражда поутихла: если деды до конца своей жизни так ни разу и не заговорили друг с другом, то их внуки даже здоровались при встрече и в разговор вступали, но не могли не препираться. Им казалось, что этим они оказывают должное уважение своим предкам.

Однако в нынешней перепалке давали себя знать не только отголоски давнишней родовой ссоры. Сегодня страсти разгорелись из-за весьма злободневных дел. Но всему бывает конец. Заядлые спорщики умолкли, хотя по домам не расходились. Ни сгущавшиеся сумерки, ни мартовский резкий ветер их не пугали. Наоборот, толпа все росла. Ее неумолчный гомон создавал иллюзию приподнятого весеннего настроения у собравшихся.

Меж тем в доме Хедеши усач Мешко уже в третий раз принимался за свой рассказ, и все начинал сначала. Делал он это не потому, что хозяева его не поняли с первого раза, просто у Мешко была такая привычка, и он никогда ей не изменял. Изумление, которое выражали лица слушавших его людей, доставляло ему неописуемое удовольствие. Как же можно было ограничиться однократным сообщением сногсшибательной новости?

— Говорю тебе, Анти, как на духу. Нынче вечером он прибудет сюда. Ежели только ничто не помешает.

— Поживем увидим, Лайош.

Хедеши воли чувствам не давал. Да и положение его не позволяло ему слишком изумляться, только желваки ходили на его скуластом лице, выдавая внутреннее волнение.

— Всенепременно увидим! В моем доме. Как найти, ему было растолковано.

— Смотри не болтай каждому встречному-поперечному.

— Упаси бог! Он не хочет, чтоб его видели случайные люди. Потому решил приехать затемно.

— Надобно оповестить лишь самых надежных. И наказать им, чтоб никому ни слова!

— Это уж само собой. Жандармы всюду шныряют, вынюхивают. След его ищут.

— Оповести только управу, да и то не всех. Матэ Буди в последнее время что-то разболтался. Страсть как хочет старостой стать. Добреньким прикидывается перед этими горластыми голодранцами. Раз уж управа соберется, заодно насчет Харангошской пустоши поговорим.

— Коли так, Буди звать не станем.

В дверь постучали, и в сени вошел чернявый Юхас. Переступив порог, он остановился, щурясь от яркого света.

— Рановато свет зажгли, кум. Никак лампадного масла излишки завелись! Придется другой раз одолжить, когда свои запасы выйдут.

— Кому же охота сидеть в потемках? Не видать, с кем говоришь…

— Было бы на кого смотреть…

— А то как же, не было бы — не глядели.

— А где домочадцы твои?

— С коровами возятся.

Со скотного двора доносилось протяжное мычание коров.

— Весну чуют. Так и рвутся на выгон. Что нового слышно насчет пустоши?

— Ужо и об этом поговорим, — с досадой прервал его Хедеши. — После ужина заглянем к свату, посидим малость, потолкуем.

— Чего вы все тут крутите? Небось ты, Лайош?

— И не крутим вовсе, — лукаво ухмыльнулся Лайош. И после некоторого раздумья, как бы испрашивая разрешения, обратился к Хедеши: — Ему можно?..

— А то как же, говори.

— Но смотри, Юхас, никому ни гу-гу!

— Ух ты! Должно, великая тайна!

— Помолчи, кум, не до шуток! — строго вставил Хедеши.

— Ну ладно, ни гу-гу так ни гу-гу. Сказывай, Лайош! Говори, я, чай, не баба, не разболтаю.

— Нынче вечером сюда пожалует сын Вешелени[31]… — благоговейно проговорил усатый Мешко.

Произнеся это, он выпятил губы, словно приготовился упиться неподдельным удивлением собеседника. И он не ошибся: Юхас был крайне поражен, он вдруг пришел в тактов волнение, что стал растерянно топтаться на месте и только было собрался переспросить, кто именно приедет, как усатый плут повторил свою новость:

— Сын Вешелени едет сюда из Ченгеледа.

— Ну, коли это правда!.. — Юхас растерянно потянулся рукой к шапке и сдвинул ее на затылок.

— Теперь-то ты понял, почему нельзя даже заикнуться об этом, — наставительно, чуть ли не торжественно проговорил Хедеши.

— Ну, я пошел, — и Мешко по очереди подал обоим руку.

На улице уже совсем стемнело, но люди не расходились, все еще стояли у своих палисадников. То тут, то там Мешко окликали, пытались что-нибудь из него вытянуть, но он упорно молчал и старался прошмыгнуть побыстрее. Некоторые увязались за ним следом, и он с трудом от них отделался. Но старый Иштван Юхас семенил рядом и никак не хотел отставать.

— Давеча ты сказывал, сынок, дескать, знаешь кое-какие новости, — клянчил, словно малое дитя сладости, старик.

— Да это я просто так ляпнул, дядя Иштван. Язык-то, ведь он без костей.

— Дурачь своего деда, а не меня! — вдруг вспылил старик и погрозил Мешко вслед палкой.

Погруженное в вечерний сумрак село гудело, как потревоженный улей. Хотя усатый Мешко так ничего толком никому и не объяснил, взбудораженные селяне не успокаивались, бродили по улицам, заходили то к одному соседу, то к другому. Собравшись группами, они, невзирая на позднее время, горячо спорили…

Неожиданно пронесся слух, будто назревают какие-то события. Может, кто-то из посвященных разгласил тайну? Вполне возможно. Людская молва росла. Крестьян охватило волнение.

Через некоторое время все уже знали, какой гость прибудет в село. На протяжении нескольких месяцев по селу упорно ходил слух, будто сын ослепшего Вешелени, благодетеля деревенской бедноты, скитается по окрестным селениям и хуторам и берет на заметку жалобы крестьян. Только и слышалось теперь — Кошут, Вешелени, Клапка[32], Пишта Тюрр[33]… прославленные имена передавались из уст в уста.

Стоило крестьянам услышать о человеке, пользующемся доброй славой, как в них оживала надежда на избавление от всех невзгод и напастей.

Сын ослепшего Вешелени… Вешелени-младший. Слава его долетела сюда раньше, чем появился он сам. Люди уже заранее знали, какую радостную весть он им принесет.

— Кошут велел передать, что нынче к весне вернется на родину…

— Говорят, и Шандор Петёфи с ним прибудет…

— Потому-то король и заключил мир с мадьярами. Сам желает позвать домой Кошута…

— Вовсе не король хочет его вернуть, а королева Эржебет. Я так слыхал…

— Раз уж она хочет, то и король не против.

— Пишта Тюрр свой легион с собой приведет…

Кое-кто из парней сговорился выйти за околицу и встретить коляску Вешелени. А то, что он непременно в коляске прикатит, ни у кого не вызывало сомнения. Прослышали мужики и о том, что гость остановится у Мешко усатого, но никому и в голову не приходило околачиваться возле его дома да подсматривать, всякий знал свое место: теперь, когда непосвященных в тайну не осталось, можно было быть совершенно уверенным, что ее будут хранить. Даже беседы на завалинке велись вполголоса, будто всюду притаились шпионы.

А тем временем в доме Мешко усатого стали понемногу собираться гости. Приглашенные разместились не в сенях, как обычно, а в горнице, как и требовало приличие при встрече почетного гостя. В горнице было прохладно, всю зиму ее не топили, потому никто из гостей не отважился снять кожух.

Степенные мужики сидели на скамьях и благоговейно молчали, словно в храме на богослужении. Подвешенная к балке коптилка весело потрескивала в чистом воздухе. Ее чад смешивался с затхлым запахом громоздившихся почти до самого потолка перин и подушек. Хозяйка дома с детьми приютилась в сенях. Тут же, в сенях, в уголок спряталась старшая дочь Юлишка со своим женихом Ферко Заной. Прижавшись друг к другу, они о чем-то беседовали. О чем именно, трудно сказать, но, уж наверно, не гость у них был на уме: Юлишка то и дело прыскала со смеху, точно ее щекотали.

Хозяин дома не мог усидеть на месте — то и дело выбегал во двор, возвращался и через минуту снова выбегал.

— Ну как там с Харангошской пустошью? — спросил чернявый Юхас у Хедеши.

— Я нынче утром справлялся, господин управляющий наотрез отказал. Даже слушать не хочет.

— А почему отказал? Что хоть он говорил?

— То же, что и тогда. Дескать, контракт заключили на пять лет. Срок кончился, и все тут.

— Однако же обещано было не на пять лет! Уговор дороже денег!

— Обещание — не документ. Вот что он твердит. Да еще божится, что, дескать, не помнит, чтобы кто-нибудь давал такое обещание. Дело в том, что господа обзавелись тягловым скотом и теперь могут сами управляться с пахотой. Так что нас можно послать ко всем чертям. Я ему твержу, мол, мы готовы приобрести угодье в собственность. А он наотрез: не продается. И еще я узнал, правда не от управляющего, а от его помощника, что, возможно, пустошь распашут…

В иное время подобная весть вызвала бы у мужиков взрыв негодования, теперь же они выслушали ее молча. Чего, мол, тратить время на пустые разговоры, вот-вот явится высокий гость, и тогда…

С улицы донесся стук колес и вскоре замер как раз против крыльца. Хозяин дома находился в этот момент на дворе. Все остальные сразу замолкли и только взволнованно покашливали, как бы прочищая горло перед провозглашением здравицы в честь долгожданного гостя.

Дверь распахнулась, и на пороге впереди усатого Мешко показались двое. Первым в горницу вошел статный, плечистый, внушительного вида богатырь, еще более могучего телосложения, чем Хедеши. Входя в низкую дверь, он пригнулся, чтобы не удариться головой о притолоку. На плечи его был наброшен длинный широкий плащ, в котором он казался еще выше ростом. Сопровождавший его коренастый мужичонка в кожухе рядом с ним был почти неприметен. Гость вошел в горницу с достоинством истинного властелина, однако обхождением и приветливостью быстро всех к себе расположил. Он пожал руку каждому из присутствующих. Все при этом встали, считая такое вежливое обхождение большой для себя честью.

— Пожалуйте сюда, господин Вешелени! — усердствовал хозяин дома.

— Не называйте меня господином. Все мы сограждане, равноправные сыны нашего дорогого отечества.

У него был звучный густой бас. От одного этого глубокого баса можно было расчувствоваться, не говоря уж о самих словах, которые он сказал.

Хозяйка дома, явно робея, проскользнула в комнату и, смущенная, торопливо принялась накрывать на стол.

— Уж вы, пожалуйста, не побрезгуйте нашим скромным угощением. Мы люди простые, чем богаты, тем и рады.

— Признаться, я уже нынче ужинал, — улыбнулся гость добродушно, — но этот тарантас решительно все из меня вытряс.

— Пожалуйста, кушайте на здоровье!

— Может, сначала палинки выпьем? — Мехико поставил на стол перед гостем красивую флягу с палинкой, другую предложил остальным — мол, угощайтесь!

— За процветание родины! — провозгласил тост молодой Вешелени и отпил из фляги большой глоток.

Коренастый мужичонка, тот, что привез гостя в тарантасе, тоже выпил, затем, раскланявшись, вышел. Чтобы побороть свое смущение, мужики пустили флягу по кругу во второй раз. К горлышку прикладывались, отворачиваясь в сторону ради приличия, как это обычно делают женщины. Все с умилением смотрели на приезжего, который приступил к еде.

— Я рад, что мне посчастливилось к вам приехать, — сказал гость, быстро покончив с едой. — Хотелось бы услышать, как вы тут живете, все ли у вас ладно, все ли благополучно? Мне необходимо знать, чем живет наш народ, что наболело у него на душе? Как он оценивает современную обстановку и чего ему хотелось бы добиться?

Гость держался непринужденно, говорил уверенно. А когда закончил, оглядел присутствующих открытым, дружелюбным взглядом, как бы ожидая от них ответа.

Мужики уставились на мирского старшину. Хедеши знал, что ему придется говорить первым, поэтому заранее подобрал нужные слова. Но тем не менее на сей раз у него вдруг пропала обычная уверенность, так что гостю пришлось его подбадривать.

— Говорите смелее, не стесняйтесь, выкладывайте все начистоту. Я для того ведь сюда и приехал, чтобы узнать о нуждах народа из ваших уст. Ради этой правды я денно и нощно разъезжаю по стране.

— Вот взять, к примеру, Харангошскую пустошь, — промямлил Хедеши. — Нас здорово надули с этим делом. Пообещали, что село и впредь может пользоваться ею как пастбищем, а теперь не отдают под общий выгон…

— Погодите-ка, земляки! Объясните толком, что это за пустошь?

— Это пастбище, — пояснил смущенный Хедеши.

— Стало быть, пастбище. И кому оно принадлежит?

— Графу, здешнему помещику. А было время — принадлежало крестьянам, так мы рассчитываем его вернуть. Барин, когда размежевывали клин, отделяли барское угодье от мирского выгона, прирезал себе и Харангошскую пустошь. А нас заставили бумагу подписать. Как на духу вам говорю: пустошь никогда не была графской. А управляющий имением знай гнет свое, твердит: что написано пером, не вырубишь топором. Дескать, никакая правда нам тут не поможет. Мы даже готовы уплатить за эту пустошь хорошую цену, но господа ни в какую не желают уступать. То же и с лугами заливными. Это я про те, что были до спрямления русла. Ныне все они распаханы. А прежде эти луга также всему селу принадлежали. Но только их тоже обманом у старейшин за бесценок выманили. Из-за этих лугов мы даже судились с барином. И все шло как нельзя лучше, мы должны были выиграть тяжбу. Но крючкотворы в суде нас перехитрили, нашли уловки, и село дело проиграло.

Сбивчивая поначалу, речь Хедеши стала плавной и спокойной. Он уже без труда подыскивал нужные выражения. Слова так и сыпались из его уст, как заученные строфы древнего псалма. В них слышалась горькая обида.

Хедеши взволновал мужиков. Все чувствовали себя как в предгрозье. В неуютной холодной горнице вдруг стало душно и тягостно, будто вот-вот разразится буря.

Гость, все время державшийся с достоинством и завидным спокойствием, достал лист бумаги и карандаш и прервал мирского старшину.

— Стало быть, пастбище…

— Харангошская пустошь. Выгон.

— Как-как? Харангош…

— Харангошская… пустошь. Там еще омут есть, в котором…

— Короче говоря, земляки, вы утверждаете, что это пастбище принадлежало вам.

— Не только это, — подал реплику усач Мешко, — но и заливные луга, и немало другой земли, например Турецкий стан…

— А документ какой-нибудь есть?

— В управе небось хранятся бумаги. А коли затерялись, есть старики. Они хорошо помнят, могут засвидетельствовать, что все это истинная правда!

— Вы совершенно правы. Глас народа дороже любой бумажки!

Последние слова прозвучали настолько впечатляюще, что всех присутствующих бросило в жар, от нахлынувших чувств у мужиков пересохли глотки. Их следовало промочить. Фляга снова пошла по кругу и обошла всех дважды. Вешелени тоже не пренебрегал содержимым своей фляги, и все не без одобрения отметили, что глотка у гостя недурно устроена для такого дела.

— Землицы бы нам! — почти простонал кто-то. — Землицы у нас маловато. Народу в селе прибывает, а угодья убывают.

— Да еще всякие неправые поборы. Дерут с живого и мертвого. Вчера прикинули мы с хозяйкой, что ежели все недоимки покроем, то самим ни шиша не останется, придется зубы на полку, как в прошлом году об эту пору. Вот ведь какой разор!..

— А дети растут. Глядишь, девку замуж пора выдавать, да и парня уж вроде женить надобно. Так вот и растаскивают землицу по частям, до последнего клочка. Нет того, чтобы весь надел оставался в руках у одного хозяина. А этак далеко не уедешь, не разживешься.

— Взять, к примеру, корчму. Не дают нам на нее прав, барин содержит. А если б село содержало, глядишь, и покрыла бы половину наших налогов.

Распахнутые кожухи незаметно сползли у мужиков с плеч, от палинки раскраснелись лица. Стало жарко, пришлось шапки сдвинуть на затылок. От прежнего смущения не осталось и следа. Знатный гость оказался таким обходительным, приветливым, золото — не человек. А уж речист, правду-матку так и режет. Заслушаешься!

— Угощайтесь, милости просим! — подмигнул Мешко и кивнул на флягу. — Моя палинка доходов барину не принесет!

— За здоровье отца нашего Кошута! — провозгласил гость тост и выпил стоя.

— Дай бог ему доброго здоровья!..

— Да поможет ему господь домой поскорее вернуться!

Хозяин принес третью флягу. Сын знаменитого Вешелени, закончив записывать мужицкие жалобы, облокотился на стол. Лицо его было красным от палинки, глаза горели.

— Знайте, дорогие соотечественники, денно и нощно печется о судьбе несчастных мадьяр Кошут! Денно и нощно ломает голову, как помочь своему многострадальному народу. Я не вправе разглашать тайну, но все же смею вас заверить, что недалек тот час, когда… Впрочем, вам, дорогие земляки, нет нужды все это подробно объяснять… Одним словом, настанет день и восторжествуют правда и справедливость! Вы, земляки, надеюсь, знаете о письме Кошута? Ежели нет, то я вам пришлю его. Кошуту известно все, что творится у нас в стране. Он знает, кто стоит за правду, а кто против нее. Знает он и тех, кто оказывает ему поддержку… Мы не должны взвалить на него одного непосильное бремя. Мы, мои дорогие соотечественники, должны помогать ему… Кошут пожертвовал всем своим достоянием на благо родины, и там, на чужбине, в Италии, он бедствует, живет впроголодь. Мы должны помочь Кошуту. Кроме того, деньги ему понадобятся ко времени возвращения домой… Недавно я получил от него весточку. При себе, конечно, я письмо не держу, ведь никогда нельзя знать, что с тобой случится. Зато я ношу в своем сердце каждое слово его. «Расскажи всюду, где ты бываешь, — пишет Кошут, — передай моим мадьярам-горемыкам вот что: душа моя преисполнена постоянными заботами о многострадальных соотечественниках…»

Растроганный Вешелени говорил задушевным, вкрадчивым голосом, слегка понизив его. Казалось, он вот-вот расплачется.

Крестьяне растрогались чуть не до слез, особенно когда он в третий раз стал повторять все сначала, витиевато приукрашивая свой рассказ и упирая на то, что «отец наш Кошут бедствует в Турине, терпит страшные лишения…» Тут поневоле любой преисполнится благим намерением помочь…

— Ежели кто из вас, уважаемые, хранит кошутовские кредитки, — перешел Вешелени-младший к сугубо прозаическим делам, — берегите их до лучших времен! В недалеком будущем они будут в большой цене. Мне не хотелось бы давать вам расписку в получении денег, которые вы пожертвуете на благородное дело! И не потому, что в этом нет особой надобности, а потому, что этого не следует делать. А почему не следует, вы, люди толковые, смекалистые, поймете и без лишних разъяснений. Но я все же хочу, чтобы ваша самоотверженность, готовность пойти на жертвы были вознаграждены. Вместо расписки я выдам вам кошутовские банкноты. И не столько потому, что они обретут большую ценность в будущем, сколько на добрую память о нашем отце Кошуте, который… — и тут краснобай снова повернул на стезю трогательно-чувствительных излияний.

Сегодня взоры всех обитателей села были обращены к усадьбе Мешко. В тесном семейном кругу крестьяне обсуждали небывалое событие: что-то оно им принесет? На сей раз никто не бранил Хедеши и старосту — не дай бог скажешь худое слово, а там, в доме Мешко, услышат, и прощай заветные желания. Шепнет староста или Хедеши посланцу Кошута, и не запишет он ничего в свои бумаги про твои нужды и беды.

Была у крестьян еще одна немалая забота. Артель местных землекопов должна была завтра утром отправиться на отхожий промысел. В селе было около сотни батраков, которые продолжали заниматься отхожим промыслом, а дамбы, находившиеся неподалеку от их мест, были уже сооружены. Приходилось искать земляные работы на дальних участках Тисы. Как перелетные птицы, покидали крестьяне весной места зимовок, с тем чтобы поздней осенью вернуться в родную деревню.

Несколько дней назад старшой их артели Андраш Гал получил уведомление, что землекопам пора трогаться в путь, ибо, едва оттает грунт, начнутся земляные работы.

— Снимемся с места в среду на рассвете! — так порешили всей артелью. Ведь как-никак уйдет несколько дней, покуда с тачками да тяжелой поклажей они доберутся до Кёрёша[34], куда они подрядились на строительство защитных дамб. А путь неблизкий.

И вот накануне ухода землекопов в крестьянских дворах поднялся невообразимый стук молотков, визг напильников; женщины хлопотливо сновали из дома в дом, чтобы в последнюю минуту занять у соседки то, чего недоставало в котомке мужей.

Жена Шебёка еще с вечера при свете коптилки собрала пожитки мужа. Время от времени она косилась в сторону лежанки, где в уголочке сидели и мирно разговаривали Пишта с Розкой. Сам хозяин возился с тачкой. Оторвавшись на минуту от дела, он выпрямился так, что хрустнули косточки, и сказал:

— С чего это ты вдруг передумал?

— Да я давно уж…

— А только нынче высказал?

— Все в уме прикидывал, идти или не идти? И вот решил не уходить, остаюсь дома.

— А Гала ты предупредил?

— И не подумал. Что я, рекрут?

— Коли ты записался, стало быть, артельский старшой на тебя рассчитывает.

— Пусть возьмет да и зачеркнет.

— Ну гляди, тебе виднее. Ты сам себе хозяин.

Шебёк вроде бы на словах согласился с Пиштой, однако всем видом своим выражал недовольство.

Наступило неловкое молчание. Розкина мать была явно огорчена, она расхаживала по комнате и что-то обдумывала. Хранила молчание и Розка, она вообще за весь вечер не проронила ни слова.

— Что ни говори, деньги на земле не валяются! Как-никак три, а то и четыре форинта в день. Самое малое два мешка пшеницы в неделю выходит. Иной за целый месяц столько не заработает дома-то… — сказала Розкина мать.

— Надоело по чужим краям скитаться. Пора приниматься за дело, чтобы крепко на ноги стать. А коли опять пойду скитаться, дома проку не будет.

Никто не откликнулся на его слова, и Пишта принялся убеждать с еще большим жаром:

— Хватит бродяжничать. Что мы, цыгане? Пора за ум взяться да хозяйством обзавестись.

— Так разве другие собираются всю жизнь гнуть спину на отхожем промысле? Только деньжат поднакопят — и домой.

— А сами-то вы много их накопили?

Поняв, что переборщил, Пишта торопливо добавил:

— Хочу семьей обзавестись и жить неразлучно с детьми и женкой. Чего впустую мыкаться по белу свету? Жить отдельно от семьи — последнее дело.

Молчание, которым были встречены все его доводы, начинало раздражать Пишту. Его так и подмывало накричать на всех, затеять ссору. Но затевать ссору ему все-таки не хотелось, он встал, давая понять, что собирается домой. Его не стали удерживать. Розка, накинув на плечи платок, пошла проводить его до ворот. У калитки они на прощание молча пожали друг другу руки, но ни один из них не хотел уходить первым.

— Ну чего они пристали… — пробормотал Пишта, как бы оправдываясь.

— Так ведь уговор был, что ты пойдешь, а осенью…

Она не договорила, что должно произойти осенью, видимо, посчитав это сейчас неуместным.

— Небось не худо будет, коли я останусь? И тебе и мне не худо…

Хоть было темно, но Пишта мог разглядеть выражение ее лица. В голосе Розки слышалась покорность: «Как сам хочешь. Будет тебе хорошо, и мне хорошо будет…»

Что это? Неужто бесстыдница оттого и смиренна, что совершила непростительный грех? Потому и глядит на него так скорбно и обращается к нему с такой несвойственной ей печалью в голосе? Что это с ней? Ну хоть бы возразила ему! Куда там, такое важное дело, а она покорно и смиренно говорит: «Как сам хочешь…»

— Уж ты брось: коли мне хорошо, то и тебе хорошо. Что-то я такого за тобой не замечал.

Пишта сказал это нарочито, пусть, мол, поплачет! Но Розка только промолвила тихо, почти шепотом. Голос у нее был печальный, полный душевной боли:

— Ведь все равно не сделаешь, как я хочу…

Ну это уж слишком!

— Покойной ночи! — процедил Пишта сквозь зубы. Круто повернувшись, он быстро зашагал домой. И с каждым шагом в нем нарастал гнев и возмущение, через какое-то время все в нем уже клокотало, словно ему бросили в лицо самые обидные, самые оскорбительные слова. Он даже не оглянулся назад, стоит ли у калитки Розка. Может, окликнет его, остановит? Нет, она, наверное, плачет, припав к дверному косяку…

Так-так, выходит, его хотят прибрать к рукам, вертеть им по-своему? А коли правду говорить, они действительно заранее условились, что нынешней весной он пойдет с артелью на земляные работы, а осенью, когда вернется, они справят свадьбу. Уговор, конечно, был. Однако почему он не может передумать? Вот взял да и передумал. Разве он не волен собой распоряжаться? Разве им плохо будет, когда он женится на Розке и станет хозяйствовать? Ведь все для их пользы. Он покоя не видит, ломает голову, как бы лучше все устроить. А чем ему платят за все старания!

— Уж конечно, не добром! — сказал себе под нос Пишта ожесточенно, будто Шебёки его по меньшей мере заступом огрели, потребовав, чтобы он утром непременно ушел с артелью.

На другом конце села протяжно запел ночной сторож:

Часы пробили девять вечера,

Ложитесь спать, коль делать нечего,

Молитвой оградив себя

От омута и от огня…

Чем чаще Пишта повторял про себя «уж конечно, не добром они мне платят», тем больше злился. Но вопреки этой злости шаг его почему-то замедлился и парень остановился. «А может, назад вернуться?» — мелькнула мысль. Пишта невольно огляделся, как путник, заплутавшийся в лесу. Куда он забрел? И тут вся кровь отхлынула от сердца, а ноги словно вросли в землю: он стоял перед домом Бенкё в том самом месте, где нынче утром… «Эх!» — с досадой вздохнул он и бегом, боясь, что его увидят и узнают в темноте, кинулся к своему дому.

Пробежав немного, Пишта решил повернуть назад. Кто ему запретит здесь ходить? Тут ему никто не указ. Захочет и будет околачиваться возле дома Бенкё. Сколько душе угодно, и днем, и ночью!

Последние недели Пишта всякий раз обходил эту улицу. Даже вечером, когда захаживал к Розке или возвращался от нее домой, шел окольным путем, через соседний проулок. Маришку он не встретил ни разу: не иначе ее всю зиму держали взаперти. А вот нынче утром у него было в этой стороне неотложное дело: он спешил к Шани Бадьо, так как его приятель тоже записался в артель землекопов… Давать кругаля он и не думал, пошел напрямки. И словно там, за воротами усадьбы Бенкё, знали, что он тут проходит, отворилась калитка. Вернее, она еще даже не успела отвориться, как Пишта услышал ее скрип и сразу же безошибочно догадался, почувствовал всем своим существом, что сейчас выйдет Маришка…

Проскочить мимо или круто повернуть назад было уже поздно. Да признаться, он и не хотел. Пишта чуть ли не столкнулся с Маришкой. Оторопев от неожиданности, оба они остановились и стояли так близко друг от друга, что Пишта отчетливо видел, как Маришка изменилась в лице. Сначала она сделалась белей полотна, потом ее залил яркий румянец. Она глядела на него широко раскрытыми от удивления глазами. Они блестели, и Пишта был уверен, что видел в них свое отражение. Казалось, что они, пораженные неожиданной встречей, под влиянием внезапного порыва вот-вот бросятся друг другу в объятия или в сильном смятении разбегутся в разные стороны. Но после минутного замешательства Пишта и Маришка овладели собой, и не случилось ни того ни другого.

Маришка поспешно посторонилась и, потупив взор, молча, не проронив ни слова, не сказав ни здравствуйте, ни прощайте, быстро прошла мимо. «Какой же она стала красавицей!» — подумал Пишта, унося в душе неизгладимое впечатление от этой встречи.

Вот и сейчас Пишта поймал себя на том, что он с отчаянием страсти рыщет по улицам села в надежде еще хоть раз увидеть ее. Он едва не задыхался от неистового бега. Может, он надеялся вытравить из памяти встречу с Маришкой, освободиться от постоянной мысли о ней, которая не покидала его с момента той встречи?

К Шани Пишта так и не зашел, совсем забыв, что он направлялся именно к нему.

Как же это он позабыл? Вспомнил Пишта о своем намерении только сейчас, стоя посреди улицы. Ну конечно же, ведь он хотел одолжить у Шани лямку для своей тачки.

Утром Пишта проснулся от непривычного шума. С улицы доносились громыхание, лязг железа, стук колес, скрип тележек. Мимо их дома тащилась целая вереница тачек и ручных тележек. Это уходили из села промысловики! «Ах, ведь нынче среда», — вспомнил Пишта и порывистым движением накинул на плечи кожух. Но тут же передумал, решил не выходить к калитке. Он вернулся в горницу, стал смотреть на улицу в окно.

Вытянувшись цепочкой, по улице один за другим шли мужики в бараньих шапках и бекешах. Они катили перед собой доверху наполненные всяким скарбом тачки, точно надолго покидали обжитые места, забрав с собой все свои пожитки. Черенки лопат и заступов торчали из тачек, как коровьи рога. Мужики шли размеренным, неторопливым шагом, полагая, должно быть, что тише едешь, дальше будешь. Колеса скрипели, стучали, от тяжело груженных тачек гудела земля. Жены с младенцами на руках провожали мужей, ребятишки постарше семенили возле матерей, цепляясь за подолы их юбок. Бабы, провожавшие своих кормильцев, то и дело утирали стекавшие по щекам слезы. Мужики, ссутулив спину и сгибаясь под тяжестью груженых тачек, мерной поступью шагали и даже не поворачивали головы в ту сторону, где шли их жены и дети.

4

Село свято хранило тайну. Гость, выдававший себя за сына знаменитого Вешелени, прожил здесь несколько дней, но представители власти так ничего и не узнали о заезжем посланце Кошута. Староста, мирской старшина и члены сельской управы в данном случае не считались должностными лицами, находившимися при исполнении служебных обязанностей. Вступив в негласный сговор, селяне, начиная от самого зажиточного хозяина до последнего бедняка, образовали нечто вроде тайного сообщества. Бывало такое во все времена, когда только взаимная выручка и смекалка мужиков избавляли их от помещичьего произвола. Конечно, случались и перебранки, но они старались уладить их полюбовно. Возникали споры, тяжбы, дело нередко доходило до потасовок; но стоило мужикам узнать, что селу грозит дополнительное обложение оброком, или предстоит сверх положенного отбывать барщину, гужевую повинность, или еще невесть что, как драчливые забияки тут же опускали кулаки. Позабыв о личных обидах и распрях, они становились плечо к плечу против общего обидчика.

Так случилось и на сей раз, с той лишь разницей, что теперь их объединяла не надвигающаяся беда, а обнадеживающие посулы. Искра надежды способна взволновать, растревожить человека не в меньшей, если не в большей мере, чем страх перед стихийным бедствием. В жизни этих людей слишком мало было чего-либо обнадеживающего. Ведь надежда согревала душу крестьянина куда реже, чем обрушивались на него всяческие напасти. Лелея надежду, крестьяне делились сокровенными мыслями только между собой, в тесном кругу, да и то шепотом, опасаясь спугнуть долгожданную и непрочную удачу…

Тем не менее волостной писарь каким-то образом все пронюхал. Вряд ли кто проболтался. Скорее всего, догадался сам, уж больно заметным было волнение, охватившее жителей села. Могло статься, что слухи дошли и со стороны. Сельский староста и мирской старшина все отрицали, когда писарь завел с ними речь об именитом визитере. Даже божились, что-де видом не видели, слыхом не слыхивали. Не ведают они и про то, будто кто-то собирал для пришельца деньги.

Писарь сделал вид, будто поверил, и стал рассказывать, что по всей стране разъезжают всякие шельмецы, прожженные мошенники, морочат простакам головы и, наобещав с три короба, выманивают у легковерных людей их гроши.

Слушая волостного писаря, Бенкё и Хедеши качали головами и тоже делали вид, будто верят тому, что он говорит, но при этом лукаво усмехались.

Крестьяне вели себя точно так же. Выслушивая наставления писаря, хитро ухмылялись и только крепче верили в реальность своих ожиданий, рассудив, что раз господа из кожи лезут, чтобы доказать, будто все это вранье, значит, это сущая правда. Когда между мужиками заходила речь о том, что, дескать, день святого Георгия не за горами, а там и самая пора выгонять скот на пастбище, то кое-кто из них уже видел свою скотину пасущейся на Харангошской пустоши. Господа твердят, дескать, обман! Надувательство! Что ж, ужо поглядим, как им придется расплачиваться! Вернут, с лихвой вернут крестьянские денежки!..

К тому же новости, которые приносил усатый Мешко, были весьма обнадеживающими. Теперь уже без боязни смотрели крестьяне вслед старой ведьме Суперанихе, когда та ковыляла по улице. И если бы иной мужик не опасался, как бы она не навела на него порчу, то он, пожалуй, рискнул бы даже сказать ей: «Благодарствуем за добрые вести, досточтимая Супераниха!»

А когда разнесся слух, что солдаты Кошута, гонведы, повсюду собирают отряды патриотов, крестьяне и вовсе воспрянули духом. Значит, защитники отечества ждут возвращения на родину отца венгерского народа. Называлась даже точная дата его приезда. Правда, дата давно прошла, однако это вовсе не означало, что крестьяне не поверят, когда им снова назовут день появления Кошута. И люди ждали наступления знаменательного дня с таким же волнением, с каким ждали не раз уже предсказанного пророками конца света. Криворукий Балинт Кунош достал из сундука измятую заношенную гонведскую форму и в воскресенье щеголял в этом мундире в церкви. Балинт Кунош, слывший за человека тихого нрава, был весьма скуп на слова, точно за них ему приходилось платить. И вот теперь он вдруг преобразился. Выйдя на церковную площадь из храма после обедни, он принялся рассказывать какую-то историю, собрав вокруг себя толпу прихожан. Они стояли перед ним, как перед глашатаем сельской управы, когда тот собирает народ барабанным боем, чтобы объявить распоряжение местных властей.

— Так вот, соседи, когда я под Сольноком ринулся в атаку вместе с гусарами в красных киверах… — начал он свой рассказ.

И тут все узнали, что левую руку ему изуродовали в бою сабельным ударом. Правда, кое-кто из старожилов вспомнил, что еще в молодости Балинт напоролся на косу и перерезал сухожилие на левой руке. С тех пор рука у бедняги не разгибается. Но разве хватит у кого-нибудь духу напомнить эту старую историю? Да и вообще, кто его знает, может, и правда, что его чуть было не зарубили? Ну конечно же, так оно и было. Раз люди говорят… В очевидцах, помнивших, как доблестный рубака вернулся в родную деревню летом 1849 года с перевязанной рукой, недостатка не было.

Среди жителей села немного тогда нашлось таких, кто вступал в ряды народного ополчения. А те, кто и в самом деле сражался за свободу и независимость родины, вернувшись домой, старался как можно скорее предать забвению пережитое. Не до рассказов было. С той поры минуло около двух десятилетий, а за столь длительный срок даже любая легенда может поблекнуть.

Некоторые из бывших гонведов немало удивлялись, заметив вдруг, как людская молва превратила их, скромных защитников отечества, в легендарных героев.

Пишта провел все эти дни в каком-то странном оцепенении. Треволнения, охватившие односельчан, отголоски назревавших событий (хотя сам он не был причастен к ним, а только наблюдал со стороны) не могли оставить его равнодушным. А может, его смятение было вызвано не только этим? С того памятного утра он ни разу не встретился с Маришкой, хотя в последнее время, направляясь к Розке, всегда проходил по улице, где жила теперь Маришка.

Отцу Пишты не очень нравилось, что сын остался дома. Он предпочел бы отправить его на заработки, ведь с клочком земли он вполне и сам управится, к тому же оставались двое младших сыновей. А раз уж старший застрял дома, пора бы ему делом заняться. Отец не высказывал своих мыслей вслух, но по его глазам можно было прочитать, о чем он думает.

Солнце и резвый весенний ветер просушили землю — настала пора пахать под кукурузу.

И вот однажды утром Пишта запряг пару волов в телегу, погрузил на нее плуг и выехал в поле. В хозяйстве отца был один-единственный вол, так что пристяжного пришлось позаимствовать у соседа Сулы — такого же бедняка, как и Пиштино семейство. «Пара волов в одной упряжке — это уже сила!» — думал Пишта.

Ясное прохладное утро обещало хороший солнечный день. Над полями висела молочная пелена тумана, сквозь которую, будто докрасна накаленное медное блюдо, просвечивал диск восходящего солнца. Завеса тумана, казалось, доходила до самого поднебесья. Где-то высоко парили жаворонки, словно собирались свить гнезда в мягком, как пух, белом мглистом воздухе. Окрестные поля оглашались их звонким переливчатым пением.

Пишта неторопливо шагал по свежей борозде за плугом, обнажавшим пласты жирного чернозема. Оттаявшая земля уже ожила: из-под рыхлых комьев выползали влажные толстые черви, от вспаханной земли, проснувшейся после долгой зимней спячки, исходил терпкий запах сырости.

Под порывами утреннего ветра завеса тумана то приподнималась, точно собираясь взлететь, то снова оседала на землю и, изорванная ветром в клочья, скручивалась в большие клубки, похожие на огромных щенков белой венгерской овчарки, резвящихся на свежевспаханном поле.

Затем внезапно, как по мановению волшебной палочки, туман рассеялся. Земля, что ли, изнывая от жажды, впитала без остатка насыщенный водяными парами воздух или безбрежный воздушный океан его поглотил? Взору открылись отдаленные хутора, одинокие домики на окраине села, поля, по которым неторопливо брели за плугом пахари, да прояснившееся небо, теперь сиявшее бездонной голубизной, точно улыбающиеся глаза.

Солнце горело ярким огнем.

Пашни дымились, собираясь пеленой своих испарений снова застлать окрестности, но вскоре им пришлось оставить эти тщетные попытки. Все вокруг озаряло лучезарное сияние: и перевернутые плугом пласты жирной земли, и дождевых червей, и облезлые стены видневшихся вдали домов. Обозримый мир непостижимо расширился и устремился в голубую даль на легких крыльях света. Предметы словно выросли и казались Пиште волшебными. Разбросанные по степи хутора, постройки, деревья настолько приблизились, будто до них теперь было рукой подать.

Пишта щурился от ослепительно яркого света и не переставал изумляться; он с малолетства жил на лоне природы, но такое ему еще не доводилось видеть. Все вокруг излучало свет. Видневшиеся на окраине села домики, казалось, издали приветливо кивали, а работавшие в поле крестьяне, разогнув спины, смотрели в Пиштину сторону. У кромки горизонта как бы приподнялся занавес, расширив пространство, и Пиште представлялось, будто стоит он на дне гигантского котлована, и все, будто с разбегу, с горки, устремляется к нему, как потоки вешних вод. Пиште радостно было сознавать, что он вернулся домой и что не пошел с артельщиками. И эту радость он ощущал до боли явственно, как и яркий солнечный свет.

В конце дня Пишта повернул упряжку к селу. Он подгонял волов, торопясь добраться до дому. В спешке накормил и напоил их, наскоро перекусил сам и побежал к Салокам. У них в последнее время нашел приют старик Шебештьен.

Пишта отыскал старика в закутке хлева по соседству с коровами: тот лежал на соломенной подстилке в углу, на ларе для тележных колес.

— Ох, до чего ноги ноют. К ростепели, значит, верная примета, — кряхтел дед. — Уж с неделю встать не могу. Здешним хозяевам я седьмая вода на киселе, так что тут недолго и с копыт долой…

Пишта присел рядом на соломенную подстилку.

— Скажите, дядя Мишка, правда ли, что в управе хранятся какие-то грамоты?

— Какие такие грамоты?

— Вы однажды сказывали, будто там хранятся бумаги, а в них записано, что законный хозяин Харангошской пустоши — наше село. Стало быть, мы всем миром должны владеть ею по праву.

— А тебе-то на кой те бумаги, а?

— Да так вспомнил, что вы как-то говорили про них.

— Говорить-то я говорил, но сам лишь краем уха слышал от других. Люди толкуют, будто бумаг этих там давно нет. Постой, постой, кажется, какой-то шельма из присяжных выкрал. Точно, вспомнил, именно так оно и было. Мне мой отец рассказывал. А вдруг они все-таки в управе остались?

— А как вы думаете, дядя Мишка, отдадут мне эти бумаги, если я попрошу?

— На кой черт они тебе сдались? На цигарку, что ли?

— Будь они у меня в руках, я бы по суду потребовал вернуть земли нашему селу!

Старик рассмеялся сиповатым басом.

— Как бы не так! Не торопись, сынок… Уж больно ты шустрый, как я погляжу.

— Я ведь не шучу.

— Но ведь тебе их даже не прочесть!

— Почему? Я ходил в школу. Целых три зимы.

— Чудак, так ведь написано в них не так, чтоб каждый смог прочесть. Письмена не те. Наш брат хоть десять зим ходи в школу, все одно нипочем не одолеет той грамоты. Буквы написаны по-особому, а те, кто знает эту грамоту, из рук ее не выпускают, потому как властью своей дорожат. Еще слыхал я от отца своего, будто когда-то здесь, в соседней деревне, был у одного бедняка сын, большой умник. Вот парень этот и задумал во что бы то ни стало освоить эту мудреную грамоту. И добился-таки своего. Одолел грамоту. Но господа дознались, схватили беднягу и бросили в темницу, так больше и не выпустили его из подземелья…

Сгущались вечерние сумерки. В коровнике стало совсем темно. Было тихо, раздавалось лишь сопение коров, мерно жующих жвачку.

— Но почему мужики всем миром не потребовали те бумаги? Почему не стали доискиваться правды? — спросил Пишта после долгого молчания.

— Я же толкую тебе, неужто не уразумел? Мужикам, как бы ни пыжились, все эти грамоты без толку, а те, кто разбирается в них, подкуплены господами. И если прочтут их, то на свой лад, наверняка шиворот-навыворот. Поди разберись. Вот батрацкий сын, про которого мой отец сказывал, тот бы вычитал из них всю правду. Потому-то его и угробили баре…

— А староста и старшина знают, что бумаги хранятся в управе? Как вы думаете, дядя Мишка?

— Ясное дело знают! Откудова бы тогда у них, канальев, столько земли взялось? Баре платят им, чтоб держали язык за зубами. Но про это дело лучше молчи, никому не сказывай. Проболтаешься — несдобровать.

Понизив голос, старик перешел почти на шепот: видно, опасался, что и в коровнике кто-нибудь может их подслушать. Приглушенные голоса порхали, как летучие мыши, хлопая крыльями по перекладным хлева.

— Я говорил Анти Хедеши, что не мешало бы сыскать те бумаги. И он на меня теперь косо смотрит, готов со свету сжить. Одно тебе могу посоветовать: не слишком насчет них дознавайся, коли зла себе не желаешь…

Но Пишта не дослушал старика, ему уже не сиделось на месте и, попрощавшись с ним, он вышел из хлева.

Перед домом Хедеши Пишта на минуту остановился. Неужто этот вороватый мужик, мирской старшина, знает про заветные грамоты? Любопытно поглядеть, какую рожу он скорчит, если сейчас зайти к нему в дом и напрямик спросить, куда он грамоты подевал? Да где там! Пишта знал, что в дом этот он не зайдет и ни единого слова не скажет. А вот когда раздобудет ту грамоту и покажет ее честному люду, тогда-то и объявит во всеуслышание: «Глядите, люди, какой негодяй старшина Хедеши!» Но как ему раздобыть заветные бумаги? Неужто правду говорит старик, будто ему все равно не прочесть, что в них написано?

Впервые он пожалел, что нет у него закадычного друга, чтобы поделиться с ним да посоветоваться. Как хорошо было бы теперь поведать ему свои тайны.

А может, Розке рассказать? У ворот ее дома Пишта остановился, но, подумав с минуту, решил не заходить. И снова пошел бродить в темноте по улицам села. Что ни говори, а Розка добрая, славная девушка. Но все равно посвящать ее в такое важное дело не стоит. Да она ведь наверняка и не поймет его. А кто тут у них в селе вообще способен понять его сокровенные мысли? Отец? Мать?

Ему вдруг страстно захотелось, чтобы люди высыпали из своих домов на улицу, окружили его, а он, Пишта, стал бы с ними говорить…

Только о чем же он стал бы говорить с ними? Пишту взяло сомнение, он так разволновался, что не мог ничего придумать. Почему человеку не дано высказать, что он чувствует? Должно быть, потому, что нет таких слов, которые могли бы выразить всю глубину человеческих переживаний.

Ничего не замечая вокруг, ничего не слыша, бесцельно блуждал Пишта по улицам. Он обошел чуть ли не все село и вдруг, к немалому своему удивлению, увидел, что очутился за околицей. Здесь, в поле, стояла безмолвная тишина. Пишта всматривался в непроницаемую темень, и на него, как моросящий осенний туман на траву, снизошла тихая грусть. Сколько раз он стоял вот так одиноко посреди степи, вглядывался в ночную темноту и чувствовал себя затерянным в бескрайнем степном просторе! Всегда один, всегда в одиночестве…

Пишта закрыл глаза, и ему пригрезилось чудесное воскресное утро. Он стоит перед храмом, а вокруг него столпились односельчане. В руке у Пишты бумага, и он читает ее вслух. Харангошская пустошь и вся пойма Тисы возвращаются крестьянам! Эти угодья снова стали достоянием села. «Вы, односельчане, небось и не подозреваете, что я для вас сделал?» Люди ликуют, кричат, провозглашают здравицу в его честь. И тут он решительным шагом направляется куда-то, толпа за ним. Вот он идет все быстрее и быстрее и вдруг останавливается возле одного дома…

Испуганно вздрогнув, Пишта очнулся. Из задумчивости его вывела чья-то жалобно скулившая собака. Она как будто предостерегала его. Сорвавшись с места, он круто повернул обратно в село и уже не шел, а почти бежал.

«Розка хорошая, Розка душевная, ласковая», — повторял он про себя, и от мысли, что она, наверное, с нетерпением ждет его, почувствовал прилив нежности.

Грамоте крестьянских ребятишек обучал кантор Калмар. Когда-то, будучи странствующим подмастерьем, он забрел в село да так и застрял тут. Не обладая обширными познаниями, он слыл умным, много повидавшим на своем веку человеком, а его учености вполне хватало, чтобы познакомить с азбукой крестьянских ребятишек. И уж совсем не от него зависело, если результаты оказывались не очень-то обнадеживающими: ведь учитель имел возможность обучать своих питомцев лишь в течение немногих зимних месяцев. Весной, летом и осенью ребята были обычно заняты по хозяйству. Во всяком случае, жалобы на учителя никогда не поступали. Он делал свое дело весьма добросовестно. К тому же он и сам понимал, что ребята не могут проводить весь год в школе и должны помогать родителям. Таким образом, между учителем и селом никогда не возникало трений. Напротив, крестьяне даже любили и почитали учителя Калмара. Любой из них, оказавшись в затруднительном положении, мог смело обращаться к нему. Шли к нему охотно, ведь как-никак он пользовался славой самого сведущего человека на селе. Помимо всего прочего, люди всегда находили у него сочувствие, он знал и понимал их нужды, словно родился и вырос среди них. Да и мог ли он относиться к крестьянам иначе, получая от них хлеб насущный!

Во времена крепостного права он составлял для крестьян челобитные и так красочно описывал невзгоды крепостных, что, когда зачитывал крестьянам их жалобу, горемыки едва не плакали. И право же, отнюдь не его вина, если лицо, которому адресовались жалоба или прошение, не так-то легко было разжалобить. Самого учителя неудачи не обескураживали, он продолжал писать челобитные с тем же чувством и тщанием. Калмар настолько сжился с деревней, что ему порой казалось, будто он пишет о собственной горькой доле. Заботы и горести крестьян непременно передавались и ему. Самый тон ходатайства менялся сообразно случаю и настроению просителя, выражая ту или иную степень его покорности и чувства собственного достоинства. Во всяком случае, по мере приближения революционных событий 1848 года холопского раболепия в этих обращениях было все меньше и меньше.

Раскрепощение крестьян не изменило сути их жалоб, лишь по форме они стали несколько иными, так что учителю и теперь хватало забот и хлопот с односельчанами. Правда, ему довольно трудно было привыкнуть к новой обстановке и приспособиться к новым, непривычным обращениям. Всякий раз, когда он клал перед собой лист бумаги, рука его так и норовила написать: «Ваше высокопревосходительство, наш благодетель, всемилостивейший барин…» Из того, что было присуще минувшим временам и канувшим в вечность прежним порядкам, ему более всего остались дороги именно вышедшие из моды вычурные обращения, витиеватый стиль, пышные эпитеты, воздействовавшие не столько на рассудок, сколько на чувства.

Всех учеников, в разное время бывших под его опекой, сельский учитель не выпускал из поля зрения и помнил по именам, даже когда те уже сами приводили за руку в школу собственных детишек.

Старый учитель сразу же узнал Пишту, своего бывшего ученика, когда тот неожиданно явился к нему. Приветливо улыбаясь и щуря близорукие глаза, Калмар спросил:

— Ну, Пишта Балог, каким это ветром тебя занесло? Я уж не припомню, когда тебя в последний раз видел.

О попутном ветре, который занес его сюда, Пишта мог бы кое-что порассказать. Но стоило ему начать, как он тут же запнулся. Он снова попытался объяснить, зачем, собственно, пожаловал к учителю, и кое-как, сбиваясь и запинаясь, рассказал о бумагах, якобы хранившихся в сельской управе, и о том, как ему хочется эти бумаги прочесть.

С вниманием и доброжелательностью выслушав Пишту, учитель спросил:

— От кого же ты все это слышал?

Несколько помедлив с ответом, Пишта признался, что от деда Шебештьена.

— Видишь ли, все это сказки, досужий вымысел. Было время, я тоже разыскивал эти бумаги, но даже следа их нигде не обнаружил. В канцелярии управы, кроме вороха старых контрактов, деловой переписки да разных ходатайств, ничего нет. А на что они тебе понадобились?

— Хочу отсудить угодья, которые принадлежат всему селу, — ответил Пишта, зардевшись.

— Значит, сам решил отсудить? — переспросил несколько озадаченный учитель и чуть подался вперед, чтобы получше разглядеть лицо парня. — Целый десяток изворотливых адвокатов не справится со столь мудреным делом. Что ты понимаешь в этих сутяжных делах?

— Я знаю только одно: крючкотворам вовсе не правда нужна и в этом, и в любом другом деле.

— Что ж, тут ты, пожалуй, прав. А сам-то ты хоть знаешь, в чем истинная правда заключается?

— Чтобы докопаться до нее, я и хочу отыскать то бумаги…

— Ну вот, опять ты про бумаги, вряд ли тебе удастся их найти.

Пиште стало как-то не по себе, он даже пожалел, что пришел к учителю. Ну а что было делать? Ведь он все эти последние дни себе места не находил. Внутренний голос настойчиво подсказывал: надо что-то предпринять, куда-то пойти, искать, расспрашивать. Но с чего начать, как сделать первый шаг, он не знал. Пишта подумал было обратиться прямо к волостному нотариусу. А что он скажет нотариусу? Даже если ему посчастливится и он раздобудет эти бумаги? Прочесть-то ведь их он не сумеет. Ведь дед Мишка уверял, что их не прочесть. Да чего это он принимает за чистую монету все россказни деда Мишки. Старик напридумывал бог знает чего. «Не все тут правда», — решил Пишта.

У Пишты даже мелькнула мысль, что документы, вполне возможно, существуют лишь в воображении его односельчан. Однако, сколько он ни убеждал себя, что разговоры о старинных грамотах — это пустые россказни, небылицы, так и не мог убедить. Его не покидало желание отыскать хоть какие-то сведения, которые бы давали ключ к разгадке запутанного дела. Он мучительно рылся в памяти: кто, кто мог бы подсказать ему, в каком направлении вести поиски? Пишта с детских лет испытывал привязанность к своему учителю и нынче с таким же детским чувством доверия и надежды шел к нему. Но увы, видимо, зря надеялся. Выходит, не нужно было и затевать это дело. А может, он сам виноват во всем: не сумел объяснить толком, чего добивается. Надо бы просто книгу попросить у учителя, по которой он научится читать эти грамоты. Выражение лица у Пишты было страдальческим, и старик решил, что у парня стряслась какая-то беда.

— Ты уж мне все расскажи, сынок, облегчи душу, — тихим голосом, полным сочувствия, попросил он Пишту.

— Да нет, господин учитель, ничего у меня не стряслось.

— Видишь ли, я уже старик. А когда-то и мне хотелось отыскать те заветные бумаги… Не ты первый приходишь ко мне за советом, немало людей приходило и до тебя. Но все уходили ни с чем. Нет этих бумаг, понимаешь? Нет. Надо покориться судьбе. Покорность и смирение — удел бедняков…

До сознания парня не дошел смысл сказанного учителем, но по спокойному и серьезному тону его он почувствовал, что этот умудренный жизнью человек хорошо его понимает и искренне ему сочувствует. И это принесло Пиште облегчение. Чувство благодарности к старому учителю было столь глубоким, что Пишта едва не прослезился.

— А мне хотелось доискаться… правды…

— Стало быть, не бумаги тебе эти искать нужно, потому как правда — это не то, что написано в бумагах. Правда, она в душах человеческих скрыта. Глубоко она там затаилась. Покамест никому не удалось доискаться… Простому смертному дано лишь страдать за нее…

Пиште никто в жизни не говорил подобные слова и так проникновенно. Ему не верилось, что все это он слышит от своего бывшего учителя, большого грамотея, ставшего с годами таким же темным, как деревенские мужики. Пишту так и подмывало сказать старику, что правду, которую он ищет, и простому смертному найти под силу. Но вдруг он понял, что это ни к чему не приведет и вовсе не следует открывать душу перед человеком, покорившимся судьбе. Что проку делиться с ним своими переживаниями? От этого только руки опускаются.

— Знаешь, сынок, — продолжал учитель, глядя прищуренными глазами куда-то вдаль, — вот уж почти тридцать лет я учительствую на селе, и уж кому-кому, а мне-то доподлинно известно, что в наших краях много чего следовало бы вернуть назад. Не только земли отсудить, но и души спасти, наставить людей на путь истинный.

Пиште тяжело было продолжать разговор с учителем, он стал прощаться, но старик удержал его:

— Погоди! Знаешь ли ты барина Дежери?

— Вроде бы видел когда-то.

— Так вот, сходи к нему. Скажи, что я тебя прислал.

С чувством растерянности и недоумения покидал Пишта школу. С тех пор как он себя помнит, учитель всегда жил на селе. Пиште всегда казалось, что он хорошо его знает. Теперь же Пишта вдруг почувствовал, как глубоко заблуждался. «Неужели все люди совсем не такие, какими их себе представляешь?» Идя по улице, он с любопытством вглядывался в знакомые ему дома в надежде увидеть там нечто такое, чего прежде никогда не замечал.

Стало быть, никаких бумаг не существует. И все-таки, почему же тогда люди с таким упорством продолжают поиски? Что-то, значит, было, иначе давно оставили бы эту затею. Придется расспросить старожилов, всех подряд. Наверняка они что-нибудь помнят. Может быть, удастся по крупице восстановить правду.

Дежери во дворе своей усадьбы наблюдал, как суетливо хлопочут батраки, погружая на повозки плуги. Ведь нынче начинался весенний сев, и в такой день у хлебопашца всегда бывало приподнятое настроение. В этих приготовлениях и суете было что-то праздничное. Батраки-пахари в такой день не выезжают в поле спозаранку. Они ждут барина, когда тот спустится к ним из господского дома на скотный двор, пусть даже приходится дожидаться до самого полудня. Таков ритуал, без барина он невозможен. Только с его появлением приступают к делу.

До полудня, правда, было еще далеко, но солнце уже поднялось и успело рассеять утренний туман. Воздух был удивительно чистым, прозрачным, и только над дымящимися весенними полями колыхалось едва заметное марево. Казалось, будто кто-то разостлал под солнцем на широких, привольных полях суровое полотно.

В это чудесное весеннее утро, тихое и безмятежное, воздух был насыщен всеми запахами ранней весны. Веяло приятной прохладой. Все бодрило, вселяло радость, наполняло сердце ощущением блаженства и покоя. Пиште дышалось как-то особенно легко. Он ощущал во всем теле удивительную легкость, а повеселевший взгляд его так и скользил во все стороны, точно снующая летунья-ласточка. Окинув взглядом усадьбу, он как-то сразу охватил все: детей, резвившихся перед лачугами батраков, скачущих в загоне поодаль жеребят, стоящих в стороне чабанов, приготовившихся к весенней стрижке овец, а вон там, на крыше хлева, воркующих голубей. Все это, воспринятое отдельно, создавало в его воображении целостную картину прекрасной весенней поры.

Дело спорилось, весело звенели плуги; люди, усердно хлопотавшие вокруг них, работали как никогда сноровисто. Правда, спустя рукава тут и не поработаешь — барин глаз не спускает.

Весело поглядывая на барина, мужики потешались над старым Палом Панкасом. Тот упорно не хотел верить, что в недалеком будущем можно будет пахать без волов и лошадей. Не поверил он и тому, что теперь ходят поезда. Да и как поверить, если ему их не приходилось видеть. На слово он ничему не верил. Впрочем, если бы и увидел железную дорогу, все равно бы своим глазам не поверил.

— Дядя Панкас не верит, что по рельсам катят поезда! — громко смеясь, крикнул погонщик волов приказчику. Балагур рассчитывал не столько приказчика потешить, сколько самого барина, но обратиться прямо к барину не решился.

— Скажите, господин приказчик, а как это все-таки движутся эти паровики?

— Известно как — паром.

— Каким паром?

— Ну тем, что образуется, когда кипит вода.

— Значит, это вода их тянет?

— Можно и так сказать.

— И плуг смогла бы тянуть?

— Еще бы! Наверняка смогла бы. Раз тянет целый поезд.

— Ну коли так, давайте-ка опустим плуг в мочило. Ежели вода двинет его оттуда, я поверю в паровик. А покудова нет!..

Все хохотали над словами старика. Дежери тоже не удержался от добродушной улыбки.

— Послушайте-ка, дядя Панкас! — обратился к старику молодой батрак. — А ведь без воды и вол не потянет плуга, а?

— Ишь какой умник выискался! Ты, сынок, как я погляжу, из молодых да ранний! А разве волу, окромя воды, не требуется трава, сено да всякие другие корма? Вижу, исправный скотник из тебя выйдет, коли одной водицей собираешься кормить скотину. Зря корм не станешь переводить.

— Я и не говорил, что корм скоту не нужен!

— А твой паровик тоже, видать, пасется?

Так подтрунивали они друг над другом, пока приказчику, наблюдавшему за работой, не показалось, что развеселились они не в меру, и он на них прикрикнул:

— Ну, хватит лясы точить!

От грубого окрика все разом смолкли.

Как раз в этот момент появился дворецкий и почтительно обратился к Дежери:

— Какой-то парень пришел, спрашивает барина.

— Что за парень?

— Да вроде из деревенских.

— А что ему нужно?

— Говорит, его прислал к вам учитель Калмар.

— Скажи, пусть сюда идет.

«Любопытно, что это опять затевает старый учитель?» — усмехнулся Дежери. Наверное, выгон в степи станет клянчить? Видно, на старика подействовал их последний разговор. Да чему тут удивляться, ведь он, Дежери, не шутил, вполне серьезно обещал. Только бы и с этой новой затеей, как с просьбой мирского старшины, не вышло промашки… Придется огорчить старика, не так-то просто даже ему выхлопотать для крестьян окрестные угодья…

Дежери благодушно улыбался. У него было хорошее настроение, и он с нескрываемым любопытством смотрел на пришельца, приближавшегося к нему в сопровождении дворецкого. Совсем еще молодой парень! Этот наверняка не из-за поля у Татарского вала явился. Впрочем, кто их, этих деревенских мужиков, разберет?..

Пишта не спеша пересек двор и, сняв баранью шапку, на почтительном расстоянии остановился перед Дежери.

— Ты, что ли, хотел меня видеть?

— Да, барин.

— Ну выкладывай, какое у тебя ко мне дело? Только сначала скажи, как тебя зовут?

— Иштван Балог.

— Ты здешний?

— Здешний.

— Так. Чего же тебе от меня нужно?

— Господин учитель Калмар сказал, чтоб я обратился к барину…

— Зачем прислал тебя ко мне учитель?

Да и в самом деле, зачем прислал его сюда господин учитель? И как только он решился пойти на барскую усадьбу? Что хорошего может ему сказать этот важный барин, которому он всегда молча кланялся, когда тот проезжал мимо в своей коляске?

— Так вот… он и сказал, чтоб я пошел к вам…

Это солнечное весеннее утро невольно располагало к доброжелательству. Дежери добродушно улыбался, вглядываясь в лицо этого смышленого с виду парня, который сейчас почему-то пришел в замешательство, оробел и растерялся. Неспроста его прислал учитель. И Дежери решил терпеливо расспросить парня, развязать ему язык, даже если на это потребуется потратить время.

— Ну что он, просто так тебя направил? Иди, мол, и все?

В сильном смущении Пишта уставился на барский сапог и ничего не мог из себя выдавить.

Больше всего ему хотелось в эту минуту поскорее удрать: вот сейчас поклониться барину, нахлобучить шапку и — в село.

Батраки закончили погрузку, запрягли в ярмо волов и громкими криками и гиканьем погнали их со двора. Заскрипели несмазанные колеса повозок, загромыхали на них плуги. Едва выехали со двора, шумная ватага дворовых ребятишек бросилась им вдогонку, норовя прицепиться на задки.

— Чтобы все у меня было в порядке! — крикнул Дежери приказчику и снова повернулся к парню: — Итак, сказал тебе что-либо еще учитель или не сказал?

— Он мне сказал только, чтоб я пошел к вам, — повторил Пишта, чувствуя себя в эту минуту очень несчастным.

Он стоял спиной к солнцу, но его вихрастая голова покрылась испариной отнюдь не оттого, что солнце припекало.

— Этак мы с тобой не продвинемся вперед ни на шаг. Ну а сам-то ты зачем приходил к нему?

— Насчет бумаг…

— Каких это бумаг?

— В которых записано, что Харангошская пустошь принадлежит всему селу…

«Значит, я все-таки не ошибся: тут опять история с землей, — подумал Дежери, — но только речь идет не о землях у Татарского вала, а о Харангошской пустоши».

Явно заинтересованный, Дежери пристально посмотрел на парня и снова подумал, что первое его впечатление, будто перед ним отнюдь не трусоватый и не тупой недотепа, соответствует действительности. Этот парень далеко не такой, каким может показаться.

— А почему тебя интересуют эти бумаги?

— Я хочу их найти…

— Зачем они тебе?

— Ну… хочу доискаться правды, это важно для всего села.

Парень определенно нравился Дежери. Он принялся подробно его обо всем расспрашивать, а на прощанье дружелюбно пообещал:

— Найдешь бумаги, приходи. Постараюсь помочь тебе, чем смогу.

Дежери чувствовал к парню искреннее расположение и доброжелательность, но чем он, в сущности, мог ему помочь? Тем более что он не склонен был придавать особое значение легенде об этих грамотах. Вряд ли они существуют. Да разве дело в этом? Пишта показался Дежери удивительным человеком. Все помыслы и намерения этого парня вызывали уважение.

Улыбаясь, Дежери проводил его взглядом и, весело насвистывая, направился к барскому дому.

Давно у него не было такого радостного, приподнятого настроения. До чего замечательный день выдался сегодня! Этот парень — такая приятная неожиданность. А учителю он сейчас же велит послать поросенка, пусть старик откормит к зиме: на его подарок следует ответить подарком. Как хорошо, что счастливая случайность свела его когда-то с учителем.

Было это осенью, во время одной из его прогулок по селу. Прежде он ничего подобного себе не позволял: разве что иногда прокатится в своем экипаже по деревенской улице. А тут отправился пешком, просто так, без определенной цели. Надоело дома сидеть. Перебрал всех своих знакомых — ни к кому из них в тот день ехать в гости не хотелось. В последнее время он как-то отошел от старых друзей. Разочаровался в них окончательно. Подумать только, что еще недавно он возлагал на них надежды, верил им, наивно полагал, что они, истинные патриоты, образуют костяк венгерской нации. Теперь воспоминание об иллюзиях, которые он питал в ту пору, вызывало у него горькую усмешку. Честно говоря, от компромисса с Австрией он и сам ожидал немало пользы. Горячо надеялся, что в жизни нации после затянувшегося на два десятилетия безвременья наступит перелом, страна обретет новые жизненные силы. А на деле получилось, что от дворянских гнезд еще явственнее потянуло тлетворным духом разложения.

Гуляя по селу, Дежери забрел к учителю. Беседа с ним была весьма приятной, хотя сам старик, человек очень сердечный, показался ему немножко резонером. После разговора с Калмаром Дежери стал смотреть на село и его обитателей совсем другими глазами. А спустя некоторое время старый учитель направил к нему для переговоров Хедеши. Мирской старшина пришел к Дежери с просьбой уговорить Вардаи, чтобы тот уступил крестьянам пастбище. Дежери эта просьба немало озадачила. Он был противником всякой передачи земель, всякой купли и продажи. Но помочь крестьянам не отказался. Правда, переговоры не увенчались успехом: Вардаи пастбище не уступил. Но Дежери никогда не раскаивался в своем поступке.

«Попытка — не пытка, может, и удастся найти эти бумаги», — вспомнил он слова приходившего к нему парня и засмеялся. Какой вздор! Конечно, этих бумаг не существует, он почти уверен. Но разве в этом дело?! Прекрасно, что существуют такие смелые люди, исполненные решимости во что бы то ни стало добиться своего. Добиться во Имя общего блага.

«А сможет ли этот парень прочесть бумаги, если бы даже нашел их? — спросил он себя и снова улыбнулся. — Да и умеет ли он вообще читать? Учитель Калмар добрый и порядочный человек, но вряд ли у него можно многому научиться…»

«Ну и что с того, что парень не умеет читать?» Дежери попытался вспомнить лицо Пишты. «Этот парень, пожалуй, способен одолеть любую грамоту… Но как он запинался, с каким трудом говорил! И это не беда: научится говорить, станет увереннее…»

Должно быть, Дежери находился под впечатлением солнечного весеннего утра и, возможно, поэтому всякое сомнение тотчас опровергал веским, убедительным доводом. Ему хотелось верить в успех дела, за которое взялся Пишта.

А тем временем Пишта шагал по дороге в село, сетуя на свою судьбу. Он досадовал и на учителя Калмара за то, что тот послал его на барскую усадьбу, и на самого себя, что последовал его совету. Шапку он все еще держал в руке: позабыл надеть. Свежий весенний ветерок приятно обвевал его воспаленную голову. Спохватившись, что разгуливает без шапки, он тут же с досадой ее нахлобучил.

Нехорошо было на душе у Пишты; пожалуй, ему даже было немного стыдно: не к лицу Пиште обивать барские пороги! И вроде бы очень расположен был к нему барин. Но ведь и не помог… Видно, не к нему следовало идти и не к учителю, а к односельчанам. Поговорить с каждым из них, обо всем расспросить. Они-то уж наверняка не стали бы приставать с докучливыми расспросами зачем и почему: достаточно было сказать им несколько слов, и они сразу поняли бы его, язык-то у них с Пиштой один!..

5

Погожий летний день. Время около полудня. На улице ни души, только мирской старшина торопливо шагает к дому сельского старосты. Если бы его сейчас кто-нибудь увидел, непременно подумал бы, что мирскому старшине вольготно живется, ежели в самую страдную пору у него нашлось свободное время шастать по селу. Но его никто не видел: в разгар летней страды люди работают не разгибая спины, и хоть все село растащи по бревнышку, никто не заметит.

На усадьбе Бенкё тоже приступили к молотьбе. На гумне водили по кругу лошадей — подготавливая ток для конной молотьбы, утаптывали землю. И сам хозяин, и домочадцы от мала до велика хлопотали на гумне, поэтому ни в доме, ни во дворе Хедеши не обнаружил ни одного живого существа, даже дворовых собак не было. Они тоже прибежали на гумно и, высунув языки, наблюдали за людьми.

— Ну, чего топчетесь на месте! — прикрикнул Бенкё на погонщиков. — Ведь все начисто на пятачке этом вытоптали, пыль столбом стоит, а рядом торчит трава.

— Все еще землю утаптываешь, сват? — Хедеши подошел к старосте.

— Полдень на носу, а ток для молотьбы не готов. Чистое наказание, а не работники! Черт бы их всех побрал! Куда ведешь, дурень ты этакий! Вон туда нужно, левое! — И, подскочив к одному из погонщиков, Бенкё вырвал у него из рук поводья.

К гумну подъехали первые доверху груженные снопами телеги. Волы, сопя, остановились у самого края гумна. Назойливые слепни липли к ним, не давая покоя. От их укусов животные вздрагивали, но ярмо не давало несчастным мотнуть рогатой головой. Они только махали хвостами, пытаясь отогнать кровососов.

— Как пить дать при первой же выстилке грязь придется месить, — ворчал хозяин, вернувшись к Хедеши. — Уж больно слепни да мухи озлились, быть дождю. А у вас-то как? Молотьбу не начали?

— На усадьбе пока еще нет. Только на хуторе. Так ведь там почти весь хлеб скошен.

— Я позавчера чуть свет поднял молодых и тоже отправил на хутор. Хоть бы погода продержалась, успеть бы пшеницу заскирдовать. — Ну, чего там замешкались! Да не стойте как истуканы, скидывайте поживее! Подальше, подальше отъезжайте, там и складывайте в скирды. Эй, Янош, плотнее снопы укладывай, того гляди, дождь пойдет — весь хлеб намокнет!

— А чтоб не намок, может, палинки поднесете, хозяин?

— Так и быть, черт с тобой, поднесу, коли заслужишь!

— Вон там вроде бы хорошо укатали, — заметил Хедеши, — пыль столбом стоит.

— Там-то да, а вон с той стороны и трава не примята. Разве я не говорил тебе, балда, на повороте натягивай поводья, лошадей придерживать надо! — снова крикнул он работнику.

Дрожала земля от конского топота, волы, норовя отбиться от назойливых слепней, мотали головами так, что скрипели дышла. С возов сбрасывали снопы, они падали, шурша и вздымая пыль.

Люди кричали. Солнце палило нещадно. Все это, вместе взятое, возбуждало, подстегивало работников. Всякий невольно включался в этот напряженный ритм, всецело ему подчиняясь.

Хедеши пришел на усадьбу свата отнюдь не для того, чтобы помочь ему управиться с нерадивыми работниками: у него самого работы хоть отбавляй, но он не смог удержаться и подошел к погонщику лошадей.

— Гляди, растяпа! Вот как это делать нужно! Какой же толк от того, что ты водишь лошадей след в след?

— Черт подери! — выругался Бенкё. — И так всегда: только и делаю, что натаскиваю новичков, а другие получают уже готовеньких, умелых молотильщиков.

— Ну-ка отойдем в сторонку, — предложил Хедеши, желая вырваться из этой захватившей и его ожесточенной и безудержной круговерти. — Мне надобно с тобой поговорить.

И они направились в сторону двора.

— Так вот, прослышал я, что Вардаи решился-таки продать угодье у Татарского вала.

— Неужто?

— Так кое-какие людишки болтают. А эти людишки вроде бы должны знать достоверно, — как-то загадочно произнес Хедеши. — Нынче утром узнал.

Они помолчали.

— Участок — добрых восемьсот хольдов будет! А то и поболе.

— Неужто настолько оскудела мошна у Вардаи?

— Не мудрено! Ведь жить по-барски очень даже накладно. Я бы сказал, разорительно! Но хочет продать весь кус целиком. Вот в чем загвоздка!

— Целиком?

— Да, все восемьсот хольдов. И денежки получить целиком и наличными!

— А не врут людишки-то?

— Да вроде бы можно верить. Дескать, отдаст только тому покупателю, который выложит ему деньги сразу, на бочку. Тут есть над чем призадуматься…

— Уймища денег потребуется! Кабы за полцены продал, и то не по карману. А уж всю сумму выложить зараз… Не выйдет!

— Как думаешь, сколько найдется охотников войти в долю?

— А сколько бы ни нашлось. Всем миром такую прорву не собрать. Разве что загоним всю пшеницу и весь скот. Тогда еще, может, наскребем. Иначе навряд. По крайности я так в уме прикидываю: нам это не вытянуть.

— А все-таки, коли подтвердится, что угодье точно продается, может, чего придумаем…

Хедеши так и не закончил своей мысли, да в этом и не было нужды. У обоих разгорелись глаза. Оба мужика алчно вглядывались в пышущие зноем степные дали, жадность кружила голову.

— Угодье обойдется нам по меньшей мере в двадцать пять тысяч форинтов, — определил староста. — Если не больше.

С тех пор как размежевали один из лугов, селу так и не удалось приобрести сколько-нибудь значительного куска земли. Графское имение и другие дворянские поместья помельче со всех сторон теснили крестьян. Они как бы в клещи взяли село. Время от времени от этих земельных владений отпадали отдельные участки, но крестьяне не успевали и глазом моргнуть, как новоявленные господа уже завладевали землей. Как правило, таким владельцем становился какой-нибудь еврей-ростовщик, ссудивший деньги под большие проценты. У этих толстосумов господа из дворянского сословия и брали деньги взаймы, в кабалу залезали. Зажиточные крестьяне, всегда готовые воспользоваться любым подходящим случаем и прикупить новый участок, с вожделением поглядывали на окрестные владения. Они выжидали, когда от обремененных долгами дворянских имений отпадет какое-нибудь угодье. В нужный момент они бросались на добычу, стараясь ухватить кусок побольше. Но как ни следили, частенько упускали благоприятный случай. Как правило, сельским хозяевам приходилось довольствоваться небольшими клочками земли в несколько хольдов да крохотными наделами, ускользавшими из рук разорившихся мелких землевладельцев и малоземельных крестьян. Это, конечно, не могло их удовлетворить. Нередко они скупали участки друг у друга или перепродавали их: сбывали с рук дальние поля, прикупали близлежащие клинья. Выгоды большой эти операции не приносили, по сути дела, они создавали лишь иллюзию наращивания земельных владений. Сельские хозяева как бы оттачивали зубы, чтобы не сплоховать, когда представится возможность отхватить кусок побольше, пожирнее. А пока тешили себя надеждой…

Кое-кто, правда, ухитрялся и таким способом расширить свои земельные владения. Но таких удачников было немного. Сам Хедеши в последние годы не мытьем, так катаньем сумел прирастить к своим тридцати хольдам еще хольдов восемь-десять. Однако, как он, разжиться удавалось немногим наиболее цепким мужикам. Это было им по карману. Только бы случай представился, не упустят… А ради чего другого, рассуждали они, кроме наживы, живет, трудится в поте лица человек?

Крестьяне и впрямь трудились много и усердно. Во времена крепостного права никто и представить себе не мог, что мужики станут работать с таким рвением и старанием, как работали они теперь: от зари до зари, а то и ночью, подгоняя себя и других. Хозяйствовали бережливо, рачительно. Отказывая себе во всем, копили гроши, набивали кубышку. Нажиться, во что бы то ни стало нажиться! Вот девиз, продиктованный собственнической психологией. Иногда, правда, когда случались серьезные заминки, иные, отчаявшись, приостанавливали погоню за наживой, где уж там, не до жиру, быть бы живу, но, переведя дух, снова устремлялись к заветной цели.

И вот теперь, когда наконец подвернулся редкостный случай, им приходится признать, что накопленных сил еще маловато для смелого прыжка. Как тут не взбеситься? Этакая досадная осечка! О Вардаи, об угодье у Татарского вала больше не обмолвились.

Староста нетерпеливо переминался с ноги на ногу, затем прямо, без обиняков сказал Хедеши:

— Ты уж, сват, не обессудь, мне пора на гумно…

И он зашагал к гумну, ступая легко, не по возрасту, словно помолодел на несколько лет. Всем своим видом он говорил, что теперь-то в этой погоне за наживой он никому не уступит, всех опередит. Хедеши тоже заторопился домой, на ходу соображая, какие следует сделать распоряжения: перво-наперво отвести лошадей на гумно и начать молотьбу, затем запрячь волов в телеги и привезти с полей на ток пшеницу…

— Стой! — крикнул Бенкё конюхам. — Отведите-ка лошадей в сторону. Снопы расстилать будем. Янош, поди-ка сюда!

Бенкё сам тоже включился в работу. Несколько человек принялись сбрасывать снопы с возов, а он со старым батраком аккуратно укладывал их на току вкруговую, колосьями внутрь.

— Ну а теперь пускай лошадь шагом! Пошел!

Он сам подвел к разложенным на току снопам пшеницы первую пару лошадей и пустил их по кругу, не переставая при этом покрикивать на работников.

— Глядите, как я делаю! Не стебли топчите, а зерно вытаптывайте из колосьев. Не то всю солому в мякину превратите. Сам черт не сумеет провеять! Вот как надо! Сначала по этому ряду, потом по тому! Да не вихляйте, не вихляйте! Чтоб все ладно шло! Вот так, вот так…

Лошади шли круг за кругом, круг за кругом… От этой круговерти кружилась голова.

Хрустела солома, клубилась пыль. Один за другим подъезжали возы, падали на землю снопы, гикали погонщики, фыркали лошади. Неистово, точно пыталось поджечь и гумно, и всю вселенную, палило солнце.

В хозяйстве сельского старосты обмолот вели в двух местах. На гумно при усадьбе хлеб возили с ближних полей, а с дальних возили на хутор.

Молотьба лошадьми требует много времени, иногда она не один месяц длится. Это в сухую погоду, а уж если дожди зарядят, как в прошлом году, то дело затянется и вполне может статься, что последние копны и снежком припорошит.

Из года в год расширяли крестьяне посевы пшеницы, а в нынешнем году к тому же и на урожай жаловаться не приходилось: пшеница уродилась хоть куда. А самая лучшая, самая обильная — на бывшем пастбище. Старосте при размежевке достался там лучший участок — точь-в-точь то место, где когда-то стадо располагалось на отдых. Земля тут была обильно унавожена. В первые годы она была даже слишком жирна для пшеницы, которая достигала человеческого роста и под тяжестью колосьев полегала и быстро начинала преть под дождем. К нынешнему году земля уже отдала свою избыточную силу и радовала хозяев отменным урожаем пшеницы с крепким стеблем и тугим, налитым колосом. Бросая завистливый взор на эти тучные желтеющие нивы, кое-кто из хозяев ворчал, что, дескать, здорово повезло старосте: он отхватил самый что ни на есть отменный кусок. Лет десять не придется оставлять это поле под паром, до того добротная земля.

Впрочем, и у других хозяев эти земли дали более обильные урожаи, чем старые наделы, которые с незапамятных времен не удобрялись ни навозом, ни чем-либо иным. Лишь оставляя земли каждые два-три года под паром, удавалось кое-как восстановить их плодородие. Чего ж тут удивляться, если хозяева, которым достались участки, несколько лет назад распаханные на косогоре, с вожделением взирали на еще не поднятую целину обширного пастбища.

Семейство старосты Бенкё жило в своей усадьбе на селе, а на хуторе, принадлежавшем старосте, круглый год жил хуторской батрак, бедный многодетный человек. На время жатвы и молотьбы Маришка с мужем перебирались на хутор. Молодой Бенкё присматривал за работами по уборке и обмолоту зерновых, Маришка на всех стряпала.

Поденщики к старосте подряжались с неохотой, семейство это прослыло до крайности прижимистым. Работать приходилось за грошовую плату, и кормили скверно. Насмешничая, батраки говаривали, что у старосты даже воду для супа разливают по мискам загодя, чтоб не перелить лишку в общий котел. Но тот, кто в эту страдную пору работал у старосты на хуторе, не имел причины жаловаться. Маришка всех кормила вкусно и досыта. А ее муж, такой же скареда и скопидом, как его отец, частенько выговаривал жене, что она готова скормить все припасы прожорливым дармоедам.

Вот и сейчас перед ужином у них произошла размолвка и оба, надувшись, молчали.

Во дворе собрались на ужин все батраки. Сняли с петель дверь в сенях, положили ее на козлы — и обеденный стол готов. Затем хозяин и работники уселись вокруг него.

Вечер был безоблачный и на редкость светлый. Хутор озаряла серебристая луна. На жнивье словно плыла, покачиваясь в копнах, пшеница. В воздухе ощущалась прохлада, опускался легкий туман — предвестник вечерней росы. Кругом стояла ничем не нарушаемая тишина. Слышно было только, как стучали ложки о глиняные миски да чавкали голодные рты. Мирно паслись на лугу возле хутора спутанные кони.

— На, отнеси Йожке! Пусть и он поест досыта, — сказала Маришка молодому погонщику, и тот побрел с едой к своему напарнику, который стерег на лугу лошадей.

— Уже храпит, — сказал парень, вернувшись.

— Вот паршивец, вечно дрыхнет, — зло сказал молодой хозяин. — При такой луне можно было бы и поработать. Обмолотим еще одну укладку и к полуночи закончим. Придет зима, отоспимся.

Работники промолчали. Их клонило в сон. Все очень устали и даже ели вяло, нехотя. А ведь прошло всего три дня с начала молотьбы. Через несколько дней люди втянутся, а пока сил у них не хватало. Тяжкий труд поначалу вызывает ломоту во всем теле, но потом человек привыкает.

— Два года назад работал я летом поденщиком на хуторе Ковачей, — заговорил, очнувшись от дремоты, дядюшка Пали Пипиш. — И вот, помню, в конце августа были такие же светлые лунные вечера. Ну нас, как водится, тоже подгоняли с работой. Как-то ночью навиваю солому на омет. Орудовали мы вилами всю ночь, моченьки уж не было, и я уснул, опершись на вилы. Вдруг просыпаюсь, гляжу по сторонам и вижу: солома, вся до последнего стебелька, навита на стог. А ведь хорошо помню, когда задремал, что рядом со мной еще оставался изрядный стожок. Спрашиваю дружков, тех, кто работал поодаль на току: «Вы навили солому на стог?» Они меня на смех подняли — мол, нашел дураков чужую работу делать. Но что бы там ни было, а ведь сработал кто-то, сам-то я соснул чуток, точно знаю. На другую ночь то же самое приключилось. Ну, думаю, не иначе эти проказники задумали надо мной шутки шутить. Вот я и решил подсмотреть, что-то будет. На третью ночь я долго со сном боролся, но так и не совладал. Заснул. А когда проснулся, солома вся была навита на омет. Тут уж меня зло взяло; зарок я себе дал: на четвертую ночь ни в жисть не усну, даже ежели придется подпирать веки вилами. Но около полуночи навалилась на меня дрема, ну хоть умри. Я уж и так и сяк. Валит с ног, и все тут. Одним словом, не устоял я, одолел меня сон. Но вдруг что-то толкнуло меня, вроде как изнутри, открыл я глаза да так и обомлел: вижу, две пары деревянных вил сами по себе мелькают в воздухе, ни тебе человека, ни тебе еще кого… Словом, ни души. Знай забрасывают солому на верхушку стога, да так быстро, прямо в глазах рябит. Протираю глаза, самому себе не верю. Вдруг вилы раз — и сгинули, как сквозь землю провалились. А возле меня охапка соломы. С той памятной ночи больше уж никто не приходил мне на подмогу…

Эта таинственная история вселила в души сидевших вокруг стола хуторян безотчетный страх. В самом прерывистом, надтреснутом голосе старика было что-то загадочное, завораживающее. Слова, весомые, отрывистые, будто падали на землю, как падают мотыльки, наткнувшись в вечернем сумраке на белые стены построек. В напряженной тишине вроде бы даже слышалось, как ударяются они о землю.

— Должно, приснилось, — с ехидной улыбочкой заключил молодой хозяин, явно желая подчеркнуть свое превосходство над всеми, но и в его голосе слышно было плохо скрытое смущение.

— Какое там приснилось! Доподлинно знаю, что наяву было. Ведь с кумом моим Анти Секером такое же приключилось. Он батрачил на дальнем хуторе, что по ту сторону села. У Кочонди, того самого, у которого кобылка буланая. Разве он мог про эту диковинную историю прослышать? И со свояком то же самое произошло, и тоже на дальнем хуторе. Уж этот-то хутор и вовсе на отшибе стоит. Стоило им только на миг открыть глаза, как видение тут же исчезало и больше уже к ним не возвращалось. Мой куманек Анти справлялся у чейтейского ясновидца. Тот и растолковал ему, что и как. Оказывается, это привидение — один помещик. При жизни он лютым извергом был с батраками, и за это изуверство господь заставил его все ночи напролет работать, до самого Судного дня. Дескать, пусть подсобляет теперь мужикам. И вот он как неприкаянный то к одному подстанет, то к другому. А коли кто его хоть раз приметит, тому он больше не придет подсоблять. Не узри я его в ту ночь, мог бы завсегда спать преспокойно, а он бы работал всю ночь напролет заместо меня, старика…

Луна все выше взбиралась на небосвод, и в безмолвии вечера казалось, будто небесное светило, двигаясь, тихонько шуршит.

— Ну, пошли! — произнес наконец хозяин и первым встал из-за стола. — Авось и нам какое-нибудь привидение подсобит.

— Мне в село нужно сходить, — сказала Маришка.

— А не поздно?

— Успею, пока луна светит, добраться. А утречком вернусь. Не то завтра готовить не смогу, соль вся вышла.

— Чего ж раньше-то не позаботилась?

— Да и детей повидаю, соскучилась. Может, Мишку с собой захвачу.

— Ну что ж, ступай, коли приспичило. Только гляди, осторожней.

Маришка быстро собралась и, набросив на плечи платок — в эту пору вечера уже становились прохладными, — отправилась в путь. Больше всего ей хотелось сейчас спать, уж очень намаялась она за день, еле на ногах стояла. Да надо идти. Больно за детей беспокоилась. Не видела их какие-нибудь три дня, а уж вся извелась. Не вдруг защемило у Маришки сердце. Знала она, что свекровь станет противиться, не захочет, чтоб она взяла с собой сынишку. И не потому, что беспокоится за внука, а боится старая, что сноха всех дел не переделает, коль мальчик с ней будет.

Маришка вышла тропинкой на проселочную дорогу, которая вела к большаку, повернула к селу и пошла быстрее. Босоногая, она легко шлепала по пыли. Сверху пыль уже остудила вечерняя роса, а глубже она еще не успела остыть, и, погружаясь в нее, ступни Маришкиных ног ощущали приятное тепло. Здесь, на большаке, было тихо, не то что на хуторе. Ни малейшего шороха, кроме разве легкого шлепания босых Маришкиных ног. И этот звук своим мерным однообразием постепенно ее убаюкивал.

Маришке казалось, что она вот-вот заснет на ходу. А дойти ли ей тогда до дому? Вот ерунда какая, подумала она, будто можно идти во сне! Разве только добрый дух возьмет за руку и поведет! И она вспомнила диковинный случай, о котором рассказывал старик; дрожь пробежала по ее телу. Вот тут, за придорожной канавой, тянутся кукурузные поля. На бархатисто-зеленых листьях отражается лунный свет, а вон там, поодаль, какие-то мрачные тени лежат на обочине. Ни один стебелек не шелохнется, и все же ей чудится, будто в густых зарослях кукурузы, в глубине поля, кто-то жалобно стонет, тяжко вздыхает. В другое время у нее не хватило бы духу пройти темной ночью по краю незнакомого кукурузного поля. Но может, страх и придал ей решимости.

Она идет по дороге, а со всех сторон — то отсюда, то оттуда — доносятся таинственные шорохи, мелькают причудливые тени; а то вдруг заблестит, замигает огонек. Но Маришка понемногу успокоилась, ей уже совсем не страшно, и она идет дальше как ни в чем не бывало, словно все ей на пути знакомо. Ведь и приснившаяся во сне диковинка кажется человеку вполне естественной, как и то, что он идет по большаку темной ночью к себе домой, в родное село…

А может, Маришка и в самом деле задремала на ходу? Вдруг она услышала позади себя едва уловимый шорох. Словно бы кто-то шел за ней следом. Маришка прислушалась. Да, это были чьи-то шаги, кто-то догонял ее. В эту глухую ночь они были так неожиданны и таинственны, что ей стало не по себе.

Сердце снова забилось от страха, и Маришка прибавила шагу. Но шаги не отдалились, а, казалось, приблизились. Вскоре она явственно услышала, что кто-то ее нагоняет твердым, размеренным шагом. Маришка хотела было оглянуться — и тогда страха бы ее как не бывало, — но не посмела. Не останавливаясь, она уже почти бежала и, задыхаясь, чувствовала, как стучит ее сердце, а шаги раздавались совсем рядом.

Она оцепенела от ужаса и готова была закричать что есть мочи, но тут за ее спиной знакомый голос сказал:

— Не бойся, Маришка! Это я…

Узнав голос Пишты, Маришка и совсем обомлела от страха. И вот они молча пошли рядом.

— Ты не боишься ходить так поздно?

Маришка ничего не ответила, словно не слышала вопроса.

— С хутора, что ли, идешь?

— С хутора, — тихо вымолвила она.

— Я тоже с хутора, у Салаи молотил. Дома-то с молотьбой и без меня управятся. Мы пшеницы совсем немного посеяли. Вот я и подрядился молотить на все лето. Иду домой мать проведать, сказывали, занемогла. Чуть свет вернусь назад. Спать нынче не придется.

Пишта разговаривал с Маришкой так непринужденно, будто они не виделись всего неделю, не больше.

— Ну и муж у тебя, как я погляжу: отпускает жену глухой ночью, — продолжал он. — Слыханное ли дело, одной ходить в такую даль по безлюдной дороге да в этакую темень!

— Уходи, Пишта! Прошу тебя… — произнесла наконец Маришка с мольбой в голосе.

— Боишься со мной идти? Боишься пуще темной ночи?

— Нельзя нам идти вдвоем…

— Боишься, кто увидит? — Голос Пишты зазвучал вызывающе. — Твоему хозяину расскажет? И он тебя, вертихвостку, поколотит?

— Уйди! — Маришка замедлила шаг.

— Стало быть, не хочешь поболтать со своим давним дружком, Маришка?

— Не за себя боюсь…

— Неужто за меня тревожишься? Успокойся! Во второй раз поджечь мой дом извергам не удастся. Голову даю на отсечение. Мне ведь ничего не стоит подпустить им красного петуха, спалить всю деревню. Пусть мои враги зарубят это себе на носу!

— Нам с тобой лучше не видаться. Чего понапрасну растравлять душу?

— А чем я тебя растравляю? Неужто часто попадаюсь тебе на глаза? Вот встретил на дороге, так ведь случайно…

— Пойми, у меня двое детей…

— Ну и что с того? Коли детишки, так словом перекинуться нельзя?

— Детишки, и правда, ни при чем, сама не хочу.

— Думаешь, твой батька со своими подпевалами выжил меня из родной деревни, так, значит, я голь перекатная и со мной даже в разговор вступать зазорно.

— Спокойнее мне было, пока ты домой не воротился.

— А как воротился, ты что ж, покой потеряла?

На этот вопрос ответа не последовало, но Маришкино молчание показалось Пиште красноречивее всяких слов.

— Да и ты теперь вроде бы не бобыль. Говорят, завел зазнобу, — после долгого молчания ответила Маришка.

Вспомнив о Розке, Пишта почувствовал, как к сердцу прихлынула горячая волна. И не из-за Розки прихлынула, нет. У Маришки на уме он и его подружка, и ясно, что это ей не безразлично. Пишта замолчал. Зачем навязываться с разговором, зачем докучать, если она говорить не хочет. Он смотрел на тени, которые, словно обнявшись воедино, скользили впереди на пыльной дороге.

— Погляди-ка! — не выдержал Пишта долгого молчания. — Вот и нам следовало бы так идти всегда рядом, бок о бок. — И он показал на тени.

— Стало быть, не судьба, чего ж теперь-то мучить друг друга…

Эти слова Маришка произнесла печально и почти ласково.

— Не оставлять же мне тебя одну ночью, среди дороги.

Они продолжали идти рядом, иногда их плечи нечаянно соприкасались, и тогда тени, бежавшие впереди, как бы сливались одна с другой. Маришка после каждого такого невольного прикосновения боязливо отстранялась, но потом перестала. Вокруг стояла тишина, и лишь с отдаленных хуторов доносились иногда неясные обрывки песен да порой пищали спросонья перепелки, гнездившиеся на краю сжатого поля у дороги. В дремотной тишине и разлитом вокруг покое сердце невольно тянется к теплому, уютному гнезду, желая обрести успокоение.

Вдруг Пишта заметил, что Маришка тихонько плачет. В ее беззвучном плаче не чувствовалось душевных мук. Это были слезы умиротворенности. Они отливали чистым серебром, которым затопила сейчас луна окрестные поля. Маришка ни разу не всхлипнула, и Пишта скорее догадался, что она плачет, чем услышал; точно ему подсказала это безмолвная лунная ночь.

— Не плачь, Маришка, — растерянно произнес он, а у самого комок подкатил к горлу и больно сдавило грудь, так случалось с ним не раз, когда, бывало, он просыпался от кошмарного сна. Тронув Маришку за плечо, он другой рукой нежно погладил ее по щеке, словно хотел отереть слезы. Она не противилась. Они остановились, и Маришка вдруг припала к его груди. Губы их слились в поцелуе, соленом от Маришкиных слез. Прижавшись друг к другу, они застыли в неподвижности, замерев от нахлынувших чувств. Казалось, будто злой дух степи своим колдовством превратил их в каменные изваяния. Затем Маришка вдруг вырвалась из объятий Пишты и торопливо пошла, почти побежала. Пишта устремился следом за ней, но догнать не пытался. Так и шагали они молча друг за другом по большаку, извилистая лента которого постепенно сворачивала на восток.

Лето выдалось на редкость щедрым, принесло с собой богатый урожай… Казалось, только бы и радоваться, да куда там!

Какие-то небывалые досель знамения омрачали радостное настроение односельчан и нагоняли на них страх.

Первым таким знамением явилось внезапное смиренное покаяние сквернослова и насмешника Анти Габнаи, мужика на редкость вредного. Никогда он не верил ни в бога, ни в черта. Бывало, крестьяне заведут при нем разговор о привидениях и всяких там призраках, а он высмеивает их; дескать, суеверия все это, выдумки, небывальщина.

Но однажды в субботу, около полуночи, Габнаи возвращался домой с хутора Салаи. Вдруг слышит, в придорожной канаве наседка квохчет и цыплята пищат. «Откуда бы здесь взяться наседке с выводком?» — подумал Габнаи и снова прислушался. Поначалу у него даже мелькнула мысль подобрать наседку с цыплятами да отнести домой своей хозяйке, но он тут же передумал, махнул рукой: стоит ли возиться с немужицким делом! К тому же он очень устал и ему хотелось поскорее добраться до дому.

Но не тут-то было: сколько ни удаляется он от того места, сколько ни спешит, квохтанье и писк преследуют его неотступно. «Что за чертовщина?! — недоумевает Анти Габнаи. — Надо, пожалуй, взглянуть на эту беспокойную живность, должно быть, и впрямь наседка заплутала в степи». И когда Габнаи, сойдя с дороги, спустился в канаву, взору его предстало нечто удивительное. Он увидел наседку с зеленым оперением и точно такого же цвета крохотных цыплят. Весь выводок ярко-зеленого цвета, как свежая молодая травка. Ночь-то была ясная, лунная. Их оперение прямо блестело, чуть ли не сияло. Столь диковинных цыплят ему еще никогда не доводилось видеть. «Ну и чудеса! — невольно вырвалось у пораженного Габнаи. — Придется, пожалуй, прихватить с собой одного цыпленка и показать своим дома, пусть подивятся тоже!» Но только он нагнулся, наседка отбежала вместе с цыплятами. Габнаи еще раз нагнулся — она опять отбежала. И как ни старался он, поймать цыпленка ему так и не удалось. И что удивительно, Габнаи так увлекся погоней, что не мог остановиться и все шел и шел за наседкой с цыплятами — и не по дороге, а по канаве, по жнивью, по кукурузному полю. Отбежав от него на некоторое расстояние, наседка останавливалась и квохтала. И квохтанье-то у нее было какое-то особенное, вроде колдовского, точно она не цыплят своих подзывала, а Габнаи заманивала. Незадачливый птицелов совсем уж сбился с дороги, но упорно шел за выводком…

Вдруг эта необыкновенная наседка заговорила с ним по-человечьи:

— Твое счастье, Габнаи, что поздно ты нас повстречал, не то завели бы мы тебя на край света, в самую преисподнюю. Да только кончилось наше время…

Сказала и, взмахнув крыльями, улетела. Цыплята за ней…

Думал Габнаи, что прошел он за выводком всего какую-нибудь сотню шагов. А оказалось, отмахал он так далеко, что едва к рассвету домой добрался. Вернулся целехонек, только совсем другой стал. Больше уж никогда не насмехался он над другими мужиками, которые рассказывали всякие истории с привидениями и колдовством.

За этим случаем последовали другие, не менее страшные и диковинные.

Взять, к примеру, историю с криворуким Лайошем Балогом. Как-то ночью на перепутье, где скрещиваются дороги на Чейте и Тёрёксег, он напоролся на шабаш. Беснующиеся ведьмы подхватили его и до того закружили в пляске, что после этого он не одну неделю провалялся в жару. Лайош не помнит, сколько тогда ведьм слетелось на шабаш, должно быть, великое множество, так как они подняли такой шум, что словами не передать. Окружив Лайоша, они тянули его в разные стороны, вырывая друг у друга. Потом одна ведьма кружила его в пляске, а другая тем временем щекотала. Он хохотал как безумный, у него даже грудь заломило. До того защекотали ведьмы беднягу, что у него оказались сломанными четыре ребра. А когда пробило полночь и шабаш окончился, ведьмы вскочили на колесницу и умчались, Лайоша же, истерзанного, бросили на перекрестке дорог. На рассвете проходившие мимо хуторяне увидели его распростертое тело у обочины. Он был в беспамятстве. Тут же заметили они и свежую колею, оставленную в дорожной пыли колесницей…

А вот что произошло с дочкой Бакошей — Шарикой. Пробираясь по тропинке через Ласточкино поле, она обнаружила груду золота. Откуда бедняжке было знать, что в подобных случаях надо семь раз обойти такой клад, поднять ком земли и, поплевав на него, бросить через плечо. И потом идти себе дальше не оглядываясь, потому что дело ясное — здесь черти делят выручку за душу грешников, загубленных ими и проданных в ад на вечные муки. Шарике это было неведомо, она нагнулась, чтобы набрать пригоршню золота и наполнить им карманы своего фартучка. Но не тут-то было: ей дали такую затрещину, что бедная девушка кубарем скатилась с пригорка. След от этой оплеухи — пунцово-синее пятно — навеки остался на ее обезображенной щеке. Вдобавок несчастная оглохла на одно ухо…

— Да. Год нынче будет особенный! Все эти знамения сулят большие перемены! — Эти вещие слова чейтейского провидца передавались из уст в уста, а так как загадочные события происходили все время, то каждый мог убедиться, что предсказание — сущая правда.

Весть о том, что из Харангошского омута ушла вся вода, — после всего того, что уже приключилось, — не особенно удивила крестьян. Конечно, не от засухи он иссяк, тут ни у кого не было сомнения. Нынешнее засушливое лето не шло ни в какое сравнение с небывалой засухой шестьдесят третьего года, но ведь даже тогда Харангошская низина не высыхала…

Старинное поверье, передававшееся из поколения в поколение, гласило: уйдет вода из омута — быть беде. Как это ни странно, об этом поверье забыли. Правда, дед Шебештьен метался по селу, подобно учуявшей беду собаке, и всем напоминал о нем, но односельчане только отмахивались от старика, а иные и попрекали: мол, нечего каркать, беду накликать. Его предостережениям никто не внял. А Салоки, которые, как установил дед Шебештьен, якобы приходились ему родней, поссорились с ним и вскоре выжили из своего дома. Неунывающий старик, однако, не растерялся и воспылал родственными чувствами к семье криворукого Балога. Но уж в этой приютившей его семье новоиспеченный родственник боялся слово проронить о прадедовских поверьях. И надо сказать, поступил разумно, потому что даже криворукий Балог, которому ведьмы намяли бока, не поверил бы ему.

Каждый по-своему истолковывал предзнаменования. Но сходились мужики на том, что все это неспроста, а к большим переменам, хотя никто из них толком не смог бы объяснить, каких перемен он ждет, на что уповает.

Как знамение приняли крестьяне и звездопад, такого, как в нынешний год, они не помнили давно. В конце июля и в начале августа выдались удивительно ясные ночи и порой чудилось, что со звездного неба сыплется искрометный дождь.

— Нынче-то, видать, мир обновляется, не иначе, — по-своему истолковывали сельские мудрецы этот необычный звездопад. — Затухает одна звезда, вместо нее загорается новая, которая сталкивает с неба погасшую. Ну вроде того, как новый ноготь выпихивает старый.

Стоял теплый субботний вечер, было так тихо, как в гнезде с притихшими в предзакатный час птенцами среди тенистой листвы.

На гумнах закончили молотьбу, а на токах еще продолжали работать, но уже не так рьяно — видимо, сказывалось приближение праздника. Медленнее шагали по кругу лошади, приминая уложенные на земле снопы, степь не оглашалась щелканьем кнутов и громкой руганью батраков, не слышно было и пения, которым они пытались разогнать дремоту. Крестьяне, работавшие на дальних полях и хуторских гумнах, уже вернулись домой, в семьи. Темные дворы через распахнутые настежь двери сеней озарялись пылающим огнем очагов. Все вокруг дышало покоем, сулило ночной отдых.

В доме криворукого Налога уже собирались укладываться спать, когда пришел и дед Шебештьен. Старик допоздна бродил по селу, а потом заспешил, насколько позволяли ему больные ноги. Остановившись на пороге, он от усталости привалился спиной к дверному косяку и сразу же принялся выкладывать новости, собранные им за целый день.

— Слышь, барин-то наш что надумал? Велел колокол из омута вытащить!

В другое время в доме криворукого Балога все только посмеялись бы над подобной вестью, посчитав затею с колоколом пустой и глупой, — и то сказать, многие пробовали вытащить колокол, но разве получилось что-либо путное? Однако на сей раз это известие всех насторожило.

— Кто это вам сказывал?

— Салокиха. Она от женки усатого Мешко слыхала.

— А той откуда известно?

— Усатого надобно порасспросить. Он небось все знает, — заметил кто-то.

— Кажись, уже и землемеры пришли, чтобы указать место, где старый колодец был, — продолжал дед Шебештьен. — Вода-то вся из омута ушла. Ну а как место отыщут, сразу примутся копать. Им придется попотеть, потому как колодец весь илом болотным затянуло.

Криворукий Балог, потирая больные бока, выругался.

— А староста об этом знает? И этот пройдоха Хедеши? — спросил он.

— Нет, не знает еще. Ведь Салокиха только нынче вечером от Усачихи услыхала.

— Если уж кто имеет право на тот колокол, так это наша крестьянская община. Пустошь наша, стало быть, и колодец с кладом наш. Только нам и должно все принадлежать. Никто другой на них посягать не смеет.

Все домочадцы горячо поддержали его.

— Да разве им вытащить колокол? Пусть потужатся, все равно ничего не выйдет, — изрек дед Шебештьен. — Колокол заколдованный, и никакая сила не достанет его со дна.

— Известное дело, заколдованный, да только чары не всегда будут действовать. Особливо ежели его не на веки вечные заколдовали. Да и какого черта вся вода ушла из омута как раз в нынешний год? Засухи-то вовсе не было!

Высказав эту только сейчас пришедшую в голову мысль, криворукий Балог счел, что его догадка отнюдь не беспочвенна, и еще больше расстроился. Хотя у деда Шебештьена были свои соображения насчет колдовских чар и исчезновения воды, но он на всякий случай, памятуя размолвку с Салоками, решил их не высказывать. У него не было ни малейшей охоты подыскивать себе сейчас новую родню. И он счел за лучшее перейти к следующей новости.

— Помещик Вардаи продает клин у Татарского вала. Но уступит его только тому, кто выложит ему всю сумму сразу, наличными.

— Подай-ка мне чистую рубаху, — велел криворукий Балог жене. — Схожу-ка я к старосте.

На гумне у Бенкё молотили и по ночам, при луне. Вот у кого уродилось столько хлеба, что работу приостановить он не мог ни на минуту, иначе рождество ему пришлось бы встречать на току. Сам Бенкё присматривал за работой на гумне и, как всегда, учил уму-разуму погонщиков, употребляя при этом выражения, отнюдь не подобающие наставнику молодежи. Староста ответил на приветствие Балога небрежным кивком, продолжая распекать батраков.

— Значит, пришел я затем, Шандор… — начал Балог несколько заискивающе, хотя его подмывало дать пинка под зад этому надутому индюку, который так цепко держал в своих руках жезл сельского старосты. — Небось слыхал новость насчет Харангошской пустоши?

— Чего там еще?

— Граф Ванштай собирается колокол вытащить. Уже отыскали место, где был колодец. А вроде бы нынче ночью примутся раскапывать.

— Только-то. А я думал, опять какой подвох против села.

— А разве нет? Разве это не подвох? Несправедливость-то какая! Надобно всем миром воспротивиться такому делу. У нашей крестьянской общины все права на колодец.

— Все равно они не найдут его среди болота.

— Как бы не так! Уже отыскали. Доподлинно знаю…

— Ну и что с того? Ну нашли, так ведь не вытащат колокол-то.

— Кто их знает? Может, как раз нынче кончается заклинание. Что тогда помешает им вытащить колокол? А? Еще помню, мой дед предрекал, что нынешним летом колдовство утратит свою силу. Так оно и выходит.

Криворукий Балог и сам слепо верил в то, о чем сейчас говорил. С той памятной ночи, когда ведьмы осрамили его, этот, в общем, несуеверный человек теперь любые россказни о колдовстве и призраках принимал на веру. Балог до того разозлился на Бенкё за равнодушие к столь важному сообщению о затее графа с колоколом, что в голосе его вдруг зазвучала нотка скрытой угрозы:

— А тот, кто правит нынче сельской общиной, за все будет в ответе. Любой наш мужик, знай он, что творится, сказал бы тебе те же слова.

— Ладно, вот управлюсь с хозяйством, так нынче же вечером разберусь и с этим делом, — заверил староста. — С Анти Хедеши поговорю.

— Раз уж нас надули с выгоном, надо ухо держать востро, чтоб колодцем баре не завладели.

— Надо бы выждать, чем дело с пастбищем закончится. Посуди сам, разве можем мы до той поры что-нибудь сделать?

— Пока будем выжидать, у нас из-под носа и колокол уведут. Может, потому граф и тянет волынку с пастбищем? Медлить с этим делом негоже. Нечего нам утра ждать! Вот мой сказ.

— Ладно, чего-нибудь придумаем.

Немалых усилий стоило старосте удержаться, чтобы не послать этого задиру ко всем чертям. Но ему не хотелось наживать себе лишнего врага: и без того завистников и недоброжелателей у него хоть отбавляй. Хотя и этот баламут тоже хорош: явился на ночь глядя, чтоб учить его, старосту! Бенкё по горло сыт историей с пастбищами и не на шутку опасался всяческих неприятностей. Чувствовало его сердце — добром это дело не кончится. В глубине души он уже раскаивался, что поддался настойчивым уговорам Хедеши. Да и докучливо было возиться теперь со всем этим, когда каждый вечер так дорог: благодарение господу, еще один день обошелся без дождя. Скорей, скорей с хозяйством бы управиться!

Вокруг луны обозначился тусклый венец. Это уже верный признак — хорошей погоды не жди.

— Эй ты, уснул, что ли?! — крикнул хозяин на малого, погонявшего лошадей. — Живей пошевеливайся!

Староста проводил криворукого Балога лишь до середины гумна. Хватит, мол, с него, слишком много чести будет. Он вернулся к току и долго смотрел, как поблескивали в лунном свете серебристые стебли соломы под копытами лошадей.

Весть о намерении графа вытащить колокол в ту же ночь облетела все село. Встав ни свет ни заря, крестьяне гурьбой двинулись на Харангошскую пустошь. Мужики, успевшие уже побывать там, уверяли, что никто ничего не раскапывает, да и не видать, чтоб собирались. Но тем не менее паломничество к высохшему болоту не прекращалось до самого вечера. Каждый, у кого в этот воскресный день имелся хоть один свободный час, считал необходимым отправиться в степь, дабы воочию убедиться, что и в самом деле колодец не раскапывают.

Минуло воскресенье, и все снова с головой окунулись в работу. Но возбуждение, вызванное слухами о легендарном колоколе, нисколько не улеглось, несмотря на усталость и повседневные житейские заботы. Всех по-прежнему не оставляла мысль о колоколе, который можно извлечь, поскольку воды в омуте не стало, а заклинания уже утратили свою силу. Находились люди, вспоминавшие, как их отцы или деды говаривали, что дела, дескать, примут именно такой оборот, — и вот, глядите, их предсказания сбываются…

Пастухи из графского поместья, которые пасли в эту пору барские стада на Харангошской пустоши, видели, как по ночам возле высохшего болота блуждает таинственный синеватый огонек. Они уверяли, что это водяной ходит и сторожит клад. Теперь воды-де не стало, жить ему негде, вот он и блуждает у колодца, уж очень привык к этим местам, ему с ними расстаться трудно…

Предание о несметных сокровищах, над которыми уже утратило власть магическое заклинание, переходило из уст в уста. И подумать только, что клин у Татарского вала вместе с Харангошской пустошью и со всеми этими сокровищами продается! Кто же его купит?

6

По улочке быстро шла Розка. Она направлялась к своей будущей свекрови и бережно несла блюдо, прикрыв его передником. Сегодня к обеду она испекла слоеный пирог с начинкой и вот решила ее угостить. Правда, день нынче вовсе не праздничный, и завтра праздника не ожидается, и до свадьбы вроде бы далеко… Недаром мать ее журила: зачем, мол, непутевая, ни с того ни с сего затеяла пироги печь. Только муку зря переведешь, смалец да прочее добро. А когда Розка достала расписное, все в цветах, блюдо, предназначенное для самых торжественных случаев, мать накинулась на нее пуще прежнего:

— Думаешь, они тебя за пироги любить станут больше? Думаешь, они только и мечтают заполучить молодку, умеющую стряпать? Коли уж испекла пирог, то нечего носиться с ним, как дурень с писаной торбой…

Мать бранилась, желая уберечь Розку от срама. Но она могла корить дочь сколько угодно: Розка испекла пирог не для того, чтобы его съели домашние. Она даже сама не попробовала; едва вынула из печи и тут же побежала к Балогам. А блюдо все-таки сунула под передник. Идя по улице, она озиралась по сторонам: не заметил бы кто, какая у нее ноша. У самой усадьбы Бенкё она перешла на другую сторону улицы, даже не взглянув туда, а лишь крепче прижала к себе блюдо с пирогом и закусила губу. Нет-нет, она перешла на противоположную сторону вовсе не потому, что боялась, как бы кто не увидел ее с крыльца или со двора усадьбы старосты. Просто не желала глядеть на этот дом.

Пиштина мать встретила ее приветливой улыбкой и все-таки спросила:

— Что это у вас за праздник нынче? — но виду не подала, что не одобряет Розкину затею с пирогом. А ведь деревенские старухи, вроде бы сердечные и сердобольные, за спиной готовы все косточки перемыть и охаять самые добрые и чистосердечные намерения.

Взяв из рук хозяйки пустое блюдо, Розка осталась стоять у порога. Весь ее вид говорил, как ей не хочется уходить! И хотя знала она, что девушке не пристало проявлять излишнее любопытство, все же спросила:

— А Пишта где? Домой еще не вернулся?

— Это мне, девонька, надо у тебя спросить, где пропадает Пишта, — ответила хозяйка с лукавой усмешкой.

Розка улыбнулась, хотя ей было не до улыбки, скорее, наоборот, хотелось заплакать. На сердце у нее словно камень тяжелый. Взглянув на пирог, почувствовала она, что смотреть на него не может, не то чтобы есть. Эх, Розка, Розка. А ведь с каким старанием, с какой надеждой месила она тесто, ловко раскатывала, смазывала смальцем и даже тлеющим уголькам в печи нашептывала, чтоб жару поддали, — побыстрее пирог испечь. Бежала сюда, дурочка, ног под собой не чуя, точно ждала ее здесь добрая, согревающая душу весть.

Попрощавшись с Пиштиной матерью, Розка понуро побрела домой. Куда девалась ее легкая, летящая походка: должно быть, пустое блюдо, спрятанное под передником, стало без пирога намного тяжелее. Дойдя до конца улицы, где жил староста Бенкё, Розка на какое-то мгновение остановилась в нерешительности, хотела было перейти на другую сторону, но, гордо тряхнув головой, решительно прошла мимо.

Навстречу ей шла жена Михая Заны.

— Что отец твой пишет, Розка? — спросила она, поравнявшись с девушкой. — Когда они думают домой вернуться?

Муж и старший ее сын тоже ушли на заработки и, как видно, не слишком торопились подать о себе весть. Недаром при каждой встрече она с тревогой расспрашивала Розку или ее мать, что им известно о землекопах.

— От отца давно уж нет вестей. А как дядя Михай, пишет?

Розка понимала, что спрашивает напрасно, но ей хотелось с кем-то поговорить, на душе было нехорошо, неспокойно. Пишта батрачил на далеком хуторе и вестей о себе тоже не подавал. Тоскуя и терзаясь сомнениями, Розка готова была взывать даже к придорожным акациям с пожухлой запыленной листвой в надежде услышать в их шелесте что-нибудь утешительное и обнадеживающее.

Был конец августа, тускло светило блеклое солнце. Наступила пора осеннего листопада; под деревьями уже лежали вороха желтых листьев. Розке ничуть не жаль было, что пришла пора увядания. Приближение осени не отзывалось в ее душе грустью или тоской. Пусть хоть все листья опадут, пусть ни одного не останется на деревьях и солнце перестанет греть, зато скорее наступит время обложных грибных дождей, густых осенних туманов! И в один прекрасный день на деревенской улице покажется вереница землекопских тачек…

Всего лишь несколько дворов осталось позади, как Розка распростилась с женой Заны, но ей, погруженной в мечты, показалось, будто она прошла долгий путь и уже наступила долгожданная поздняя осень. Очнувшись от своих грез, она увидела, что вокруг все озарено солнцем, в дорожной пыли резвятся, чирикая, воробьи и даже серебристые паутинки плывут в воздухе. Но ненастная осень все-таки непременно придет!.. Развеет ли она ее сомнения? Лето Розка прожила надеждой: вот вернется домой отец и справят ее свадьбу… И, торопя время, она нетерпеливо отсчитывала дни, мечтая, чтоб поскорее наступил долгожданный час свадьбы… Но вдруг она неожиданно для самой себя почувствовала, что ее пугает стремительный бег времени. Да, да, неизвестность вселяла в нее безотчетный страх, хоть она и не решалась себе в этом признаться. Она продолжала по-прежнему ждать наступления осени, терзаясь в ожидании…

— Гляди под ноги, сестренка! О чем размечталась? Так у тебя из-под ног прохожие дорожку могут выдернуть, а ты и не заметишь! — произнес внезапно появившийся перед ней встречный.

Погруженная в свои думы, Розка вздрогнула от неожиданности и подняла глаза. Перед ней стоял криворукий Балог, только что вышедший из ворот усадьбы Фекете с большим жбаном в руках. Он подрядился к Фекете молотить и теперь шел за водой в соседний двор. У Фекете и свой колодец есть, но вчера в нем утопилась дворовая девка, и хозяева решили не брать из него некоторое время воду для питья. Лошади и те брезгливо воротили морды от той воды. Недаром всех членов этой семьи односельчане прозвали чистюлями в отличие от прочих Фекете. Даже в страдную пору мужчины из этой семьи носили белые полотняные штаны. Правда, злые языки болтали, что они опрятно одеваются вовсе не потому, что очень чистоплотны, а совсем по другой причине. Все семейство страдает падучей, которая передается из поколения в поколение. Еще прадеду Фекете одна старуха наворожила, что избавиться от этой болезни его домочадцы смогут, если во всем будут соблюдать чистоту.

— Что у тебя под передником, сестренка? — двусмысленно спросил криворукий Балог и ухмыльнулся.

Розка показала пустое блюдо.

— Только-то? — и он озорно подмигнул. — Ну ничего, на будущий год к этому времени появится иная ноша. Так я говорю, а?

Девушка зарделась и опустила глаза. Этот Балог доводится Пиште родней, так что волей-неволей приходится терпеть его противные шуточки.

— Когда Пишта домой наезжал? — спросил Балог.

— Да в прошлую субботу…

— Что за жених у тебя? Я бывало, когда женихался, всякую ночь бегал в деревню, иной раз даже спать не приходилось. Правда, ума у меня тогда не было… А когда поумнел, было уже поздно.

— Вот бы тетушка Юлиш послушала, что вы тут говорите!

— Подумаешь, я и ей сказать не побоюсь.

— Небось побоитесь, недаром по деревне всякое болтают…

Розку развлекла озорная болтовня криворукого Балога, лицо ее осветилось улыбкой. Уже прощаясь, криворукий Балог вдруг подошел к Розке вплотную и сказал шепотом:

— Передай Пиште, мне нужно с ним поговорить. Есть важные новости.

Балог не произнес больше ни слова, но и сказанного было достаточно, чтобы к Розке вернулось грустное настроение. На этот раз ей стало грустно по другой причине. Розка долго не понимала, почему в последнее время столько людей спрашивают у нее о Пиште и каждый спешит что-нибудь сообщить. Теперь ей стало известно, что Пишта занят поисками каких-то старинных грамот, хочет добиться, чтобы крестьянам вернули исконные общинные земли и степные угодья. Но вся эта затея казалась ей неосуществимой и внушала серьезные опасения. В иное время она, может, и радовалась бы тому, что жених ее на виду у односельчан, что люди ему доверяют, но сейчас их повышенный интерес к нему вселял в нее какую-то смутную тревогу. Что-то будет? Чем ей все это грозит? С кем еще предстоит ей делить своего возлюбленного? Ибо, что бы там ни говорили, она уже и сейчас делит его с кем-то. Да-да, она чувствовала это всем своим существом. Даже если бы ничем не могла подтвердить свои догадки; Не возникли же эти подозрения из ничего? Предчувствие не обманывает ее. И как ей быть? Терпеливо ждать? Такое ожидание — что медленная смерть!

Господи, да что она могла бы сказать Пиште? В чем упрекнуть? Если у него выпадает свободный вечерок, он всегда приходит к ним посидеть. Приветлив и ласков с ней, как и прежде, даже, пожалуй, нежнее стал. Часто делится своими мыслями о будущей семейной жизни… Отчего же все-таки запала ей в душу тоска и тревога? Почему у нее такое ощущение, будто все те пять лет, когда она его ждала, а о нем ходили лишь смутные слухи, он казался ей ближе, чем сейчас…

Розка вдруг остановилась, словно хотела еще что-то сказать вслед удаляющемуся Балогу. Но ничего не сказала, только окинула взглядом оставшуюся позади тропку, точно что-то потеряла на ней. По обеим сторонам улицы жались друг к другу приземистые домики, облупившиеся и пыльные. И казалось, окна их щурились от полуденного солнца. Розка подняла голову, желая убедиться, можно ли поздним летом поглядеть на его яркий диск. Но солнце светило так ослепительно, что Розке невольно пришлось зажмуриться. Из-под плотно сомкнутых ресниц ее покатились слезы.

Возможно, в то же самое время и Пишта, укладывая на гумне снопы, на какое-то мгновение остановился и взглянул на солнце, чтобы определить, долго ли еще до наступления сумерек. Лето подходило к концу, и дни убывали все заметнее. Вот и нынешний день тоже короче вчерашнего, и тем не менее не видно ему конца. Лошади, фыркая, понуро ходили по кругу: в ноздри им забивалась колючая, едкая пыль от обмолоченной соломы. Притихшие батраки работали молча и сосредоточенно. Они трудились уже третий месяц. Изнурительная работа за лето не только иссушила людей, но и отбила у них охоту к разговорам, веселым шуткам, песням. Они привыкли к однообразным, монотонным движениям, повторяющимся изо дня в день, и могли совершать их даже с закрытыми глазами. Нередко они так и делали, потому что их все чаще одолевала усталость.

Хозяин, у которого Пишта работал, тучный Салаи, остановился возле хлева и крикнул батракам:

— Эй, вы! Начинайте зерно провеивать!

Со стороны Тисы потянуло свежим ветерком. Батраки быстро вытащили и расстелили на земле широкие полотнища. Принесли полные мешки намолоченной за день пшеницы, и двое поденщиков принялись за дело: насыпав из мешков в корзины неочищенное зерно, они высоко подняли их и, повернувшись лицом к ветру, стали сыпать его тонкой струей. Ядреные зерна пшеницы с тихим журчанием струились в кучу, а шелуха, чешуйки, соломенная труха, усохшие зернышки и всякий сор ветер успевал относить подальше, прежде чем они достигали земли.

Это была, пожалуй, самая увлекательная работа, венчающая молотьбу, — сыпать тонкой струей хлеб и любоваться, как отделяется от налитых полновесных зерен полова. Радостное это занятие, только уж очень трудное: высоко на весу держать наполненные доверху корзины, пока из них не вытечет вся пшеница. На этой работе любой молодец так умается, что у него от смертельной усталости и ломоты во всем теле отпадает охота обнять даже самую пригожую девушку.

И чтобы хорошо выполнить эту работу, одной силы мало, нужно еще иметь и сноровку. Ибо если зерно потечет слишком толстой струей, несоразмерной силе ветра, то все старания напрасны — пшеница останется непровеянной. Вот тут-то и замечает человек, что даже у самого легкого ветерка есть своя особенность, что у него тоже как бы бьется сердце, то ровно, то прерывисто, словно он во власти каких-то своих чувств и страстей. Надо все время следить за этой переменчивостью ветра, за силой его порывов и, более того, предугадать их и легким движением руки либо пустить более обильную струю зерна, либо убавить ее. Пишта любил эту работу. Никто на хуторе не умел так сноровисто провеивать зерно, как он. Но сегодня дело у Пишты явно не клеилось и хозяин поглядывал на него косо. На другого поденщика уже давно бы прикрикнул, но с Пиштой связываться не хотел: людская молва и всякие кривотолки, ходившие по селу о парне, дошли и до Салаи. Вот почему хозяин счел благоразумным только слегка всех поторопить:

— Эй, люди, прилежнее, прилежное! Как следует пшеничку-то провеивайте, как следует!

Салаи как раз сегодня ходил в село и опять наслышался про Пишту от соседа Куноша. Мол, Пиште Балогу сам Кошут велел про все несправедливости, допущенные еще в стародавние времена при размежевании угодий, разузнать. И этот самый Пишта все годы, пока его не было в деревне, оказывается, учился, как докопаться до правды… Он тайно пробрался за кордон к самому Кошуту. Неужто и впрямь все обстоит именно так? — с тревогой спрашивал себя Салаи.

Хозяин слонялся по гумну, но, за что бы ни принимался, тут же все бросал и краем глаза поглядывал на Пишту. Что ни говори, этот парень не чета другим работникам. И рассуждает разумно, да и глаз у него острый. Хозяина так и подмывало отозвать Пишту в сторонку и хорошенько расспросить, правда ли все то, что про него болтают, но присущее ему высокомерие удерживало его от подобного шага. Словом, хозяин слонялся по гумну. И если даже и замечал, как пригоршня непровеянного зерна вместе с половой нет-нет да и плеснется на кучу чистой пшеницы, то, стиснув зубы, терпел и молчал.

Ему не давала покоя и другая мысль: знает ли Пишта о его участии в лиходействе, которое сотворила пьяная орава под водительством Анти Хедеши в день Маришкиной свадьбы? Вспомнив о Хедеши, он решил непременно расспросить его об этом парне. Мирскому старшине наверняка кое-что известно.

Пишта не обращал никакого внимания на слонявшегося вокруг да около хозяина, так как был поглощен своими мыслями. Словно в полусне слышал он монотонное шуршание льющегося зерна. Он по колено утопал в пшенице, и падавшие зерна, как бы резвясь, щекотали его оголенные икры.

Пишта не чувствовал ни малейшей усталости. Он любовался тонкой, словно живой, струей пшеницы, следил за игрой ветра, который то налетал стремительным вихрем, то покорно затихал. Как ловко отделяет ветер одно зерно от другого — налитое, тучное от хилого, захиревшего… и все происходит так потому, что этого хочет он, Пишта. От его воли, от движения рук зависит, попадет ли полова вместе с добрым зерном или нет… Неужто покоряться ветру, его прихотям? Это он, Пишта, движением рук повелевает ветром, по его воле разъединяются, чтобы никогда уже не соединиться, колосья.

Пишта смотрел на выраставшую у его ног груду пшеницы, на скопившуюся чуть поодаль полову. Зерно к зерну, шелуха к шелухе — должно быть, так уж заведено. Но заведено людьми! Ведь природа сотворила только самый пшеничный колос, зародыши зерен сожительствуют в нем и вызревают вместе, пока по воле людей колос не станут мять конские копыта. Так вот и сами люди: одни — зерно, другие — охвостье, третьи — шелуха. Нет, быть того не может, не шелуха они с Розкой, не охвостье! Перед ним возник светлый облик Розки, он вспомнил ее ласковый взгляд и вдруг почувствовал прилив невыразимой нежности. Волей судьбы они с Розкой оказались вместе и теперь неразрывно связаны друг с другом.

Пишта еще раз посмотрел на небо. Неужто никогда не наступит вечер? Глядя на мягко светившийся диск предзакатного солнца, Пишта снова невольно вспомнил озаренное ласковой улыбкой лицо Розки. Какая усталая и грустная улыбка была у нее на лице, когда он в последний раз ее навестил. Она прощалась с ним, как это заходящее солнце прощается с летом. Быть может, у нее какое-нибудь горе? Или она чем-то огорчена? Надо будет у нее расспросить и утешить. И как-то вдруг успокоившись, он стал работать прилежнее, держал корзину так, чтобы зерно лучше отделялось от половы: пусть отделяется то, что должно отделиться, и соединяется то, что должно быть вместе…

С соседнего тока вывели лошадей и пустили пастись на луг. Работники вместе с хозяином вилами сгребали солому в кучу, укладывали ее в ометы, а затем наполняли мешки чистым зерном. Со скирд сбрасывали снопы, их подхватывали на лету, расстилали на току.

Ветер подымал пыль от соломы, похожую на мелко истертое в порошок золото, она блестела в косых лучах заходящего солнца. Усталость сделала всех молчаливыми. Люди были измучены изнурительным трудом и недосыпанием.

Вдалеке, на сжатом поле, паслась стая гусей. Взмахивая крыльями, гуси хотели было оторваться от земли, но их грузные тела тут же плюхались на жнивье. Большие распластанные крылья отливали на солнце белизной. Гуси щипали друг друга и неистово гоготали, и это гоготание скорее походило на прощальные крики их диких сородичей. А вон там подросток-свинопас, чертыхаясь и чуть не плача с досады, гонялся за свиньями, которые то и дело забирались в кукурузное поле. Вот одна из них, ухватив увесистый початок, стремглав мчится прочь, спасаясь от хлесткого бича, и, остановившись неподалеку, хрюкая, поглядывает на мальчишку-свинопаса, который в бессильной ярости носится по полю.

«Скоро ли наконец настанет вечер?» — в который уже раз спрашивал себя Пишта. Он решил отпроситься у хозяина и наведаться в село, оттого ждет не дождется конца работы.

После той памятной встречи, когда случай свел его с Маришкой ночью на дороге, у него осталось такое ощущение, будто они расстались навсегда. Их прощальный поцелуй как бы венчал расставание.

Однако время шло, и Пиштой все сильнее овладевала тоска, неодолимое желание встретиться с Маришкой еще хоть раз, самый последний. Высказать ей все, иначе он никогда не обретет душевного покоя. А Розке он потом во всем признается. Ведь Розке тоже будет лучше, если он станет веселей и приветливей.

Возвращаясь субботними вечерами в село, Пишта лелеял затаенную надежду опять встретиться с Маришкой на дороге. С хутора он старался уйти не вместе со всеми работниками, а один. Но и дальше уповать на слепой случай он не захотел, не хватило терпения. Не зря же он целых четыре зимы учился грамоте у господина Калмара. Пишта написал Маришке записку и послал с мальчишкой-свинопасом Йожкой, строго-настрого наказав передать ее лично Маришке, да так, чтобы никто не видел.

В записке Пишта сообщал Маришке, что будет ждать ее нынче вечером возле их хутора, в акациевой аллее.

Послав записку, Пишта тут же раскаялся. Не следовало бы поступать так опрометчиво. Да и вообще, что ему надо от Маришки? Ведь он даже и мысли не допускал расстаться с Розкой. Он любит ее! Любит! Розка славная девушка и предана ему. Собственно, что он так разволновался, Маришка все равно не придет на свидание. Ну конечно же. Да он и сам не пойдет. О каком свидании может быть речь?

Но с самого утра Пишта ждал наступления вечера. А вечером снова стал уверять себя, что незачем ему идти на это свидание.

— Кто ж откажет жениху, ступай, пожалуй! — сказал, улыбаясь, хозяин, когда Пишта стал у него отпрашиваться на ночь. А Пишта подумал: какая уж тут невеста, не к невесте его тянет…

И вот он шагает по пыльному проселку, который ведет на хутор старосты. Раз уж послал Маришке записку, нельзя не прийти, скверно это было бы… Как же это у них все получится? Ну вот, Маришка пришла на свидание. Он, Пишта, подходит к ней и говорит: отныне между ними все кончено. Сказав это, круто повернется и зашагает в село. Так, что ли?

Пишта шагает быстро, боится опоздать. Не дай бог, Маришка, не дождавшись, уйдет. Вокруг темень, такие непроглядные ночи часто выдаются в осеннюю пору. Луны нет, только падающие звезды, вдруг прочертив светящуюся дугу, озаряют землю тусклым голубоватым светом.

Пишта прижался к обочине, опасаясь, как бы его кто-нибудь не узнал, будто это было возможно в такой кромешной тьме. На пути ему пока никто не встретился, если не считать телеги, запряженной волами. Неуклюжие животные, сопя, тащили груженую скрипучую телегу. В темноте казалось, будто волы не двигались, а мерно покачивая большими лобастыми головами, лениво топтались на одном месте. Возницы не было видно — наверное, распластавшись на мешках или снопах, он спал беспробудным сном. А вокруг так тихо, будто нигде и никто на всем белом свете не бодрствует и мир, предоставленный самому себе, движется, куда ему заблагорассудится.

Подойдя к хутору старосты, Пишта спустился в придорожную канаву. Ему послышалось, будто над его головой шелестят акации, хотя с заходом солнца ветер совсем утих. И только тут он невольно спросил себя: откуда ему было известно, что в этом месте вдоль проселка тянется аллея? Он ведь здесь не бывал.

Пишта стоял в канаве, с нетерпением ожидая Маришку, хотя и не был уверен, что она придет.

Томительное ожидание тянулось бесконечно долго. А Маришка все не появлялась. Ну конечно, она не придет. Вот он досчитает до пятидесяти и уйдет. Он старался считать все медленнее и медленнее, едва шевеля губами. Затем прибавил еще двадцать и, наконец, для круглого счета решил досчитать до ста. Пусть будет сто, и тогда он уйдет!.. Досчитав до девяноста, он сбился со счета и, дав себе поблажку, принялся снова отсчитывать от восьмидесяти. «Сто», — мысленно произнес он, и это слово долго гудело у него в ушах, как лопнувшая струна. Дальше считать он не стал, но и с места не сдвинулся. Господи, чего же он ждет? Где-то в глубине души он даже хотел, чтобы она не пришла. Да-да, хотел. Но, несмотря ни на что, продолжал стоять, вслушиваясь в вечернюю тишину. Сердце гулко стучало.

Так же гулко отдавались в тишине чьи-то шаги.

Это шла Маришка, в темноте белела ее одежда.

— Ну вот я и пришла, — тихонько сказала Маришка, и в следующее мгновение она уже стояла на дне канавы перед Пиштой. Ее лица не было видно, но в голосе чувствовались растерянность и волнение. — Пишта, я пришла к тебе сказать… не посылай мне больше записок. Не дай бог, если бы она попала в руки мужа. Подумай, что было бы… Прощай!

— Маришка! Погоди, побудь немного! Я хотел поговорить с тобой!

Он произнес эти слова с мольбой, и Маришка, уже собравшаяся было уйти, заколебалась.

— Нельзя мне дольше оставаться. Муж на гумне. Того гляди, на хутор явится. А еще…

— Выслушай меня, Маришка! — Он приблизился к ней вплотную и… уже не в силах был произнести ни слова. Безмолвная тишина и кромешная тьма, должно быть, досказали ей то, чего не смог сказать он. Срывающимся от слез голосом Маришка проговорила:

— Господи! Неужто этому не будет конца? И зачем ты только терзаешь мою душу, Пишта?

— Разве я сам не терзаюсь?

— Все ведь это зря. Ничего уж не вернуть!

— Скажи хоть мне, нашла ты свое счастье?

— Не томи душу…

— И тебе не жалко меня? Разлюбила?

Молодая женщина молчала.

— Маришка! — хриплый голос Пишты дрогнул. — Я нынче под вечер веял пшеницу и все глядел, как ветер отделяет зерно от половы… А когда корзину повернул вот этак, то…

Пишта умолк, опустив голову. Нет, не то ему хотелось сказать. В нем жило что-то огромное, непостижимое, а слова, которыми он пытался выразить свои мысли, были так невыразительны, пусты… Как похожи они на дырявые сети, которые не стоит и забрасывать: все равно проку не будет.

— Спокойной ночи, — прошептала Маришка.

Пишта схватил ее за руку и потянул к себе.

— Пусти! Пусти! А то муж…

Пишта, не отдавая себе отчета, крепко держал ее. Молодая женщина пыталась вырваться, но Пишта обнял ее. Она затрепетала всем телом, потом вдруг уперлась руками ему в грудь, большой платок сполз у нее с плеч. Маришка была в одной полотняной сорочке: должно быть, выскочила прямо из постели и прибежала сюда. Сквозь тонкую ткань сорочки ее тело обжигало Пишту. Маришку била дрожь. Они молча боролись, слышалось только их прерывистое дыхание. Какая Маришка сильная! Руки у нее, точно тугие пружины, — нет, их сопротивление невозможно преодолеть!..

Пишта хотел было уже прекратить бесполезную борьбу, но вдруг почувствовал, как ее упорно сопротивлявшиеся руки ослабели, и в следующее мгновение, словно у них обоих иссякли силы, они в изнеможении повалились на сухую траву…

Пишта очнулся, только когда подходил к хутору Салаи. До этого он не замечал, что творится вокруг: его сознание не воспринимало окружающего. Он не различал отдаленного шума со стороны степных хуторов, не ощущал пряного запаха прелых листьев и сухой травы. Ночные шорохи, аромат, исходивший от полей, как бы просеивались сквозь него, не задерживаясь. И вот теперь Пишта вдруг ощутил себя в беспредельном мироздании. Он шел по проселку, ни разу не оглянувшись назад. Все равно ничего не разглядишь в кромешной тьме. О том, что произошло, он старался не думать — что толку и что можно ответить на сам собой напрашивающийся вопрос: к чему все это приведет? А что дальше? Разве можно знать, что тебя ожидает? Доступно пониманию только то, что есть, что существует. Вот, он, Пишта, есть. Он существует независимо ни от чего. Живет, дышит и сейчас идет под этим загадочным звездным небом. Какое острое, до боли ощутимое чувство безграничной радости, трепетной, сладкой истомы охватило его. Как хочется крикнуть что есть мочи, чтобы разлетелась в клочья пелена ночного мрака и все окрест озарилось ярким светом — проселок, стерня, пашня под паром, кукурузные поля и хутора!..

На хуторе Салаи по-прежнему кипела работа. Домолачивали пшеницу. Один только хозяин отправился на боковую, но все батраки и поденщики работали без передышки. Добрые духи, сколько бы эти горемыки ни ожидали их появления, так и не пришли им на подмогу.

Волей-неволей пришлось взяться за вилы и метать солому в ометы. Решили до утра не делать новой укладки на току, а только закончить обмолот уже расстеленных на земле снопов да прибрать потом на гумне.

Пишта тоже взял вилы и присоединился к остальным. То ли от того, что всех клонило ко сну, то ли от крайней усталости, но в первый момент беднягам почудилось, будто это добрый дух-стогометатель пришел им на подмогу.

— Господи, это ты, что ли, Пишта? — спросил наконец кто-то, разглядев парня в темноте.

— Уж больно ты быстро обернулся. Неужто успел в село? — подхватил другой.

Пишта пробормотал в ответ что-то невнятное.

— Аль кого другого застал у своей милашки?

— Не иначе. Вишь, каким букой смотрит.

Пишта не обращал внимания на эти подтрунивания: пусть потешатся в свое удовольствие.

— Что нового на селе?

— Ничего…

— Так уж и ничего? — и Анти Кесера присвистнул от изумления. — Про клад разве не слыхал? Чем не новость?

— Про клад не слыхал, — буркнул Пишта.

— Пишта нынче другим занят. Зачем ему клад?

— Неужто ничего не слыхал? — все еще недоумевая, переспросил Анти Кесера.

— Говорю, не слыхал, значит, не слыхал.

— Давеча приходил сюда мой куманек Бако. Он подрядился на хутор Бенкё. Вот и заглянул по пути из села. С тобой хотел повидаться. Говорит, на Харангошской пустоши, возле омута, народу видимо-невидимо…

Слабо шуршала впитавшая вечернюю сырость солома. Казалось, даже голоса людей звучат приглушеннее, словно они тоже отсырели. Взволнованный Анти Кесера не преминул поделиться со всеми последней новостью. Он рассказал, что здешний помещик, граф Вайнштейн, будто решил тайком вытащить из омута колокол. Уже отыскали место, где был заброшенный старый колодец, и человек десять дворовых принялись откапывать его по ночам. Им посулили по десять хольдов земли, если будут держать язык за зубами. Даже графское стадо оттуда отогнали, чтобы пастухи ничего не заприметили и не догадались о барской затее. Дни и ночи копали дворовые. Вырыли из колодца гору земли. И на седьмые сутки, аккурат в полночь, наконец-то докопались до колокола. Привязали к проушине его толстые канаты, подвели три упряжки волов и принялись тащить. Поначалу все шло чин чином. Но в тот самый момент, когда колокол поднялся до колодезного устья, откуда ни возьмись подскочила к волам черная собачонка и злобно на них залаяла. Волы от испуга рванули, канаты оборвались — и колокол с грохотом рухнул вниз. Как только плюхнулся он на дно, из омута вдруг хлынуло столько воды, что люди и волы едва не потонули. А черная шавка сгинула, как сквозь землю провалилась. Никто так и не заметил, откуда она выскочила и куда потом исчезла.

Вот и вся история, как ее поведал нынче вечером Бако, принесший эту весть из села, и Анти Кесера не прибавил от себя ни единого слова. У всех создалось впечатление, что старик Кесера перенял от своего кума даже дрожащий, полный таинственности голос, потому как не своим голосом говорил. В темноте нельзя было разглядеть ни его лица, ни рта под пышными усами, и поэтому всем казалось, что вовсе это не дядюшка Кесера и даже не кум его Бако рассказывает, а какой-то домовой из их села, говорящий по-человечьи.

С гумна донеслось сонное ворчание мальчишки-погонщика: он бранил лошадей. Видно, они устали и никак не хотели исправно идти по кругу, то и дело останавливаясь пощипать наполовину обмолоченные колосья. Как гласит поговорка, при молотьбе лошадиную пасть не завязывают. На хуторе Салаи им тоже не завязывали пасть. Зато сам хозяин день-деньской неустанно следил за тем, как бы лошади не поживились пшеницей. Ведь ему и зернышко жалко было! Оттого голодные животные норовили ночью наверстать упущенное.

— Да брось ты с ними возиться! — заворчал кто-то на парнишку. — Пусть едят сколько влезет. Небось не твой хлеб жрут — хозяйский.

Но погонщик все не унимался, его выкрики мешали должному обсуждению важной новости. Перестав орудовать вилами, мужики стояли и смотрели вдаль, как путники, укрывшиеся от дождя под деревом, смотрят на новую идущую на них тучу.

— Видать, колдовские чары удерживают колокол…

— Нет, это уже не чары. Колдовская сила вся вышла…

— А коли так, что ж тогда не пускает?

— К нему приставлен дух-стражник, он и не пускает. Становится поперек всякому, кто не имеет прав на колокол.

— То-то и оно, что граф не имеет на него прав.

— Нисколечко не имеет. Ясно как божий день.

Помолчав с минуту, принялись за мирского старшину: кто, как не он, во всем повинен.

— Ох и паршивец этот Анти Хедеши! Только и знает, что языком чесать. Ему власть дадена, ему правды насчет пустоши и доискиваться.

— Да не хочет он, не хочет!

— А почему не хочет? Вроде бы ему и нам от этого только одна польза? Тут что-то нечисто.

— Он что так, что этак в накладе не останется.

— Это уж точно, своего не упустит. Такое не-раз случалось, известное дело.

— А я вот что вам скажу, мужики: нечего тут ждать. Наша пустошь — и все тут. Возьмем и будем владеть.

— Ишь ты, владеть! У барина силы да власти поболе нашего. Он нас и близко не подпустит к тем местам.

— То, что давеча стряслось у колодца, нам на руку, про нашу правоту говорит.

— Так что с того? — вставил Анти Кесера. — Ну свалился колокол на дно! Поди докажи, отчего он свалился. Мы будем свое говорить, а барин свое. Пора бы в суд обратиться всем миром. Пусть нас выслушает да по совести и справедливости рассудит нашу тяжбу с барином. Пусть заставит его поступить по закону. Верно я говорю, Пишта?

Так уж получилось, что, пускаясь в рассуждения, батраки и поденщики, по сути, обращались все время к Пиште. Уши ему прожужжали: ни дать ни взять — шмели. И вот с последним вопросом старик прямо к нему обратился, уж и никак от этого нельзя было отмахнуться.

Да Пишта и не собирался отмахиваться. Эта необыкновенная ночь, нежданно-негаданно даровавшая ему блаженство, всколыхнула его душу.

— Придет наш час, дядюшка Анти! Дай только срок! Недолго нам сидеть сложа руки! Недолго ждать!..

В голосе Пишты звучала убежденность, уверенность. Мужики, слушавшие его, поверили в них. Движения рук, управлявшихся с вилами, время от времени замедлялись, и мечтательные взгляды устремлялись в звездное небо. Мужики следили за падающими в бездну вселенной звездами, пытаясь угадать — счастливое это предзнаменование или грозное предостережение?

«Придет наш час… Недолго нам сидеть сложа руки!» — ободряющие слова Пишты снова и снова эхом отдавались в их сердцах. И все вокруг: гумно, усадьба, степные хутора, далекое село — вся равнина чутко прислушивалась к этим вещим словам. Внимая им, в Харангошской пустоши со дна колодца снова забила фонтаном родниковая вода, чтобы уберечь исконное достояние тех, чей час грядет. Разве не самое село глаголет истину устами Бако? Испокон веков стоит оно на берегу Тисы, примостившись на прибрежном косогоре, и, как сказочная наседка, высиживает птенцов, торжествуя над самой смертью и вновь и вновь приумножая свой выводок. И не так уж важно, какие страсти, кипевшие в душе молодого батрака, всколыхнули в нем недюжинную силу и уверенность в своей правоте, побудили сказать веское слово. В эту минуту мужикам было не до того, чтобы предаваться всяким там размышлениям и душевным переживаниям. Сейчас взоры всех были устремлены на сиявшую в бездонной вышине самую яркую звезду. Она светилась чисто, как глаза невинного младенца, и трепетно. Все, кто в эту страдную пору неустанно трудился, добывая хлеб насущный, с надеждой и упованием взирали на путеводную звезду.

На току, борясь со сном, запел мальчишка-погонщик:

Чинно ходят лошади по кругу —

Сыплется отборное зерно,

Ну, а бедняку — одну мякину

В драный свой мешок собрать дано![35]

Парень слышал эту песню от отца, а возможно, еще от деда…

Почти каждый вечер Пишта, едва представлялась такая возможность, на ночь уходил с хутора. На первых порах он объяснял, что хочет наведаться домой, а потом перестал. Хозяин его не расспрашивал. Скорее всего, догадывался, куда по ночам ходит его работник, и рассудил: пусть его поколобродит, дело молодое.

Сам Пишта жил все это время как в полусне, не утруждая себя размышлениями. Светлое время суток вроде бы существовало только для того, чтобы смениться темнотой. А долгожданные сумерки день ото дня наступали все раньше и раньше, как бы благоприятствуя ему. День мало занимал парня. Он даже глаз не поднимал, чтобы взглянуть на окружающее при ясном свете солнца. В работе он находил спасительное убежище. Скорей бы вечер… Маришка…

Иной раз он напрасно ждал ее в придорожной канаве, схороненной ветвями акации. Но вот наступал следующий вечер, и она приходила. О, это долгожданное счастье! Награда за долгие годы мучительного ожидания.

Домой, в село, он перестал ходить даже по субботам. Чистое белье на хутор ему приносил Анти Кесера. Старик доставлял и кое-что другое: записки от Розки, в которых была тоска и недоумение. Пишта отбрасывал их с болью в сердце…

Потом свиданья прекратились. На хуторе Бенкё закончили обмолот, все перебрались в село. На хуторе Салаи, кроме старшего батрака, тоже никого не осталось. Короткие дни и длинные вечера теперь уже не радовали Пишту. Время тянулось однообразно и томительно. А прощальные крики гусиных стай нагоняли на парня безысходную тоску. Опять он один, как всегда, один…

Ему стало невмочь. На гумне, правда, еще оставалась необмолоченная скирда пшеницы, но Пишта сказал хозяину, что дома его ждут неотложные дела. Пусть кто-нибудь вместо него закончит. Довольно он наработался, больше других.

Домашние встретили Пишту так же, как и зимой, когда он неожиданно вернулся после многолетних скитаний. Пожалуй, даже более отчужденно. Отец с матерью старались молча обойти его, словно не замечали. Ему казалось, даже младший брат, десятилетний Ферко, и тот поглядывает на него с немым укором. Но сейчас это мало тревожило Пишту. Он воспринимал их отчужденность, как человек, уверенный, что если и лишится домашнего очага, то горевать ему не придется, есть у него пристанище, есть уютное гнездышко в другом месте…

Но вот о Розке он не мог думать спокойно. Угрызения совести терзали его, как ни старался он от них избавиться. Мысли о Розке не оставляли Пишту, они роились в голове, неотступно преследуя его, как остервенелые осы. Хуже, чем осы. От них нельзя было укрыться. Они гонялись за ним повсюду и настигали даже во сне…

Однажды утром Пишта встал с твердым намерением навестить вечером Шебёков. «Нет, не вечером, — тут же передумал он. — Вечер — это совсем не то, это не ясный день. — Он особенно отчетливо осознал разницу между ними в те августовские вечера… — Нет, я отправлюсь к Розке не вечером, а ясным днем. Сейчас».

Однако время шло, а он все не решался, тянул и тянул… Вот уж и за полдень перевалило. Наконец после обеда Пишта вышел из дому и направился в верхнюю часть села. Как всегда, он обошел улицу, на которой жил староста Бенкё, и, как всегда, втайне опасался, как бы кто не проведал, о чем он думает и куда путь держит.

Шебёки встретили Пишту не менее холодно, чем его домашние. Они нисколько не скрывали своей к нему неприязни. На его приветствие ответили сдержанно. Хозяйка дома тут же вышла из сеней и больше не появлялась. А он все стоял и стоял на пороге, хотя его так и подмывало круто повернуться и уйти прочь. Но, взглянув на бледное лицо Розки, он сделать этого не решился и в смущении беспомощно переминался с ноги на ногу. Выражение Розкиного лица было точь-в-точь таким, как он представлял его себе, когда провеивал на гумне пшеницу. Ему даже почудилось, будто он слышит тихое журчание зерна, и, беззвучно шевеля губами, повторял те же слова: зерно к зернышку, шелуха к шелухе, охвостье к охвостью…

Охваченная смятением, девушка стояла к нему вполоборота и молчала. Во всей ее фигуре угадывалось напряженное выжидание. Она сторожко прислушивалась к происходящему вокруг, внимательно, хоть и незаметно, следила за каждым Пиштиным жестом.

— Я присяду чуток, чтобы вам не привиделись дурные сны, — сказал Пишта, принужденно улыбаясь.

— Садись, пожалуйста!.. — пригласила Розка, и голос у нее был усталый.

В сумрачных в эту послеобеденную пору сенях наступила тягостная тишина. Посудная полка на стене, остывший очаг в углу, стол, сундук, потертая лавка, расписанная линялыми тюльпанами, низкие табуреты — все здесь стояло к нему как бы спиной, вполоборота, как и сама Розка.

— Что слышно об отце? — спросил он, лишь бы не молчать. — Когда домой вернется?

Едва он произнес эти слова, как тут же пожалел. Розку передернуло от этого неожиданного вопроса, точно в тело ей вонзилась колючка терновника. Она совсем отвернулась от Пишты и, понуро опустив голову, теребила передник.

Глядя на ее вздрагивающие плечи, Пишта понял, каких усилий стоило ей не дать волю слезам.

Теперь ему захотелось уйти. И дело тут не в тягостной тишине, не в отчужденности, не в ее упорном молчании, а в его угрызениях совести, в сознании того, что он причиняет Розке душевную боль, заставляет ее страдать. Нет, нет, ему нельзя было приходить сюда. Ни утром, ни днем, ни вечером.

Однако угрызения совести не в меньшей мере и удерживали его здесь. Они словно пригвоздили его к лавке.

— Я к тому спросил, когда же нам к свадьбе готовиться?..

Эти слова вырвались у него как-то сами собой, помимо воли.

Розка разрыдалась. Прижав передник к глазам, она принялась осыпать Пишту упреками.

— И зачем ты только пришел? За что измываешься надо мной? Ступай себе снова туда, где пропадал. Бессовестный, выставил меня людям на посмешище!

Ее всхлипывания и плач напомнили тоскливое воркование горлицы. Пишта был растроган. Невидимая рука сдавила ему горло, и он крепко зажмурил глаза, боясь, как бы из них не брызнули слезы. Только этого не хватало… Перед его мысленным взором предстала картина: вечеринка в доме Бадьо, стремительно кружится хоровод, а в середине его он с Розкой… Тогда в этой круговерти он почувствовал, как заново обретает родное село, обретает ту, которую потерял, которая пойдет с ним бок о бок по жизни: зерно к зерну, шелуха к шелухе, охвостье к охвостью…

Теперь он снова ощутил стремительный ритм хоровода, его сумасшедшую круговерть и невольно открыл глаза. Еще чуть-чуть, и он свалился бы со стула, так закружилась у него голова.

— Я люблю тебя, Розка… — проникновенно произнес он, снова чувствуя комок в горле.

— Зачем же ты мучишь меня, коли любишь? — сквозь слезы спросила она и повернулась к Пиште.

Розка все еще плакала, но в плаче ее уже слышно было, что она перестала горевать.

Он хотел было спросить ее, в чем его вина перед ней, в чем он должен покаяться, но сдержался. Стыдно, что ли, стало? Он молча встал, подошел к Розке и обнял ее. Она не отстранилась, а, все еще продолжая всхлипывать, припала головой к его груди.

Затем, словно желая подольститься к нему, преподнесла в дар то, что бережно хранила:

— Столько людей спрашивают о тебе, Пишта. Полюбился ты им, все хотят рассказать тебе что-то. Отыскал ты грамоты?

— Нет, не отыскал. Но отыщу, вот увидишь!

Сентябрьский день был на исходе, когда Пишта вышел на улицу. В воздухе летали серебристые нити паутины. Щурясь, Пишта посмотрел на тусклый диск осеннего солнца. Что он чувствовал сейчас? Радость? Пожалуй, нет. Он чувствовал, скорее, тихую грусть. Да, это было расставание навсегда. Но Пишта находил в этом расставании с прошлым и успокоение, которое давало долгожданный отдых его измученной, истомившейся душе.

7

Волнение, вызванное в селе слухами о готовящейся продаже угодья у Татарского вала, росло как снежный ком. Никто не придавал значения тому, что земли было всего восемьсот хольдов и что даже если бы у крестьян нашлись деньги на покупку этого угодья, то все равно его на всех бы не хватило. Сделка, в которой были заинтересованы вначале лишь зажиточные хозяева, теперь представлялась заманчивой всем крестьянам. Они взирали на это степное угодье, как на волшебный колобок из сказки, от которого каждый голодный бедняк мог отхватить себе кусочек и насытиться, и при этом колобок не только не поубавится, а, наоборот, превратится в огромный каравай. И это вызвало такой ненасытный голод, что вцепиться в каравай и урвать себе кусок побольше норовил всякий. Никакие разумные доводы о невозможности насытить всех никого не убеждали.

Поскольку и с покупкой угодья получилась заминка, люди опять заподозрили в неблаговидных поступках Хедеши. Все единодушно считали, что это он вставляет им палки в колеса. Высказывалось предположение, что он намерен вместе с несколькими богатеями приобрести весь клин в личную собственность. Тщетно пытался Хедеши убеждать крестьян, что Вардаи станет разговаривать только с таким покупателем, который выложит ему на стол сразу всю сумму наличными, а ежели у них денег нет, то тут ни он, ни кто иной ничем помочь не сможет. Люди для виду соглашались с мирским старшиной, а в душе не верили ему, подозревая, что он их обманывает.

Односельчане припоминали ему и Харангошскую пустошь. Когда, мол, с ней-то будет решено? Обещал, что выгон на Харангошской пустоши останется за миром навечно? Обещал. А теперь что ж, готов примириться, что крестьян лишили этого выгона? Выходит, документ — пустая бумажка? Тогда пусть добудет другую бумагу, настоящий контракт, где бы все по правде было записано. Для чего же поставлены сельский староста, мирской старшина, вся управа, ежели не для того, чтобы блюсти справедливость? Уж не плутуют ли эти шельмецы?

Своим важным видом и повелительным голосом Хедеши по-прежнему внушал всем робость. Когда ему случалось проходить по улице, женщины с нескрываемым восхищением заглядывались на него, а мужики, признавая превосходство этого властного человека, подобострастно вступали с ним в разговор. Шашни с молодой красоткой, женой ночного сторожа, он прекратил, да и с другими уже не хороводился. Он стал заметнее сутулиться, и не было уже у него былой орлиной зоркости во взгляде. Смотрел он теперь все больше себе под ноги. Пуще всего занимали его хозяйственные дела и, главное, новые наделы, которые он стремился присоединить к своей земле.

По вечерам они с женой садились рядком и, забыв о старых обидах и неурядицах, прикидывали, как дальше вести хозяйство.

Хедеши очень хотелось приобрести степное угодье у Татарского вала. Ради этого он готов был пойти на все.

Прослышав, что говорят о нем крестьяне, Хедеши по старой привычке гневно воскликнул:

— Паршивцы! Мерзавцы! — но в тоне его уже не чувствовалось прежней спеси и уверенности.

Деньги! Как они нужны! Где взять этакую прорву, чтобы можно было явиться к Вардаи и выложить на стол всю сумму наличными? И мешкать нельзя — не ровен час, другой перехватит, и останутся они с носом.

Но сколько ни ломал голову Хедеши, ничего путного придумать не мог. Возрастающая тревога односельчан, опасающихся, что опять у них из-под самого носа уведут землю, и ему не давала покоя. Хедеши опять пошел к Дежери. Тот пообещал еще раз переговорить с Вардаи.

Вардаи принял Дежери, как всегда, приветливо и любезно.

— Добро пожаловать, дружище Ласло! Ты что-то в последнее время совсем нас позабыл. Засел в своей берлоге, ничем тебя не выманишь. Даже сретенье провел дома.

— Я на горьком опыте убедился, дорогой Вардаи, что на сретенье солнце светит, да не греет, одна только видимость.

— Помилуй, неужто мир представляется тебе в таком мрачном свете?

— В мрачном свете? Отнюдь нет. Просто я вижу его таким, какой он на самом деле.

— Тебе надобно женой обзавестись. Она развеяла бы твою тоску-печаль.

— Стар уж я для любовных утех.

— Не скажи, брат, не скажи. Даже я себя таким не считаю, — рассмеялся Вардаи и лихо, как и подобает старому волоките, подкрутил ус.

— А я, собственно, к тебе по делу, дорогой Вардаи. Не догадываешься по какому? — переменил тему Дежери.

— Только денег не проси, потому как у меня их нет.

— Наоборот, я намерен тебе их подкинуть.

— О, прекрасное начало! Ежели и дальше обещаешь в таком духе, что ж, с нетерпением жду продолжения. Выкладывай, не тяни!

— Меня интересует угодье у Татарского вала.

— Ах вот оно что, дружище! Ты, стало быть, опять за свое? Интересно, уж не сам ли ты собираешься купить?

— Конечно, нет, — недовольно буркнул Дежери, явно досадуя на подтрунивающий тон Вардаи. — Я уж тебе говорил, мне своей земли хватает.

— В таком случае ты подослан новоявленным землевладельцем Баги, — продолжал подшучивать Вардаи.

— А если бы и так?!

— Тогда я сказал бы тебе, что не продам.

— А кому-нибудь другому?

— Никому не продам.

— А вот я слышал, что дело обстоит иначе…

— Люди страх как любят привирать.

— Я слыхал, будто ты уж и цену назначил. Условия совершения купчей выдвинул.

— Ну и ну… Выходит, ты за мной шпионишь? Любопытно узнать, кому я назначил цену? И каковы мои условия?

Внешне пока еще спокойная, непринужденная беседа готова была в любой момент перейти в открытую ссору.

— Послушай, мой дорогой! — сказал Дежери серьезно. — Давай не будем играть в прятки. Прежде ты не таил от меня дел и поважнее, посвящал в самые что ни на есть сокровенные тайны. Я же, насколько мне известно, не давал тебе ни малейшего повода к недоверию. Разве не так? Скажи прямо, без обиняков!

— Да с чего ты взял, Ласло? Какое недоверие? Я ценю и уважаю тебя. Просто наши мнения не всегда совпадают.

— Стало быть, я смело могу сказать людям, от которых слышал о продаже, что они заблуждаются? Так, что ли?

— Ну-ну, продолжай! — уклонился от ответа Вардаи.

— Как только я узнал о твоем намерении, тотчас поспешил передать просьбу всей сельской общины: они готовы купить угодье у Татарского вала, ежели оно продается. Сами крестьяне не решились обратиться к тебе со своим предложением.

— Одним словом, все-таки Баги… — усмехнулся Вардаи.

— Ну Баги так Баги, ежели угодно. А чем это плохо?

— Да нет, ничего… Просто я вспомнил, что ты говорил несколько лет назад… когда этот Баги приходил сюда. Помнишь?

— Припоминаю, — неопределенно ответил Дежери.

— В те времена ты не взял бы на себя роль посредника.

— Тогда не взял бы, не спорю. Но с тех пор много воды утекло.

— Смею заметить, дружище, что именно тогда ты был прав.

— Тогда было совсем другое дело.

— Почему? Неужто за эти несколько лет мужики переменились? Или у тебя теперь другое о них мнение и ты готов вверить им судьбу нации?

— Насколько они переменились, я не знаю. Но зато мы еще больше погрязли в болоте! Нашему брату я уже ничего не рискнул бы доверить. В этом я твердо убежден.

— Ты слишком строго судишь, дружище. И преувеличиваешь.

— А разве нет оснований? Найдется ли среди нас хоть один человек, заслуживающий иного отношения?

— Ну вот взять тебя хотя бы, — ехидно заметил Вардаи и усмехнулся.

— Оставь, пожалуйста! Постепенно у нас тут докатятся до того, что станут завидовать Пиште Жиди, его теплому местечку в соляном ведомстве. Он по крайней мере хоть делом занимается.

— Значит, и мне остается продать свои земли и поступить на службу в соляное ведомство? — рассмеялся Вардаи.

— Не смейся, дорогой Пали! Я говорю вполне серьезно. Я хотел бы, чтобы тебе не пришлось продавать ни одного хольда. Поверь. Но если уж это необходимо, то…

— То следует уступить землю Баги или кому-нибудь вроде него. Так, что ли?

— Лучше уж им, чем пришлым.

— В таком случае не лучше ли предложить мне в покупатели Баллу?

— А почему я должен его предлагать, как ты думаешь?

— Потому что это в большей мере отвечало бы твоим взглядам. Ведь рано или поздно мужичье, подобно Баги, разбогатеет и станет похожим на этого спесивого выскочку Баллу. Вполне допускаю, что мы неумело хозяйничаем. Все уплывает из наших рук. Но зато у этих мужиков мертвая хватка, они ничего не упустят и всегда готовы вытрясти из тебя душу. Если мне не изменяет память, эти слова принадлежат именно тебе.

— У тебя нет никаких оснований приписывать мне слишком благосклонное отношение к таким людям, как Балла. Но как знать? Если бы он не попал в нашу среду, может, из него другой бы человек вышел?

— Стало быть, то, что он изменился в худшую сторону, тоже наша вина? Скажи, дорогой Лаци, неужто ты и впрямь не находишь в нас ничего хорошего? Ведь ежели допустить, что мы все такие, как ты нас представляешь, то нас следовало бы истребить, под корень срезать, чтоб и духу нашего не осталось.

— В чем, в чем, а в этом-то мы преуспеваем, сами себе копаем яму.

— А по-моему, такие взгляды у тебя потому, что ты затворник, Лаци. Но сегодня ты превзошел самого себя — смотри, накличешь беду. Нет, определенно, одиночество на тебя скверно влияет. А отшельник всегда приходит к полному одичанию. Сидишь в четырех стенах и выдумываешь всякие небылицы…

Дежери не на шутку рассердился. Но его выдавали только глаза: и без того темные, от гнева они еще больше потемнели.

— Ты бы, дорогой Пали, лучше рассказал о своем сынке!

— О сыне? А что о нем рассказывать? Учится. Познает жизнь. Пусть поживет в свое удовольствие, пока молод. А вернется домой — сменит меня.

В том, что говорил Вардаи, чувствовалось больше петушиного задора, чем глубокой убежденности. Старый, дряхлый человек, он изо всех сил старался держаться уверенно. Когда же его собеседник упомянул о сыне, Вардаи весь как-то сник. От его самоуверенности не осталось и следа, он просто растерялся.

Дежери стало жаль старика, да и не хотелось ему обострять и без того крайне сложные с ним отношения.

— Итак, дорогой Пали… мне ничего не остается, как с удовлетворением принять к сведению, что ты не нуждаешься в моем посредничестве, — невесело усмехнувшись, заключил Дежери.

— Послушай, Лаци. Я буду говорить с тобой начистоту. У меня с некоторых пор появилась надежда избежать продажи этого угодья. Если эта надежда не сбудется, то… мы с тобой всегда успеем потолковать. Правда? В конце концов, — он горько усмехнулся, — как говорится, деньги не пахнут… Одно сомнительно, есть ли у мужиков деньги? Ведь не станешь же ты требовать, чтобы я так, за здорово живешь, во имя пресловутого спасения венгерской нации обогащал крестьян, приумножая их земельные владения.

— Думаю, ежели они собираются покупать землю, деньги у них есть.

— Как сказать. От них можно всего ожидать. На нашей с тобой памяти в сорок восьмом году голытьба вместо выкупа схватила вилы и по-своему расплатилась с помещиками. Уж не одобряешь ли ты этот способ расплаты?

— Ну, этакие взгляды у меня не скоро появятся, — рассмеялся Дежери.

— Если у тебя и дальше так дело пойдет, то, чего доброго, и до такого докатишься, — сказал Вардаи шутливо и уже серьезно добавил: — Поговорим откровенно, раз уж затронули эту тему. Я знаю, ты всегда говоришь искренне. Мне странно, что ты вновь пришел к тому, от чего однажды ушел.

— Не к тому я пришел, дорогой Пали. Для познания истины важно не только то, к чему придешь, а каким путем идешь. Когда-то в юности доискиваться истины меня побуждал патриотический пыл, теперь — безвыходность. Я и сейчас ратую за то же, что и прежде: нужно не разорять, не разрушать, а созидать. Но только опору для своих убеждений я ищу уже в другом.

— А теперь разреши задать тебе вопрос: ты уверен, что ищешь опору там, где следует искать?

Дежери на какое-то мгновение задумался, затем негромко сказал:

— Надо же где-то ее искать!..

— Я в этом не уверен. В спорах с Гезой ты всегда обвинял его в крепостнических замашках, сравнивая с жестоким феодалом Вербёци. Вполне допускаю, что ты и меня причисляешь к заядлым крепостникам. Но видишь ли, я убежден, что косами да мотыгами нельзя возродить нацию, особенно если применять их не по назначению…

— Но защитить нацию можно!..

— Ну нет! Тебе известно, чем это обернулось в сорок восьмом.

— Дать крестьянам землю необходимо, важнее этого нет ничего. Тогда они будут использовать косы да мотыги только по прямому назначению. Тогда и спросить с них будет можно. А главное, они не станут на нас замахиваться.

— Что ж… желаю тебе не обмануться в своих ожиданиях!.. Дай бог!

Собеседники успокоились, и разговор принял миролюбивый характер, как в прежние времена, когда они, бывало, сойдясь вместе, частенько спорили, но всегда были настроены доброжелательно, несмотря на различие своих идеалов.

Неожиданно дверь распахнулась, и в комнату вбежал мальчуган. В руке его трепетал воробей.

— Дедушка!.. Дедушка!.. — закричал он в восторге, но, увидев незнакомого человека, застыл на месте, удивленно и испытующе глядя на гостя.

Оробевший мальчик казался таким же беспомощным, как и зажатая в его руке птаха. Он попятился к двери, явно намереваясь дать стрекача.

— Подойди-ка, Петер, — позвал его повеселевший Вардаи. Глаза его светились радостью, когда он сказал: — Мой внучонок. Ты ведь еще его не видел?

— Да, мы не имели удовольствия встречаться, — с напускной важностью заметил Дежери.

— А посему изволь, Петер, подойти и представиться дяде, как и подобает воспитанному мальчику.

Мальчик нерешительно подошел ближе и, застенчиво поклонившись, шепеляво пролепетал:

— Петер Балог.

Дежери встал и в тон ему, церемонно поклонившись, сказал:

— Ласло Дежери…

— Вижу, знакомство уже состоялось… — раздался в дверях оживленный женский голос.

Это была Жужа. Она пришла за сыном, но, увидев гостя, в нерешительности остановилась на пороге и так же, как и ее сын, попятилась было к двери, чтобы незаметно уйти. Однако, овладев собой, она все же вошла в комнату. Лицо ее то заливал нежный румянец, то оно вдруг бледнело. Это выдавало ее смятение и никак не вязалось с непринужденным тоном, которого Жужа старалась держаться.

Дежери только теперь сообразил, что этот малыш — сын Жужи. Почему-то эта мысль не возникла у него, когда мальчик влетел в комнату и даже когда Вардаи назвал его своим внуком. И лишь при появлении молодой женщины Дежери осенило: ведь мальчик-то похож на Жужу!

Подойдя к Жуже, он поцеловал ей руку.

— Мне вы решили не представляться?

Жужа свободно держалась и казалась веселой.

— А ведь в этом действительно есть необходимость: мы же не виделись целую вечность… — заметил Дежери смущенно и робко.

— Мы помешали? Простите, но во всем виноват Петер. Ему во что бы то ни стало хотелось показать дедушке свой первый охотничий трофей.

— Ты сам поймал воробья? — спросил Дежери мальчугана, жавшегося к матери.

— Нет, он еще не настолько ловок. Воробушка он отнял у кошки. Но безусловно, это смелый поступок. Не так ли?

— За тебя, Петер, не приходится опасаться. Как вижу, ты малый не промах, не пропадешь, — пошутил Вардаи. — Пусть другие стараются, ловят, ты потом сумеешь у них отнять добычу.

— Смотри, дед, научишь внука на свою голову.

— А что тут плохого? Я не умел так поступать, пусть внук будет умнее меня.

— Но не следует забывать, что кошки в таких случаях имеют обыкновение царапаться, — рассмеялся Дежери.

— Жаль, вы не видели, как это все было. Прекомичная сцена! Кошка яростно шипела, шерсть у нее встала дыбом. Я боялась, как бы она не выцарапала мальчику глаза. Но Петеру все было нипочем, он бесстрашно кинулся спасать растерзанного воробья, словно воевать с кошками для него дело привычное.

— Эту черту он унаследовал явно не от своего деда, уверяю вас, — сказал Вардаи.

Дежери весело заметил:

— У каждого человека обычно бывает два деда, не так ли?

По наступившему молчанию Дежери понял, что сказал лишнее.

— Продолжайте вашу беседу, мы вас покидаем. Пойдем, Петер, выпустим воробушка на волю. Может, ему, бедняжке, повезет, и он сумеет вспорхнуть и улететь.

— Оставайся с нами, Жужа. Мы уже обо всем переговорили. Верно ведь, Ласло?

— Да-да, конечно! Вот только с Петером мы еще не все обсудили.

— Хотите поговорить с ним с глазу на глаз? — поддразнила Жужа. — Предупреждаю, Петер пока не волен поступать по своему усмотрению. Так что вам придется у меня спросить разрешения…

— Так-так… А у меня есть для него заманчивое деловое предложение.

— Если я сочту его приемлемым, пожалуйста.

— Есть у меня ручной сарыч, он на лету ловит воробьев, но добычу свою не заклевывает. Он ловчее самого проворного кота. Я охотно уступил бы его Петеру, ну а добычу мы могли бы поделить пополам.

— Предложение принято, — с напускной серьезностью согласилась Жужа. — А насчет дележа — посмотрим.

Дежери и Жужа бойко обменивались репликами. Мальчик мало что понимал в этом словесном каскаде. Недоуменно и с явной завистью, цепляясь за юбку матери, уставился он на взрослых, как бы отнявших у него любимую игрушку и почему-то не принимающих его в свою веселую игру.

— А почему бы нам не сесть за стол? — спросил Вардаи. — Ведь разговаривать легче сидя.

Может быть, он заметил, что за необычной словоохотливостью молодых людей и взаимным подтруниванием скрывается желание перебросить мост над разделявшей их пропастью.

— Долго вы намерены пробыть дома? — спросил Дежери у Жужи.

— Трудно сказать, — уклончиво ответила Жужа. — В здешних местах чудесная осень…

— Здесь чудесная и зима… и весна… — заметил Вардаи.

— А вы, как я слышал, теперь живете в Сегеде? — спросил Дежери.

— О, неужели и до вас доходят слухи о том, что делается в мире, за стенами вашей обители?

— Ваш любезный батюшка незадолго до вашего прихода упрекал меня, что живу я, будто медведь в берлоге. Однако, как вы изволили убедиться, кое-что доходит и до меня. Как поживает Лёринц? Он, конечно, заедет сюда?

— Может быть… Точно не знаю…

— Наверно, он очень занят.

— Да, конечно… — смущенно проговорила Жужа.

Дежери пристально на нее посмотрел. Ему вспомнилась прежняя Жужа, легкая, как мотылек, изящная девушка. Теперь она пополнела, обрела женственность и зрелость, но по-прежнему оставалась стройной, изящной. «В сущности, она мало изменилась», — решил он.

О мальчике, казалось, совсем позабыли. Забившись за кресло матери, он с жалостью разглядывал израненного воробья, трепещущего в судорогах на его раскрытой ладони. Все-таки хорошо бы получить ручного сарыча. Гадкая, злая кошка, замучила бедную птичку!

На гумне усадьбы Салоков полным ходом шла работа — лущили кукурузу. Собралось столько мужиков, баб, парней и девок, что они едва разместились вокруг кукурузной кучи. Начали засветло, к ночи наверняка управятся, может, еще хватит времени и повеселиться. Нельзя сказать, чтобы Салоки были очень уж зажиточными хозяевами, но и бедняками их не назовешь. Было у них несколько хольдов пахотной земли, уцелевшей со времен крепостничества от прежнего крестьянского надела, и еще клочок под кукурузным полем. Вся эта земля давала не бог весть какой урожай. Обернется хозяин с хорошим возом раз-другой, глядишь, и весь урожай свезен с поля. Тогда собирались соседи со всей улицы, помогали лущить кукурузу. А назавтра они уже на другой усадьбе рассаживаются вокруг сваленных в кучу початков.

Шумное веселье было в полном разгаре. Особенно дружно смеялись над шутками и проделками балагура Йожки Салока. Он все увивался вокруг Жужи, дочери криворукого Балога. Вот и теперь с умильной улыбкой потянулся он погладить девушку по щеке и вдруг испуганно отдернул руку.

— Послушай, Жужа, зачем ты так густо нарумянила щеки? У меня вся ладонь в твоей краске!..

Оказывается, проказник перемазал щеки девушки пыльцой пшеничной головни. Лицо ее стало черным, словно она вылезла из дымохода. Смеясь и чуть не плача от досады, девушка вскочила и пустилась вдогонку за убегающим от нее парнем. Они долго гонялись друг за другом вокруг вороха кукурузы.

Остальные девушки поспешили на подмогу своей подружке. Они окружили парня и стали его ловить. А когда наконец поймали, подняли невообразимую кутерьму. С визгом потащили они его к вороху кукурузных листьев. Как он ни барахтался, как ни брыкался, стараясь вырваться, девушки все-таки его одолели. Желая как следует проучить проказника, девушки принялись стаскивать с него одежду, при этом они визжали, подбадривая друг друга, а те, что не принимали участия в этой кутерьме, продолжали лущить кукурузу, поощряя безудержным хохотом их проказы. В конце концов раздетый донага, посрамленный Йожка, стыдливо прикрываясь ладонью, умчался прочь под всеобщий хохот. Казалось, даже луна ополчилась против озорника. Она озарила все окрест, и на гумне стало светло, почти как днем. Парень бросился к конюшне, чтобы укрыться от взоров покатывавшихся со смеху людей. Диковинное зрелище — бегущий очертя голову нагой человек и его причудливая, мечущаяся по земле тень — было столь комично, что могло рассмешить даже мертвого.

— Вот так потеха!

— С этими девками лучше не связываться!

— Эй, Йожка, в кусты сигай, больше некуда!

— Беспортошный! В чем теперь щеголять будешь?

— Ничего, нарисует себе головней праздничные портки.

— Эти уж девки не смогут снять!

— Ну и озорницы! Бедовые девки!

Долго не смолкали галдеж и веселый смех. Не утихали они, даже когда все снова принялись лущить кукурузу. Нет-нет да и прыснет кто-нибудь, и снова взрыв хохота…

Работали споро. Так и мелькали в воздухе початки, плавно падая на растущую груду очищенной кукурузы. Влажное пахучее тепло исходило от снятых с початков листьев и золотистого волокна. Сонные хныкающие малыши забирались в самую середину вороха и, уютно там примостившись, засыпали, убаюканные гомоном, смехом и мерным глухим стуком падающих в кучу початков.

Дед Шебештьен пришел-таки лущить кукурузу, хотя и поссорился с семейством Салоков из-за колодца с колоколом, а те отреклись от родства с ним. Он сидел и пространно доказывал, что в старину свиней куда лучше откармливали, чем в нынешние времена. Он был еще мальчишкой. Крестьяне тогда считали, что свинарники да закуты вовсе не нужны. Свиньи круглый год паслись в поле да в зарослях камыша. А когда хотели какую свинью поставить на откорм, рыли для нее яму, из которой ей было не выбраться. Загонят туда животное и откармливают. Свинья на диво быстро тучнела, потому как не растрясала жира в ненужной беготне. В этой яме не только бегать, даже повернуться не удавалось.

— А ежели какая свинья околеет, то и яму рыть не надобно: завалил землей, и вся недолга, — заметил кто-то, желая поддразнить старика.

— Ни одна не околевала, как на духу говорю, братец! В те времена что свиньи, что люди крепче теперешних были. Ведомо тебе, братец, что свиньи в тростниках нередко с дикими кабанами спаривались?

— Выходит, кабаний приплод получался?

— Нет, братец, они дикими ослами, вроде тебя, дурня, поросились, — огрызнулся старик.

— Будет вам старика-то дразнить, — увещевала насмешников Салокиха. — А вы, дед, не очень-то их слушайте. Лучше расскажите нам про старину что-нибудь.

— Старину с нынешними временами и равнять не стану. Было дело такое. Как-то раз, утречком, говорит мне дед кума моего Салока — были мы с ним не просто свояками, а закадычными дружками, — стало быть, говорит он мне: «Мишка, уж больно охота отведать жареной стерлядки». Шибко охоч был мой дружок до рыбки. А я уже тогда свинину предпочитал. Потому как от рыбы меня почитай целые сутки, а то и двое мутило, притом в брюхе до того урчало, словно я большую лужу воды выдул. Но это так, к слову… Ну вот, значит, я и говорю ему: дескать, пошли на реку. В ту пору Тиса не там протекала, где нынче, а намного ближе к селу. Бывало, выйдешь за околицу, тут уже и берег. Людям тогда времени на все хватало, не то что нынче. Народ не подгонял себя, не лез из кожи вон, а теперь и поесть-то по-людски некогда. Ну, стало быть, пошли на рыбалку. Кум прихватил удочки. Закинули мы удочки и сидим-посиживаем на бережку, у самой воды. Долго сидели, а рыба не клюет. Стало смеркаться. «Пошли домой, — говорю я куму. — На кой черт без толку сидеть». Но мой куманек ни в какую: зазорно ему было возвращаться в деревню с пустыми руками. Сидим. И тут вдруг из воды вынырнула баба, красоты несказанной, одно загляденье! Такой писаной красавицы мне ни во сне, ни наяву не доводилось видывать. Тогда луна, вот как сейчас, заливала все окрест серебром, потому видели мы эту красавицу как днем. Волосы у нее — что твое золото и, длинные, раскинулись по воде, точно тонкие стебельки болотной травы. Мы с куманьком затаились в камыше, таращим на нее глаза, но она нас не видит. И вот она стала расчесывать свои волосы, а сама разглядывает себя в воде, словно в зеркале. Любуется собой и поет. Голос у нее такой, что, кабы я не слыхал собственными ушами, ни за что бы не поверил, что можно так петь. Ее пение заколдовало рыб, они стали выскакивать из воды и порхать вокруг певуньи, будто птахи. Такого чуда я отродясь не видывал. Кто знает, может, нам довелось бы еще и не такое увидеть, но тут как на грех в ноздрю моему куму комар залетел. Известное дело, как тут сдержаться? Куманек мой чихнул, ну и спугнул красавицу. В единый миг она нырнула в воду…

Все затаив дыхание слушали рассказ старика: надо же, невидаль какая! А когда дед Шебештьен умолк и его последние слова растаяли в вечерней тишине, отовсюду послышались тихие вздохи сожаления.

Долго никто не решался нарушить тишину. Наконец кто-то спросил:

— И вам, дядя Мишка, так никогда больше и не довелось увидеть ту красавицу?

— Нет, так и не довелось. С той самой поры и по сей день ни разу не видал. В нынешние времена и подавно не дано человеку узреть этакое диво.

— То была русалка, — изрек криворукий Балог тоном знатока, которому все доподлинно известно.

— Не чихни ваш кум, вы могли бы попытать счастья.

— А то как же, известное дело, мог. В те времена такое нередко случалось. Да чего там: батька мой знавал мужика одного, Иштвана Сабадоша. Так этот мужик нажил себе немалое богатство. Однажды выследил он и поймал вот этакую русалку и до той поры не отпускал бедняжку на волю, пока не показала она ему несметные сокровища. Только вот не принесло ему богатство счастья.

Вдруг Жужа Балог радостно воскликнула:

— А мне красная кукурузина попалась!

— Значит, тебе повезло, можешь отправляться на боковую.

Проворные пальцы шумно срывали с початков сухую обертку.

— Шурин мой, Вечери, ходил на усадьбу к Ванштаям, — сказал кто-то. — Там его младший брат батрачит. Оттуда возвращался через пустошь. Так вот он говорит, опять вода в омуте спала.

— Другие то же самое говорят.

— Придется им сызнова колодец отыскивать.

— Ежели смелости хватит.

— Мужики! А что слыхать насчет Харангошской пустоши?

— Спроси у Анти Хедеши, небось сумеет зубы заговорить!

— Совсем стыд и совесть потеряли подлецы! Ни старшина, ни староста палец о палец не ударят для общей крестьянской пользы.

— Я еще, когда наезжал к нам молодой Вешелени, всех остерегал: эти шельмы такое ему наговорили, толку не жди.

— Не велика беда! — понизив голос до шепота, сказал криворукий Балог. — Пишта уже готовит для них аркан.

— Ну-ка, ну-ка, говори! — обратился к нему возбужденный Салок. — Что тебе известно? Ты ведь как-никак родственником ему доводишься.

— Дело тут, мужики, особое, вроде бы как-то боязно приставать с расспросами, а уж любопытно — страсть. Одно знаю: грамоты насчет пустоши…

— Я первый надоумил Пишту, — поспешил вставить дед Шебештьен.

— …словом, тех самых грамот в сельской управе не оказалось. Пропали. Так вот, Пишта разыскивает стариков, которые помнят про эти бумаги, и допытывается у всякого, что там в них было записано.

— А какой толк от его затеи?

— Вот как разузнает все до конца, так станет ясно, где она, эта правда. Стало быть, требуй тогда справедливости.

— Надобно, чтоб кто-то ему помог.

— Он знает, к кому обратиться. Барин Дежери, сказывают, очень даже ему помогает. А еще того… — тут он понизил голос, — он знает дорогу к самому Кошуту. Вешелени пригласил в наше село тоже он. Они не встречались на людях, потому что никто не должен знать об их знакомстве. Про это мне известно не от Пишты, а от другого человека. Но все так и есть, в точности. Этот человек вместе с Пиштой бродил по белу свету…

— Идет молва, будто Пишта был бетяром у Шандора Рожи…

— Вранье это, будто Шандора схватили и завербовали. Жандармы Радаи схватили кого-то другого, кто похож на атамана Шандора. А настоящий Шандор Рожа и по сей день разгуливает себе на свободе, собирает по всей стране верных людей. Для чего, сами знаете. Кошут вернется в родные края, тогда все и случится… И потом, вот что еще вам скажу: барин-то Дежери тоже служил в армии Кошута в сорок восьмом… Так вот, мужики, скоро тут такое начнется…

Тень надвигавшихся, по словам криворукого Балога, грозных событий невольно побуждала людей теснее жаться друг к другу, и они, поеживаясь от вечерней прохлады, глубже зарывались в ворох парных кукурузных листьев.

— Пишта теперь рассчитается с Хедеши и за Маришку, и за поджог дома, — заметил кто-то.

Женщины стали шушукаться, послышались сдержанные смешки.

— Может статься, что и нынче вечером ему старый долг выплачивают… — съязвила Салокиха. — Слыхала я, путается он с Маришкой. Люди их вместе видели…

— Не болтай зряшное, баба! Пишта нынче осенью на Розке Шебёк женится, — заступился за парня криворукий Балог.

— Ну и что с того? И ту хочет получить, и эту… Ежели у молодухи есть охота расплатиться, чего ж тут…

Желчно засмеялись женщины, девки хихикнули сдержанно, точно кипящая вода забулькала. Но смех этот, подобно пузырям, которые, едва возникнув, тут же лопаются, вскоре заглох, и водворилась тишина. Однако про себя каждый думал обо всем, что услышал за сегодняшний вечер.

— Мать, пойди взгляни, что с Йожкой? — окликнул Салок жену.

— Не дай бог в колодец от срама бросится, — встревожился кто-то.

— Еще чего? Знаю я Йожку. Спать небось в сено завалился. Уж не первый сон видит.

— Небось, шельма, не против, чтобы девки каждый вечер его раздевали. По крайней мере выспится в свое удовольствие. Лучшего и желать не надо.

Кольцо людей вокруг кучи неочищенных початков все сжималось, а груда очищенной кукурузы все росла и росла. Гладкие кукурузные зерна отсвечивали золотом в лунном свете. От вороха кукурузных листьев подымалась теплая пахучая испарина. Она оседала на ресницах, и людей клонило в сон. Руки еще продолжали проворно двигаться, но слова, которыми люди обменивались, раздавались все реже и будто издалека…

В усадьбе Хедеши ничто не нарушало тишины. Ее обитатели ходили с такими скорбными лицами, словно понесли тяжелую утрату. Не зная, чем заняться, они слонялись по двору, и только Маришка с отцом оставались дома. В праздничном платье, с плетеной корзиной в руках, Маришка стояла посреди сеней, собираясь уйти. Она приходила в село за покупками и на обратном пути заглянула к родителям. Ведь ей так редко удавалось улучить свободную минутку и забежать домой. Маришка все еще так и говорила «домой», хотя дом у нее теперь вроде бы был в другом месте. У родителей же она стала редкой гостей, наведывается от случая к случаю, и то ненадолго. И каждый раз замечает, что все здесь становится для нее все более чужим, непривычным.

Опустив голову, Маришка молча стояла, исподлобья поглядывая на отца, размашисто шагавшего взад и вперед. Время от времени он останавливался перед ней, явно собираясь что-то сказать, но, как бы передумав, снова продолжал расхаживать по сеням. Его так и подмывало сорвать с головы дочери низко надвинутую на лоб косынку, чтобы лучше видеть ее лицо.

— Так правду люди говорят или неправду? — Он наконец прекратил свое бесцельное хождение. — Хоть ты и ушла из отчего дома, но я отцом тебе остался. Потому твой срам — это и мой срам.

Маришка по-прежнему разглядывала переплетенные пальцы сложенных на животе рук и только еще ниже опустила голову. Видна была сейчас лишь тонкая линия ее плотно сжатых губ. Удивительно даже, как это могут пухлые алые губы сделаться такими бледными тонкими, так вытянуться в ниточку?

— Будешь отвечать или нет?

— А чего мне отвечать-то?

— Может, не про тебя говорят? Может, есть у нас в селе другая Маришка Хедеши, по мужу Бенкё? Я другой такой не знаю. А коли так, стало быть, про тебя люди говорят.

— Досужие кумушки рады посплетничать. Рады перепачкать грязью соседа, вместо того чтобы подмести у своего порога.

— Знать ничего не желаю про чужой порог. Мне до них дела нет! Но в своем доме грязи не потерплю. Поняла? Говори, когда в последний раз встречалась с этим разбойником?

Маришка молчала.

— Почему молчишь? Хочешь, чтоб за косы оттаскал? Помни, дочка, коли свою да мужнюю честь ни во что не ставишь, так подумай об отце с матерью, не марай их доброе имя! Мы тебя вскормили, вспоили, ничего для тебя не жалели, не плати нам позором! Да и о детях своих подумай! Каково им будет от людей услышать, что их родная мать потаскуха?

От последних отцовских слов Маришка вздрогнула. Это не ускользнуло от Хедеши, и теплившаяся в его душе надежда, что все это сплетни да пустые наговоры, стала гаснуть. Но тем больше ему хотелось, чтоб дочь хоть словом единым возразила. Его гнев вдруг угас, и в речах, за минуту до этого звучавших угрозой, теперь слышалась, скорее, мольба:

— Ну скажи, дочка, что все это неправда! Я разыщу этого мерзавца, этого болтуна. Я покажу ему, как язык распускать! Так заткну глотку, что до конца дней своих рта не раскроет. Ты же знаешь, дочка, как я люблю тебя. Всегда я желал тебе только добра. Каково мне слышать, что моя Маришка этакое позволяет? Скажи мне всю правду, Маришка!

— Отец, не мучайте меня! — взмолилась Маришка.

— И у тебя поворачивается язык сказать, что я тебя мучаю? Это ты нас мучаешь! Погляди на мать! Она извелась, на ней лица нет, будто хворь к ней какая привязалась. Или у тебя сердца нет и ты готова променять мать родную и деток своих на бродягу? Как же нам в глаза людям глядеть?

Упрямое молчание дочери и горечь самим же высказанных слов взвинтили Хедеши и снова вызвали в нем утихнувшую было ярость. Он подскочил к Маришке и с силой рванул ее за руку.

— Говори же, ну!..

— Не трогайте меня! Отпустите! — закричала молодая женщина и попыталась вырваться из цепких рук, как клещами стиснувших ее запястья.

— Это чтоб я-то не трогал? Я, отец? Да я изобью тебя до полусмерти! А заодно и твоего полюбовника. Шлюха!..

— Что вам от меня нужно? Убить меня хотите? Так убивайте! Лучше смерть, чем постылая жизнь!..

Маришка разрыдалась.

Хедеши побледнел, выпустил руку дочери и отступил на шаг, но тут же набросился на нее с еще большим ожесточением.

— Твой муж выбьет из тебя дурь! Не думай, я не стану прикрывать твой грех! Сегодня же все расскажу. Он из тебя душу вытрясет. Все откроешь, все! А с этим негодяем я сам расправлюсь! Жандармам его выдам! На виселицу отправлю! Туда ему и дорога, разбойнику!..

Последние слова Маришка услышала уже на крыльце, если вообще слышала, потому что, едва отец выпустил ее руку, она бросилась бежать.

Хедеши рванулся было следом, но остановился. Вдогонку Маришке полетели его проклятия.

Маришка в мгновенье ока пересекла двор и выскочила на улицу. Она прижимала ко рту платок, словно пыталась сдержать рыдания. Нет, она не думала о том, что кто-то может заметить ее слезы. Не до того ей сейчас было. Людей она не видела. Шла и шла, не зная куда и зачем, не помня себя от горькой обиды, не глядя под ноги. Она то и дело спотыкалась и едва не падала. Сердце так и рвалось у нее из груди.

Все последнее время Маришка жила словно в каком-то угаре. Только что пережитое потрясение не привело ее в чувство, наоборот, она совсем растерялась. У нее кружилась голова и замирало сердце. Ни об отце, ни о муже она сейчас не думала. О чем же она думала? О прошлом? Его она не в состоянии была до конца осмыслить. О будущем? Было ли у нее будущее? Ей казалось, что жизнь кончена…

В чем ее обвиняют? В том, что уже ушло безвозвратно и быльем поросло? С тех пор как они вернулись с хутора, она ни разу не виделась с Пиштой, хотя и знала, что он дома. Почему он не давал о себе знать, не искал встречи? Почему не слал весточки, не откликался на ее зов?

Конечно, надо было все отрицать, все начисто. Надо было сказать отцу, что ничего такого не было и быть не могло. Продолжайся их любовь с Пиштой по сей день, она наверняка стала бы отпираться. Иной раз человек, пытаясь что-то уберечь, защитить, всячески открещивается от этого, а бывает, берет на себя вину, хотя на самом деле ни в чем не виноват. А что, если бы она сказала отцу, что все это неправда, наговоры злых людей? Вот бы и утихло все, а там и забылось бы, точно никогда ничего и не было. Отчего она так не сказала? Отчего не открестилась? Разве от самой себя открестишься? Разве этим успокоишь сердце, коли оно болит?

Маришка перестала плакать, но платок от губ не отнимала. Со стороны она походила на старуху-богомолку, которая, слушая проповедь, заранее подносит платок к глазам, ожидая того момента, когда растрогается до слез.

Тучи заволокли небо над Тисой. Все вокруг по-осеннему нахмурилось. Порывистый холодный ветер пронесся по улице, гоня перед собой пыль и мусор. Пыль попала Маришке в глаза, и снова на них навернулись слезы.

Муж и тесть были на хуторе, вместе с испольщиками убирали кукурузу. Свекровь возилась где-то на задворках. В сенях Маришка застала только детей.

— Что ты принесла? — подбежал к ней младший, Мишка, и припал к юбке в ожидании, что мать погладит его по косматой голове. Ах, озорник, и когда он только научится говорить матери и отцу «вы»! И какой же он замарашка, этот курносый сопливец!

Платком, который она держала у рта, Маришка стала вытирать сыну нос. А спустя минуту ей он самой понадобился, потому что в который уже раз сегодня она залилась безутешными слезами.

На дворе заметно стемнело, оттого таким низким казалось хмурое небо. Облака проплывали над самыми крышами, того и гляди, заденут за трубы. Пошел мелкий, моросящий дождь.

Осень. Работы в поле заканчивались, люди возвращались домой. Пора и о другом подумать: заботы о земле, о хлебе насущном отложены до весны; надобно подумать, как пустить поглубже родовые корни, дать новые побеги.

Осень — пора свадеб для тех, кто занимается землепашеством. Девушке и парню, прозевавшим осень, приходилось ждать следующей.

Пишта и Розка готовились к свадьбе.

С тех пор как Пишта вернулся с хутора Салаи и в тот сентябрьский день навестил Розку, он ни разу не видел Маришку, даже издали. Правда, частенько где-нибудь за поворотом вроде бы мелькала ее юбка. Пишта улавливал столь знакомое ему плавное движение Маришкиного тела, ее упругую походку, ладную, статную фигуру. Но он старался скорее уйти, прежде чем удостоверится, правильна ли его догадка. По вечерам, когда он шел к Розке, им не раз уже у самых ворот дома овладевало непреодолимое желание повернуть назад. Жадно вдыхая в темноте свежий воздух, Пишта остро ощущал в нем пьянящий и пряный запах акации и сухой травы, которыми пахло там, на дне придорожной канавы…

Однажды вечером, когда Пишта возвращался домой от Шебёков, его подкараулила девочка, служанка Бенкё, и сунула ему в руку записку. Он хотел было порвать ее не читая, но передумал и положил в карман. Долго бродил он в тот вечер по селу, ожидая, пока в доме все уснут, чтобы при свете коптилки прочесть записку.

Пиште показалось, будто с измятого листочка бумаги на него глядели его собственные каракули. «Завтра вечером приходи к нам на гумно». Если судить по почерку, эту записку мог написать любой из их села, кто две-три зимы учился грамоте у досточтимого учителя Калмара, ибо все писали одинаково коряво.

Эта единственная строчка всю ночь не давала парню покоя, он так и не уснул. Его бросало то в жар, то в холод. Он старался сосредоточить свои мысли на Розке, думать только о ней. Как ему хотелось представить ее лицо таким, каким оно запечатлелось у него в тот памятный день, когда они объяснились, но Розкино лицо все время заслоняла Маришка. Что это — сон или хворь какая? Два лица, сменяя одно другое, мелькали перед ним: стоило появиться Розкиному, как тут же соперницу вытесняла Маришка, а Розка в свою очередь выталкивала обидчицу. Но как они непохожи на те лица, которые он знал! Их исказили ненависть, злоба. Они скалили зубы, готовые перегрызть друг другу глотку…

Потом оба эти образа слились в один, сохранив некоторые черты того и другого лица… В голове у Пишты был полный сумбур. Он пытался разобраться, сон это или явь. Ему хотелось что-то сказать, крикнуть, но слова застряли в горле, и он не мог издать ни звука. В его сознании смутно возникали обрывки воспоминаний о детстве, когда, бывало, очнувшись ночью от кошмарного сна, он плакал и звал мать.

«Мама!» — хотелось ему крикнуть и сейчас, но язык словно присох к гортани. Он попытался шевельнуть рукой, поднести ее ко рту и пощупать свой язык, но и рука не повиновалась.

Конечно, он спал, потому что очнулся от ворчливого окрика отца:

— Эй, чего ты там кряхтишь?

— Сон дурной приснился…

Пишта и впрямь был весь в холодном поту.

«Не пойду», — упрямо твердил он про себя. Он боролся с искушением, ему хотелось произнести это вслух, чтобы запрет, положенный самому себе, запечатлелся в сознании, вошел в плоть и кровь. Может, только тогда его перестанет тянуть туда, на гумно к Бенкё.

— Нет, надо попрощаться… — он шел на сделку со своей совестью, но тут же опять давал зарок: — Нет! Туда мне идти нельзя!..

Его трясло как в ознобе, а ладони горели, точно касались разгоряченного тела Маришки, как тогда, в акациях…

На исходе следующего дня Пишта отправился к Балле. Там работал старый батрак, дед Бакша. Он давно уже дал Пиште знать, что хочет повидаться с ним и рассказать о доподлинно известных ему обстоятельствах, проливающих свет на историю с Харангошской пустошью.

Когда Пишта добрался до усадьбы, уже вечерело. Батраки как раз задавали корм скотине. Приход Пишты заставил их быстрее обычного покончить с делами. Народу собралось много, едва разместились в тесной каморке деда Бакши. Историю с пустошью все слышали не раз и потому собрались: уж больно хотелось знать, что о ней скажет Пишта. Мужики считали: он-то истинную правду скажет.

Тускло светила плошка, слабенький язычок пламени то и дело грозил погаснуть от прерывистого дыхания сгрудившихся вокруг людей.

Дед Бакша начал свой рассказ:

— Слыхал я еще от отца, что у старика Ванштая, прапрадеда нынешнего графа, родился сын с порчей. Урод уродом, свет таких не видывал. И вот, когда старый граф помер, остальные его сыновья задумали сжить со свету братца-урода и присвоить себе его долю наследства. Долго думали-гадали братья, как поскладнее обстряпать дельце. И сошлись на том, чтобы утопить брата. Так и сделали душегубы: утопили беднягу в омуте, возле того колодца, что на Харангошской пустоши. Да не тут-то было: избавиться от бедняги им не удалось. Стал утопленник являться к братьям по ночам. Вот ведь бесовское наваждение! Да и в каком обличье, доложу я вам: та черная шавка, что своим заливистым лаем снова повергла колокол в колодец, и есть призрак утопленного… Однако я лучше расскажу все по порядку, как было. Не на шутку испугались братья. Пошли к колдуну за советом, как избавиться от призрака. Он велел им семь лет кряду, в день, когда произошло злодейство, босыми и простоволосыми обходить Харангошскую пустошь. Тут-то и вышла загвоздка: в те стародавние времена пустошь принадлежала селу, там паслось общинное стадо. Конечно, братья не хотели, чтоб честной народ узнал, что они душегубы и искупают свой смертный грех. Вот они все так и подстроили, чтоб отобрать у села выгон…

Пишта огорчился, не обнаружив в этой истории сколько-нибудь достоверных сведений, ухватившись за которые можно было доискаться правды. Но мужики, затаив дыхание, с благоговением, бог весть уже в который раз слушали старика. Пишта не стал разочаровывать приумолкнувших людей, да и деда Бакшу обижать не хотел. Пусть себе верят до поры до времени. Вот почему, вынув из кармана клочок бумаги, он записал несколько слов и показал мужикам, мол, взял на заметку, чтоб не забыть. Пока он писал, все смотрели на него с надеждой, словно от того, что он пишет, зависела их судьба.

Пишта еще раз пробежал глазами свои каракули, и вдруг его бросило в жар, дыхание сперло, ему показалось, что он задохнется, если сию же минуту не вырвется из этой душной клетушки. Скорей, скорей в село, он еще может успеть, еще не поздно…

Но усилием воли он овладел собой и стал просить старика, чтоб тот еще что-нибудь рассказал о прежнем житье-бытье. Старик уступил его просьбе, и Пишта остался ночевать у Баллы.

Когда он представлял себе, как Маришка стоит на гумне, притаившись среди стогов и ометов, и пристально вглядывается в темноту, тихонько его зовет, у него щемило сердце, и Пишта чувствовал себя самым несчастным на свете. Маришка… Розка… ну как тут поступить по справедливости, как воздать должное этим женщинам, но и себя не обидеть?

Так и не сумев найти ответ на мучивший его вопрос, запутавшись в своих предположениях и сомнениях, Пишта все чаще переключался на упорные поиски другой истины. Той, которая была не только Маришкиной, Розкиной или его собственной, а касалась всех обиженных судьбой, соединяла в себе общую правду и справедливость.

Со своим небольшим хозяйством Пишта вместе с отцом легко управились. Вспахали и засеяли клочок земли. Скотины у них было мало, с ней и одному нетрудно было справиться. И Пишта ходил по селу и окрестным усадьбам, собирая все, что могли рассказать ему местные старожилы о давно минувших днях. Если говорить честно, он и сам сколько-нибудь отчетливо не представлял, каким образом эти разноречивые свидетельства послужат установлению истины и справедливости. Но тем не менее в глубине души он верил, что его поиски обязательно увенчаются успехом, и при каждой встрече с односельчанами искренне уверял людей, что непременно все будет по-ихнему.

Между тем крестьяне по-прежнему чего-то тревожно ожидали, на что-то надеялись. Дело с пустошью застопорилось, прошло немало времени, а оно не продвинулось ни на шаг. О покупке степного угодья у Татарского вала тоже не удавалось договориться. По селу ходили самые невероятные слухи. Будто Кошут со своей несметной ратью уже стоит на границе, что вместе с ним в его рядах певец свободы Шандор Петёфи, и Шандор Рожа с лихими бетярами, и отважный воин Пишта Тюрр. А коли так, пора, мол, и всем браться за оружие. Эти вести облетели всю страну. Повсеместно объединялись гонведы, сражавшиеся за свободу и независимость отечества в сорок восьмом году. Из Кишкунфеледьхаза пришла весть о смелой попытке тамошних «демократов» разделить помещичьи земли между бедняками. Власти направили туда войска и силой оружия жестоко подавили выступления безземельного крестьянства…

Немало говорили и о Пиште, что способствовало росту его популярности среди односельчан. Особенно большие надежды возлагала на него верившая ему беднота. Пишта Балог еще покажет себя, он ведь как-никак верный человек Вешелени, а тот сподвижник самого Кошута!.. В чем он себя проявит? Пожалуй, вряд ли нашелся бы хоть один крестьянин, который сумел бы ответить на этот вопрос, но все были уверены, что проявит обязательно…

Зажиточные хозяева во главе с Хедеши держались в стороне, настороженно прислушиваясь к глухому ропоту бедноты, и тревога их росла по мере того, как нарастала волна недовольства и возмущения среди крестьян, угрожая не сегодня-завтра захлестнуть и смести богатеев…

Пришли осенние туманы. Настали холодные промозглые дни. С чердаков мужики достали кожухи. Улетели на юг последние птичьи стаи. На голых ветвях деревьев сидели только нахохлившиеся вороны. В дорожных выбоинах и колдобинах от копыт не просыхала вода. И началась осенняя слякоть, а за ней непролазная грязь.

В один из таких дней, под вечер, в село возвратилась артель землекопов. Устало брели мужики по дороге; вытянувшись длинной вереницей, катили они перед собой тачки. На них была все та же ветхая одежда, в какой они уходили на отхожий промысел, на тачках были навалены те же орудия труда землекопа. Они промокли до нитки и были грязны. На первый взгляд казалось, что они просто обошли село вокруг по непролазной грязи и вернулись. Однако тяжелая поступь, исхудавшие лица говорили, что за плечами этих людей месяцы изнурительного, каторжного труда.

Они очень отличались от неторопливых деревенских жителей и потому выглядели пришельцами из чужих краев. Многие крестьяне из года в год работали землекопами, но за зимние месяцы передышки они совершенно утрачивали приобретенные на земляных работах трудовые навыки. Как вспаханные поля вновь порастают пыреем, мятликом и полевицей, так и у них всякий раз сызнова давали себя знать старые, дедовские привычки и повадки. Теперь же землекопы возвращались в родные края неузнаваемо изменившимися, но с уверенностью можно было сказать, что будущей весной, когда они снова уйдут отсюда на земляные работы, будет им тяжело и все словно впервой, словно они никогда и не уходили из родного села.

Возвращение землекопов было обыденным и малозаметным, не то что проводы. Да это и понятно: никто их не ждал, никто не знал, когда они должны вернуться. Они расходились по домам, и село поглощало их, как вода в колодце — дождевые капли, как завеса густого тумана — вьющийся тонкий дымок.

В прежние времена редко кто уходил за пределы села. А если кто и покидал родные края, то не уходил, а бежал без оглядки, чтобы никогда уж не возвращаться обратно. Да и чужаки забредали сюда редко. Здесь это считалось событием, как-никак приносили вести из неведомых краев. Шутка ли! Землекопы тоже немало диковинного рассказывали о чужих краях, в которых побывали.

Взять, к примеру, Шани Бадьо. Легко разве поверить его россказням о том, что сарвашские словаки хлеб пекут с картошкой? Что за чудной обычай! Картошка должна быть картошкой, а хлеб хлебом. Картошку, оно конечно, едят с хлебом, это еще куда ни шло, но замешивать в тесто вместо закваски картошку?! Да еще уверяют, будто хлеб от этого не черствеет! Ерунда какая-то. А ежели это так, тем более глупо — мягкого хлеба человек съест в два-три раза больше. Лучше всего делать, как заведено у них на селе: выпекать по четыре-пять больших караваев и, пока хлеб не кончится, следующей выпечки не начинать. Хлеб, конечно, основательно черствеет, зато не слишком возбуждает аппетит едоков.

Тот же Шани крепко повздорил с матерью из-за того, что требовал к баранине кисленького — квашеной капусты, огурцов или еще чего-нибудь. Этих разносолов ему довелось отведать в Эчёде. Ну что ж, вот тебе виноградный уксус, сказала ему мать, коли так потянуло на кисленькое. До кисленького больно охочи затяжелевшие бабы, чтобы выкидыша не случилось, а здоровому парню это уж вовсе ни к чему.

Все, что землекопы слышали и видели на берегах Кёрёша и по пути домой, вызывало у односельчан самый живой интерес. Они тоже наслышаны были о добрых делах Вешелени-младшего, о том, что он побывал в здешних краях, расспрашивал народ о нуждах и собирал пожертвования для Лайоша Кошута. А еще слыхали они — уж про это в селе никто не знает, — будто королева пожаловала Кошуту трехцветную венгерскую кокарду. Стоит ему предъявить ее при возвращении на родину — и все препятствия на пути будут устранены… Кошут-де уже собирается в дорогу, беда только, что венгерскую корону, которую он зарыл, перед тем как бежать за границу, кто-то похитил, и пока она не отыщется, Кошут домой не возвратится… Но день его возвращения уже недалек. Осталось подождать самый чуток, и дарует он вольность народу, какой никогда и не было…

Вот о чем говорили землекопы, вернувшись из далеких краев. И поскольку эти вести подтверждали давно уже ходившие в селе слухи, убежденность крестьян в том, что все это правда, возрастала. Что же касается нелепых обычаев выпекать хлеб вместе с картошкой да есть квашеную капусту и маринованный перец с бараниной, то к ним отнеслись с большим недоверием.

Шебёк возвратился домой, и теперь можно было назначить день свадьбы дочери. Шебёк, правда, настаивал на том, чтобы справлять свадьбу поскромнее, в узком семейном кругу. Где он только понабрался таких премудростей? Говорит, нечего, мол, зря тратиться на пышную свадьбу, лучше денежки отдать молодым. Но разве кто поддержит этакое? Человеку раз в жизни выпадает счастье. Ну, мало у них земли, ну, бедное хозяйство. Так разве они виноваты? Не выдавать же из-за этого дочь замуж по-цыгански! Ладно, пусть будет по-вашему, согласился он наконец. Пусть будет пышная свадьба, которая потом всю жизнь тяжким бременем лежит на плечах бедняка. Но разве крестьянин уже своим появлением на свет не обрек себя на то, чтобы весь век тянуть лямку?

Осенние работы закончились. Лишь на усадьбе у Хедеши да еще у двух или трех хозяев все еще не управились с молотьбой. Осеннее ненастье прогнало молотильщиков с гумна в ригу, где последние снопы приходилось выколачивать вручную, цепами.

Пишта почти все вечера проводил у Розки.

Столь частые посещения сына пришлись явно не по вкусу его матери.

— Смотри, как бы твоя нареченная не надоела тебе еще до свадьбы, — недовольно ворчала она.

За несколько дней до венчания, возвращаясь как-то поздним вечером домой, Пишта вдруг столкнулся в темноте с молоденькой девчонкой, что работала у Бенкё. Не успел он опомниться, как она сунула ему в руку записку и исчезла.

Почерк показался Пиште незнакомым. Во всяком случае, слова уж точно были какие-то необычные: «Мне нужно встретиться с тобой и поговорить, от этого зависит жизнь!»

Что могут значить слова «от этого зависит жизнь»? Господи, уж не стряслось ли какой беды с Маришкой?.. От этой догадки ему стало не по себе. Что, если она явится к нему и скажет, что ждет от него ребенка? Что станет он тогда делать? У него ребенок? От Маришки? Его охватило какое-то странное чувство: испуг и радость, смущение и гордость, покорность перед неизбежным и желание что-то немедленно предпринять. Все эти противоречивые чувства сплелись воедино, и нельзя было отделить одно от другого. Неужели не будет конца всем этим испытаниям?

А что, если муж уже знает о случившемся и теперь мучает, терзает бедную Маришку? Чего доброго, бьет!.. Чтобы сжить со свету!.. Иначе зачем ей писать, что от их свидания зависит жизнь? Подумать только, откуда она набралась таких мудреных слов?

Пишта вытянулся на своем ложе, устроенном в углу сеней, укрылся тулупом. Горящими глазами уставился он в темноту. Да, они ее избили! Изувечили, изверги… Да, да, били, и уже не одну ее… Вполне возможно, что Маришка и раньше писала именно об этом, хотела сообщить ему. А он ни разу к ней не пришел! О господи, если ты есть, почему не убережешь человека от неверного шага? Разве трудно это, ежели тебе известно все? Почему наставляешь на путь истинный, когда уже поздно и ничего не изменить?

Не изменить? Неужто не изменить? Поздно? Что значит поздно? Можно ведь и в церкви круто повернуть назад! Вот только Розку жалко. Ну а Маришку разве не жалко?

Пишта прислушивался к мерному дыханию спящих, к посапыванию и храпу отца. Самый подходящий момент тихонько встать, одеться и незаметно выскользнуть. Вывести коня из конюшни — и прочь! Но куда податься? Где, в какой щелине сможет он, подобно пауку-отшельнику, укрыться? Да и как можно сплести новую паутину, не распутав сперва старой, в которой безнадежно запутался? Беги не беги — паутина потянется за ним до самого что ни на есть далекого пристанища.

Что это за коварная таинственная сила, которая связывает человека по рукам и ногам? Где она таится и как называется? Если завтра пойти к Маришке и сказать ей: так, мол, и так… Нет, это невозможно!

У Пишты мороз пробежал по коже; пытаясь согреться, он плотней, с головой, завернулся в тулуп, только чтобы не видеть жуткой непроницаемой тьмы.

На следующий вечер Пишта подкрался к гумну Бенкё. Ему пришлось ждать долго, очень долго, приткнувшись к мокрому стогу сена. Время тянулось томительно. Да он и не торопил его. Как никогда, страшился он этой встречи, питая тайную надежду, что она не состоится.

Но Маришка пришла. Она торопилась и, словно притащив на себе тяжелую ношу, тут же поспешила ее сбросить с плеч, одним духом выпалив то, ради чего явилась:

— Пишта, уходи поскорей из села! Все бросай и уходи! Отец со своими дружками затевает недоброе. Я подслушала их разговор. Они собираются выдать тебя жандармам. Им доподлинно известно, что ты входил в отряд бетяров Шандора Рожи…

Торопливый, сбивчивый рассказ Маришки ошарашил Пишту. Голова у него пошла кругом.

— Ты только затем и звала меня? — спросил он, сам толком не понимая, облегчение или разочарование принесла ему эта весть.

— Разве мало? Коль не уйдешь сейчас же, завтра нагрянут жандармы и схватят тебя. Может, даже молодчики самого Радаи из Сегеда. — Помолчав немного, она снова принялась просить: — Уходи, Пишта! Нынче же вечером уходи, если ты не враг себе. Я знаю, отец ни перед чем не остановится, выполнит задуманное. У него слово твердое: сказано — сделано.

— Никуда я не уйду!..

Маришка удивленно замолчала, затем глухо проговорила:

— Понимаю, у тебя свадьба назначена на послезавтра.

— Да, назначена!.. — дерзко, с явным вызовом выпалил Пишта. Но тут же сам устыдился своей резкости и горячности.

Они молча стояли в двух шагах друг от друга, и ни один не сделал и шага навстречу, чтобы раздвинуть разделявшую их темноту. На гумне было тихо, только падали капли с торчавших из стога соломинок.

— Как знаешь, Пишта… — начала было Маришка, но запнулась, не решаясь произнести готовое сорваться слово «прощай».

— Ты больше ничего мне не скажешь?

— Ничего…

— Стало быть… — проговорил он и тоже запнулся.

— Я хотела еще сказать тебе, — прошептала Маришка чуть слышно, — что между нами все кончено навеки. Видать, разошлись наши стежки-дорожки. А ежели и случится повстречаться — куда ж денешься, в одном селе живем, — поздороваемся как старые знакомые. Но только не остановимся и словом не перекинемся… Желаю тебе счастья, Пишта…

Она говорила всхлипывая, ее душили слезы.

У Пишты тоже комок подкатил к горлу. «Вот так. Кончилась наша любовь. Неужто навсегда расстаемся? Будто ничего и не было». Пойдут они с Маришкой каждый своей дорогой. Как это она сказала: разошлись наши стежки-дорожки. Несколько лет тому назад, когда он, как затравленный зверь, бежал из села, не было ему так больно, как сейчас… Тогда внутренний голос ему подсказывал, что они еще встретятся, если останутся в живых. Ну, а теперь… Неужто жизнь так неумолима? Приходит время, и кто-то должен уйти…

— Если у тебя будет ребенок… — снова заговорила Маришка сквозь слезы, — приласкай его, ведь я не смогу этого сделать… своих я очень люблю… может, они будут счастливее меня…

Она не смогла больше говорить и, круто повернувшись, побежала к дому. Но, добежав до соседнего стога, Маришка обернулась и прокричала:

— Уходи отсюда, Пишта! Уходи из села! Боязно мне за тебя!

Маришка бежала по размытой дождем дорожке через все гумно, и вскоре ее поглотила темнота.

Пишта продолжал стоять один под осенним свинцовым небом. «Если у тебя будет ребенок…» В ушах все еще звучал ее дрожащий от слез голос. Вчера вечером он был почти уверен, что услышит от нее: «У нас будет ребенок…» Тогда ему пришлось бы сказать: «Приласкай его, ведь я не смогу этого сделать…» Нет, было бы совсем иначе. Мы оба смогли бы приласкать его…

Пишта поднял голову, надеясь увидеть в хмуром, затянутом тучами небе хоть какой-нибудь просвет. Шел дождь, мелкий, осенний. Несколько капель упало Пиште на лицо, он вытер их ладонью. Вокруг него громоздились мокрые немые стога, они походили на огромных нахохлившихся перелетных птиц, которые отбились от стаи.

Пишта пошел вдоль изгороди к своему дому.

Утром память воскресила совсем в ином свете прощальный разговор с Маришкой. Ее предостерегающие слова теперь не казались, как накануне, напрасными. Вот уж недаром говорится, утро вечера мудренее. Не то чтобы он вдруг испугался, нет, просто, поразмыслив трезво, отчетливее представил грозившую ему опасность. Пишта и думать не хотел о том, чтобы уйти из родного села. И не только из-за свадьбы. Его удерживало здесь сознание долга перед односельчанами. Когда Хедеши с пьяной оравой изгнал его из села, он оставил здесь только своих родителей, братьев и сестер да нескольких, нельзя сказать, чтоб уж очень закадычных, дружков. Теперь же ему пришлось бы покинуть людей, которые верят ему и надеются, что он им поможет. Нет, он не допустит, чтобы Хедеши снова выжил его из села.

Пишта понимал, что ему нельзя сидеть сложа руки и дожидаться, пока мирской старшина приведет жандармов или ищеек Радаи. Но что предпринять?

Сначала у него возникла было мысль пойти прямо к Хедеши и объясниться с ним начистоту. Любопытно, как поведет себя этот хваленый храбрец! Но, взвесив все, Пишта раздумал. Хотя большинство односельчан и настроено против Хедеши, однако он все еще держит село в руках, к тому же пользуется поддержкой властей.

Вдруг Пишта вспомнил о Дежери. Пожалуй, самое разумное пойти к нему и рассказать все как есть. Он же сам говорил, чтоб обращаться к нему, обещал помочь. Ну что ж, сейчас как раз такой случай, когда следует обратиться за помощью. Ведь, может, уже сегодня за ним явятся жандармы…

И Пишта, не откладывая, еще до полудня отправился в имение к барину Дежери.

«Барин Дежери…» — иначе Пишта не мог его назвать, и не просто по укоренившейся с незапамятных времен привычке, но выражая этим известную сдержанность и недоверчивость крестьянина. Пишта понимал, что человек этот не похож на других господ, которых он видел только издали и здороваясь с которыми снимал шапку, но тем не менее был насторожен. Других господ он считал уж и вовсе чужими, даже, пожалуй, почти чужеземцами, которые живут в неведомом и недоступном ему мире. Этот же сам сделал первый шаг к сближению. Для чего, непонятно. Интересно бы все-таки узнать, зачем ему это? И, желая оградить себя от любой неожиданности, Пишта заслонялся от него этим обращением «барин», как щитом, который держал перед собой для отражения удара…

— Ну здравствуй, здравствуй, с чем пришел? — спросил Дежери, дружелюбно глядя на него из-под густых нависших черных бровей.

Комкая в руке шапку, Пишта, не зная, с чего начать, стоял перед Дежери с таким же сконфуженным видом, как и в тот раз, когда впервые пришел сюда. Почему он заранее не обдумал все, что хотел сказать? Конечно, обо всех своих бедах он мог говорить, даже если бы его разбудили среди ночи, но теперь, стоя здесь, в этом красивом барском доме против сидящего в кресле барина, он вдруг представил себе, как его слова будут отскакивать от крашеных стен. И в самом деле, разве не кажутся они здесь, в этой обстановке, какой-то несуразностью, чем-то совсем ненужным и даже непристойным?.. С чего начать? С его истории с Маришкой?.. Нет, этим ничего не объяснишь… Ведь все началось гораздо раньше. Но разве это можно рассказать словами? Это можно только почувствовать… Ведь надо было бы рассказать о ночах, проведенных в степи, когда он, охраняя спящее стадо, глядел на необъятное звездное небо и вслушивался в темноту, в таинственные шорохи, наполнявшие степные просторы. Надо было рассказать и о старом Ференце да и о дедушке, обо всем, что тесно сплелось в единое целое и стало содержанием всей его жизни: о беспросветной нужде, о несбывшихся надеждах, которые он вынашивал с детства, о родной деревне и живущих там людях и еще о многом, многом другом.

— Ну что там с тобой приключилось? Какая беда?

— Да вроде беды нет, барин… Только и хорошего мало…

— Ну так чего ж ты? Давай выкладывай!

С трудом, краснея и запинаясь, поведал он Дежери о том, что случилось. Подробно рассказывать Пишта не стал, ограничился только тем, что Хедеши задумал изгнать его из села и грозит жандармами.

— Отчего это Хедеши так зол на тебя?

— Старая у нас с ним вражда…

— Из-за чего же?

— Сами знаете, барин, таких бедняков, как я, ни во что не ставят, презирают.

— Это еще не причина для вражды. Уж не провинился ли ты в чем перед ним?

— Разве только тем, что дочку его, Маришку, хотел взять себе в жены. Потому как мы с ней очень любили друг друга…

Поначалу Пишта скупо отвечал на вопросы Дежери, но постепенно он оживился и рассказал все по порядку, дойдя до того, как Хедеши с дружками поджег его дом. Пишта увлекся и едва не проговорился, что вместе с бетярами Шандора Рожи занимался разбоем. Но, спохватившись, замолчал. И без того у него было такое ощущение, будто он уж слишком открылся перед чужим, который хоть и хороший человек, но все-таки барин.

Дежери взволновала исповедь простого деревенского парня. Столько лет он жил рядом с этими людьми и так мало их знал! Ему и в голову не приходило глубже заглянуть к ним в душу. И уж конечно, он не представлял, какой сложной она окажется. Дежери даже страшновато стало, будто он заглянул в бездну.

— Ну, а теперь как же ты?

— Как? Вот женюсь. Завтра свадьба.

— Чего же еще нужно от тебя этому Хедеши?

— Сам не знаю. Видно, не хочет, чтобы жил я на белом свете. Такой уж он человек, недаром не любят его наши мужики. Корыстный он человек. Вот взять, к примеру, Харангошскую пустошь. Так про это люди говорят, будто он в этом деле заодно с господином управляющим. Ничего точно я про пустошь эту не знаю. Одно могу сказать: принадлежит она селу. А вот доказать, чтобы дело решилось в пользу села, пока не могу. Ловкие люди обманули когда-то наших дедов, и обманщиков нужно на чистую воду вывести. Все бумаги насчет этой самой пустоши пропали. Вот я и решил поспрошать наших, что они знают про эти земли. Собрать всю правду по крупице и добиться справедливого суда…

Пишта совсем позабыл, что он в барском доме, а не среди своих односельчан, и потому говорил внятно и уверенно. Ему казалось, что обращается он уже и не к барину Дежери, а к кому-то другому, кто горой стоит за мужицкую правду и справедливость.

Возможно, Пишта и не добавил ничего нового к тому, что поведал Дежери в свое первое посещение. Но сегодня его рассказ был гораздо убедительней. Почему? Трудно сказать. Видимо, много тут было причин. Только сегодня он говорил уверенно, страстно, глубоко убежденный в своей правоте, и Дежери не приходилось вытаскивать из него каждое слово.

«Какая трудная жизнь у этого парня! Одни лишения и невзгоды!» — подумал Дежери.

Он смотрел на Пишту со смешанным чувством удивления и восхищения.

— Я поговорю с Хедеши, — поднимаясь из-за письменного стола, сказал Дежери и добавил на прощание: — Постараюсь помочь, чем смогу…

Однако на этот раз он произнес свое обещание довольно неуверенно, не как в прошлый раз.

Пишта шагал по дороге в село. Почему-то снова он испытывал чувство неловкости от разговора с Дежери, как и в прошлый раз. Тогда он дал себе зарок не приходить сюда больше. Зачем же все-таки пришел? Зачем изливал душу перед этим человеком? Может, лучше было бы собрать односельчан и рассказать им все как есть: послушайте, люди добрые, вот что задумал учинить надо мной этот негодяй Хедеши! Ну да ладно! Сделанного не вернуть. Глядишь, и поможет барин Дежери.

Как только Пишта ушел, Дежери тотчас вызвал приказчика и велел ему послать кого-нибудь в село за Хедеши.

— Пусть явится немедленно! — распорядился Дежери. В тоне его было такое нетерпение, что, казалось, он хочет, чтобы этот рослый ражий мужик Хедеши уже стоял перед ним с повинной.

После обеда явился Хедеши. Он стоял у письменного стола, держа в руках шапку точно так же, как незадолго до него Пишта.

— Скажите-ка, любезный! — начал Дежери. — Известен ли вам Пишта Балог?

— Известен, ваша милость. — Хедеши настороженно поднял брови.

— Он приходил ко мне жаловаться, вы-де собираетесь прогнать его из села. Верно ли это?

— Я? Прогнать? Ей-богу, не думал о таком! А вот управа, это другое дело. Она точно отдаст разбойника жандармам. По нем виселица скучает, ваша милость, вот что.

— Как это прикажете понимать?

— Он был бетяром. Степным разбойником. Совершал набеги с шайкой Шандора Рожи.

— И это правда? — спросил ошеломленный Дежери, явно не веря ему.

— Все село знает. Любой может подтвердить. По селу ходят слухи, ваша милость, что-де вы помогаете ему в деле о Харангошской пустоши. Вот я и подумал, не следует ли предостеречь барина…

— В чем же я, любезный, ему помогаю?

— Бумаги отыскать помогаете. А в этих бумагах записано, будто Харангошская пустошь принадлежит селу…

— Кто же это вам сказал?.. Он сам?

— Так люди говорят. Каждый по-своему, кто так, кто этак. Но все твердят, будто ваша милость помогает ему в этом деле.

Дежери встал из-за стола, несколько раз прошелся по комнате, затем снова сел.

Глядя из-под мохнатых бровей, Хедеши пытливо следил за каждым его движением.

— Скажите честно, любезный! Харангошская пустошь на законных основаниях должна принадлежать селу?

— А то как же? По закону. Да у нас в селе любой это знает. Спросите…

— А если так, почему вы настроены против этого Балога?

— Потому как он разбойником был, разбойником и остался. А вышло так, что нам отказали отдать выгон в долгосрочную аренду. Нарушили уговор. А теперь этот… голодранец подстрекает народ против меня, будто это я подстроил так, чтобы не дали аренды. А ведь всякий знает и подтвердить может…

Хедеши выложил все это запальчиво, с негодованием и до того разошелся, что, казалось, не сможет остановиться. Но Дежери прервал его:

— Почему вы не отдали за него дочь? Они же любили друг друга.

Мирской старшина на мгновение опешил, он не ожидал такого вопроса. Неужто барин знает все? Чего он добивается, какое ему дело до всего этого? Не успел он сообразить что к чему, как Дежери задал новый вопрос:

— Этот парень в то время был бетяром?

— Нет. Он был подпаском.

— Так почему вы не отдали за него дочь?

— Ну как же… я считал, что моя дочь достойна лучшего. Я, барин, всю жизнь в поте лица трудился, гнул спину ради своей семьи, чтоб дом был полной чашей. Вот и не хотел, чтоб все мои труды пошли прахом. Он не пара ей. Потому, как говорится, всяк сверчок знай свой шесток. Каждому воздается по заслугам.

— А потом вы подожгли его дом. Верно? — спросил Дежери, защищая Пишту.

— Верно. Так ведь он мою дочь прямо со свадьбы к себе увел!..

— Должно быть, очень любила ваша дочь этого парня, если пошла за ним.

Хедеши не нашелся с ответом, он только в растерянности вертел головой. Его так и подмывало огрызнуться, сказать барину, чтоб оставил он их в покое, что он, Хедеши, отец и потому выдал дочь замуж за кого хотел. Это его дело, и пусть никто не сует свой нос куда не следует. Но сказать не сказал — боязно было.

— А вот насчет того, был ли он бетяром… Есть у вас доказательства? — снова спросил Дежери.

— Ну, люди так говорят… — пробормотал мирской старшина, уклоняясь от прямого ответа. Голос у него был виноватый. И в то же время он недоумевал: как это случилось, что ему приходится оправдываться?

— А если и правда был, то вы в том повинны. Нет ничего удивительного, если человек, чей дом спалили и кого изгнали из родной деревни, с отчаяния становится бетяром. Разве не так?

Припертый к стене, Хедеши молчал, словно воды в рот набрал. Ему очень хотелось сказать, что наглеца, посмевшего позариться на его дочь, он не только выгонит из села, но и сживет со свету, но Хедеши не стал перечить барину. Он подумал об угодье у Татарского вала. Ради такой вожделенной цели он готов был стерпеть еще не один оскорбительный для него вопрос. Пусть его милость, господин Дежери, потешится в свое удовольствие! Зато потом потешится он, мирской старшина Хедеши!

И после долгого и покорного молчания он лишь позволил сказать в свое оправдание:

— Это у него в крови, барин…

Дежери понял, что, сколько ни говори с этим мужиком, правды не узнаешь. Кто виноват? Как защитить парня? Уговаривать мирского старшину, чтоб оставил его в покое? Но ради Хедеши, ей-богу, не стоило тратить красноречия. Надо просто приказать, без обиняков — требую того-то и того-то! Дежери сдерживался, чтобы не накричать на Хедеши, который стоял перед ним смиренно, с подобострастным видом. Дежери кричал иногда на приказчика или на нерадивых батраков. Господи, как бы он сейчас одернул его: молчи, шельмец, не лги!

Поразмыслив, Дежери пришел к выводу, что, в сущности, в отношениях этих людей нет ничего необычного. И в том, что тут явно не обошлось без лжи, тоже нет ничего необычного. Но только кто из них врет: этот седеющий мужик? Или тот, молодой? Нет, не врет парень.

Дежери задал Хедеши еще несколько вопросов. И мирской старшина теперь уж стал врать без стеснения. Он явно старался говорить то, что, по его мнению, должно было понравиться барину.

Наконец Дежери надоело вести бесплодную беседу, он встал, давая понять, что разговор окончен.

— А парня этого не троньте. У него завтра свадьба. Пусть себе живет тихо и мирно.

— Ну, коли ваша милость велит… Учтем, значит, вашу волю и будем поступать как следует быть.

По тону Хедеши Дежери почувствовал, что мирской старшина и на этот раз кривит душой. Ох и шельмы эти мужики! Хитрят, лгут, наивными простачками прикидываются.

Хедеши продолжал стоять, явно чего-то ожидая. Потом медленно направился к двери. Снова остановился, комкая шапку и откашливаясь, негромко спросил:

— Прошу прощения, ваша милость, пособите нам насчет клина у Татарского вала.

— Попробую, может удастся, — без всякой охоты ответил Дежери. — Только насчет цены ничего не выйдет, цену сбавлять помещик не хочет. Я попробую еще раз переговорить с господином Вардаи.

Подойдя к окну, Дежери долго смотрел вслед уходящему Хедеши, на его саженные плечи, на чуть сутулую широкую спину. Хедеши твердо, размеренно шагал к проселку. Да, он чувствовал под ногами твердую почву!

Зачем Дежери пообещал ему поговорить с Вардаи? Станет ли он в самом деле разговаривать с ним? Что-то не хочется. Вдруг Дежери пришли на ум слова Хедеши о том, что в селе всякому известно о его, Дежери, намерении помочь крестьянам в их тяжбе с графом из-за Харангошской пустоши… Помогать этим напористым мужикам?.. А собственно, кому же еще, если не им, можно оказать подобную услугу?

На дворе грязь и слякоть. День сегодня унылый. Густой туман похож на стелющийся по земле дым из труб. Постепенно туман обволакивает и фигуру Хедеши. Сперва исчезла в тумане его голова в высокой шапке, затем плечи, широкая спина. Оставались видны только ноги в сапожищах, мерно месившие липкую грязь. На них столько грязи, что не каждому было бы по силам их подымать. Но эти крепкие ноги не только не остановились, даже шага не замедлили. Дежери вдруг показалось, что это его собственные ноги отяжелели от налипшей грязи, ему невольно захотелось стряхнуть эту грязь. «Этот здоровяк не станет стряхивать грязь с сапог, донесет ее до дому… все-таки хоть что-нибудь да принесет от меня, — подумал Дежери. — С паршивой овцы хоть шерсти клок!»

И оттого, что наградил себя таким нелестным сравнением, он кисло улыбнулся.

Перед крыльцом барского дома стояла запряженная волами колымага. Моросил мелкий дождь. Он был таким частым, что казалось, в воздухе висела кисея тумана. Почему же с мокрых воловьих спин стекали струйки, образуя грязные лужицы? Ведь дождя-то настоящего нет?

Батраки выносили из барского дома мебель и грузили ее на телегу. Зеркальный шкаф, резные стулья и стол выглядели нелепо на этой забрызганной грязью колымаге. Люди, выносившие вещи, как будто выполняли траурный обряд, так молчаливы и угрюмы были их лица. Кормилицу и ее дочь дворовые не любили, завидовали им и даже таили против них злобу. Они считали, что эти женщины незаслуженно пользуются барской благосклонностью и попали в хоромы лишь благодаря счастливому случаю.

Кормилица в глубокой печали стояла возле телеги; прижав к губам край передника, она с трудом сдерживала слезы.

— Не горюйте! — утешал ее один из батраков. — Чего вам? Хуже не будет. Заживете в достатке и довольстве, еще получше прежнего. Вам и работать самим не придется.

— Много ты смыслишь в таких делах!.. — возразила ему старуха, но тут же замолкла — то ли слезы говорить помешали, то ли дочь, которая дернула ее за рукав.

Девушка с безучастным видом стояла рядом с матерью, лишь лицо ее было бледным, а губы бескровными. Она равнодушно оглядывала грязный, неуютный двор, но ни разу не посмотрела на колымагу, ни на людей, которые грузили скарб. К барскому дому она повернулась чуть ли не спиной.

Дежери, стоя у окна на втором этаже, наблюдал, как грузят вещи. «До чего же канительная дворня! Мебели-то всего ничего!» Ему не терпелось поскорее спуститься вниз, сесть в коляску и укатить к Вардаи, но не хотелось выходить на крыльцо, пока колымага не съедет со двора. Рука тянулась к шпингалету, чтобы раскрыть окно и крикнуть тем внизу, чтоб поторапливались и не мешкали.

Отойдя от окна, Дежери несколько раз прошелся по комнате. Приходил конец терпению: ну просто невмоготу ему было смотреть на эту возню. Еще немного, и он, пожалуй, на них прикрикнет, если они все еще будут копаться.

Какая досада! И чего это няня все время прикладывает к губам передник? Может, это она подбивает дворовых тянуть волынку до бесконечности? А может, Шари?.. Нет, Шари не станет, а вот няня… Неужто надеется, что он передумает… Ну что ты будешь делать! Радовалась бы, что отпускают со службы, так щедро вознаградив…

Дежери с возрастающим нетерпением расхаживал из угла в угол и считал повороты. Пятнадцать… Эх, пусть будет двадцать… двадцать пять!.. Терпение его готово было лопнуть, он с трудом сдерживался, чтобы не подойти к окну, но все откладывал, надеясь дождаться такого момента, когда, посмотрев вниз, увидит двор опустевшим. Ему даже неприятно было бы видеть задок удаляющейся повозки. Сколько еще ждать? Там, у Вардаи, чего доброго, могут подумать, что он вообще не приедет…

У Вардаи… Мысленно он давно уже был там.

«Какой же, интересно, они купили себе дом, эти женщины? Однако что мне за дело! Какой хотели, такой и купили. По своему вкусу. Деньги, потраченные на покупку, я им возмещу! Надел в двадцать хольдов они получат. Что им от меня еще нужно? Небось не обижены!»

Терпение его истощилось. Подойдя к окну, он глянул вниз. В это время повозка тронулась с места и медленно покатилась. Кормилица с дочерью плелись следом, шлепая по грязи. Сесть в повозку они не захотели. Будут тащиться за колымагой пешком до самого села. «Сопровождают свой скарб, как покойника на кладбище. Что за люди!»

— Что за люди! — повторил он уже вслух, словно хотел этими словами распалить себя. Но чем дольше смотрел он вслед уныло бредущим по грязи женщинам, тем быстрее проходило его раздражение, уступая место тоске.

Тоскливое настроение не покинуло его, даже когда он сел в коляску и отправился в село.

Едва Дежери выехал на проселок, как увидел перед собой медленно тащившуюся повозку. Как это ему в голову не пришло, что он может их нагнать? Неужели ему никогда не избавиться от этих женщин? Первым побуждением его было повернуть назад, но он передумал, решив ехать дальше. Дежери настегивал лошадей, и они мчали во весь опор. Так, пожалуй, он еще никогда не ездил. Поравнявшись с повозкой, Дежери отвернулся, чтобы не видеть женщин, которые шли, низко опустив голову. А миновав их, он стал нахлестывать лошадей еще яростнее, словно опасался, как бы ленивые волы, тащившие повозку, не превратились в мгновение ока в крылатых коней и не опередили его…

Во дворе усадьбы Вардаи он увидел незнакомую, до самого верха забрызганную грязью карету. Должно быть, кто-то прибыл совсем недавно, так как лошадей еще не выпрягли.

— Чья карета? — спросил Дежери у подоспевшего к нему дворецкого.

— Его благородие господин Балог приехали из Сегеда…

— Не нужно, старина! — остановил он слугу, который подошел и хотел отвязать постромки. — Я вспомнил, у меня неотложные дела в селе. Наведаюсь попозже…

Развернув лошадей, Дежери уехал. Ему хотелось обернуться и крикнуть, чтобы из той кареты тоже не выпрягали лошадей, ведь и она вскоре укатит назад, в Сегед… Значит, инженер Балог все-таки явился? Ну что ж, ничего тут не поделаешь. Собственно, это обстоятельство не очень-то тревожило Дежери. Он был уверен, что карета Балога скорехонько выкатится отсюда.

Выехав из усадьбы, Дежери на минуту придержал лошадей, прикидывая, куда свернуть: направо или налево? На какое-то мгновение перед его мысленным взором промелькнула забрызганная грязью повозка, запряженная ленивыми волами, и он, резко натянув поводья, повернул лошадей влево. Что ж, он заедет к учителю сообщить, что дело с покупкой угодья у Татарского вала на мази. Не зря же он в последнее время зачастил в гости к Вардаи. Теперь-то его заступничество за крестьян непременно увенчается успехом. Пусть учитель Калмар услышит эту добрую весть от него самого и разнесет ее по всему селу.

А в барском доме Вардаи в гостиной верхних покоев сидели друг против друга Жужа и Лёринц.

— …Поймите же, это безумство! — миролюбиво уговаривал Балог жену, но слова его, несмотря на всю их мягкость и миролюбие, были ей нестерпимы.

— Я не могу ехать с вами и прошу вас понять это наконец.

— Объяснитесь. Почему не можете?

— Не вижу в моем возвращении никакого смысла. И для вас и для меня так будет лучше.

— А как же Петер? Вы что же, прикажете мне отречься от сына?

— Петер пока что нуждается в материнской заботе. Надеюсь, вы не станете это отрицать? А когда подрастет, сам решит…

Жужа не могла продолжать, мучительная боль за сына, который, повзрослев, окажется на перепутье, перед трудным выбором, сдавила ей горло.

Задыхаясь от волнения, Лёринц то вопрошал, то молил в отчаянии:

— Разве это возможно… Жужа? Подумайте, это же немыслимо!.. Как мне жить без вас? Опомнись, милая! Дорогая, подумай хорошенько!

Молчание в ответ на эту вспышку отчаяния говорило отнюдь не о сомнении или колебании, а, наоборот, о непреклонности, уже не нуждающейся ни в каком подтверждении, настолько она была определенной и жесткой. Балог почувствовал это и молча повернулся, чтобы уйти. В дверях остановился и сказал:

— Если вам когда-нибудь понадобится моя помощь, в жизни все случается, вы можете на меня рассчитывать, можете опять… — Ему хотелось закричать от невыносимой боли, осыпать Жужу упреками и проклятиями, но он сдержался и произнес только эти жалкие заискивающие слова. Прошло то время, когда у него было мужество нападать…

— Куда же вы, Лёринц? Не возвращаться же вам в город в такой поздний час?..

Немного помолчав, не без колебаний Балог произнес:

— Вы ведь знаете, у меня есть родственники в селе. Надеюсь их разыскать. Приютят на одну ночь…

Эти слова, рассчитанные на определенный эффект, тоже не возымели действия. Удар пришелся мимо цели и был воспринят Жужей, скорее, как желчный выпад. Если кого-либо он задел, так это его самого, к тому же он далеко не был уверен, что сможет устроиться на ночлег.

— Мне хотелось бы проститься с сыном… — проговорил он глухо, в голосе его слышны были подавленные слезы.

8

Природа пробуждалась необычайно бурно. Весна наступила рано и была дружной. Такой ранней весны давно никто не видывал. Бывали годы, когда после мягкой зимы, в день именин Жужи, можно было услышать пение разве что самой ранней птицы, полевого жаворонка, который возвещал близкую весну. Нынче же к этому времени уже зеленела молодая трава, устелив ярким ковром обочины дорог и придорожных канав. Снег в эту зиму выпал только к рождеству, точно по заказу. Он застелил землю белым искристым покрывалом, но вскоре этот тонкий покров растаял. Частые дожди орошали посевы и поля под паром. Стоило подуть легкому весеннему ветерку, и все подсыхало, а в погожие деньки солнце прогревало обильно пропитанную влагой землю. В лесах раньше, чем всегда, начали токовать тетерева, повсюду слышался призывный весенний рев зверей. В самой теплыни, в мягкой погоде таилась какая-то неизлитая, буйная сила, неукротимая страсть. В конце февраля грянула весенняя гроза. Над селом пролился ливень. На деревенских улицах и во дворах крестьянских усадеб стояли большие лужи. Подумать только, раскаты грома в феврале! Подобного не слыхивали, пожалуй, за последние полстолетия!

— Богатый урожай нынче уродится, — говорили простодушные крестьяне, наблюдая эти необычные явления природы. Но кое-кто предполагал и нечто из ряда вон выходящее и, делая загадочное и непроницаемое лицо, предрекал:

— Нынешний год будет особенным!.. Грянут большие события… Вот увидите…

Усатый Мешко неутомимо шнырял по селу, нашептывая последние новости. Его недолюбливали за то, что он льнул к Хедеши, во всем с ним соглашался и постоянно торчал у него в доме. Но тем не менее мужики охотно его слушали. Мягкая зима словно бы и людей смягчила, настроив их на мирный лад. Возможно, не в зиме было дело, не она явилась умиротворительницей, а общие интересы, но так по крайней мере казалось. Обитатели села, как всегда, жили надеждами, чего-то ждали, уповая на перемены к лучшему.

Клин у Татарского вала Вардаи решил-таки уступить крестьянам. В радужных мечтах крестьян этот клин разросся до размеров обширного угодья, чуть ли не целого земельного массива площадью с округ. На самом же деле он был невелик. Говорить о нем старались поменьше и не прикидывали, кому и сколько земли достанется. Но в глубине души даже самый что ни на есть бедный крестьянин лелеял мечту привязать своего коня к межевому колышку на этом поле. Каждый уповал на лучшую, счастливую долю, и тут между ними царило молчаливое согласие, полное единодушие.

Начни крестьяне заранее судить да рядить об этой земле, начни ее межевать, всеобщее согласие давно бы порушилось. Но дело в том, что клин у Татарского вала представлялся размечтавшимся крестьянам не угодьем в восемьсот или тысячу хольдов, а каким-то сказочным царством, где они вольны вбить межевые колья, как им вздумается. А то и вовсе не ставить никаких межевых знаков: пусть-де поле останется единой бескрайней равниной.

В зимнюю пору, коротая вечера в разговорах об этом клине, мужики обменивались скупыми словами. Но эти немногие слова звучали куда убедительнее веских доводов, которые приводились в ином прошении на целых десяти страницах.

Денег на угодье еще не было, но мужики уже знали, откуда их раздобудут.

Уверенность в том, что деньги найдутся, вселил в них Хедеши, который, когда однажды зашла речь о покупке клина, твердо заявил:

— Деньги на покупку земли раздобудем. Хоть из-под земли, а достанем!..

Ну конечно, из-под земли! Кто ж не знает, что в степи раскинулась Харангошская пустошь и посреди нее есть омут с колодцем, на дне которого колокол, а в колоколе — несметные богатства! Пустошь ведь по праву принадлежит общине, стало быть, и угодье будет закреплено за крестьянами по закону. Пишта Балог уже столько доказательств собрал! Они подтверждают, что права у крестьян бесспорные. А коли пустошь безраздельно принадлежит общине, то кому же должен достаться клад? Конечно, той же общине! Потому и дух — хранитель клада не допустил несправедливости и сокровища не попали в руки сиятельного графа. Извечное проклятие и магические заклинания уже утратили свою власть над сокровищами, и теперь можно поднять колокол со дна колодца, как только придут за ним те, кому они по праву принадлежат. Никому другому дух-хранитель не отдаст сокровищ.

А в колоколе том богатства несметные. Кому это не известно? Не то что клин у Татарского вала, а несколько таких угодий на них купить можно. И ждать уже недолго, всего до весны, когда сойдут вешние воды. А там можно будет и начать раскопки. Но чур, рыть только по ночам, как полагается искателям клада. Копать придется семь ночей кряду, и только на седьмую ночь они доберутся до колокола. Все старания кладоискателей, коли такие найдутся, открыть клад побыстрей, окажутся напрасными. Только семь ночей…

Кто сложил эту легенду? Скорей всего, никто; она родилась сама по себе, возможно, в зимние вечера от тепла жарко натопленной печи. Растет же сама по себе никем не посеянная трава у придорожной канавы. Кто-то услышал легенду, вставил свое словечко, другой подхватил обрывок недосказанного и досказал сам. Да мало ли еще как складывалась она, пока не превратилась в предание. С детства все знали эту легенду, как слова материнской колыбельной, которую слушали в запечном закутке.

Клад между собой на словах не делили, но мысленно всякий знал свою в нем долю. В последние годы, с тех пор как землекопы стали уходить из родного села на заработки, к концу зимы в их домах обычно начиналась подготовка к предстоящему сезону. Пали Берта, подрядчик и артельный староста, носился по селу, вербовал людей, сговаривался, на каких условиях станут они работать. В общем, поднималась суетня да беготня. В эту же весну никто не собирался на отхожий промысел. Никто не доставал из сарая заступы и кирки, чтобы отбить их и наточить, а если кое-кто и точил, то потихоньку от соседей, и совсем не потому, что собирался на отхожий промысел, а для того, чтобы отрыть на пустоши старый колодец с кладом.

Вот какие надежды пробуждал свежий, порой и по-зимнему хлесткий весенний ветер, врываясь на привольные стенные просторы ожидающей обновления Венгерской равнины.

Молодожены все еще жили в родительском доме, у Пишты. Здесь им было тесновато, как-никак тут и старики, и младшие братья с сестрами. Но до осени ничего, потерпеть можно. Только до осени, не дольше, потому что к тому времени и у них будет свой дом. Купят или построят новый где-нибудь на свободном клочке. И поселятся в нем уже не вдвоем, а втроем, так как Розка… Впрочем, тут особые пояснения не требуются. Розка ждала ребенка. Все шло как надо, еще в старину люди знали: если в первый брачный год не родится ребенок, стало быть, не подходят друг другу муж и жена и можно ставить крест на таком браке…

Нынешний год — високосный. А сегодня как раз последний день февраля. Особенный день, знаменательный. Кто двадцать девятого февраля посадит наседку на яйца — у того из каждого яйца вылупится цыпленок, кто в этот день смастерит люльку — у того ребенок родится в сорочке, везучий.

Вот и принялся Пишта мастерить колыбельку. В этот погожий ясный день солнце припекало изрядно, ни малейшего ветерка не ощущалось. Женщины занялись стиркой в сенях, а Пишта ушел во двор и пристроился со своей работой у крыльца. Доски он уже успел распилить и теперь собирался вытесать топором шипы. Редкостное сегодня утро. Сердце Пишты полнилось радостным ожиданием, он думал о судьбе своего ребенка. «Как-то сложится его жизнь? — вопрошал он себя. — Наверняка парень будет красивым да крепким. Розка — баба здоровая, ладная. Вон какие у нее бедра!» Вдруг, как набежавшая тучка заслоняет солнце, мимолетная мысль омрачила радость Пишты. «Приласкай его за меня…» — послышался ему голос Маришки, и радужное настроение сменилось щемящей тоской. Но быстро прошла тоска: весна на пороге, в такую пору облака быстро плывут мимо.

Со стороны гумна донесся какой-то неясный шум. Пишта прислушался, даже поднялся. Ему казалось, что стоя он лучше расслышит и определит, что там такое. С дальнего конца улицы все нарастал гул голосов. Что бы это могло быть? Уж не ребятишки ли это галдят, возвращаясь из школы? Но среди сплошного гула отчетливо различались главные выкрики. Они отнюдь не походили на детские.

Пишта выбежал на улицу и остановился у ворот.

От деревенской площади сюда, в его сторону, валила толпа. Теперь уже были отчетливее слышны возмущенные голоса, но разобрать, что кричали люди, было невозможно. В толпе он приметил кое-кого из знакомых. Впереди всех шествовал дед Шебештьен. Он заметно прихрамывал, но воинственно размахивал палкой, словно грозил самому небу. Пиште тут же припомнилось воскресное утро много лет назад и сам он верхом на лошади перед храмом, ожидающий появления на паперти прихожан и с ними Маришку. Так же валила толпа к сельской управе, а во главе толпы, вроде того, как сейчас дед Шебештьен, шел его дед, размахивая суковатой дубиной.

Из домов выбегали люди и присоединялись к шествию. Толпа разрасталась. И где только они взяли столько вил, заступов, кирок?

И тут он расслышал кем-то оброненные слова:

— Надо же, колокол откапывают!.. Не дадим клад…

Пишта стоял неподвижно, казалось, он врос в землю ногами. Не двинулся он, даже когда толпа поравнялась с его домом. Возле самых ворот люди на какую-то минуту остановились, будто направлялись именно сюда.

— Пишта! — прокричал дед Мишка надтреснутым старческим голосом и с такой натугой, точно хотел, чтобы его услышали на противоположном конце села. — На пустоши опять колодец отрывают. Слышь, что надумали?

— Хотят колокол увезти!..

— Задумали клад утащить!..

— Не дадим, люди добрые!

— Это наше, кровное!..

— Это наше по праву!.. Пустошь тоже наша!

Село огласилось яростными возгласами возмущения, в воздухе замелькали грозно поднятые кулаки, заступы, вилы.

Улучив момент, когда шум чуть поутих, дед Мишка, несмотря на свой сиплый голос, пронзительно крикнул:

— Пишта! Постоим за правду и справедливость! Идем с нами! Веди нас!

Вслед за призывом старика, как бы вторя ему, раздались крики из толпы:

— Не допустим, чтоб утащили клад!

— Люди! На пустошь!

— Не позволим отнять наше добро!

Пишта по-прежнему стоял с топором в руке, как выбежал на улицу, и молча глядел на бушевавшую возле самых ворот толпу. Ясно было, что народ шел прямо сюда, к нему, и теперь все ждут его слова. Необузданный порыв вдруг овладел Пиштой. Не помня себя он рванулся вперед и в следующее мгновение уже стоял во главе толпы, рядом с дедом Шебештьеном, и, как старик свою суковатую палку, так Пишта высоко поднял над головой свой топор. В следующее мгновенье раздался его призывный клич:

— Не дадим разграбить наше добро!..

Толпа тотчас пришла в движение и, захватывая все большее пространство, хлынула вдоль села, а там за околицу и дальше, к Харангошской пустоши. В руках у крестьян был уже целый частокол из заступов, кирок, вил, поблескивающих в лучах солнца. Они потрясали ими в воздухе.

И надо же было верить, что дух, охраняющий клад, никому не позволит добыть и взять себе эти сокровища, кроме них, крестьян? Как только в голову могло прийти такое? Но разве люди поверят, что все это сказки? Кто-то, проходя через пустошь, увидел, как дворовые люди графа опять там копают, ищут клад. Уж и волы стоят наготове, чтобы вытащить колокол из колодца.

Кто увидел, никого сейчас не интересовало. Этот кто-то поделился новостью с кем-то, стоявшим у калитки своего дома, вокруг него собралось послушать человек десять, а на следующей улице его окружили уже не меньше сотни любопытных…

Людей скапливалось все больше и больше, и по главной улице шла уже целая толпа. В это время из ворот сельской управы вышел Хедеши и с ним несколько человек. Людской поток подхватил их и тоже увлек за собой.

Впрочем, возможно, они пошли бы и сами, по своей воле. Вот Хедеши уже шагает рядом с Пиштой, выделяясь в толпе ладной, статной фигурой. Может, он даже не заметил, с кем идет бок о бок? Может, Пишта тоже не видит, кто шагает рядом с ним?

А в степи, на Харангошской пустоши, лемехи вспарывали уже зазеленевшую целину. Только что оттаявшую нетронутую целину легче всего поднимать именно в эту пору, когда она особенно рыхла и податлива от напитавшей ее влаги. Плугов, запряженных четверками волов, здесь оказалось не меньше десятка: пригнали сюда, на пустошь, можно сказать, целое стадо.

Толпа, дойдя до Харангошской пустоши, воочию могла убедиться, что никто никаких раскопок клада не ведет. И хотя люди увидели это собственными глазами, они продолжали двигаться вперед как одержимые.

— Не отдадим наше добро!

— Не позволим грабить наше кровное!

Возмущенные призывы раздавались то тут, то там, и никому в толпе эти слова не показались неуместными. Кому же, как не им, крестьянам, принадлежит эта пустошь? И кто посмел вспахать пастбище, поднять эти целинные земли?

Завидев разъяренную, орущую толпу с угрожающе поднятыми кирками, вилами, заступами, батраки из графского имения, побросав плуги и волов, в панике пустились наутек. Из толпы вдогонку им устремилась целая ватага деревенских парней. Среди батраков оказался один пожилой, он не мог быстро бежать и, заметно отстав от других, отчаянно кричал вслед бегущим, чтобы не оставляли его. Преследователи, смекнув, что им все равно не догнать остальных, устремились к отставшему. Первым его настиг Шани Бадьо и с такой силой хватил киркой по голове, что несчастный тут же рухнул наземь. Остальные набросились на волов и плуги. Несколько волов закололи вилами, а с уцелевших сняли ярмо и погнали в село. Плуги в считанные минуты были разобраны по частям, искорежены и поломаны, словно крестьяне всю жизнь только этим и занимались. Их охватила какая-то страсть разрушения — ломать, крушить, уничтожать все, что попадется под руку. Шани Бадьо, одержимый жаждой мщения, примчался к своим, оставив на земле распростертое тело старого батрака. С налитыми кровью глазами он озирался вокруг, как бы отыскивая, что еще можно уничтожить? И, не найдя вблизи ничего, достойного внимания, пустился вслед за волами и, настигнув последнего, с размаху вспорол ему киркой брюхо.

Раненое животное взревело от боли, но, едва передвигая ноги, продолжало идти за остальными.

Когда уже нечего было крушить и уничтожать, люди продолжали метать злые взгляды по сторонам, теперь уже готовые броситься друг на друга. Вокруг, куда ни кинь взор, зеленело пастбище. Молодая трава ласкала взор своей яркой нежной краской. Глубокие черные борозды, проведенные плугом на бархатном зеленом лугу, казались зияющими ранами на брюхе вола. Невдалеке, в низине, поблескивало в лучах солнца неглубокое родниковое озерцо. Где-то на дне его обмелевшего омута, должно быть, и притаился старый колодец. А что, если сейчас взять да откопать колодец? Перво-наперво вычерпать всю воду и вытащить колокол с заветным кладом.

Налетел свежий ветерок. Покрылась рябью зеркальная гладь мелководного озера. Наклонился к озеру, к самой его средине, прибрежный тростник, точно указывал законным наследникам клада расположение скрытого под водой волшебного колодца.

Люди стояли на берегу, растерянно переминаясь с ноги на ногу и беспомощно озираясь, не зная, как им поступить, с чего начать? Вот он рядом, заветный клад, который так долго владел всеми их помыслами. Теперь он принадлежит им и пустошь тоже… Что же делать?..

Сильнее стало припекать солнце. Степь вдали словно загорелась — это курился над ней пар. Если прислушаться, казалось, тихонько шуршит, вылезая из земли, растущая трава.

Мужики повернули в село. Человек пятьдесят во главе с Пиштой остались в степи охранять пустошь. Собственно, они и сами-то не очень хорошо представляли, чего хотят добиться и зачем остаются здесь. Просто, видимо, думали самим своим присутствием подтвердить, что это степное угодье они отныне считают своим неотъемлемым достоянием и готовы за него постоять, если кто-то вздумает прогнать их отсюда. Раз они теперь здесь, стало быть, заветные мечты их сбудутся. Возможно, сами власти признают справедливость их требований. Придут, увидят крестьян здесь, на их исконных землях, и признают за ними право на эти земли.

Трудно сказать, о чем они думали. Сидели на солнышке, грелись, ждали чего-то. Время от времени поглядывали в сторону усадьбы графов Вайнштейнов, видимо желая убедиться, нет ли чего подозрительного.

Во второй половине дня из села пришли женщины и дети, принесли корзины с едой. Бунтари встретили их восторженными возгласами и на радостях основательно подкрепились, отметив столь знаменательное событие. Вина было вдосталь: домашние прислали полные кувшины.

Когда женщины и дети ушли в село, мужикам стало как-то не по себе, и они принялись усердно прикладываться к кувшинам. Кое у кого из них возникла мысль, не совершить ли набег на графскую усадьбу? Но додумать ее до конца они так и не успели. Неожиданно на дороге появились жандармы. Они двигались верхом от графской усадьбы к Харангошской пустоши. Каски с двуглавым австрийским орлом блестели в лучах послеполуденного солнца. Жандармов было не два, не три и даже не десять, а намного больше. Чего им здесь надо? Ведь они скачут сюда, это совершенно очевидно.

Вдруг жандармы, выстроившись цепью, стали окружать бунтарей, обходя их с флангов. Крестьяне едва успели сообразить, в чем дело, как кольцо вокруг них сомкнулось и раздался грозный окрик:

— Сдавайтесь подобру-поздорову, коль дорожите своей шкурой!

А почему, собственно, они должны сдаваться? Что они такого сделали?

Кольцо все больше сжималось, жандармы подходили ближе и ближе. Уже отчетливо слышалось фырканье разгоряченных коней. Предложение сдаться офицер повторил еще раз.

Тут раздался зычный голос Пишты.

— Братья! За мной! Круши кровососов!

Ватага бунтарей, схватив кирки, заступы, вилы, ринулась на жандармов, чтобы с боем пробиться сквозь кольцо окружения. Вначале жандармы отбивались саблями, потом пустили в ход пистолеты. Послышались стоны раненых, предсмертные вопли людей, ржание коней.

Заходящее солнце, прощаясь с этим днем, еще раз перед закатом взглянуло на поле боя и залило его своими словно обагренными людской кровью лучами. Оно стало невольным свидетелем короткой кровопролитной расправы.

В гостиной собралось все семейство Вардаи. Мрачные взгляды присутствовавших были обращены к Дежери. Молча, с опущенной головой ходил он взад-вперед по комнате.

— Я уверяю тебя, Ласло, — обратился к нему хозяин дома, — это величайшая глупость, поверь мне. В том, что случилось, нет твоей вины.

Дежери остановился, точно получил неожиданный удар в спину.

— Не переубеждай меня. Во всем виноват только я!

— Вздор, вздор, поверь мне! Откуда у тебя такая щепетильность? Не понимаю, какое ты имеешь отношение к этому побоищу? — вопрошал Вардаи.

— Не свяжись я с продажей угодья у Татарского вала, ничего подобного бы не случилось.

— Выходит, я тоже виноват? Ведь я собирался продать крестьянам этот клин. Значит, и я должен себя за это казнить?

— Ты — совсем другое дело.

— Но ты же хотел им добра! Разве не так?

— Я вступил в игру, правила которой мне совсем незнакомы. Мне казалось, я хорошо знаю правы своих партнеров по игре, а на деле вот что вышло… я глубоко ошибался…

— Право же, Ласло! Нельзя быть таким несправедливым к себе, — перебила его Жужа.

— Я потерпел жестокое поражение… По моей вине загублено столько жизней и…

— Вы ни в чем не виноваты! Вас никто ни в чем не может упрекнуть! — восклицала Жужа.

— Зато я сам себя считаю виновным. И никогда не смогу себе этого простить, никогда не смогу найти оправдание!

— Ну как же так! — сделала новую попытку возразить ему Жужа и, едва не расплакавшись, беспомощно махнула рукой. — У меня просто все это не укладывается в голове…

— Несколько месяцев назад этот парень, Пишта Балог, приходил ко мне. Просил заступиться за него, защитить от притеснений мирского старшины. Беседуя с ним, я уже тогда понял, что тут не все чисто, что с ним хотят расправиться. И несмотря на это, я не попытался что-либо предпринять. Хедеши уверял, что этот парень был бетяром, а посему его нужно выдать жандармам, и, кроме того, он-де возмущает народ, подстрекает голытьбу к бунту. Однако я попытался заступиться за него. Тогда оба они, Хедеши и Балог, представлялись мне смертельными врагами. А сейчас, во время этих кошмарных событий, они оказались рядом, выступили заодно. Как прикажете это понимать, как во всем разобраться?

— В том-то и дело! — воскликнул Вардаи. — Мог ли ты предвидеть, что история примет такой оборот? Не станешь же ты утверждать, что подбивал мужиков на бунт?

— Бывает и невольное соучастие в преступлении…

— Соучастие! Ты что же, собираешься обвинить себя в причастности к бунту? Так, что ли? Прости, это нелепо.

— Я способствовал тому, чтобы крестьяне приобрели землю у Татарского вала. Стало быть, я разжигал у них жажду приобретательства. Не будь этой ненасытной жажды владения землей, не разыгралась бы трагедия.

— Ты ведь хотел как лучше…

— Да, конечно, я хотел как лучше…

Дежери проговорил это совсем упавшим голосом. Создавалось впечатление, что его возбуждение уже спало и он готов успокоиться, примириться со случившимся. И только Жужа уловила в его упавшем голосе безысходное отчаяние и мучительные угрызения совести.

— Побудьте с нами еще, Ласло, — проговорила она дрогнувшим голосом, увидев, что Дежери собрался уходить.

— Пусть себе идет, — возразил Вардаи. — После всего случившегося ему следует хорошенько выспаться. Утро вечера мудренее. Завтра наверняка эти события представятся ему в ином свете.

— Да… Мне кажется… так будет лучше. Я пойду… прощайте…

Был прохладный весенний вечер. Удивительно пах по-весеннему звенящий воздух. Он был каким-то пронзительно-свежим. У Дежери даже дух захватило, как это бывает с человеком, который впервые после болезни покинул затхлое помещение…

На следующее утро Пишту Балога, как главного подстрекателя и зачинщика бунта, а также как скрывавшегося от правосудия бетяра, и еще нескольких крестьян отправили в Сегед. Арестованных бунтовщиков сопровождали жены и ребятишки. Громко рыдая, шли они рядом с конвоем. Шла и Розка, с распущенными волосами, с лицом, мокрым от слез. За околицей все стали постепенно отставать, и только Розка все шла и шла, с трудом переставляя ноги. Когда и она начала отставать, Пишта, заметив это, обернулся и крикнул:

— Сходи к барину Дежери. Он поможет…

— Он уже тебе ничем не поможет, — злорадно процедил сквозь зубы один из жандармов. — Небось уж укатил куда-нибудь с дочерью господина Вардаи…

«Так, значит, уехал… — подумал Пишта и поморщился от сильной боли в голове. — Да и с чего я взял, будто Дежери станет за меня заступаться? Барское ли это дело? А вот Хедеши, этот теперь злорадствует: дождался-таки своего часа. Довелось ему увидеть, как ведут меня под конвоем жандармы… Что станется теперь с Розкой? — При этой мысли Пишта почувствовал щемящую боль в сердце. — Хорошо хоть не одна будет. Может, сын родится…»

Тяжкие мысли роились у него в голове, а в сердце клокотал гнев.

В стороне от дороги показалась Харангошская пустошь. Пишта посмотрел на нее, и сердце его, только что клокотавшее гневом, вдруг замерло от радости. Уж не заветный ли колокол волокут волы? Но тут же радость сменилась отчаянием. Нет, они тащат двухлемешный плуг. На Харангошской пустоши снова пашут, как и вчера утром, точно никто не крушил, не корежил эти самые плуги. Ишь как спешат распахать пастбище! Неужто к осени засеют пшеницей? И не будет больше в степи пастушьего ночлега, не будет ни старшего пастуха, ни подпасков, которые в летние тихие ночи с трепетом в душе станут прислушиваться к таинственным звукам, долетающим со стороны затерявшегося в камышах озерка.

Но горе тому, кто услышит звон заколдованного колокола, доносящийся со дна омута. Тот, кто услышит зловещий колокольный звон, непременно погибнет… если, конечно, этот звон не окажется хриплым криком выпи…

Пьяный дождь

Роман

Részeg esö

Budapest

1963

От автора

Писать о собственном творении автору гораздо труднее и, пожалуй, сложнее, чем создать само произведение. Роман — а в данном случае речь идет именно о моем романе «Пьяный дождь» — либо понят читателем и способен сам постоять за себя и, если понадобится, отстоять свои идейно-художественные позиции, либо он несостоятелен, слаб, и тогда это всего-навсего беспомощное произведение. Правда, последнее предположение я исключаю, так как вряд ли выпустил бы недоработанную рукопись. Конечно, я допускаю, что, несмотря на чувство ответственности и взыскательность автора, книга может получиться неудачной, слабой и даже плохой, так как критерий ее ценности определяется вовсе не тем, что думает сам автор, как он оценивает свое произведение. Дать беспристрастную оценку литературному произведению призваны критика и широкие круги читателей.

Итак, без тени хвастовства и тщеславия я могу с полным основанием сказать: роман «Пьяный дождь» пользовался у нас, в Венгрии, значительным успехом, получил благоприятные отзывы критики. Конечно, рецензенты не провозгласили роман непревзойденным шедевром (а мне, разумеется, хотелось бы этого), но критика, отметив ряд недостатков, оценила роман как серьезное, значительное произведение. И быть может, небезынтересно упомянуть, что в множестве обзорных статей, литературоведческих исследований, в которых прослеживается процесс развития, поиски путей нашей прозы, в ряду положительных явлений неизменно упоминается и роман «Пьяный дождь». Я испытываю чувство глубокого удовлетворения оттого, с каким живейшим интересом приняли мой последний роман венгерские читатели. За сравнительно короткий срок роман издавался дважды общим тиражом 35 тысяч экземпляров, что в условиях Венгрии — страны, насчитывающей около 10 миллионов жителей, — является достаточно внушительной цифрой.

Конечно, обо всем этом могли бы сказать в коротком вступлении переводчик или же редактор книги. И пожалуй, такая справка выглядела бы более благопристойной, чем авторское предисловие.

Почему я все же согласился написать предисловие и рассказать советскому читателю о некоторых фактах, о которых мне, как автору, может быть, не совсем удобно говорить? Я решился на это по двум причинам. Во-первых, потому, что на этот раз мою книгу будут читать русские читатели. Они вряд ли могли в полной мере всесторонне изучить сложные, своеобразные условия общественно-политической жизни в нашей стране, и потому восприятие описываемых в романе событий для них, возможно, будет несколько затруднено. Во-вторых, потому, что роман «Пьяный дождь» представляет собой как бы вводную часть задуманного мною большого литературного произведения, а может быть, даже целого цикла романов. И это, пожалуй, самое существенное. (Что из этого получится, отчетливо я еще себе не представляю.) Однако я считаю, что настоящая книга является уже сама по себе вполне законченным произведением. Такой я ее задумал и написал. Признаться, сам я не вполне удовлетворен своим романом, не удовлетворен ответами на поставленные мною в романе вопросы. Но я ни в коей мере не считаю, что литературное произведение должно давать ответ на все волнующие вопросы современности. Писателю это делать совсем не обязательно. Я рассматриваю как одну из возможностей литературы право автора ставить вопрос, а найти ответ на него предложить самому читателю. В этом романе я задался целью рассказать о том сложном, противоречивом мире, в котором жили мои герои.

О чем, собственно, роман «Пьяный дождь»? В нем отражена венгерская история последних 25—30 лет, да и не только венгерская, а и в какой-то мере всемирная, поскольку друг от друга они неотделимы. Но, рассказывая об этом сложном периоде, я не увлекаюсь широкими полотнами и изображением персонажей — носителей основных противоречий описываемого периода. Подлинным содержанием, главной особенностью этой эпохи я считаю социалистическую революцию. Вот чем было обусловлено мое стремление в ходе работы над этим произведением направить яркий свет прожектора на тех героев романа, на те события, на те непреложные истины и обманчивые представления (и крушение иллюзий!), которые, по существу, обусловили захватывающую, волнующую историю человеческих судеб на протяжении последних 25—30 лет. Описывая эти годы, я не стремился, подобно летописцу, к полному охвату событий. По-настоящему меня как писателя волновали судьбы только тех людей — они-то и фигурируют в романе как главные герои, — кто всецело отдал себя служению социалистической революции. Я стремился показать, откуда они пришли и что с ними стало. Меня интересовали и те, кто, истощив свои силы, не выдержал всей тяжести борьбы. Я хотел показать, каким образом сумели победить те, кто одержал верх. Разумеется, жертвы павших в борьбе тоже не напрасны. Я пытался вскрыть причины самоубийства Гезы Баллы. И как, пережив эту трагедию, Бела Солат нашел в себе новые душевные силы. На эти жгучие вопросы я и ищу ответа. При этом я сознаю, что ответы даю на них далеко не исчерпывающие. Вот почему мне предстоит написать продолжение этого романа, и, возможно, это будет не одна книга. Однако же вопросы, которые поставлены в этой первой книге, заставят читателя о многом задуматься и самому искать ответа на них. Именно по этой причине я рассматриваю данный роман как самостоятельное и вполне законченное произведение.

Отечественная критика отмстила форму построения романа «Пьяный дождь» множеством похвальных отзывов и не скупилась на такие определения, как «модернистский», «новаторский» и тому подобные эпитеты. Откровенно говоря, я воспринял эти хвалебные отзывы с некоторым недоверием. Мне и не хотелось бы уподобляться вороне, красующейся в павлиньих перьях. Многоплановое развитие сюжета в разных временных плоскостях — прием отнюдь не новый в литературе. Драматическая насыщенность, сжатость и мгновенная кинематографическая смена кадров тоже давно известны. У меня, признаться, было опасение и даже некоторая боязнь: не станет ли роман вследствие особенностей своего построения менее доступным, доходчивым, понятным для неискушенных читателей, привыкших к классическим формам литературных произведений? Но идейное содержание, замысел самого романа обусловили такое его построение. Мне пришлось внимательно следить за поведением героев, сопоставляя их поступки в прошлом и в настоящем, обнажать острейшие конфликты, противопоставлять исторические ситуации. Как же можно было решить наилучшим образом эту задачу, если не в сильно драматизированной форме, когда события, словно кадры фильма, сменяются с кинематографической быстротой. Я придерживаюсь мнения, что форма существует не сама по себе. Она оправданна, адекватна роману лишь тогда, когда наилучшим образом служит выражению самой сути произведения. В романе «Пьяный дождь» я пытался добиться именно такого результата. И не мне судить о том, насколько успешно я справился со столь трудной задачей.

Остается лишь просить взыскательного советского читателя об одном: с сочувствием и вниманием отнестись к судьбам, душевным переживаниям и раздумьям героев моего романа.

Йожеф Дарваш

1967

1

Круто поднимающийся, почти отвесный склон горы Надьхедеш и даже ее вершина кажутся настолько близкими, что создается впечатление, будто стоит протянуть руку — и коснешься их. Эта кажущаяся, призрачная близость неодолимо влечет человека. Невольно хочется взлететь и умчаться туда, преодолевая в стремительном полете многокилометровые дали и с упоением отдаваясь сладкому и захватывающему влечению. Улететь бы! Унестись в огненно-золотую чашу на склоне горы, зарыться с головой в желто-зеленую листву, словно в огромную пеструю подушку! И зарыдать, залиться слезами, как плачут в юности! И, наплакавшись вволю, облегчить душу…

Какой необычный октябрь. Уже середина месяца, а воздух прозрачен и чист, и пелена тумана еще не заволокла дали. Потому-то и кажется, что до поросшего лесом кряжа Надьхедеша рукой подать. Осень причудливо разукрасила лес, но солнце еще припекает по-летнему. Оно клонится к закату, медленно заходя за вершину. На дальний край кладбища уже наползает тень с гор, но здесь, где стоим мы, еще светит солнце, озаряя своими косыми редкими лучами осевшие могильные холмики. Однако становится вдруг ощутимо прохладнее. На лицо мне опускается какая-то заблудившаяся паутинка; я смахиваю ее. Если бы кто-нибудь случайно взглянул на меня в эту минуту, вероятно, подумал бы, что я смахиваю слезу.

Тишина. Смолкли надгробные речи. Не слышно даже гулкого стука сыпавшихся на гроб комьев земли. И торопливого шуршания лопат могильщиков. Как быстро насыпали они этот свежий могильный холм! За какие-нибудь несколько минут. У изголовья могилы уже стоит надгробие с затейливо вырезанной по дереву неокрашенной надписью:

Здесь покоится прах Гезы Баллы,

47 лет от роду,

1913—1960.

Мир праху его.

Надгробный памятник такой же, как и все на сельском кладбище. И форма букв, и надпись одинаковые. Только множество венков — вот что, пожалуй, несвойственно для деревенских похорон.

— Даже от господина министра есть венок, — перешептывается кто-то рядом со мной.

Кругом царит безмолвие. Уже и оба могильщика отошли в сторону и, опершись на лопаты, словно застыли. Их горестная поза, казалось, говорит сочувственно: «Вот и свершилось». Как ловко, проворно возвели они этот могильный холмик! Могильщики знают свое дело, требующее, как и любая профессия, умения и сноровки. У нее есть не только своеобразные приемы, ей присуща и гуманность. В мастерстве и быстроте могильщиков проявляется особая человечность, ибо до тех пор, пока они не закончат работу и не отойдут в сторону, скорбящие не в состоянии смириться с понесенной утратой, с невозвратимостью потери близкого человека. Ведь острую душевную боль причиняет лишь то, что кажется еще не утраченным навсегда.

Так почему же не унимается в груди эта жгучая боль? Ведь все свершилось. Пришел конец нашей дружбе: друг ушел навеки, он покоится под этим могильным холмиком, на безмолвном, по-осеннему печальном погосте. Может, тяжело оттого, что так неожиданно, так бессмысленно оборвалась наша дружба? А может, потому, что непостижимое порой куда ощутимее, с неизмеримо большей безжалостностью и жестокостью бросает нам в лицо правду об ушедшем безвозвратно, чем самое обычное, вполне объяснимое: такова жизнь… Надеешься, ждешь, что следующий день принесет избавление от всех бед и горестей, начнется новая, счастливая пора жизни, можно будет начать все сначала, а между тем ничего, что уже свершилось, нельзя начать заново!

— Вы собираетесь сегодня вернуться в Пешт? — негромко спрашивает у меня кто-то.

Это Пишта Вирагош, мой и Гезы давнишний приятель; когда-то он был художником, а может, и по сей день остался им, но вот уже несколько лет он работает в министерстве.

— Да.

— У вас в машине не найдется свободного местечка? — В выражении его лица, в голосе чувствуется торжественная скорбь, словно он не просто поинтересовался, есть ли свободное место в попутной машине, а произносит заученные слова, выражая свое соболезнование. Возможно, он и сам замечает эту неуместную елейность. — Несчастный Геза. Никто не мог предположить, что все кончится так трагически. Даже ты, не правда ли?

— О ком ты хлопочешь?

— Надо бы подвезти Лили Варнаи. Видишь ли, мы сейчас не едем в Пешт. Завтра открывается выставка в Мишкольце, — несколько смущенно, в каком-то замешательстве говорит он. Явно врет. — Хорошо, если бы вы захватили ее с собой…

— У нас нет свободного места!

Неприветливый, чуть ли не грубый тон и мой отказ привели его в еще большее замешательство, он совсем смутился.

— Извини за беспокойство…

Чуть в стороне от траурной толпы, словно отверженная, стоит Лили Варнаи. В строгом черном костюме. Эту женщину никак нельзя назвать красивой. Не понимаю, что находят в ней мужчины. Они так и пожирают ее глазами. Неправильные черты лица — слишком большой рот, широко поставленные глаза, курносый, чуть вздернутый нос — придают ей несколько вызывающий вид. Даже здесь, на кладбище, в столь горестный час. Но вряд ли она повинна в этом, ибо весь ее внешний облик, скорбная фигура, скорее, выражают трепетную мольбу о прощении. Кажется, что вся она поглощена мучительной внутренней борьбой. Кричащее противоречие между чертами лица и трепетной, взывающей о помощи скорбной позой поразительно. Что-то трогательное есть в ее удрученности и печали и вызывает сочувствие, жалость.

Никто не нарушает торжественной тишины. Лишь где-то далеко в поле монотонно рокочет трактор. Пашут. За кладбищем, на каменистой проселочной дороге, стоят плоские повозки. Четыре, пять, шесть. На повозках — ящики с виноградом. Сбор урожая подходит к концу, но кое-где спелые гроздья еще висят на виноградных лозах. Погребальный обряд совершен, и ничего кощунственного не было бы в том, что собравшиеся здесь люди отправились бы в обратный путь. Автомашины — их прибыло около десяти, преимущественно из Пешта — прижались к обочине проселка, к самому рву, окаймлявшему кладбище; они не мешают движению. А повозки все-таки не трогаются с места. Они застыли, выстроившись в ряд, воздавая последние почести.

И неожиданно в тишине раздается песнопение. Это крестьяне поют древний погребальный псалом:

Мы так на тебя уповали,

Надежды свои возлагали…

Деревенские жители и прибывшие на похороны горожане, толпившиеся вокруг могилы, слились в одну сплошную массу. И все же кажется, будто между ними проходит какая-то невидимая, разделяющая их линия. Правда, по одежде уже не очень-то отличишь деревенского жителя от столичного. Но лица у крестьян совсем другие, они точно высечены из каменной глыбы. На их лицах запечатлены глубокая скорбь и печаль. Если бы я производил сейчас киносъемки, то не нужна была бы никакая режиссура — я просто снял бы все как есть, и в одном этом кадре, как в фокусе, запечатлел бы человеческую трагедию.

Всевышний, ты был нашим прибежищем…

Слышится гул псалма. Начали крестьяне; они запевают. Прощальное письмо Гезы состояло всего лишь из одной лаконичной фразы: «Похороните меня дома, без попа». Его воля исполнена: обошлось без священника, без церковного погребального обряда, да и этого песнопения никто не ждал. Внезапно зазвучавшие голоса как бы демонстрировали стихийный протест. По чьей инициативе? Зачем? Против кого? Ради кого? Когда крестьяне поют хором без кантора и без сопровождения органа, то обычно сначала запевающий старческим дребезжащим голосом читает строфы псалма. Но на этот раз песнопение подхватили сразу все. Оно быстро нарастало, как стена, возводимая в целях обороны. Обороны ли? Скорее, для нападения из укрытия на осаждающих. В псалме явственно слышатся нотки негодования, гневный укор, словно деревня требовала вернуть ей утраченного, безвременно почившего сына. А что она надеется обрести в нем вновь? И кто должен вернуть его ей?

Поют одни крестьяне. Да и то не все.

Когда еще не было ни гор…

Я знаю здесь всех — пожалуй, смогу даже назвать по именам. Чуть ли не целый год прожил я в этой деревне. Правда, с тех пор прошло пятнадцать, а то и все шестнадцать лет; многих уже не стало, они ушли безвозвратно, остальные постарели. И все же у меня такое чувство, будто вокруг те же самые лица, те же дружелюбные, приветливые взоры устремлены на меня. Я не узнаю лишь того русоволосого мужчину лет тридцати пяти, с крутым подбородком, что стоит рядом с секретарем местной партийной организации Габором Йенеи. То, как он держится, отличает его от других. В его поведении чувствуется протест.

Тетушка Балла — худенькая, сморщенная старушка с согбенной спиной — поникла у надгробия, словно безысходное горе совсем придавило ее. Она уже не плачет, во всяком случае слез не видно. Она прижала к старческим губам носовой платок и молча, в каком-то оцепенении уставилась на могилу.

Ее поддерживает моя дочь Марта, она гладит ей руку, плечо и шепотом утешает. Дядюшка Балла даже сейчас держится прямо; на его жидких, совсем белых волосах печально поблескивают лучи осеннего солнца. Со священником он в ссоре, с богом не знается. «С богом я незнаком, — говорит он, — а потому не могу быть с ним в ссоре». Лет тридцать, не меньше, он не ходит в церковь, но теперь вместе с другими поет псалом.

Когда еще не были сотворены ни небо, ни земля…

Рядом с ним угрюмо, склонив непокрытую голову, стоит его второй сын, Шандор, младший брат Гезы. И у него уже седина пробивается в волосах. Неужели мы так постарели? Я вспоминаю, каким он был шестнадцать лет назад: молодым, сильным, веселым. Он всегда улыбался, и когда обнажал свои крепкие желтовато-белые зубы, то казалось, что ими он способен раскусить земной шар. Своего старшего брата Гезу он очень любил и относился к нему с той снисходительной доброжелательностью, какую обычно проявляют к более слабому. Если Геза, случалось, выйдет в поле и возьмет в руки косу, он непременно отберет ее у него. «Это тебе не кисточка! Ступай лучше малюй», — скажет он сквозь смех, закрывая глаза и запрокидывая голову, как обычно делал, когда смеялся.

Сейчас и он поет.

Ты всемогущим был и есть таков

И им останешься во веки веков…

Мой взгляд снова останавливается на Лили Варнаи. Вот на ее белокурые волосы, собранные в пучок, упали лучи заходящего за вершину Надьхедеш солнца. Не ласковые это лучи; скорее холодные, отталкивающие, разящие, как стрела. Сейчас эта женщина скорбит в полном одиночестве, сиротливо, словно отверженная. Мне даже показалось, что с того момента, как запели псалом, люди, стоявшие поближе к ней, заметно отодвинулись в сторону. Она стоит робкая, беспомощная, как бы прося пощады. Слова псалма обрушиваются на нее, как камни. Она с мольбой смотрит на могилу, словно ожидая оттуда заступничества…

— Ладно, так и быть, подвезем! — соглашаюсь я и тяну за рукав Пишту Вирагоша. — Только я никак не возьму в толк, зачем тебе понадобилось тащить ее сюда, чтобы потом бросить!

— Пойми же…

— Ладно, подвезем! — перебиваю я, не желая слушать его оправданий.

— Спасибо, — смущенно бормочет он, пробираясь бочком в сторону.

Стоявшие за кладбищем подводы уже двинулись по каменистой дороге к селу. С поля, подернутого мглистой дымкой, все еще доносится неумолчное гудение трактора. Заработали моторы автомашин; набрав скорость, машины устремляются вперед. Оставшиеся еще у могилы люди не спеша расходятся, покидают кладбище.

— Вы, надеюсь, заночуете? — спрашивает Шандор, подходя к нам.

— Нет. Сегодня же нам надо вернуться.

— Непременно сегодня?

— Да. У меня съемки.

Мы тоже молча двинулись. Впереди понуро бредет тетушка Балла. С одной стороны ее поддерживает Марта, с другой — жена Шандора. Они даже не поддерживают, а как бы бережно несут на руках худенькую старушку, словно играют в игру «аисты несут своего птенца». Дядюшка Балла, сгорбившись, шагает следом за нами, теперь у него уже не такая выправка, какая была, когда он стоял у могилы сына. Смерть сына тяжким бременем легла на плечи старика, пригнула его к земле.

— Кто затеял, — спрашиваю я у Шандора, — пение псалма?

— Не знаю. Насчет псалма никто не уговаривался. Мы выполнили волю Гезы. Даже священника не пригласили…

— Знаю. Но как же все-таки получилось?

Шандор пожимает плечами. Затуманенным взглядом смотрит на родителей.

— Больше всего жаль стариков… Мать убита горем, — говорит он. И немного погодя добавляет: — У могилы не принято ругаться. Вот мы и запели…

— Не все пели.

Ко мне подходит Габор Йенеи.

— Вы долго пробудете здесь?

— Сейчас уезжаем в Пешт.

— А мне так хотелось потолковать с тобой.

— Приходи к Шандору.

Он что-то невнятно бормочет, но потом уже громко добавляет:

— Тогда придется в другой раз. Когда еще-то приедешь? — И, не дожидаясь ответа, присоединяется к толпе идущих мимо людей.

— Вы что, не ладите с ним? — спрашиваю я у Шандора.

— Небось он тоже не пел, ведь правда?! — восклицает Шандор с горькой, почти едкой иронией в голосе.

Вот уже и село. Мы идем по главной улице. Главной ее здесь считают потому, что она замощена щебнем и проходит через все село. На ней расположены сельсовет, почта и церковь. Как быстро растет подросток, неизвестно когда успевший стать долговязым, так вытянулась и эта улица. Сколько здесь новых домов! В сторону гор вырос целый квартал. За минувшие пятнадцать лет я часто наведывался сюда: не проходило года, чтобы я хоть раз не погостил здесь денек-другой, а иногда приезжал и чаще. И не мог не обратить внимания на строящиеся дома. Наверняка видел их. Почему же сейчас они вдруг встали передо мной огромным массивом, как нечто доселе невиданное, и так преобразили в моих глазах облик всего села? Возможно, такое впечатление складывается в связи с тем, что ты навсегда прощаешься со всем этим и сознаешь: теперь ты уже здесь чужой!

Люди, идущие с кладбища, вытянувшись в длинную цепочку, разбиваются на группы и медленно рассеиваются, как дым очагов над домами в наступающих сумерках. Открываются, хлопают калитки: то в одну, то в другую заходит по нескольку человек. С противоположной стороны по главной улице гонят стадо. Хотя лето было засушливым и осень стоит сухая, коров все же выгоняют на выгоревшие луга. Понуро бредут они домой, из-под копыт поднимается пыль. Некоторые останавливаются и жалобно мычат, словно оплакивают что-то. А с поля по-прежнему доносится рокот трактора, он слышен даже здесь, в селе.

Дом Балла, добротный, опрятный, стоит посреди села. И в прежние времена он считался благоустроенным, вполне современным. Позже к фасаду, выходящему на улицу, пристроили еще одну просторную комнату, для Гезы, где бы он мог жить и работать, когда приезжал погостить домой.

Мы сидим в его комнате. Стены сплошь увешаны картинами Гезы: небольшие этюды, написанные здесь, в родных краях. Преимущественно пейзажи. Пологие склоны и подножие горы Надьхедеш, с белыми сочными пятнами винных погребов. Село на фоне синевато-бурого горного кряжа. Несколько акварелей. Они тоже выполнены в характерной для него манере: густые, смелые мазки, которые приобретают смысл не сами по себе, а в контрастном сочетании с другими мазками.

Внезапное волнение охватило меня. Я встал. В углу на мольберте я увидел неоконченное полотно: кладбище, сельское кладбище, и за ним высятся дома нового квартала. Даже в неоконченном виде картина поражала: казалось, это была исповедь отчаявшегося человека. Или мне только так представлялось? Сейчас, сию минуту? Под влиянием горестного напряжения последних часов? В трепетном волнении я снова и снова смотрю на полотно: старое кладбище, с перекосившимися надгробиями, осевшими могилами, а на заднем плане, как бы фон картины, — новые дома… Да, да! Это полотно — обобщение страстной полемики, оно выражает изумительное по красоте, до боли искреннее признание.

Янчи, жених или ухажер Марты, вместе со мной разглядывающий картину, тихо замечает:

— Пожалуй, это полотно могло бы стать его лучшей картиной. Правда ведь, дядя Бела?

Входит Шандор с кувшином вина и стаканами, ставит все на стол.

— Когда он писал ее? — спрашиваю я, указывая на картину.

— В тот самый день, когда вечером уехал в Пешт. Весь день работал, с самого утра. Даже из комнаты ни разу не вышел. Только под вечер, когда сказал, что уезжает. — Шандор наполняет стаканы вином.

— Мне придется воздержаться. Я за рулем.

— Я сама поведу, — говорит Марта, только что вошедшая в комнату, и кивает Янчи, чтобы тот вышел.

Я не возражаю.

Мы пьем. С жадностью, залпом, я осушаю целый стакан. Терпкое прохладное вино приятно. Оно как бы растворяет комок, застрявший в горле, смягчает щемящую боль в груди.

Шандор наливает еще.

— А когда ты разговаривал с ним в последний раз?

— Накануне его отъезда домой. Впрочем, пожалуй, в тот же день. Во вторник.

Как-то так получилось, что мы с Гезой уже несколько месяцев не виделись. Утром он позвонил на студию и попросил срочно позвать меня к телефону. Я находился в съемочном павильоне и поэтому велел передать, что через час позвоню ему сам, пусть он только скажет, где я смогу его найти. Мой коллега, говоривший с ним по телефону, вскоре вернулся и сказал:

— Товарищ Балла настойчиво просит вас подойти к телефону именно сейчас.

— Мне бы хотелось встретиться с тобой! — услышал я глухой, немного хрипловатый голос Гезы.

— Приходи к нам ужинать.

— Мне нужно сейчас же поговорить с тобой. — Я почувствовал в его голосе лихорадочное возбуждение и несвойственную ему требовательность, похожую, скорее, на мольбу.

Съемку легкой вставной сценки-пассажа я поручил провести Дюри Принцу, первому ассистенту. К тому же она у меня не получалась, наверно потому, что не нравилась, из-за нее я уже ненавидел весь фильм. Вышло опять так, как у меня уже не раз бывало: приступал к съемкам с приподнятым настроением — мол, вот уж на этот раз получится настоящий фильм, в нем я снова обрету себя. И я испытывал то приятное волнение, какое охватывает человека, когда он по-настоящему увлечен. Но уже на четвертый или пятый день творческий огонь во мне затухал, настроение падало. Все начинало казаться неудачным, никчемным, безотрадно будничным, устарелым, тысячу раз повторенным. И сценарий, и мои собственные замыслы казались мне бездарным ремесленничеством, халтурой. Сейчас я даже обрадовался благовидному предлогу уйти отсюда, уйти от самообмана и обмана других.

Мы встретились в кафе-эспрессо «Кармен».

Он сидел в углу за маленьким столиком; перед ним стояла пустая коньячная рюмка. В небольшом зале кафе оказалось на удивление мало посетителей, и именно поэтому оно выглядело сейчас отнюдь не тесным, как обычно, когда слишком переполнено, а, скорее, даже просторным. Слышалась негромкая камерная музыка. Аромат свежего черного кофе, легкий табачный дымок, лучезарный свет осеннего солнца, озарявшего сквозь окна помещение, приветливые, невымученные улыбки официанток — все это создавало какую-то приятную, умиротворяющую атмосферу. Я не люблю ходить в эспрессо. Возможно, я консерватор, но меня не привлекает современная романтика больших городов, приправленная табачным дымом и удушливым запахом испарений разгоряченных человеческих тел. Однако здесь я чувствовал себя спокойно — было как-то по-домашнему уютно.

Сначала мне показалось, что именно поэтому я вижу Гезу не таким, каким ожидал встретить, судя по телефонному разговору. Но стоило ему спросить меня со знакомой, чуть насмешливой улыбкой: «Должно быть, я причинил венгерскому киноискусству непоправимый вред, прервав твое творческое вдохновение?» — как тотчас же наш разговор вошел в привычную колею.

— Какая по счету? — поинтересовался я, указывая на коньячную рюмку.

— И ты о том же! Я не принял приглашения на ужин лишь для того, чтобы избежать психотерапии большой Марты. (Большой Мартой он называл мою жену.) Правда, что маленькая Марта выходит замуж?

— Замуж? Это еще не скоро! Сначала пусть окончит университет!

— Мои осведомители все мне сообщают.

— Ты работаешь? Критики хвалят твои картины.

— Сам-то ты хоть видел мою выставку?

— Я ведь был на вернисаже, — ответил я, немного обидевшись. — Мы даже разговаривали с тобой.

Он добродушно рассмеялся, положил руку мне на плечо и, как обычно, когда хотел подчеркнуть особую благосклонность, подмигнул левым глазом.

— Ну, не сердись, старина! Я не докучаю тебе лишь потому, что ты и так всегда присутствуешь в моей жизни. Надеюсь, столь искреннее признание удовлетворяет тебя? — Геза залпом выпил вновь заказанный коньяк. Потом какое-то время рассеянно курил и смотрел сквозь мутное оконное стекло на улицу, залитую осенним солнцем. Взгляд его был устремлен куда-то вдаль. Вдруг он тихо рассмеялся: — Ты помнишь маленькую Марту в сорок четвертом, когда вы прятались у нас? Она семенила с мешочком в детский сад. Там преспокойно съедала принесенный завтрак и прибегала домой.

— Она считала, что детский сад только для этого и существует, — рассмеялся и я. — Условный рефлекс.

— Да какое там! Уже тогда она пыталась постичь взаимосвязь явлений. И делала это не инстинктивно! — Он снова помолчал. — Прекрасное создание — мыслящий человек, — добавил он серьезно. — Редчайший алмаз; его только нужно умело отшлифовать.

— Как же может быть иначе, ведь она моя дочь!

Геза не подхватил моего шутливого тона.

— И за ней уже ухаживают. Сын Фери Фодора, — проговорил он и пристально посмотрел на меня. — Ты одобряешь?

— Я не вмешиваюсь в дела дочери.

— Ты считаешь, что эта компания подходит ей?

— А тебе она подходит? Ведь Фери Фодор — твой друг.

— Потому-то я и спрашиваю.

— Мне кажется, Янчи способный, серьезный парень. Но как я уже говорил, я не вмешиваюсь в ее дела. Да она и не позволит.

— Этот твой житейский оппортунизм с подведением идеологической базы мне очень хорошо знаком.

— Об этом тебе и захотелось срочно поговорить?

— Подожди, не уходи. И главное — не обижайся. — Он произнес это тем же тоном, каким говорил по телефону, и снова выпил рюмку коньяку.

— Перестань пить. Пожалуй, ты и так уже перебрал.

— Это посошок: прощальная чарка. Завтра первое октября. С завтрашнего дня и капли в рот не возьму.

— Ты уже не раз зарекался.

— Думаешь, не сдержу слова? Даже если по-настоящему захочу? — В его голосе звучали нотки упрямства, задорного фанфаронства, даже вызова, не хватало лишь того, чтобы он протянул руку: ну, на что поспорим?! Но в его умоляющем взгляде мелькнула настоятельная просьба об ободрении, поддержке.

— Разумеется, сможешь, надо только по-настоящему захотеть.

— Так и будет. С завтрашнего дня!

— Смотри, проверю, — шутливо пригрозил я.

— Пожалуйста! Но тебе удастся это сделать лишь в том случае, дружище, если ты навестишь меня в Вёльдеше, — сказал он и по-мальчишески озорно, с победоносным видом посмотрел на меня.

У меня не хватило духу поколебать его уверенность своими сомнениями.

— Ты уезжаешь домой?

— Навсегда. Хватит с меня этих бесплодных переживаний, душевных копаний. Я намерен работать, и много, засучив рукава.

— И очень хорошо сделаешь.

— Вот увидишь, Бела, сколько во мне еще не растраченных сил. Всем существом своим, до кончиков пальцев я чувствую, что настоящая работа начнется только теперь. Не веришь?

— Твоя выставка была прямо-таки замечательной.

— Ты это искренне говоришь? Критике-то я не верю! Да, теперь эти двурушники лебезят, пятки готовы мне лизать, а когда-то они же предали меня анафеме.

— То, что они пишут сейчас о тебе, ты должен воспринимать только как их критику на самих себя. Они признали свои ошибки.

— А если они и на сей раз ошибаются? — спросил он, пытливо заглядывая мне в глаза. И придвинулся ближе, словно собирался сообщить что-то по секрету. — Я-то ведь знаю, что они заблуждаются… Впрочем, они ошибались и тогда, когда разносили меня… но тогда были ближе к истине, чем сейчас.

— Видимо, ты находишь в этом удовольствие! — сказал я, пожимая плечами.

— Допустим, ты всегда считал меня мазохистом. Но тут совсем другое. — Он упорно хотел перехватить мой взгляд. — Что тебе понравилось на моей выставке?

— Твои полотна по своему содержанию, выразительности, богатству красок стали насыщеннее… лиричнее… я бы сказал… доступнее людям… — Одним словом, я невразумительно мямлил, выдавливал из себя довольно-таки шаблонные фразы. И не только потому, что не был готов к этому разговору. Откровенно говоря, в последнее время я настолько был поглощен своими собственными переживаниями, что у меня просто не оставалось духовных сил заниматься еще горестями и терзаниями других. И это несмотря на то, что я всегда считал Гезу своим близким другом. Но что бы там ни было, в его новых картинах мне действительно бросилась в глаза ощутимая перемена, в них чувствовалась какая-то внутренняя напряженность, драматизм, обещающий победу добра, светлого начала, но осмыслить все это до конца я даже не пытался.

— Видишь ли, в этом-то и заключена колоссальная ложь! — прервал мои мысли Геза. — Все эти рецензии — пустая болтовня. Эти непререкаемые истины с таким же успехом могли бы быть изречены со знаком минус. Если бы обстановка сложилась не в мою пользу, рецензенты обрушились бы на меня с нападками. Разве ты не чувствуешь в каждом моем мазке, в каждом штрихе судорожные потуги тщетных усилий?

Я знал, что стоило ему выпить, как он тут же пускался в рассуждения, впадая при этом в крайности как по отношению к другим, так и к себе самому, в хорошем или дурном смысле, смотря что подвернется ему под руку. И одержимый какой-нибудь навязчивой идеей, он смаковал ее, повторял во множестве вариантов, развивая до бесконечности. Мне показалось, что и на этот раз с ним происходит то же самое. А у меня сейчас не было ни сил, ни желания выслушивать все его сентенции и разглагольствования.

— Дома уже знают, что ты приедешь?

Мой вопрос огорошил Гезу, и с минуту он смотрел на меня так, словно я влепил ему пощечину. Лихорадочный блеск в его глазах внезапно угас, и он хрипловатым, потускневшим голосом ответил:

— Нет. — И, немного подумав, добавил: — Да это и неважно. Мать всегда меня ждет.

— Ты когда последний раз был дома?

— Весной.

Я уже начал жалеть, что так неуклюже отмахнулся от разговора, и попытался «поддержать» его.

— И мне не мешало бы съездить. Твой братец не в обиде на меня?

— Он каждый раз о тебе спрашивает.

— Наверно, говорит, что я побаиваюсь ехать. Мол, я лишь до тех пор осмеливался наведываться в деревню, пока велись теоретические споры о кооперировании, — сказал я, рассмеявшись. — Ведь я угадал, не правда ли? — Геза не ответил, он слушал меня безучастно. — А вообще как там у них?

— Да вроде налаживается понемногу.

— Вот закончу съемку, жди к себе в гости.

— Послушай! — Он снова заметно оживился. — Есть там председатель производственного кооператива. Молодой парень. Рабочий-металлист. Он всю деревню сагитировал вступить в кооператив, да так и остался там… а может, оставили. Мужики резонно заявили ему: уж коли ты считаешь, что кооператив такое благо, то и сам вступай в него. Мне он нравится, интересный парень, просто молодчина. — И, словно спохватившись, как бы его не уличили в чем-то постыдном, поспешил вернуться к прежнему насмешливо-колючему, циничному тону. — Вот тебе и подходящий сюжет для схематичного фильма. Такие в моде сейчас. Все необходимые атрибуты налицо: положительный герой — председатель кооператива, из рабочих-металлистов… Только придется придумать какой-нибудь более или менее правдоподобный конфликт, но не перебарщивая. И чтобы была непременно счастливая развязка. Ну, не мне учить тебя, старина. Кто-кто, а ты-то придумаешь. За тебя и не беспокоюсь! — сказал он, ехидно рассмеявшись.

Как ни странно, но я почувствовал облегчение, когда наш разговор снова вошел в привычное русло. Здесь меня не ждали никакие сюрпризы. И мне не нужно было напрягать мозг. Мы были как хорошо изучившие друг друга борцы, знающие все приемы, слабости партнера и даже то, как он будет защищаться в случае атаки: во всем доверится рефлексам. У нас была и застенчивая, полная целомудрия солидарность, удерживающая от того, чтобы воспользоваться оплошностью противника, если он оставит невзначай неприкрытым уязвимое место.

— А может, тебе не стоит ехать домой?

— Неужто ты отрешился от своих излюбленных тезисов? Ты же всегда проповедовал в своих выступлениях, что, мол, надо быть «ближе к жизни». Сколько раз я слышал твои сетования: «Товарищи, мы недостаточно знаем жизнь!..»

— Настоящая жизнь для тебя — здесь, в Пеште. На сборищах Фери Фодора и компании в модном кафе, в центре города, где за бутылкой джина вы скорбите о судьбе народа. Как и подобает «истинным» экзистенциалистам.

— Точно так же как для тебя, истинного сына рабочего класса, — в цитадели пролетариата, на Розовом холме.

— Я опасаюсь, как бы ты не утратил в деревне свой ядреный псевдонародный цинизм.

— Ничего, я восполню утрату твоим железобетонным конформизмом. Ведь надо же человеку расти.

Мне вдруг стало почему-то не по себе: просительный тон Гезы по телефону и слова, только что сказанные им с какой-то особой интонацией, ввели меня в заблуждение. Пожалуй, повлияла также непривычная, напоминающая домашнюю интимная обстановка эспрессо.

— Послушай, Геза! — сказал я. — Я говорю вполне серьезно. Ты хорошо обдумал свое решение обосноваться в деревне? — Он метнул на меня недоуменный взгляд. — Помнишь, как-то раз ты сказал мне, что не любишь ездить домой. В деревне, мол, то же самое: одолевают те же сомнения, дух отрицания и неудовлетворенность, что и на сборищах у Фери Фодора. Только в более грубой форме… По крайней мере то, что дает тебе Пешт, несколько утонченнее, изощреннее… Так ты говорил?

— Возможно, — ответил Геза, пожимая плечами. Голос его потускнел, звучал неуверенно. — Что же мне, так и подыхать здесь? — добавил он, помолчав.

Он произнес эти слова тихо, без всякой запальчивости и азарта. Вероятно, поэтому они так брали за душу. Я не нашелся, что ответить, и в свою очередь спросил:

— Ты едешь один?

— Значит, и у тебя есть осведомители, — проговорил он вполголоса с горечью, даже не обратив внимания на мой протестующий жест. — Только, конечно, от этих горе-соглядатаев по чужим спальням толку мало — пусть хоть под кровать залезут, все равно они не способны узнать самую суть. Прерывистое дыхание, вздох подчас говорят куда больше, чем произнесенное вслух слово. А что, если нет ни постели, ни вздоха?

Наша беседа вконец разладилась. Мы чувствовали, по крайней мере я, что она снова пошла не по привычному руслу и явно завела нас в тупик. Мы сидели молча и курили. Геза заказал еще рюмку коньяку и выпил. Мы были не в состоянии ни разойтись, ни продолжать беседу, ставшую обоим в тягость. В эспрессо по-прежнему было по-домашнему уютно, немноголюдно, из радиоприемника неслись приятные, несколько слащавые мелодии, густой пар свежеприготовленного кофе выводил под плафоном причудливые узоры. И тем не менее все это вдруг пробудило во мне мрачное состояние безнадежности, какой-то безысходности. Стало быть, надо снова идти в студию. Должно быть, Дюрка Принц уже отрепетировал новую сцену; но без меня, художественного руководителя, «маэстро», они все же снимать не станут. И я потом скажу — ведь надо же что-то сказать с мудрой сдержанностью и вместе с тем с взыскательной придирчивостью многоопытного мастера: «Вон то кресло переставьте на двадцать пять сантиметров левее!..»

— В таком случае, встретимся в Вёльдеше, — сказал я, поднимаясь, и протянул Гезе руку.

С необычной для него порывистостью он схватил меня за руку и снова усадил на стул.

— Скажи, Бела! Но только искренне. Ты еще не потерял веры в меня, а? — Вопрос прозвучал настолько неожиданно, настойчиво и задан был таким умоляющим тоном, что я сразу не нашелся что ответить. — Я никогда не говорил тебе об этом, но, когда злопыхатели поносили, оплевывали тебя, а всякие кляузники клеветали, я всегда защищал тебя, не давал в обиду… Ведь я правильно поступал? И ты все так же веришь в меня, как в дни нашей молодости? Верно ведь?

— Разумеется, — безотчетно подтвердил я, пораженный, вместо того чтобы дать вразумительный ответ на произнесенные в порыве слова, смысл которых тогда еще не дошел до меня. Я почувствовал, что рукопожатие Гезы вдруг ослабело, рука его неожиданно обмякла, как у внезапно скончавшегося человека.

И вот теперь я здесь, в этой комнате, терзаю себя: пойми я тогда его вопросы, взывающие о помощи вопли и ответь по-другому, пришлось ли бы мне быть здесь сейчас при таких печальных обстоятельствах?

Шандор снова наполняет стаканы.

— Не могу понять, — сокрушается он негромким, упавшим от горя голосом. — И наверно, уже никогда не пойму… — Потом он вдруг ожесточается и в голосе его звенит неприязнь. — Это все проклятый Пешт, вот что погубило, загнало его в гроб. Потаскухи разные, запой… да еще эта гиблая политика!.. — И он обжигает меня пронизывающим взглядом, словно хлестким бичом. Но, тут же спохватившись, отводит глаза, будто ударил нечаянно, и, смягчившись, примирительно спрашивает: — А ты как думаешь, Бела?

— Политика, говоришь? — отзываюсь я. — Но ведь он же не занимался политикой.

— Именно это и пришлось кое-кому не по вкусу. Потому-то его и травили.

— Травили? — Я смотрю с недоумением на Шандора.

— Даже дома.

— Кто же это?

— Ты не задумывался, почему он снова вернулся в Пешт? Ведь ему хотелось жить дома, в деревне. Разве он сам не говорил тебе об этом? — И Шандор понижает голос, как человек, опасающийся, что его слова могут подслушать. — Ему пригрозили…

— Кто же? — спрашиваю я, на этот раз уже не только удивленно, но и с явным раздражением. Мой тон вроде бы озадачил Шандора, но, помедлив всего лишь минуту, он решительно говорит:

— Председатель производственного кооператива Ференц Тот. — И, немного замявшись, добавляет: — И Габор Йеной… — Как только он произнес вслух имена этих людей, его словно прорвало. В нем закипела злоба и лютая ненависть. — Этот подонок! Эта скотина! А ведь после пятьдесят шестого он только благодаря мне снова выбился в люди! Так и прозябал бы в вонючей конюшне, не заступись я за него! — И, войдя в раж, не помня себя от негодования, он уже орет, кричит неистово.

Его яростный взгляд невольно воскресил в моей памяти скорбные минуты недавних похорон. Я как бы снова услышал суровую мелодию псалма, гневные укоры в погребальном пении, и перед моим взором снова возникла толпа обступивших могилу крестьян и лица тех, кто молча стоял поодаль, словно съемочный аппарат резко передвинули вперед для съемки крупным планом.

— А какой он из себя, этот Ференц Тот? — перебиваю я Шандора, стараясь умерить его гнев. — Не светловолосый ли сравнительно молодой мужчина? С крутым подбородком?

Шандор брезгливо машет рукой — это и ответ, и вместе с тем его отзыв.

Я смотрю на сурового здоровяка с красивым лицом. И как в зеркале вижу себя: да, что там говорить! Мы сильно постарели. Вокруг его рта время как бы выжгло свое клеймо, проложило глубокую борозду, которая придавала его лицу горестное и вместе с тем озлобленное выражение. Только сегодня я заметил в нем перемену. Должно быть, эта складка — след горя и скорби. Теперь она особенно бросается в глаза… То, о чем он говорит сейчас, его обвинения по адресу Габора Йенеи и того, другого человека кажутся мне вздорными, абсурдными. Но все же почему он обвиняет их? Ведь он никогда не страдал маниакальной мнительностью и по своей натуре был человек вполне уравновешенный, со здоровой психикой, твердо стоящий на ногах. Он оставался таким всегда, даже в те годы, когда, казалось бы, имелись все основания для мнительности.

— Ну, выпьем, — говорит он наконец, видимо, поборов гнев. В его голосе я слышу примирительную нотку — видно, он решил искупить свою вину за злобный взгляд, нечаянно брошенный только что под влиянием сдерживаемого гнева.

Входит Марта и привычно, словно она у себя дома, зажигает свет.

— Когда же мы поедем? — Она бросает взгляд на стакан в моей руке. — А ты все-таки не особенно напивайся. Даже если и не тебе вести машину. А то я от одних винных паров, пожалуй, опьянею.

Взгляд Шандора теплеет, когда он глядит на Марту. Возможно, на него подействовали несколько стаканов выпитого вина, а может, нахлынувшие воспоминания или просто привычный жест, каким Марта по-хозяйски зажгла свет. И растроганно он говорит:

— Не уезжай сегодня, маленькая Марта! — Шандор обращается к ней так, как обычно называл ее Геза: «маленькая Марта», хотя язык у него с трудом повернулся сказать ей «ты». Что ни говори, а моя маленькая Марта уже вполне взрослая, красивая, элегантная городская девушка. — И матери с отцом все полегче было бы с вами…

— Ты и в самом деле согласился отвезти эту Варнаиху? — подойдя вплотную, шипит мне в ухо Марта.

В язвительную интонацию, с какой она произносит «эту Варнаиху», Марта вкладывает и брезгливое отвращение юной чистой девушки, к которому примешивается некоторое любопытство и оценка вполне сложившегося взрослого человека, имеющего свое собственное мнение. Откуда этот взрослый ребенок может иметь такие суждения? Ведь у нас в доме никогда не заходила речь о Лили Варнаи. И вообще о женщинах, которые… И тут вдруг меня осеняет; я, конечно, смутно догадывался и раньше, но только сейчас совершенно отчетливо понял: в общение с окружающим миром она уже вступила помимо меня. В этом посеявшем тревогу открытии было и что-то успокоительное. Случись завтра что-нибудь и со мной, она уже не останется одинокой в этом мире. Но скрывается в этом тоне что-то и удручающее меня. Неужели даже дочь может обойтись без меня, не нуждается в моей помощи?

— А где она? — спрашиваю я, вспомнив о своем обещании, которое дал, чувствуя неловкость за других и как бы назло им.

— Как где? Ждет на улице, — неприязненно шепчет мне Марта.

— Почему вы не пригласили ее в дом? — Я чувствую неуместность вопроса, но перед моим мысленным взором возникает образ одиноко скорбящей женщины, какой я видел возле могилы.

— Она не идет, — И цедит сквозь зубы: — Хорошо хоть на это у нее хватило такта.

Шандор, удивленно вскинув брови, прислушивается к нашему перешептыванию.

— Что за женщина стояла там, у могилы?

Вероятно, он что-то расслышал или кое о чем догадался.

— Это о ком ты? — переспрашиваю я, делая вид, будто не понял вопроса.

— Такая белесая, с пучком. Она стояла в стороне.

Сначала Марта порывается что-то сказать, но не решается и смотрит на меня колюче, выжидающе.

— Одна пештская знакомая, — уклончиво отвечаю я, торопясь опередить Марту. Я даже затрудняюсь сказать, чего мне больше хочется: защитить Лили Варнаи или избавить себя от неприятных объяснений. И торопливо пытаюсь вразумить Марту: — Сейчас едем. Пригласи ее хотя бы во двор…

По виду Шандора нетрудно догадаться, что он не верит моим словам, но молчит, и от этого наше невысказанное взаимное раздражение усугубляется, а напряженная атмосфера, создавшаяся в комнате, еще больше сгущается. А может, Шандор это тоже почувствовал? Потому что он вдруг стал упрашивать Марту:

— Останьтесь, маленькая Марта. — И, заметив ее колебание и вопрошающие взгляды, которые она украдкой бросала на меня, еще настойчивее продолжает: — Утром сходим в детский сад… Ты помнишь, как ходила в детский сад?.. Завтрак… А? Как ты уплетала свой завтрак… — И он натянуто смеется.

Он вспомнил тот же самый эпизод — какое странное совпадение, — что и Геза в нашу последнюю встречу. Неужели только это воспоминание и сохранилось у них в памяти о нас, о том кошмарном годе? Но ведь несколько лет они ни разу не упомянули о нем. Или за этим сейчас что-нибудь скрывается?

— Нам надо ехать, — говорю я Шандору. И выпроваживаю маленькую Марту из комнаты. — Ступай собираться, скоро отправляемся.

— Не пей больше, — просит Марта и послушно выходит.

— Мы лучше потом приедем, в самое ближайшее время, — обещаю я Шандору примирительно.

— Через год? Или теперь уже… — Он не заканчивает начатую фразу, но я понимаю, что он хотел сказать.

— Не сомневайся!

На улице мимо окна, тарахтя и поскрипывая, проезжают по булыжнику подводы.

— Виноград повезли, — говорю я, лишь бы что-то сказать. А может, и не только поэтому. Я чувствую невысказанное, не умещающееся в слова раздражение, которое странным образом, даже вопреки нашей воле все нарастает между нами, о чем бы мы ни заговорили. Я устал. Как хочется отдохнуть хотя бы душой! Мне кажется, что этот хорошо знакомый, милый сердцу деревенский шум, мерное тарахтение возвращающихся домой повозок, неприхотливо, по-домашнему накрытый стол, чтобы справить скромные поминки по усопшему, — все это сблизит, примирит нас, развеет тревоги и волнения и что наконец-то улягутся наши страсти. — Успешно провели сбор винограда?

Глубокая складка вокруг рта Шандора при моем вопросе обозначается еще резче.

— Половина урожая осталась гнить на корню! Это везут с приусадебных участков! Только со своих приусадебных участков! — кивает он головой в сторону улицы. — Вы там, в Пеште, думаете, что крестьянин глуп как баран?!

Раньше он тоже говорил, бывало, нечто подобное, ведь мы немало спорили, даже нередко ссорились. И все же теперь это звучит как хлесткая пощечина: слова вроде бы и те, а сказаны они совсем по-другому. По крайней мере мне так кажется. Душевная боль, теснившая грудь, нервное состояние так и подталкивают задать вопрос, и я не сдерживаюсь.

— Что кроется за твоими словами? Угроза? — Возможно, в моем голосе звучит необычное требование, как бы обязывающее ответить, ибо Шандор оторопело смотрит на меня. — Ну? — настаиваю я. — С такими вещами не шутят! Мы разберемся! Геза Балла — это ведь не кто-нибудь! — Шандор молчит, а я не отступаю и словно острием кинжала или штыка как бы припираю его к стене.

У меня такое ощущение, что сегодня все — эти нападки, огульные обвинения, даже пение псалмов и взгляды людей — направлено против меня. Я стараюсь держать себя в руках, но ничего не получается, я не могу обрести душевного равновесия. Как же примириться со случившимся?

— Как все это произошло? Когда?

— Накануне его отъезда в Пешт… — немного поколебавшись, говорит Шандор.

— Ну и что? — не отстаю я.

— Он пошел к Фери Тоту. К председателю производственного кооператива…

— И?

— Между ними что-то произошло… — Шандор, смущенно заморгав, умолкает, растерянно смотрит на меня.

— Что же? — Шандор пожимает плечами. Я вижу, он не прочь прекратить разговор на эту тему, но теперь-то я все равно не отвяжусь от него. — Зачем он пошел туда?

— Я ему рассказал, какие безобразия творит председатель… — И, помолчав немного, вдруг, словно снимая с себя всякую ответственность, кричит: — Я не хотел, чтобы он ходил туда! И вовсе не для того рассказал ему обо всех бесчинствах.

— Значит, он пошел-таки…

Шандор кивает.

— С тех пор как приехал домой, он всегда был весел и бодр. И ни разу не напивался. А тут возвращался от председателя пьяный. Шел по улице под дождем и горланил старинную гусарскую песню. Может, знаешь:

Дождик льется,

Ветка гнется.

А гусар ворчит хмельной:

«Конь намокнет мой».

Дождик! Дождик! Пьяный дождь!

Ну а домой вернулся подавленный, расстроенный.

— Он рассказал что-нибудь?

Шандор мнется, вертит головой, как гусь, в горле которого застряла кукуруза; потом все же говорит:

— Сказал только: «Ты не прав. Занимайся лучше своим делом!» И заперся здесь.

Какое-то странное волнение охватило меня.

— Так, значит, он сказал, что ты не прав?

— Да, но почему он это сказал? — взрывается Шандор. Кровь приливает к его лицу, он зло щерится, как зверь, попавший в капкан. — Ему наговорили, голову даю на отсечение. А то и пригрозили, запугали. Вот почему!

— Это он после написал? — показываю я на незаконченную картину.

Шандор опять мнется, видно, не знает, что ответить.

— После… Ночью и весь следующий день. — И, словно это могло иметь какое-то значение, добавляет: — Даже не выходил из комнаты. А вечером уехал.

— Это исповедь! — восклицаю я, указывая на полотно. — И она говорит не в твою пользу! Факт!

Сначала Шандор оторопело, в смущении смотрит на меня, затем, нахмурив лоб, переводит взгляд на полотно, долго смотрит на него; на смуглой коже лба, у самых корней волос, у него выступают капельки пота. Видно, что ему не по себе; из моих расспросов он понял разве только то, что они обернулись, по сути, против него, что теперь я обвиняю его. Он залпом осушает стакан вина и хриплым голосом бросает мне вызывающе:

— Я уже не верю тебе! Давно не верю!

Этот неожиданный выпад застает меня врасплох и задевает за живое. Ясно, что это вырвалось у него не в пылу спора. В его словах сквозит нечто большее, чем чувство, возникшее под влиянием минутного раздражения. Он явно несправедлив ко мне. Я вдруг ощущаю себя незаслуженно отверженным, и это задевает меня больше всего. Только теперь я понимаю, как дорога мне эта деревня, ее люди. Когда меня постигала какая-нибудь неудача в жизни или я подвергался гонениям и унижениям, то всегда находил утешение в том, что такие люди, как Шандор, Габор Йенеи и остальные, верят мне, любят меня. И раз уж они поверили, то нет никакой необходимости изо дня в день, всячески изощряясь, подкреплять эту веру. Они привыкли верить мне на слово. Я пользовался авторитетом у них. Минувшие пятнадцать лет служат убедительным доказательством этого. А разве Андялфёльд и Триполис[36], где я родился, не могли бы свидетельствовать о том же? Конечно, могли, но о них остались лишь одни воспоминания. Иногда мне снятся доносящиеся издали протяжные заводские гудки, кряхтение отца, когда он ворочается, с трудом встает с постели и, тяжко вздыхая, перебинтовывает больные ноги. Я слышу, как хлопочет, гремит посудой на кухне мать. Мне кажется, что я, свернувшись калачиком, лежу под одеялом… Как хорошо быть маленьким… А потом сон вдруг с треском обрывается, как прочное полотно, которое безжалостно разрывают. Я просыпаюсь с щемящей тоской в груди, ощущая, как к горлу подкатывает комок: увы, пора детства давным-давно миновала. Нет уже в живых ни отца, ни матери! А Андялфёльд? Он до неузнаваемости изменился. И у меня там не осталось никого из знакомых; старые жители разбрелись кто куда, появились новые люди. С этой же деревней меня связывает, пожалуй, не только чувство благодарности, но и эгоизм. Здесь меня все знают, каждый готов приютить, как и шестнадцать лет назад, хоть теперь и нет нужды, чтобы меня оберегали, укрывали, как в то смутное время. Именно такой уверенностью я и был преисполнен. Впервые меня вместе с семьей привез сюда Геза. Но с тех пор я и без Гезы, без его содействия сблизился с крестьянами этой деревни, со многими из них меня связывали узы дружбы.

И вот теперь Шандор все это перечеркивает, отвергает меня. Но я не допущу этого…

— Значит, не веришь… — говорю я сквозь зубы.

— Не верю! — вызывающе отвечает он и смотрит исподлобья, волком. Он никогда еще не смотрел на меня так неприязненно, и мне начинает казаться, что это совершенно чужой, незнакомый мне человек.

— Разве я когда-нибудь бросал тебя в беде?

— Не о том сейчас речь.

— Так чего же ты хочешь?! — Я гляжу на него в упор, как укротитель на разъяренного зверя.

Но он не унимается.

— Ничего, — бурчит он сурово и непримиримо.

Я смотрю на этого угрюмого крестьянина, чья отчужденность обнаружилась столь неожиданно, и у меня возникает страшное ощущение, какое испытывает человек, когда он, ни о чем не подозревая, стоит на крутом берегу реки и вдруг замечает, что земля начинает колебаться и предательски уходить из-под его ног: оказывается, течение давно уже подмыло нависшую кручу…

Вдруг открывается дверь — в комнату шаткой поступью входит Пишта Пейко, сосед. Он держится не совсем уверенно. Когда-то и с ним я пил на брудершафт, но, как ни странно, он говорит мне «ты», только когда трезв. Стоит ему выпить, как он переходит на «вы» и называет меня «господин маэстро».

— Добрый вечер, дорогой господин маэстро, — почтительно здоровается он, немного заикаясь. — Я не помешаю вам… Мне только пару слов сказать куманьку… — И, повернувшись к Шандору, говорит: — А все-таки забрали!

Бутыль в руке Шандора, наливающего вино Пиште, дрожит.

— Забрали?

— Да, ни дна им ни покрышки! Но я этого так не оставлю! — И он фыркает, отдувается, как загнанная лошадь. Потом, залпом осушив стакан, обращается ко мне: — Как по-вашему, уважаемый господин маэстро, я солдат?

— Насколько мне известно, нет, — отвечаю я удивленно, недоумевая, что кроется за его вопросом.

— А коли так, то разве можно мне давать отставку? — И он смотрит на меня мутными, в красных прожилках глазами.

— Здесь все можно. Такова тут демократия! — злобствует Шандор.

— Но я этого так не оставлю. Я сверну шею этому борову!

— А что я тебе говорил? Разве не предупреждал, что так и будет?

Постепенно из их отрывочных, полных гнева и злобы слов я понимаю, о чем, собственно, идет речь. Пишта Пейко до сего времени работал возчиком в кооперативе. И вот теперь председатель по какой-то неясной мне пока причине отстранил его от работы, дал ему, так сказать, полную «отставку», отобрав телегу и лошадей. Теперь Пиште придется топать на работу в полеводческую бригаду на своих двоих, если, конечно, он смирится с этим. Но он не пойдет ни за что, если даже сам господь бог ему повелит, а не то что какой-то там Ферко Тот! И что он о себе мнит, этот городской прощелыга? Он Пиште не указ. Захмелевший Пишта кричит, неистово топает ногами.

— Господин председатель думает, что он подсидел меня! Ему и невдомек, что свинью-то он сам себе подложил! Такого возчика, как я, ему ни в жисть не найти! А таких добрых коней во всем кооперативе нет! Это моя забота сделала их такими!

— А теперь председатель передаст их Мишке Шерешу…

— Я им брюхо распорю вилами, кишки выпущу. И председателю, и Мишке Шерешу! Вы же меня знаете, господин маэстро. — Пишта снова оборачивается ко мне, но теперь уже чуть не плачет. — Я всегда холил, любил лошадей… Разве позволительно этак поступать со мной?

— А что я говорил? — негодующе твердит Шандор.

— Я все равно пойду и пригоню лошадей. Даже если их стережет целое полчище милиционеров!

— Да где тебе! Только языком мелешь.

— Это я-то? — яростно хрипит Пишта, потрясая поднятыми кулаками. — Я такое натворю, чего еще свет не видывал!..

— Да это же сущий произвол! Нужно быть тряпкой, чтобы и дальше терпеть такое!

Я стою обескураженный в этой атмосфере бушующих страстей, где изрыгаются проклятия, бранные, полные ненависти слова. Оба они, Шандор и Пишта, войдя в раж, уже не обращают на меня никакого внимания, будто меня и нет здесь. Правда, Пишта время от времени бросает мне, словно конец веревки, что-нибудь вроде: «Не правда ли, господин маэстро?» Но не успеваю я ухватиться за веревку, как он тут же отдергивает ее — не дает мне и слова вымолвить. Печаль и скорбь траура, царившие здесь недавно, совсем рассеялись. Комната наполнилась выкриками, непристойными злобными ругательствами. Во мне постепенно зреет неприязнь к Шандору, даже ненависть. «Как же ты можешь позволить себе такое у свежей могилы родного брата? Это кощунство, эту грязную брань? Бесчувственная скотина!» — мысленно негодую я, настраивая себя против Шандора. А тем временем чувствую, что настоящая причина моего раздражения кроется совсем в другом. Я все еще никак не могу прийти в себя от недавней, задевшей меня за живое обиды и продолжаю терзаться оттого, что меня отвергли. Я чувствую себя разбитым, смертельно усталым, как путник, который почти добрался до места, где надеялся найти приют, ему остается сделать всего лишь несколько шагов… как вдруг его толкают, гонят прочь…

Лучше всего было бы уйти отсюда, сию же минуту. Мне нечего делать здесь! Нужно бы встать и выйти не простившись, махнув на все рукой, но я не в силах сдвинуться с места. Выпиваю один за другим два полных стакана вина. Чувствую и на своем лице идиотскую ухмылку, пьяную гримасу.

— А ты не терпи, — говорю я, осклабившись, Пиште.

Но они до того раскричались, что даже не слышат, о чем я говорю, не замечают меня. И, досадуя на свое постыдное положение, я еще больше озлобляюсь. Так и подмывает нагрубить им, бросить в лицо что-нибудь обидное, оскорбительное.

Вдруг, неизвестно почему, в моей памяти возникает один июньский день. Несмотря на шестнадцатилетнюю давность, я увидел его так отчетливо, словно это было вчера. Да, это было в середине июня. Полдень. Шел дождь. В то памятное лето июнь и июль выдались особенно дождливыми; на улице и во дворе стояли большие лужи. В них барахтались утки. Даже сейчас чувствую бодрящий запах дождя и влажной земли. Я зачем-то вышел во двор. Девочки спали в комнате, жена стирала на летней кухне. Внезапно распахнулись ворота. Я в страхе обернулся. Мы жили здесь в доме Балла, уже два месяца. Деревня стала для нас надежным убежищем, как дремучие Баконьские леса для разбойников-бетяров. Но все же каждый скрип калитки заставлял меня нервно вздрагивать, мною овладевала тревога: а вдруг это пришли за нами?.. К тому же два последних дня было как-то особенно беспокойно…

В воротах показался Шандор, он вел за веревку тощую корову.

Геза жил то в Пеште, то на денек-другой наведывался домой: привезет новости, весточки от товарищей, а иногда листовки, которые распространял с помощью Шандора даже в соседних селах. Шандор делал это охотно, с бесшабашной смелостью. Он люто ненавидел немцев. Его отец, ярый противник хортистского режима, прослыл своего рода сельским вожаком. Шандор, видимо, пошел по стопам отца. Он пристрастился к чтению, кое-чему научился и у старшего брата Гезы.

Геза в отличие от меня не был на подозрении у властей и мог передвигаться без особого риска. Он уже несколько дней находился здесь, в родной деревне. С мольбертом под мышкой он шел со стороны сада. После проливного дождя над вершиной Надьхедеш обозначилась радуга. Геза решил запечатлеть ее на полотне. «Пойду, — говорит, — напишу лубок, деньги нужны». Он шлепал по грязи, обходя лужи, и недовольно брюзжал:

— Экая блажь взбрела в голову! Лубок малевать тоже талант нужен. А мы только и знаем, что поносим его, как халтуру. — Увидев Шандора с коровой, он остановился как вкопанный: — Это что?

— Не видишь разве? — рассмеялся Шандор, обнажив желтовато-белые крепкие зубы. — Корова. Правда, тощая, запаршивевшая… но корова.

— Откуда ты ее взял?

— Оттуда! — ответил Шандор, кивнув на противоположную сторону улицы. Во дворе напротив слышался галдеж. В том доме жил со своим семейством многодетный еврей Штейнер, торговавший пером и пухом. Сегодня утром его со всеми домочадцами вместе с двумя другими еврейскими семьями увезли на подводах.

По деревне уже второй день тянулись печальные процессии. Это из соседних сел гнали евреев в дёндёшский концлагерь. Бедняги сидели на узлах со скарбом, поджавшись, стыдливо пряча лица, хотя не им нужно было стыдиться. Дети боязливо жались к матерям. Перед нами двигались как бы застывшие, безмолвные скульптурные изваяния. На облучке и на задке каждой подводы как истуканы сидели дюжие жандармы, вооруженные винтовками с примкнутыми штыками. Крестьяне глазели на немую процессию из-за изгородей или из окон, и лишь немногие отваживались выйти за калитку. Женщины всхлипывали, утирая слезы.

В то утро еврейские семьи вывезли и отсюда. Я стоял у окна и из-за занавески наблюдал за тем, как брали Штейнеров. Старый Штейнер и два его взрослых сына погрузили на подводу несколько тюков, завернутых в одеяла и простыни. Кое-кто из односельчан, оказавшихся поблизости, вызвался помочь, но жандармы отогнали их. Несчастные выносили и деловито укладывали свой скарб, словно собрались ехать в соседнее село на ярмарку. Самым ужасным во всем этом были их апатичность и смирение, с какими они покорились судьбе. В каждом их жесте сквозили угодливость, заискивание, они подобострастно внимали каждому окрику жандармов, пытаясь умилостивить их. Можно было подумать, что от благосклонности жандармов, от того, как они взглянут на них, зависела вся их жизнь. От жалости и бессильной ярости мне стало не по себе. Чтобы не упасть, я инстинктивно ухватился за занавеску… В безоблачном голубом небе сияло солнце. Где-то высоко-высоко, словно ласточки с белым брюшком, проплыли в поднебесье звенья «либерейторов». Американские бомбардировщики летели на восток, должно быть бомбить Мишкольц… И так было почти каждое утро, особенно в последние дни. Штейнеры уже взвалили узлы на подводу, женщины и дети уселись на них. И лишь сам Штейнер все еще стоял с ключом от калитки в руке. Он хотел запереть ее, но жандарм рявкнул на него, велел убираться к чертовой матери.

Накануне вечером дядюшка Штейнер заглянул к нам проститься, как он выразился, ибо знал, что скоро дойдет очередь и до них. Он надеялся встретить хоть какое-то сочувствие и услышать ободряющие слова, которые вселили бы в него надежду. И, как бы предваряя их, он сам стал утешать себя:

— Нас повезут в Дёндёш… Кто сумеет доказать, что родители его отца и матери жили в Венгрии, того отпустят домой… На все это уйдет несколько дней… в худшем случае — недель: ведь всех надо проверить, а народу много… Немало потребуется времени…

Нам ничего не оставалось, как поддакивать ему.

Он ушел домой, уверовав, что все это сказали ему мы, которых он почитал за «интеллигентных господ», а уж они-то, мол, не могли не знать…

Но когда жандарм не дал ему запереть калитку, в его душу впервые закралось страшное предчувствие… Высоко в небе летели «либерейторы», своим монотонным рокотом тревожа марево знойного июньского дня; дядюшка Штейнер стоял сгорбленный, с ключом в руке, из глаз его текли слезы. Его жена и дети, громко причитая, заплакали. Стоявшие вокруг женщины тоже не могли сдержать слез.

Жандармы схватили старика и толкнули на подводу, вскочили на нее сами и приказали кучеру трогать. Подвода затарахтела, заглушая плач, затихал и рокот «либерейторов»… И я представил себе, как тарахтящая подвода с безмолвными, словно застывшими людьми проезжает по соседнему селу, по Модьорошу.

Я очнулся; рядом со мной, у окна, стоял Геза, бледный, дрожа всем телом. Наверно, он уже давно стоял здесь, просто я не замечал его.

— Проклятая страна! — процедил он сквозь зубы. — Чтоб она провалилась!..

Вот и сейчас Геза стоял такой же бледный, как и утром. Он набросился на Шандора:

— Отведи корову на место!

— С какой стати?

— Немедленно отведи назад!

— Ишь чего захотел, чтобы кто-нибудь другой увел! Все равно заберут… — Со двора Штейнеров как раз торопливо уходили несколько человек, таща на себе части разобранной кровати.

— Тебе не стыдно? И ты становишься шакалом? — кричал Геза. Шандор молча пытался отстранить Гезу с дороги. Но Геза, отшвырнув мольберт в грязь, уцепился за веревку. — Все равно не пущу!

— Вы только языком болтаете! — начиная злиться, пробормотал Шандор. — А сами готовы залезть от страха в мышиную нору.

— Отведи назад! — не отступал Геза.

— Одними листовками пробавляешься, оружия от тебя не дождешься! Небось боишься, как бы не выстрелило. Так с перепугу и сядешь в лужу!..

Геза изо всей силы ударил Шандора по лицу. Сильный, здоровый парень остолбенел от неожиданности.

— Брось дурить! — только сказал он.

Но Геза наносил ему все новые и новые удары.

— Отведешь назад?! Отведешь, спрашиваю? — задыхаясь, приговаривал он.

Наконец Шандор с силой оттолкнул брата. Геза шлепнулся в лужу, распластавшись в ней, как лягушка. Но через какое-то мгновение, набрав горсть грязи, он вскочил и снова кинулся на Шандора. Он залепил ему глаза жидкой грязью, измазал всего; исступленно бил кулаками, грыз зубами, пинал ногами как одержимый. Шандор, потеряв терпение, стал давать сдачи. Началась потасовка. Когда я подбежал, чтобы разнять их, оба они уже катались в грязи, яростно колотя друг друга. Тощая корова стояла рядом и, задрав голову к небу, печально мычала…

Дядюшка и тетушка Балла, жена Шандора и моя жена выбежали из дома и с ужасом, недоумевающе смотрели на дерущихся. С большим трудом подняв Гезу из грязи, я увел его в комнату. Он плакал.

— Не впускай никого! — рыдая, просил он. Слезы, смешиваясь с грязью, текли по его лицу.

Я запер дверь и принялся успокаивать его:

— Да не убивайся ты так!

— Разве стоило?.. — плакал он. — Стоило? Если даже брат родной предает…

— Геза, не сгущай краски!

— За корову всю страну… честь… все… Где тот народ, которому мы клялись в верности?.. На веревке ведет корову Штейнера… Стоит ли она тридцать сребреников? Черта с два!.. Но Шандор прав… Христа ведь нет, а если нет — значит, и предавать некого!.. — Он лежал на кушетке, куда я его уложил, бился в судорогах, как эпилептик, метался, впиваясь зубами в подушку.

В дверь постучали.

— Пусть никто не входит! — истерически завопил он. — И закрой окно. Чтобы и затхлый воздух не просочился оттуда!

Снова постучали.

— Это я, Шандор… — услышал я тихий, смиренный голос — Если хочешь, я отведу назад…

— Ничего я не хочу! — закричал Геза. — Все равно и это ложь!

Я слышал, как Шандор еще немного потоптался перед дверью, потом тихонько отошел.

Геза еле-еле успокоился; по крайней мере, так мне показалось. Он лежал молча, с закрытыми глазами, будто спал. Стараясь не шуметь, я поднялся.

— Не уходи! — попросил он, не открывая глаз. После длительной паузы добавил: — И с таким народом ты собираешься совершить революцию?!

— Революция для того и нужна, чтобы он перестал быть таким!

На это Геза ничего не сказал и продолжал неподвижно лежать, возможно даже уснул, а вечером уехал. И после этого не приезжал домой все лето и осень…

Я наливаю себе стакан, залпом выпиваю вино и хватаю Шандора за руку.

— Ты не отвел корову назад, — выпаливаю я ему в лицо. Он не обращает на меня внимания, даже, наверно, не слышит, продолжая изощряться в ругательствах и проклятиях, состязаясь в этом с Пиштой. Я дергаю его за руку и уже кричу: — Ты не отвел корову назад! Вот почему умер Геза!

Он умолкает и, пораженный, смотрит на меня налитыми кровью глазами.

— Какую корову?

— Корову Штейнера.

Видимо, он уже ничего не помнит и поэтому не понимает, о чем я говорю; он только тупо смотрит прямо перед собой. Он так напрягает память, что даже начинает задыхаться. Пишта, как разъяренный волк на раненого собрата, тоже набрасывается на него.

— Ты поставил его председателем, кум, не отрицай! — выпаливает он с присущей пьяным откровенностью. — Он твой закадычный дружок.

— Это вранье! — ревет Шандор.

— Нет, ты уж не серчай, кум… Я истинную правду говорю, — упрямо твердит Пишта.

— Ты не отвел корову назад! — с упорством маньяка повторяю я. — Отсюда все и началось.

— И это брехня! — орет Шандор.

— Но ведь и в самом деле не отвел назад, кум, — даже не зная, о чем идет речь, поддакивает мне Пишта. — Так ведь, господин маэстро? Их, бывало, водой не разольешь… вот где правда-матка…

Шандор отмахивается от него и со всей яростью обрушивается на меня:

— Ты и сейчас врешь! Всегда врал!

— Когда?

— Всегда! В жизни все повернулось не так, как ты проповедовал!

— Сейчас не о том речь! Отвел или не отвел назад — вот что важно! — И я с такой силой стучу стаканом по столу, что он разбивается.

Дверь скрипит; входит испуганная Марта. За ней Янчи. Марта, быстро оценив обстановку, берет меня за руку.

— Поехали! — И, увлекая меня за собой, шепчет на ухо: — И тебе не стыдно? Напиваться в такое время. — А сама тащит меня к двери. — Ты тоже возьми его под руку! — тихо говорит она Янчи.

— Оставьте меня в покое! — протестую я. — Я чувствую себя отлично.

— Вижу! — злится Марта, но Шандору улыбается, ибо тот при виде ее тоже оттаивает.

— Ну подождите еще чуточку, маленькая Марта!

— Нам пора ехать, дядя Шандор.

— Ну еще немного… Мы ведь не ссоримся. Просто громко разговариваем.

— Так мы привыкли, вы уж извините нас, — встревает Пишта. — Они ведь были закадычными дружками… Даже корову не отвел назад… И все равно мы не станем ссориться… Не побрезгуйте, выпейте с нами за компанию! — Он наливает в стакан вино, половину разливая мимо, и протягивает Марте.

— Спасибо, дядя Пишта. Сейчас нельзя.

Они подхватывают меня под руки и выводят из комнаты. Но это уж слишком! Я не настолько пьян. А если и охмелел немного, то, скорее, от нахлынувших чувств, взвинтивших меня. А стоило мне чуть поостыть, как голова моя сразу прояснилась. Я высвобождаю руки и иду в прихожую, где нас дожидается тетушка Балла. Дядюшки Балла нигде не видно; он, наверно, где-нибудь уединился, как раненый зверь, забившийся в берлогу.

— Кланяйтесь милостивой сударыне, — дрожащим голосом говорит тетушка Балла.

Сколько раз я просил ее, даже ссорился с ней, чтобы она не называла мою жену милостивой сударыней. Но все напрасно. «Разве есть в том что-нибудь дурное? А коли нет, почему бы и не называть так? Мне легче этак, привычнее…» Против ее доводов трудно было возразить, но все же мы на протяжении всех шестнадцати лет не переставали спорить. На сей раз я не возражаю: пожалуй, мне даже приятно это слышать… По крайней мере хоть это осталось неизменным из всего того, что я считал непреходящим, незыблемым.

Тетушка Балла и Марта обнимаются, и тщедушная, сморщенная старушка, всхлипывая тихонько, пискливо плачет. Словно не на кладбище, а только сейчас, расставаясь с нами, по-настоящему прощается она со своим сыном. На это нестерпимо больно смотреть, и я выбегаю во двор.

Уже стемнело. Кругом тишина, лишь издалека доносится приглушенный собачий лай. Все так же неумолчно рокочет трактор, как бы возвещая, что его непрерывный рокот — это и есть пульс жизни современной деревни, ее неотъемлемая часть. Небо беззвездное, хотя совсем недавно оно было чистым. Откуда ни возьмись, наползли где-то коварно притаившиеся тучи. Начали падать редкие капли дождя. Я поднимаю лицо вверх — на него попадает крупная дождевая капля, потом еще и еще… Они, как слезинки, стекаются к уголкам губ…

— Давай помиримся, братец, — слышу я и только тут замечаю, что Шандор тоже стоит здесь; он вышел вслед за мной. Я не знаю, что сказать ему. Что я в разладе с самим собой, а не с ним? Что я не к нему, а к самому себе предъявляю счет за корову Штейнера, что и с меня не меньший спрос за нее?.. Нет, еще, чего доброго, он примет меня за пьяного. Я молчу — пусть лучше думает, что я сержусь. Человек жалок. Он стыдится предстать перед людьми в обнаженном виде. Даже на смертном одре, в последние минуты сознания, и то старается он прикрыть свою наготу…

Чуть в сторонке мочится Пишта; кряхтит, вздыхает и бормочет:

— Разве можно давать мне полную отставку, господин маэстро? Когда я вовсе не солдат… Я так люблю лошадей, ухаживать за ними…

Наша машина стоит на улице.

В темноте рядом с нею чернеет чей-то силуэт. Лили Варнаи… Неужели она все еще стоит здесь? Мне становится стыдно.

— Почему вы не вошли? — смущенно спрашиваю я.

Человек приближается и заговаривает мужским голосом:

— Ты уж извини, что потревожил. — Это Габор Йенеи. — Мне хотелось бы переговорить с тобой… о Шандоре…

— Мне ехать пора, — говорю я уклончиво. На свежем воздухе я совсем трезвею. Но вместе с трезвостью приходит гнетущая тоска, мне даже слово больно вымолвить. Кажется, заговори я сейчас, все оборвется во мне. Не знаю, почувствовал ли Габор Йеной эту мою смертельную усталость или его просто оттолкнул мой отказ, но он как бы отстраняется от меня.

— Извини, — учтиво говорит он чуть слышно, как какой-нибудь аристократ из пьес Ференца Молнара.

Имей я силы, непременно накричал бы на него. «Где это ты научился такому обхождению? На солончаковых холмах? Или когда в начальниках ходил?»

От изгороди отделяется другая фигура. Это уже и в самом деле Лили Варнаи. Услышав звук открываемой дверцы, она выходит из своего укрытия, словно до этого пряталась от кого-то. Я смутно различаю ее силуэт, но все же замечаю, вернее, чувствую, как она вся дрожит. Ни о чем не спрашивая ее, я молча, движением руки приглашаю ее сесть на заднее сиденье и сажусь рядом с ней.

Урчит мотор, мягко, приветливо, как мурлыкающий кот. Фары рассекают тьму, окутавшую главную вёльдешскую улицу, и мы трогаемся, так ни с кем по-настоящему не простившись.

Незаметно я впадаю в легкое забытье, а может, засыпаю. Когда прихожу в себя, мы уже мчимся по бетонке Мишкольц — Будапешт. Незачем спрашивать, где мы едем: мне знакомо здесь каждое дерево, каждый поворот, каждая выбоина. Но хоть мы и называем шоссе бетонкой, оно почти сплошь асфальтовое. На обочине дороги дымят котлы для варки асфальта. Его приходится часто чинить, то здесь, то там накладывать заплаты. Но неровности остаются, как большие рубцы на израненном теле.

Дождь припускает; стеклоочистители легко бегают по ветровому стеклу. Машина идет ходко; что ни говори, а «шкода» — это вещь. У нас на студии сейчас в моде «симка», считается шиком. Это «форменная» машина режиссеров, «симка» все-таки западная марка; судя по отзывам, возможно, это и впрямь хорошая машина, но я не променял бы ее на свою «шкоду». По-моему, это самая лучшая машина в мире. Как плавно, словно прильнув к земле, делает она крутые повороты даже на этом скользком от дождя асфальте. Правда, и маленькая Марта умело ведет ее. Мне даже хочется похвалить ее, но ее спина — олицетворение немого укора — как бы предостерегает меня: смотри, нарвешься на неприятность, получишь взбучку. Между сидящими в машине нет задушевности, взаимного расположения; в этом тесном мирке каждый замкнулся и ушел в себя.

Лили Варнаи, съежившись в комочек, забилась в угол, как защищающийся еж, и сделала вид, будто прикорнула. Как это ни странно, но никто из нас и словом не обмолвился друг с другом.

Машина взбирается на высокий холм: отсюда открывается вид на Дёндёш. Я легонько хлопаю Марту по спине: мол, останови машину по той самой причине, из-за которой дуешься на меня, — я слишком много выпил. Я выхожу из машины и сквозь завесу дождя смотрю на город. Сейчас он светится ярче, чем шестнадцать лет назад, даже несмотря на тонкую сетку дождевых струй. Правда, тогда, наверно, город специально затемняли или ограничивали освещение.

Шестнадцать лет назад, когда я был на столько же моложе, я стоял на этом самом месте, но смотрел не в сторону Дёндёша, а вдаль, туда, где находился Будапешт. Даже отсюда, за восемьдесят километров, видно было, что Будапешт бомбили. Это был зловещий фейерверк: не слышно ни единого звука, только видно, как полыхает зарево и розовато-багровое небо освещают оранжево-желтые и фиолетовые вспышки разрывов зенитных снарядов. Они перекрещивались, перекрывали или затмевали одна другую, придавая новую, причудливую окраску друг другу; создавалось впечатление, что горит весь город.

— Может, все-таки поедем? — спросил, выходя из придорожного виноградника, шофер маленького трехколесного грузовичка. Он сорвал на ощупь несколько гроздей и угостил меня. Тогда была та же самая осенняя пора, что и сейчас, — середина октября.

— Конечно, поедем.

Я ехал в Пешт подыскать себе пристанище и обосноваться там. Я получил благоприятные вести, что обстановка проясняется, к тому же назревают важные события, в связи с чем желательно, чтобы я вернулся в Будапешт. С момента выхода Румынии из войны прошло уже немало времени. Советские войска продвинулись с тех пор до самой Тисы, а правительство Лакатоша[37] пыталось проводить более либеральную политику; сумятица и неуверенность в стране возрастали с каждым днем.

Оставив на время семью в Вёльдеше, я захватил с собой лишь кое-что из необходимых мелочей; когда найду пристанище, перевезу своих, решил я; возвращаться же на прежнюю квартиру было бы, пожалуй, неосмотрительно. Таково было мнение и моих товарищей. Ну а когда обоснуюсь в Пеште, видно будет.

Уже светало, когда мы подъехали к городской заставе. Я думал, что увижу здесь, судя по зловещему зареву над городом минувшей ночью, сплошные дымящиеся руины. Лишь после того, как нас остановил постовой, я убедился, что не только город уцелел, но и фашистский режим не рухнул.

— Здорово пострадали от бомбежки Чепель и Шорокшарское шоссе, — сообщил постовой, отвечая на мой вопрос. С той стороны, где низко нависли облака, свежий предутренний ветерок доносил запах дыма и гари. Постовой пропустил нас без досмотра. Так что я зря всю дорогу нервничал из-за уток. Жена — главным образом чтобы доставить удовольствие детям — купила весной несколько желтеньких пушистых утят. К осени они, естественно, подросли. И вот теперь она навязала их мне, чтобы я захватил их в Пешт. Не помогли никакие доводы, что я понятия еще не имею, где мы приткнемся, да и вообще, что нам делать с шестью живыми утками в Будапеште? Но она упорно твердила: возьми да возьми, причем так настаивала, словно эти домашние птицы могли оградить нас от немцев или спасти от голодной смерти. Я чертыхался про себя, кляня все на свете, однако уток, красивых, белых, похожих на челны, пришлось погрузить на машину: под кузовом имелся запирающийся ящик, туда мы и поместили их. Я надеялся, что, пока мы доберемся до Пешта, они, возможно, задохнутся. Но не тут-то было. Не успели мы остановиться по знаку постового, как я услышал кряканье под кузовом: «кря-кря-кря-кря…» Постовой тоже начал прислушиваться и хотел было подойти поближе, но передумал, махнул рукой — мол, следуйте дальше — и буркнул:

— Проваливайте-ка быстрее отсюда ко всем чертям.

Я подумал: «Ну, утки, вы не иначе как выродившиеся потомки легендарных гусей Капитолия[38], вы тоже возвестили о приближении…»

Воскресное утро только-только занялось. Хмурое, свинцово-серое, оно пахло гарью и дымом. Улицы были почти пустынны. Город словно отсыпался после ночного кошмара. Сначала я поехал к тестю, на улицу Сив. Мое появление не вызвало у старика восторга, особенно когда он увидел уток.

— И что тебе не сиделось там! — заворчал он. — Принесла тебя нелегкая именно сейчас! Когда каждый норовит удрать из Пешта!

— Что слышно об Андраше? — спросил я о старшем брате Марты.

— Мы уже несколько недель не видели его.

Я вопросительно посмотрел на Вильму, жену Андраша. Наскоро одевшись, она вышла из спальни. Я любил эту всегда веселую приветливую молодую женщину; из всей родни она и Андраш были мне ближе всех. Тесть, по сути, так и не примирился с тем, что мы с Мартой поженились. Кадровый рабочий-печатник, он жил более или менее сносно, прилично зарабатывал, а поэтому и мысли не допускал, чтобы его дочь вышла замуж за какого-то голодранца художника, которого вышибли из института, за «пачкуна», как он презрительно называл живописцев, не имеющего средств к существованию да еще то и дело попадавшего в кутузку за коммунистическую пропаганду.

— Что-нибудь стряслось? — спросил я у Вильмы.

— Нет, ничего. Правда, его разыскивают, приходили несколько раз. Пришлось скрыться. Но вчера получила от него весточку. — Помолчав, она добавила: — Тебя тоже разыскивают, наводили справки.

— Знаю.

— Домой тебе ни в коем случае нельзя показываться. К тому же в вашей квартире кто-то поселился. Как ты думаешь, когда все это кончится?

— Вам лучше знать.

— Говорят, русские уже у Сольнока…

— Потому-то и нечего сейчас ерепениться, — продолжал брюзжать тесть. — Не вашего ума дело решать, что и как будет. — Утки, лежавшие со связанными лапами на полу в кухне, начали трепыхаться. Тесть еще больше разозлился: — Вот еще напасть, чистое наказание! Ну что мы будем с ними делать?

— Отнесем в подвал, — сказала Вильма. — В кладовку, где дрова. — Она прямо сияла от радости.

«Как видно, к выращиванию уток питают слабость все женщины в нашей родне», — подумал я.

— А чем будешь их кормить? — ворчал старик.

Этот вопрос даже Вильму поставил в тупик.

Я принял ванну и прилег немного вздремнуть. Проснулся почти в полдень. Прежде всего отправился на поиски Дюлы Чонтоша, выполнявшего роль связного в подпольной работе: через него я переправлял свои рисунки и гравюры для различных нелегальных изданий. Кое-какие работы прихватил и сейчас. Я надеялся, что Дюла поможет мне разыскать Гезу, а кроме того, я хотел посоветоваться с ним кое о чем и получить указания по партийной линии. Интересный человек этот Дюла Чонтош. Он считал себя экономистом, но какой смысл он вкладывал в это понятие, определить было довольно-таки трудно. Он всегда вращался среди художников, поддерживал разговор только о картинах, скульптурах и политике. На экономические же темы не говорил никогда. До немецкой оккупации он работал на какой-то кинофабрике, но кем именно, для меня так и осталось неизвестным. Познакомились мы с ним несколько лет назад при следующих обстоятельствах. Представляя меня ему, Геза сказал: «Знакомься, это кинематографист. Попытай счастья на новом поприще. Художника из тебя все равно не получится». Дюла Чонтош наобещал мне с три короба, но, как я позднее разобрался, ничего конкретного и определенного. Он производил впечатление безобидного пустозвона, но потом я убедился, что это лишь первое впечатление: как только речь заходила о серьезных вещах, от его кажущегося легкомыслия не оставалось и следа. Когда подпольная организация потерпела крупный провал, моя связь с ней оборвалась. На несколько месяцев исчез и Чонтош. Появившись вновь, он сказал мне: «Ездил по коммерческим делам за границу».

Как-то раз — через год или полтора — он, начав издалека, с подходцем, спросил, не смог ли бы я сделать антивоенную линогравюру. «Ну что ж! Можно». — «И вы согласились бы?» — «Это будет зависеть только от вас…» Потом он решился наконец и сказал, что ему поручили вступить со мной в контакт. С того момента мы стали встречаться реже и о моей работе в кино больше не заговаривали.

Мы условились, что, если мне понадобится встретиться с ним без предварительной договоренности, я могу прийти к его матери и передать ей что нужно. И вот теперь я спешил туда, на Братиславское шоссе.

Город выглядел еще более мрачным, неприветливым, облезлым и закопченным, чем ранней весной, когда я уехал отсюда. И все-таки было приятно сознавать, что ты дома, шагать по тротуарам знакомых улиц. Я никогда так надолго не отлучался из Пешта и даже не представлял, что мои подошвы могут так стосковаться по городскому асфальту, глаза — по серым каменным громадам домов, а легкие — по пропахшему бензином и выхлопными газами воздуху.

Однажды меня не было здесь целый год — когда я сидел в пересыльной тюрьме. Но она хоть и находилась на окраине, все же в черте города, возле Ракошского кладбища. И когда было тихо и безветренно, туда доносился звон трамваев. Я тогда еще не знал, что громадный город можно так полюбить. А когда он такой обшарпанный, израненный и истерзанный, то становится еще дороже. Я почувствовал угрызения совести: имел ли я право оставлять его, спасаться бегством? Ведь город никуда не может убежать. Ни Большое бульварное кольцо, ни проспект Андраши, ни узкие улочки Йожефвароша, ни Андялфёльд, ни мосты через Дунай не могли спастись бегством. «Прекрасный край, родимый мой…»[39] В детстве я очень любил декламировать это стихотворение; когда я его читал или мысленно произносил, меня всегда охватывало восторженное чувство. Вместе с тем я испытывал щемящую тоску, потому что унылые дома-казармы трущоб Триполиса, его заросшие бурьяном и чертополохом песчаные пустыри, а за ними закопченные фабричные и заводские корпуса никак не вязались с теми чувствами, которые пробуждало во мне это стихотворение. Почему мой родной край так невзрачен?.. Теперь же я шел и бормотал: «Родимый край мой, Будапешт…» — и чувства безграничной любви и сострадания, рожденные когда-то прекрасным стихотворением, вновь овладели мной, от их избытка я готов был обнять весь город…

На улицах встречались лишь редкие прохожие; по Большому бульварному кольцу со звоном и скрежетом на поворотах проносились почти пустые трамваи. Был воскресный день. Помнится, на улицах города в эти дни царило большое оживление, но действительность, представшая моим глазам, начисто стерла прежнее впечатление. Витрины магазинов, как мутное бельмо слепого, вызывали ощущение странной притупленности, придавленности. По Большому бульварному кольцу со стороны Западного вокзала промчалось несколько набитых солдатами немецких грузовиков, эскортируемых спереди и сзади выкрашенными в защитный цвет мотоциклами с колясками. Стволы пулеметов, установленных на грузовиках, были нацелены на тротуары. Но прохожие даже внимания на них не обращали.

Навстречу мне шел в демисезонном пальто лысый старичок с большой желтой звездой на левой стороне груди, с потертой сумкой в руке. Еще издали он показался мне очень знакомым: своей походкой, движениями, всем. Когда он поравнялся со мной, я чуть было не окликнул его, но вовремя заметил, что совершенно незнаком с ним, впервые вижу. Он тоже на миг оторопел, замедлил шаг, но, спохватившись, быстро зашагал дальше. Я невольно посмотрел ему вслед; он тоже оглянулся. Кто бы это мог быть? Вдруг меня словно резануло что-то внутри до боли. Вот почему он показался мне таким знакомым! Ведь я, точно так же как и он, иду крадучись, боязливо озираясь, прижимаясь к стене. Мы, как чужие собаки, встретившиеся на улице, обнюхивали один другого, почуяв собрата друг в друге.

Меня мутило от смешанного чувства стыда и бессильной ярости: я предаюсь лирическим излияниям, лепечу слова любви к родному городу, а сам стал чужим здесь, хуже бездомной собаки. У меня похитили мой родной город. Я должен был бы на грузовике доставить сюда оружие. А я привез уток контрабандой…

Оружие?

А где его взять?

Кому доставить?

Мне стало не по себе.

Подавленным и удрученным я пришел на квартиру матери Дюлы Чонтоша.

— Уж не беда ли какая стряслась? — спросила пожилая дама, нервным жестом вынув изо рта длинный мундштук. Она никогда не расставалась с дымящейся сигаретой, вставленной в мундштук непомерной длины, и неизменно курила вонючие сигареты самого дешевого сорта — «Левенте». — Что-нибудь случилось? — еще раз спросила она, садясь за рабочий столик и не сводя глаз с меня; руки ее оставались неподвижными. Должен сказать, что мне не приходилось видеть ее иначе, как сидящей на своем рабочем месте и проворными пальцами лепившей очередную модель. Она всегда лепила одну и ту же фигуру девушки, в полный рост, с высоко поднятой веткой в руке. В комнате, переоборудованной под мастерскую, стояло уже бесчисленное множество всевозможных вариантов этой скульптуры: в глине, гипсе, камне и пластилине, а возможно, даже и в мраморе. Из-за них было трудно пройти — они загромоздили всю комнату. И как мне удалось заметить во время своих редких посещении, выполнены они были не так уж плохо. В них угадывалось страстное стремление достичь совершенства формы, гармонии. Как мне было известно, она никогда не выставляла своих работ для всеобщего обозрения, не продавала их. И что мне особенно нравилось в ней — она всегда избегала разговора о своих собственных произведениях. А когда я однажды начал расспрашивать Дюлу об увлечении его матери скульптурой, он просто не стал говорить со мной на эту тему.

Я успокоил ее, заверив, что ничего не случилось. Просто я разыскиваю Дюлу. И тут же, словно с ее рук спали невидимые оковы, она протянула их к модели.

— Давненько он не показывался здесь, — проговорила она. — Не знаю, что могло произойти.

Она усадила меня и по обыкновению предложила свой излюбленный чай из настоя шиповника.

— Выпейте-ка. В нем много витаминов.

Так уж было у нее заведено — угощать меня им каждый раз, когда я приходил. Я пил и выслушивал ее неизменные наставления: «Я постоянно пью его. И всегда чувствую себя бодрой… И вам рекомендую».

Я собрался уходить. Поднялся, стал прощаться. Попросил передать Дюле, если он появится, что во второй половине дня я буду у Пишты Вирагоша. Завтра и послезавтра он тоже сможет найти меня там.

Когда я уже надел пальто, она робко взяла меня за руку, потянула от двери и тихо, чуть ли не извиняющимся тоном спросила:

— Вот это вам о чем-нибудь говорит? — Она указала на одну из многочисленных скульптур. Почему ее выбор пал именно на нее, не знаю.

— Ну как же. Несомненно говорит. — Ее вопрос застал меня врасплох и озадачил.

— О чем? — допытывалась она.

— О молодости… О жажде жизни… — растерянно мямлил я. — Во всяком случае, мне так кажется… Я не уверен, конечно… — И, запнувшись, умолк.

Она напряженно смотрела на меня; это была совсем другая женщина, чем та, какой я знал ее раньше. Она ждала, не скажу ли я еще чего-нибудь.

— Вчера сюда приходил мой муж. Я не виделась с ним несколько лет. — Она замолчала и после небольшой паузы спросила: — Дюси рассказывал вам о своем отце?

— Нет.

Напряженное ожидание чего-то неожиданно угасло в ее глазах. Она подошла к незаконченной скульптуре, покрыла ее мокрой тряпкой, потом снова сняла. Я еще раз попрощался. Она удивленно, даже обиженно посмотрела на меня.

— Когда Дюси арестовали первый раз, отец отрекся от него. И я остановила свой выбор на сыне. Все это — моя полемика с мужем, — сказала она, указывая на скульптуры. — Вчера он сказал, что ничего не понимает в них…

Я мучился, не зная, что сказать. Но она, очевидно, и не ждала.

— Мой муж — видный политический деятель. Его фамилия не Чонтош. — И она назвала имя довольно известного депутата парламента правого толка. — Он изъявил желание встретиться с Дюси… Что вы думаете на этот счет? Я плохо разбираюсь в политике.

— Затрудняюсь вам что-нибудь сказать. Решить это может, пожалуй, только Дюси.

— Я так боюсь чего-то…

— Понимаю вас. Как бы там ни было, но нелишне соблюдать осторожность.

Она недоуменно посмотрела на меня.

— Его десять лет не интересовала судьба сына… Да и моя тоже… И он еще говорит, что ничего не понимает в них. — Она задумалась. — Не знаю, захочет ли Дюси разговаривать с ним?

Она не обращала на меня внимания, смотрела куда-то вдаль. Когда я был уже в прихожей, она вышла за мной. Я чувствовал, мне нужно еще что-то сказать ей.

— Хотите утку? — нелепо выдавил я из себя. — Я мог бы принести вам утку… Если вы возьмете…

— Утку? — спросила она удивленно. — Живую?

— Живую.

— Нет, спасибо. Я не знаю, что с ней делать, — сказала она, прикрывая за мной дверь прихожей. Я стоял на лестничной площадке и от жгучего стыда готов был биться головой об стенку.

К Пиште Вирагошу я добрался в полдень. Перед этим заглянул на нашу старую квартиру, на улицу Непсинхаз. Наверх, в квартиру, я, конечно, не рискнул подняться, ибо привратница встретила меня так, словно увидела живое привидение. Хуже и быть не может. Потому что привидений просто пугаются. А эта сухопарая остролицая женщина, замызганная даже в воскресенье, смотрела и отвечала так, что у меня не оставалось никаких сомнений: не загороди я ей дорогу, она тут же побежала бы за полицейским.

— Жена, — сказал я ей, — послала вам утку, Сильвашне.

Услышав это, она на мгновение заколебалась, глаза ее забегали, как бы ища, где у меня припрятана утка.

— На что она мне, — пробормотала она наконец; но соблазн еще одолевал ее, и, воспользовавшись ее замешательством, я быстро вышел. Добежав до первого переулка, я мысленно поблагодарил жену за уток.

Пишта Вирагош жил с семьей на улице Йожефа, в глубине двора большого трехэтажного доходного дома. Владелец дома на довольно просторном дворе построил длинный одноэтажный барак и в нем пять или шесть квартир с мастерскими. Впрочем, какие там мастерские или квартиры! Обыкновенные сараи средней величины с большими окнами, а рядом несколько тесных каморок — так выглядели эти квартиры-мастерские. Одну из них снимал Пишта Вирагош. На прибитой к двери табличке нарочито, до примитива упрощенными буквами было выведено: «Студия современной живописи и скульптуры». Эта студия и принадлежала Пиште, он был ее владельцем, директором, преподавательским составом. Впрочем, иногда сюда приходили давать уроки, консультировать за несколько пенге коллеги Пишты по искусству, когда их заставляла нужда или нечем больше было заняться. Я тоже здесь подвизался. Студийцы считали все это в порядке вещей. Студийцы? Сюда ходили только гении, презиравшие всякие серьезные занятия. Интеллектуалы-любители, главным образом женщины. Люди с неудавшейся судьбой. А по вечерам и в праздничные дни здесь занималось несколько молодых рабочих, среди которых были и довольно талантливые. С ними Пишта — к чести его будь сказано — занимался по-настоящему, серьезно. И даже не брал с них денег.

Но здесь бывали не только художники и скульпторы. Писатели, журналисты, актеры, люди всех чинов и рангов тоже заглядывали сюда. В любое время дня тут можно было застать несколько человек: они дымили сигаретами, пили горьковатый чай, бог знает на каких растениях заваренный Ленке, женой Пишты. Она заваривала его целыми ведрами. За чаем велись бесконечные беседы о том, как избавить мир от всех бед и зол. В последнее время я приходил сюда реже: уж очень раздражали меня эти перманентные сеансы.

И на этот раз у них в квартире тоже, что называется, дым коромыслом стоял. Но сейчас это оказалось как нельзя кстати, ибо я с головой окунулся в знакомую среду, и у меня сразу отлегло от сердца. По мастерской, куда я вошел, между огромными греческими и римскими гипсовыми фигурами и торсами носились дети Пишты. Они играли в лошадки, со страшным скрежетом двигая перед собой стулья. В углу, время от времени шикая на них, верхом на стульях сидели несколько человек, прильнув к радиоприемнику.

— Дружище! Дорогой ты мой друг! — широко раскрыв объятия, бросился ко мне Пишта Вирагош. — Странствующий рыцарь! Ты пришел как раз вовремя, в столь исторический момент… — И он обнял меня своими длинными руками. Его худощавое скуластое лицо расплылось в широкой улыбке, и даже обвислые татарские усы выглядели сейчас не печально, а торжественно. Все это не удивило меня, ибо Пишта всех встречал именно таким образом. Он причислял себя к анархистам, но анархизм его проявлялся в безудержном темпераменте, который он искусственно подогревал в себе. Он где-то вычитал или услышал, что важнейший элемент искусства — это страстность. С тех пор он проявлял страстность своей натуры всегда и во всем. Пожалуй, даже в своих мечтаниях.

Подошел ко мне и Фери Фодор.

— Ты уже слышал?

— Что?

— Да то, что мы выскочили из войны, — сообщил он и потащил меня к радиоприемнику. Из репродуктора доносился хриплый, немного взволнованный голос: «Мною принято решение отстоять честь венгерской нации, даже наперекор бывшему германскому союзнику, который вместо обещанной им соответствующей военной помощи намеревается окончательно лишить венгерскую нацию ее самого величайшего достояния — свободы и независимости. Вот почему я довел до сведения здешнего представителя Германской империи, что мы заключаем перемирие со своими бывшими противниками и прекращаем против них всякие военные действия…»

Я вопросительно посмотрел на Пишту, потом на Фери.

— Воззвание регента! — пояснил Фери.

Находящиеся в комнате люди зашикали на него.

2

Большая комната, похожая на просторный зал, залита солнцем. Окна выходят на Дунай; сквозь занавески видны прерывистые очертания зданий крепости, напоминающие рисунок пунктиром. Сквозь занавес Рыбацкий бастион кажется фантастическим сказочным замком, в котором заточена заколдованная принцесса и ждет своего избавителя — отважного княжича или королевича. По Дунаю тяжело тащится моторный буксир; словно трудолюбивый муравей мертвых жуков, он тянет вверх по реке несколько барж, почти до самого края бортов погрузившихся в воду. По набережной Дуная под каштанами с поржавевшей листвой бежит трамвай. Все залито ярким светом: небо, водная гладь Дуная, автомобили, мчащиеся по Цепному мосту. Как будто октябрь после ночного дождя надел весенний наряд.

У меня есть время для созерцания. Едва мы уселись за курительный столик возле массивного письменного стола, как зазвонил один из многочисленных телефонных аппаратов, торопливо, настойчиво. Не успел Андраш положить трубку и вернуться на место, как зазвонил другой аппарат.

— Пересядем туда, — предлагаю я Андрашу, кивая в сторону, где стоит стол заседаний.

Он машет мне — мол, сиди на месте — и говорит в один из телефонов:

— Никого не соединяйте! — Затем, виновато улыбаясь, поворачивается ко мне. — Прямо сумасшедший дом какой-то! Особенно сейчас, когда стали пересматривать нормы.

— Трудно?

— Нелегко. Проще было бы повысить заработную плату. — И добавил: — Никто не хочет решать, брать на себя ответственность. Со всяким пустяком бегут ко мне.

«Теперь, — думаю я, — он тяжело вздохнет, устало проведет рукой по лицу, дескать, вот какие мы мученики». Но мои злопыхательские ожидания не оправдываются. Андраш смотрит на меня без всякого предубеждения, дружески, приветливо.

— Ну, как дела? Давно мы не виделись. Как это ты вспомнил обо мне? Погоди-ка, чего ж это мы! — И нажимает на кнопку звонка. — Кофе или коньяк? Коньяк пьешь? — спрашивает он и смеется. Ему, как и мне, уже пятьдесят, но он до сих пор сохранил прежнюю, немного застенчивую мальчишескую улыбку. Даже в молодости она не вязалась с его могучей, атлетической фигурой, а сейчас и подавно. Но эта дисгармония в нем еще больше располагала собеседника к благодушному настроению.

— Мне кофе, пожалуйста. — И я тоже смеюсь, хотя пришел сюда в скверном, подавленном состоянии, стремясь уйти от всего куда угодно и к кому угодно. — А ты можешь пить коньяк.

— Что ты думаешь, и выпью. Кофеин поднимает давление, как и спиртное. Так какая разница? Мне одинаково вредно и то и другое.

Секретарша приносит кофе и коньяк. Андраш наливает себе, выпивает и довольно, даже несколько нарочито крякает.

— Смотри не проговорись Вильме! Итак, что же у вас нового? — И с особым ударением добавляет: — Что происходит в высоких сферах искусства?

— Там пока еще нормы не пересматривают.

— А между тем не мешало бы! Во всяком случае, так мне кажется. Разве я не прав? — смеется он.

Но разговор на эту тему у нас как-то не клеится.

— Вчера похоронили Гезу, — говорю я после небольшой паузы.

Он немного смущен, молчит и словно перелистывает в памяти листочки календаря. Я прихожу ему на помощь.

— Там был венок и от тебя.

— Мне очень хотелось поехать. Но как на грех похороны совпали с заседанием Совета министров. Его ведь похоронили на родине?

— Да.

— Жаль беднягу, — с искренним сочувствием произносит он, немного помолчав. — Хоть что-нибудь уже прояснилось? Что его толкнуло на такой шаг? Впрочем… — замечает он с необычной интонацией… И оборванная фраза, как клок одежды, вырванный колючей веткой, повисает в воздухе. Это выводит меня из равновесия.

— Впрочем? — спрашиваю я немного резко, даже вызывающе.

Андраш смотрит на меня с недоумением.

— Но ты ведь и сам понимаешь… догадываешься…

— Не понимаю… Решительно отказываюсь понимать! — Но если бы я продолжил этот разговор, то сказал бы, наверно, так: «Если бы понимал, то не сидел бы здесь, у тебя… И не стал бы звонить утром на студию, чтобы сообщить, что не приду сегодня, не буду снимать фильм, так как мы только на рассвете приехали домой и я простудился. (Мне было стыдно лгать. Нет ничего мучительнее, чем стыд человека перед самим собой.) Я бы не метался все утро по улицам… Не кинулся бы за город, на гору Хармашхатар. О, с какой щемящей болью любовался я красотой каменных глыб, снизу поросших кустарником! Потом бродил по Римской набережной… затем побежал по Уйпештскому мосту в сторону Гёда… где впервые встретился с Мартой, познакомился с тобой и где…» Я бы так продолжил, но раздумал, хотя во взгляде Андраша заметил понимание и ободряющее сочувствие. И все же меня снова сковывает какое-то смущение. Но в таком случае, зачем же было приходить сюда?

— Хотел ты этого или нет, но невольно стал тем, кто у нас делает погоду в области культурной политики, — говорю я. Андраш не понимает. — Многие подумали, что венок, который прислал ты, от министра культуры. Министр есть министр, какая разница.

— Он не прислал?

— Нет.

Я вижу, чувствую по его вздрогнувшему веку, что в нем шевельнулась солидарность со своим коллегой министром.

— Он, конечно, поступил так неумышленно.

— Если бы он прислал венок, тогда бы доказал, что поступил неумышленно.

— Ну и язва же ты!

— Ничего подобного, я просто опасаюсь, что он истолкует самоубийство Гезы как своего рода демонстрацию против политики в области культуры.

— Я знаю, что не истолкует.

— А впрочем, не все ли равно, — говорю я, устало махнув рукой.

— Уверяю тебя, он очень удручен. — Андраш кладет свою руку на мою. У него огромные ручищи, чуть ли не весла, но в их прикосновении я чувствую беспредельную нежность. Наверно, он и сам застеснялся ее, потому что неожиданно убирает руку, наливает в обе рюмки коньяк и совершенно другим тоном, говорит: — Будь же моим сообщником! Тогда я поверю, что ты не выдашь меня!

В тоне, каким он обычно ко мне обращается, звучит подтрунивающая нотка. Нашим отношениям всегда было присуще нечто подобное.

В отличие от своего отца он никогда не относился пренебрежительно к людям искусства. Взаимное уважение, приятельские отношения — вот что связывало нас на протяжении двадцати шести лет, но настоящими друзьями мы так и не стали. Почему? И сам не знаю. Нас всегда разделяло какое-то неуловимое расстояние, которое мы пытались преодолеть взаимным подтруниванием. И надо признаться, всегда успешно. «Терпеть не могу слюнтяев, — обычно говорил он в те давние времена. Так на жаргоне рабочих-подпольщиков называли нытиков интеллигентов. — Истеричные паникеры, да еще с надрывом». Мне кажется, в какой-то мере он и меня причислял к такого рода «слюнтяям», хоть никогда и не говорил мне этого. Тут не спасало ни происхождение, ни Триполис — ничто. Но при всем этом едва ли еще между кем-нибудь было столько общего, столько взаимопонимания, как между нами.

За двадцать шесть лет, может быть, только раз или два у нас возникли серьезные разногласия. Разногласия? Ссора? Но вряд ли наши стычки можно было назвать ссорой в общепринятом смысле этого слова. Разделявшее нас расстояние, которое замечали только мы, однажды стало зияющей пропастью, причем настолько глубокой, что у меня закружилась голова. Потом я старался как можно скорее, забыть об этом. Он, как мне казалось, тоже.

Это произошло в то памятное пятнадцатое октября[40].

Диктор торопливо, нерешительным голосом уже дважды зачитал воззвание регента и приказ по армии. В приказе верховного главнокомандующего говорилось еще меньше, чем в воззвании. Он лишь призывал солдат подчиняться приказам вышестоящих начальников. Но что это за приказы? Кто будет их отдавать? Когда? Радио вдруг замолкло, потом раздались марши. Немецкие военные марши. И так без конца.

Мы сидели молча у приемника, курили; выкурив одну сигарету, прикуривали от нее другую. Ленке, жена Пишты, увела детей на кухню обедать. В мастерской нарушали тишину только звуки бравурных маршей. Они раздражали своей монотонностью. Первым не выдержал Фери Фодор — начал расхаживать взад и вперед, скрипя половицами.

— Сплошные немецкие марши! — вспылил в конце концов Миклош Биркаш, извечный противник Фери Фодора в спорах. — Это не предвещает ничего хорошего!

— Должно быть, просто ничего другого не оказалось под рукой, — вставил реплику Фери Фодор. — Чему ж тут удивляться? Это еще ничего не значит!

— Венгры пляшут под немецкую дудку, — сострил Золтан Алмар, журналист с моноклем, новый человек среди гостей Пишты Вирагоша. Антигерманские настроения у него не так уж давно появились. Всего лишь с тех пор, как его жену, весьма посредственную, но очень красивую актрису, соблазнил немецкий офицер.

— Как бы не шлепнуться мягким местом в лужу, — стуча зубами, проговорил Миклош Биркаш, и его рыбьи глаза на выкате забегали от страха и нервного напряжения. — Немцы не посчитаются с воззванием регента. Это, видишь ли, нонсенс! Нонсенс! — И он даже постучал пальцем в такт своим словам, чтобы они прозвучали убедительнее. Он не намеревался спорить с Фери Фодором; свои опасения, свой панический страх он выражал в вопросах, во все новых доводах «за» и «против», и этим старался себя успокоить.

Поодаль, перед своей картиной, написанной в манере кубистов, стоял Пишта Вирагош — выходит, со времени нашей последней встречи он стал кубистом — и, широко жестикулируя, объяснял совсем еще молоденькой крашеной блондинке смысл изображенных на полотне фигур. Женщина мне была незнакома, я видел ее здесь впервые. В общем-то, ее нельзя было назвать некрасивой: пропорциональная фигура, стройные ноги, на не совсем правильном, но привлекательном лице мило вздернутый носик. Отталкивающее впечатление производили лишь вытравленные перекисью волосы. Будто она носила парик, который совершенно не гармонировал с ее лицом.

— Хорти и иже с ним тоже не лыком шиты! — кричал Фери Фодор, возбужденно шагая взад и вперед по комнате. — Тебе известно мое мнение о них. Но идиотами их не назовешь!

— Зато мерзавцами свободно можно назвать.

— Это другое дело. Ты думаешь, они стали бы пытаться выйти из игры, не будучи уверены в успехе?

— Тише вы, — осадил споривших Пишта Вирагош, тыча пальцем в стену, разделявшую их с соседней мастерской. — Нилашист дома.

— Ну и что? Я набью ему морду. Чего нам бояться в своей собственной стране?

— Нилашист? — недоумевающе спросил я Пишту. — А Йенци Теглаш?

— Еще в июне взяли… Я ему говорил, чтобы он скрылся, ушел в подполье. А он отвечал, что не может бросить своих птиц. Надеялся, что беда минует его… — И, как бы оправдываясь, добавил: — Хотя я охотно присмотрел бы за птицами.

«Бедный Йенци! — Сердце мое сжалось от боли. — Милый садовый гномик!» Это я прозвал его так, ибо маленькая приземистая фигурка, увенчанная остроконечным колпаком, делала его очень похожим на глиняных гномиков — обязательную принадлежность клумб в садах барских усадеб в провинции. В измазанном краской комбинезоне, в своем колпаке, стоял он перед клетками с птицами и, вытянув губы трубочкой, предлагал им корм: «Тю-тю-тю-тю-тю»; на протяжении нескольких лет я ни разу не заставал его в ином виде. Одно мне было непонятно: где раздобывал он пищу для такого бесчисленного множества птиц («Посмотри, эта злодейка ест только мелко наскобленную печень!») и для себя самого? И из каких доходов платил за квартиру? Ибо за многие годы он не написал ни одной картины, хотя и обладал незаурядным талантом. Он все ждал перемен: «Потом, после революции. Сейчас все равно ничего не выйдет!» Он жил одиноко со своими птицами. Женщин я тоже никогда у него не встречал, и на мое замечание по этому поводу он тоже говорил: «Успею еще, потом, после революции».

Для всех остальных, очевидно, не было новостью то, что Йенци Теглаша взяли. И все же присутствующие вдруг ощутили осязаемую холодную пустоту. В наступившей тишине звучали лишь бравурные марши. Один за другим. Время от времени возникала короткая пауза, затем щелкал включенный микрофон, слышалось приглушенное шуршание в эфире… Может быть, сейчас что-нибудь объявят? Мы насторожились — нет, снова зазвучала слащавая мелодия «Лили Марлен». Уже в который раз сегодня!

— Не могу я больше слушать это! — вскакивая, истерично закричал Миклош Биркаш. Он хотел выключить радио.

— Нет! — отчаянно взвизгнула блондинка. Вопль ее был несколько комичен, даже просто смешон. Но никто не засмеялся. Блондинка дрожала всем телом. Я не понял, чем она взволнована, и смотрел на остальных, которые стояли, словно оцепенев. Девушка наконец взяла себя в руки и почти естественным голосом сказала: — Сейчас непременно что-нибудь скажут…

Золтан Алмар попытался разрядить обстановку.

— Сколько строк ты отводишь «Лили Марлен» в своем музыковедческом исследовании? — спросил он у Миклоша Биркаша. Эта плоская острота имела неожиданный успех. Все раскатисто захохотали; но этот смех прозвучал почти так же неестественно, как и недавний визгливый вопль белокурой девицы. Все благодарно посмотрели на Золтана Алмара, словно он снял с их плеч какой-то непосильный груз. Для меня все это было чужим. Я так давно не был здесь. А Золтан Алмар, как актер эффектной сцены, раскланиваясь, пятился к двери: — До свидания! Заскочу в кафе «Нью-Йорк», авось там что-нибудь узнаю.

— Скорей возвращайся!

На пороге он столкнулся с Гезой.

Поношенная куртка с поясом, скрученный в жгут шарф, свободно висящий на шее, берет на голове — словно мы только вчера расстались. Мне хотелось было броситься к нему, но я сдержал свой порыв — дай, думаю, подожду, когда он заметит меня среди загалдевших хором гостей.

— Какие новости?

— Что делается в городе?

— Узнал что-нибудь?

— Вот! — И он бросил им несколько смятых листовок. Они схватили их, как нищие брошенную им мелочь. Я стоял и улыбался. И он увидел меня; но посмотрел так, будто мы и впрямь встречались не далее как вчера. — Привет! — сказал он коротко, как и всем остальным. Таким же безразличным тоном. И потом уже не обращал на меня внимания. Я продолжал стоять, и адресованная ему улыбка застыла на моем лице идиотской ухмылкой. Его поведение было непонятным, странным и очень обижало меня.

Из текста громко зачитанных листовок до моего слуха долетали лишь обрывки фраз: «… если потребуется, мы сровняем с землей каждую деревню, каждый хутор… пусть дикие большевистские орды найдут здесь пустыню… Отравим каждый колодец, предадим все огню… У нас только один выбор: победа или смерть!.. Пусть это знает недоучка, который восседает там, наверху, в королевском дворце Крепости, и воображает себя Бадольо[41], и пусть запомнят все его приспешники — аристократы, еврейские коммунисты и все остальные, — что мы сметем с лица земли всех капитулянтов, всех трусливых предателей родины!»

— Их разбрасывают с самолета?

— И его не сбивают?! — с досадой воскликнул Биркаш.

— Попробуй сбей! — бросил ему Геза и смачно выругался.

Блондинка сделала вид, будто не слышала.

Под недоучкой подразумевался Хорти-младший…

Миклош Биркаш оскорбленно молчал, уткнувшись в листовку. Потом все же не удержался:

— Сволочи! И у них еще хватает совести ставить подпись «Национальный фронт Сопротивления»!

— Может, они присвоили твое амплуа? — с беспощадной иронией спросил Геза.

— Что тебе нужно от меня? — спросил побледневший Биркаш. — Что ты придираешься к каждому моему слову?

Безудержно ревели марши. Биркаш и Геза вот-вот готовы были сцепиться. Но неожиданно между ними встал Пишта Вирагош.

— Друзья мои, друзья мои! В такие часы! — с пафосом воскликнул он и широко развел руки.

— Это уже кое-что значит, — многозначительно заявил Фери Фодор. — Неспроста нилашисты заговорили о сопротивлении!

Возможно, он сказал это лишь для того, чтобы хоть что-то сказать и разрядить тем самым тягостную напряженную атмосферу.

— Идиот! — бросил Геза и направился к картине Пишты.

А я быстро вышел в кухню, к жене Пишты. Мне осточертело это истерическое нытье, раздражающим, ослизлым туманом заполнившее воздух мастерской. Однако не меньше я злился и на Гезу. И не только за странную сухость при встрече. По какому праву он так высокомерно и грубо держался здесь? Я чувствовал в душе горький осадок. А я так надеялся, что поговорю с ним обо всем и разрешу все свои мучительные сомнения. О жгучем чувстве стыда… О привратнице… Об утках…

Ленке стирала; дети уже пообедали, со двора доносились их звонкие голоса.

— Как поживает Марта?

— Спасибо, хорошо.

— А дети?

— Тоже хорошо.

— И мне хотелось отвезти детей к своим старикам, — вздохнула Ленке. — Но ты же знаешь, какой Пишта.

Я готов был расцеловать ее за то, что она не стала расспрашивать меня: что, мол, там, в мастерской, не передавали ли чего по радио? От нее веяло каким-то добрым спокойствием. И вообще я любил эту пышную маленькую женщину за ее простоту и врожденный ум и иногда жалел. Хотя вряд ли она нуждалась в моей жалости. Пишта познакомился с ней, когда эта деревенская девушка работала прислугой в Будапеште. В тот период Пишта понял, что он по своей сути анархист и женился на Ленке, чтобы и этим подорвать устои буржуазного строя.

— Что это за девица там, в мастерской?

— Девица? Какая девица?

— Ну та, яркая блондинка.

— А, Лили? Она женщина, а не девица. Художница по керамике вроде бы. — Помолчав, Ленке добавила: — Пишта привел ее несколько дней назад. Так и живет у нас.

— Последняя интеллектуальная любовь! — сказал я смеясь.

Ленке как кошка набросилась на меня:

— Не смей издеваться! Художник не может обойтись без интеллектуального вдохновения!

В ее устах так мило прозвучало это «интеллектуального вдохновения», что я невольно подумал: это не Пиштины слова, она сама их придумала.

— Ладно, ладно, Ленчике, пусть будет по-твоему! Только не бей! Значит, это новейшее интеллектуальное вдохновение?

— Ты никогда не понимал Пишту! — укоризненно сказала Ленке. — Хотя ты сам в душе художник.

— Главное, чтобы ты понимала его, Ленчи!

— Нет, она не из тех… — Она стала озираться, словно желая убедиться, не притаился ли кто-нибудь в тесной кухне, и прошептала: — Мы ее укрываем… Еврейка… Жена одного Пиштиного знакомого. — Минуту она поколебалась, говорить ли дальше. Затем, опустив глаза, зашептала еще тише: — Несколько месяцев она была любовницей одного жандармского офицера… — Взглянула украдкой на меня: как я воспринял это сообщение. — Я не презираю ее… Она принесла себя в жертву, чтобы спасти родителей и братьев с сестрами… — Снова замолчала и, тяжко вздохнув, задумчиво произнесла: — Ради своих детей я тоже поступила бы так…

Я растроганно смотрел на эту женщину, излучавшую сияние нетронутой наивной чистоты, и думал: если сделаю когда-нибудь фильм, то непременно с ней в роли матери. Она на целую голову выше хоть и не лишенного таланта, но полусумасшедшего, сумасбродного Пишты. Я взял ее руку и поцеловал.

— Ты с ума сошел! — Зардевшись, она вырвала руку. И тут же рассудительным будничным тоном сказала: — И теперь лишний рот в доме. От детей приходится отрывать кусок.

— Знаешь, Ленке! Я только сейчас вспомнил. Марта прислала тебе две… нет… целых три утки. Дай-ка корзинку. Я принесу.

— А что мне с ними делать?

— Поджаришь. Они хоть и не очень откормленные, но все же изжарятся в собственном соку.

— Мы с самой весны на одной растительной пище, — сказала она и, стыдливо улыбнувшись, отвела взгляд в сторону. Затем, словно я вздумал подшутить над ней, перешла от защиты к нападению: — Тебе все шуточки! А знаешь ли ты что-нибудь о токсинах в мясе? Сколько раз поешь мяса, столько раз отравляешь себя!

Я думал, что не сдержусь и захохочу.

— Милая Ленчике! Ты неисправима… но в этом-то счастье Пишты.

Когда я вернулся в мастерскую, там царили мир и покой. Пишта Вирагош показывал Гезе картину.

— Обобщение… абстрагирование… идейное содержание вместо зрительного эффекта… поиски закономерных взаимосвязей, таящихся в реальных предметах… бунт hominis aesthetici[42]… — такие слова доносились до меня из его сплошным потоком льющихся объяснений.

Геза слушал Пишту с ехидной усмешкой. Потом вдруг тронул его за плечо:

— Брось ты этот вздор, старина! Знаешь, что тебя сделало кубистом? Лень.

Пишта оторопело уставился на Гезу; он еще открывал рот, как выброшенная на берег рыба, но уже не мог выдавить из себя ни единого звука.

— Ты ленишься рисовать! Хотя и умеешь.

Пишта сорвал полотно, бросил его на пол и начал топтать.

— Мещанин! Отсталый мещанин! — кричал он.

Никто не придал этому взрыву серьезного значения. Миклош Биркаш и Фери Фодор, игравшие в шахматы, даже не взглянули на Пишту. Геза рассмеялся, поднял полотно и водворил на мольберт.

— Так даже оригинальнее, — сказал он.

Лили сидела в углу и молча смотрела куда-то вдаль. Беспрерывно звучали марши. Я не выдержал больше.

— Если обо мне спросит Дюси Чонтош, — тихо сказал я Гезе, — я вернусь через час.

Он ничего не ответил, только кивнул, мол, ладно, будет сделано.

По двору, быстро стуча каблуками, кто-то бежал за мной.

Это была Лили.

— Вы разрешите мне пойти с вами? — еле слышно и чуть ли не униженно спросила она. — Там задохнуться можно.

— Я не на прогулку иду, — бросил я, даже не остановившись.

Она пропустила мимо ушей мой резкий тон и продолжала идти рядом, отстав всего на полшага. Как бездомная собака, которая боится получить пинок.

— За что вы презираете меня?

— Я даже не знаю вас.

— Меня зовут Лили… Лили Варнаи.

Я не отрекомендовался.

— Я по вашим глазам видела, что презираете.

— Вам померещилось, — пробормотал я неуверенно. И добавил: — Могли бы выбрать более удачный цвет для своих волос.

— Вам не нравится? — В ее вопросе я уловил неуклюжее кокетство, а может, мне просто показалось.

— Идите к черту!

Девушка или женщина — бог ее знает — остановилась; она отстала, как собака, которой дали пинок.

Улицы уже погружались в темноту. Зажатый между домами жидкий туман, словно сочившийся из асфальта или из булыжников, медленно поднимался вверх, как уровень воды в половодье. Воскресные осенние дни в Йожефвароше, особенно в послеобеденное время, — как они памятны мне! В многонаселенных, тесных квартирах сытно пахнет остывшим обедом. Теперь хорошо бы сразиться в ульти[43]. И опрокинуть пару кружек пива. Каким далеким и милым сердцу кажется теперь все это.

На улицах в эту пору было немноголюдно и тихо, только из-за закрытых окон доносились звуки радио. Обуреваемые страхом первого грехопадения, прыщавые подростки крадучись пробирались вдоль стен домов по направлению к улице Конти. Из корчмы вывалился пьяный. Остановившись на улице, задрал голову и заревел, как бугай в хуторском дворе, когда его гонят к поилке:

— Да здравствует сепаратный мир! Да здравствует его высокопревосходительство регент! — Затем, отвернувшись к стене, кряхтя и бормоча, стал мочиться.

Вскоре я попал в совершенно иной мир. По Большому бульварному кольцу валом валил народ. По мостовой с диким грохотом проносились бронетранспортеры, набитые немецкими солдатами. Затем проехали два грузовика с нилашистами в черной форме, с нарукавными повязками. Однако все это, как какое-то гротескное, но малоинтересное представление, не занимало прохожих. Люди гуляли, мирные семейные пары толкали перед собой скрипящие коляски с маленькими детьми. Лишь несколько человек остановились на краю тротуара и смотрели на проносящиеся грузовики. Они приветственно взмахивали рукой или потрясали кулаками и вдруг накинулись друг на друга. В тот же миг их окружила толпа зевак, но вскоре все разбрелись. С ворот большого пятиэтажного дома какие-то люди сорвали желтую звезду и исступленно топтали ее ногами, как только что Пишта свою картину. Их окружила толпа прохожих, они хохотали, подзадоривали «смельчаков». Какой-то мужчина в кепке крикнул:

— Эй, она еще пригодится! — И поспешно ретировался.

Постепенно, как погруженное в воду тело принимает ее температуру, я впитывал настроение уличной толпы. Вскоре я почувствовал усталость, мною овладело какое-то безразличие. Но несмотря на внешнее спокойствие, меня пробирала нервная дрожь, пожалуй больше от неопределенности, чем от ожидания чего-то. Неужели только и всего?

То тут, то там люди собирались в группки. В небе кружил самолет с немецкими опознавательными знаками и разбрасывал листовки. Куда падала листовка, туда и устремлялись люди, как рыбы на брошенные в воду крошки.

На площади Ракоци устроили праздничную ярмарку. Стояли в ряд палатки, под шарманку крутилась карусель, пищали бумажные волынки, толпился народ. Какой-то инвалид на костылях в потрепанной военной гимнастерке продавал песенники.

— Новые, самые лучшие военные песни! «Жизнь коротка», «Мой милый лейтенантик», «Бурные волны Днестра». Последние новинки!

Через площадь протопала группа пехотинцев; шли они нестройными рядами. Один солдат остановился, снял винтовку и, не целясь, выстрелил в кружившийся высоко над головой самолет. Он даже не посмотрел, попал или нет — где там! Разве попадешь… И, вскинув винтовку на плечо, побежал догонять остальных. Привязанный к его ранцу шлем глухо побрякивал.

У самой крайней палатки на засыпанной галькой площадке устроили представление девушки, одетые во множество юбок. Став в круг и взявшись за руки, они кружились и пели. Шарманка карусели заглушала их голоса, но они, не обращая на это внимания, пели и кружились. Взлетали цветные юбки, мелькали голые коленки, описывали круги длинные косы и хлестали девушек по спинам. Вокруг стояли парни, гражданские и пехотинцы с увольнительными. Они выкрикивали озорные слова и громко гоготали. Девушки делали вид, будто ничего не слышат и даже не замечают парней, хотя выступали для них, целомудренно выставляя напоказ свою молодость, свою нетронутую свежесть. Я тоже остановился и стал смотреть на них. На душе потеплело. Я бы, наверно, от умиления разревелся, если бы не стыдился слез. В Вёльдеше тоже по главной улице сейчас гуляют большими группами девушки; они ходят, взявшись за руки, и поют, а время от времени украдкой оглядываются на парней, медленно идущих за ними. И не только в Вёльдеше. В каждой деревне. Всюду в мире… Марта, родная, как ты там? А дети?..

Я невольно оглянулся, почувствовав, что кто-то стоит позади меня.

Это была Лили. Она тоже смотрела на девушек, и по ее лицу катились слезы. Видимо, она устыдилась своей слабости, быстро вытерла слезы и вызывающим, чуть ли не хвастливым тоном спросила:

— Вам известно, что я три месяца была любовницей жандармского офицера?

— Да.

Совсем рядом что-то неожиданно трахнуло. Я вздрогнул, сердце забилось учащеннее. Обстрел?.. Нет. Рядом с каруселью стоял столб-силомер; рослый детина, сняв пиджак, так ударил огромной деревянной кувалдой, что стрела подскочила до самой высокой отметки, и разбил капсюль, в результате чего последовал выстрел.

Я усмехнулся и зашагал дальше.

Лили пошла следом за мной, упрямо не отставая ни на шаг.

— Этим вызвано ваше презрение?

— Я уже сказал, что не презираю вас.

— Ленке рассказала?

Я не ответил, ускорил шаг. Лили не отставала. Ей пришлось почти бежать, чтоб не отстать от меня; на ходу она все настойчивее бросала отрывистые фразы:

— Красивую легенду рассказала?.. Что, мол, ради родителей и маленьких братьев и сестер?.. Это неправда… она все сама придумала… чтоб ее непорочная, чистая душа могла вынести… Нашу семью к тому времени уже угнали…

Мы проходили под полуоткрытым окном первого этажа. По радио звучный суровый голос — даже угадывались усы над верхней губой говорившего — повторял: «Генерал-полковнику Карою Берегффи[44] немедленно прибыть в Будапешт…» Затем снова зазвучали умопомрачительные марши.

Кто он, этот генерал-полковник Карой Берегффи?

— Он даже не знал, что я еврейка… Я наврала ему, что мой муж офицер… капитан… воюет на фронте… Он гордился мной… ввел в свое общество… Ему льстило, что он любовник настоящей дамы, офицерской жены… Мы развлекались… кутили… танцевали. Орадя… Дебрецен… Кошице… А поезда с узниками все шли и шли… Шли без меня, понимаете? Вместо меня кто-то валялся на гнилой соломе… Я же валялась на шелковой постели… — Она немного помолчала; наверно, от быстрой ходьбы, волнения и лихорадящего самобичевания у нее перехватило дыхание. — Вчера мне исполнилось двадцать лет… Год назад я вышла замуж… Через три недели мужа взяли на трудовой фронт…

Меня охватило чувство гадливости.

В небе еще кружил самолет.

Лили, видимо, догадалась, какие чувства обуревали меня. Вдруг, обогнав меня, она остановилась, преградив мне путь:

— Плюньте мне в лицо! Плюньте хоть вы! Зачем меня жалеют?

Я шагнул в сторону, чтобы обойти ее. Дрожа всем телом, она вцепилась в меня и не отпускала; по ее лицу, как и там, на площади Ракоци, когда она смотрела на танцующих девушек, текли слезы. И казалось, вместе со слезами уходило из нее желание к самобичеванию. Совершенно изменившимся голосом она воскликнула:

— Как я хочу умереть!..

Вдруг мне стало нестерпимо жаль ее.

— Не надо так… — неловко попробовал я ее утешить.

— Но почему я не могла решиться еще до того… — Она подняла на меня заплаканное лицо. — Скажите… Почему человек так ничтожен, что боится?.. Почему настолько ничтожен, что предпочитает смерти даже позор?..

Тут я понял, что Ленке сказала правду.

Прохожие удивленно оглядывались на нас. Навстречу шла шумная ватага парней, один из них со смехом бросил мне:

— Раз уж ей так приспичило, ублажил бы ее!

Грубо заржав, они прошли мимо.

Перед нами пронесся грузовик с нилашистами. Они пели марш Салаши.

Я взял Лили под руку.

Возле дома на улице Сив я остановился и сказал ей:

— Мне нужно зайти сюда. Подождите, я скоро вернусь.

— Нет! Не оставляйте меня одну… Очень прошу вас! — В ее голосе было столько тревоги и мольбы, что отказать ей у меня не хватило духу.

— Идемте, — сказал я неохотно.

В доме у тестя стояла суматоха, все волновались, хлопотали: вернулся домой Андраш. Он как раз обедал или ужинал. Вильма, сновавшая туда-сюда, раскудахталась, как вспугнутая с гнезда наседка. Все, что было съестного на кухне и в кладовой, она поставила перед Андрашем.

Андраш, смеясь, протестовал:

— За кого ты меня принимаешь?

— Знаю я тебя, каланчу. Ты и колокол проглотить! — А сама снова бежала в комнату, выдвигала один за другим ящики шкафа. Мой тесть сидел и молча посасывал трубку. По его упорному молчанию было заметно, что он чем-то очень недоволен.

Они были несколько удивлены, увидев со мной Лили, но вскоре освоились. Тесть даже гостеприимно угощал ее, предлагая перекусить.

Мы с Андрашем вышли в гостиную.

— Почему старик не в духе?

Андраш махнул было рукой, но потом все же ответил:

— Я не хочу, чтобы Вильма оставалась дома.

Я настороженно посмотрел на него:

— Ты находишь положение настолько серьезным?

Он пожал плечами:

— Серьезным? Смотря как понимать…

И с невозмутимым спокойствием начал «анализировать» обстановку. Хорти и его клика еще раз предали нацию. Они без всякой подготовки разыграли этот фарс с выходом из войны. Они хотели обеспечить себе алиби на будущее. Рабочим оружия так и не дали. Власть захватят нилашисты. Немцы снова попытаются во что бы то ни стало хоть на некоторое время приостановить победоносное наступление Красной Армии… Начинается новый этап борьбы; необходимо готовить силы к вооруженному сопротивлению… В голосе его звенели резкие нотки.

Из меня прорвалась накопившаяся за день горечь.

— Вооруженное сопротивление? С кем?..

На лбу Андраша на миг собрались морщины, но все же он спокойно ответил:

— С кем можно. — Потом как ни в чем не бывало поинтересовался: как Марта? Дети? В безопасности ли они? Конечно, сейчас и речи не может быть об их возвращении в Пешт. Пусть подождут там, пока все не закончится. Что я намерен делать? Останусь или уеду к своим? Возможно, лучше всего было бы мне вернуться туда и делать там то, что позволят обстоятельства… Но он не хочет вмешиваться, это не его дело…

— У тебя есть связи с товарищами? — вдруг спросил он.

Раньше мы никогда не говорили с ним о подобных вещах. Но сейчас вопрос показался мне вполне уместным.

— Есть. Надеюсь, что скоро смогу их наладить… — Меня все больше раздражала его спокойная, беспристрастная педантичность. «Он рассуждает так, как, вероятно, и работает. Не спеша разложит перед собой инструменты — рубанок, долото, — попробует лезвие, осмотрит струбцинку, затем… Эх!»

— Послушай, Андраш! — проговорил я, в упор глядя на него. — А тебя не гложет стыд?

— У меня нет времени хныкать! — парировал он мой выпад.

В первое мгновение я подавил в себе негодование, но тут же дал волю ярости:

— По-твоему, это хныканье? Нация наша бесхребетная, нет у нее национального самосознания… И мы бессильны что-либо сделать… Разве это не позор? Маневрировали… Разглагольствовали о широком общенародном фронте и сплочении сил… и никого с нами нет… И это не позор? Где сейчас рабочий класс?.. Запивает пивом воскресный обед и мирно отрыгивает?.. Это тоже не позор?.. Если ты не испытываешь его, мне не о чем с тобой говорить!

— Значит, пусть выступит с голыми руками… подыхает, защищая вас, так? — хлестнул он меня, словно дал пощечину.

Меня больно задели его слова, я чувствовал всю их несправедливость.

— И это ты говоришь мне?

— Любому скажу то же самое, кто будет так же рассуждать. — И добавил: — Видать, не ты оказывал влияние на своего друга Гезу Балла, а наоборот…

— Я не попугай. И говорю то, что думаю и чувствую сам! Да, мне стыдно, что на этой неразберихе в стране мы хотим построить новый мир!

— Нет. На душевной немощи… на истерике…

— Нужна революция, которая бы смела прочь всех этих… этих… — я едва сдерживал слезы, — вместе со мной… и с тобой… всех!..

— Я не буду горевать о том, что было. Нам дорого то, что зарождается сейчас… Я имею в виду взорванные вражеские танки… выстрелы по врагу…

— За весь день я слышал только один выстрел.

— Но это неизмеримо важнее, чем вот такая болтовня!

Меня задевал его менторский тон; вызывало чувство досады то, что он не понимает, о чем я ему толкую; бесило, что и я сам не был уверен в своей правоте.

— Я слышал только один выстрел… Но как выяснилось, это всего лишь сработал капсюль. Какой-то парень, засучив рукава, разбил его на столбе-силомере на ярмарке на площади Ракоци… От имени всего рабочего класса… — И я начал саркастически смеяться. Нет, это был даже не смех, а конвульсивный хохот. Смеясь, я хлопал себя по коленям, как человек, который рассказал забавный анекдот и сам заливается громче всех.

Андраш удивленно смотрел на меня, еще сильнее сморщив лоб, который был похож сейчас на меха гармоники; от этого его мальчишеское лицо сделалось настолько комичным, что я не удержался и захохотал пуще прежнего.

Он подождал, пока не прекратился мой безудержный, готовый перейти в икоту смех, и сдавленным голосом спросил:

— Кто она, эта женщина?

Я не сразу понял, кого он имел в виду.

— Ну, та самая, которая пришла с тобой… — Он произнес эти слова негромко, почти шепотом, но с таким вызовом и укором, что даже поразил меня.

— Одна скрывающаяся еврейка.

— Помогаете друг другу скрываться? На пару веселее, не так ли? В любовных утехах надеешься обрести душевное равновесие? — И он стал насмешливым, колючим, как безжалостный зимний ветер. — Разглагольствуешь о безответственности нации… а сам шляешься с крашеными шлюхами… в такое время!.. Суровое время! Понимаешь? Суровое время!

Совершенно ошеломленный, я потерял дар речи и еле выговорил, заикаясь:

— Но ведь… Да как ты смеешь?.. Как ты мог подумать так обо мне?..

Он не слушал меня. Говорил свое с нарастающим ожесточением.

— Моя сестренка была звонким жаворонком… Ты заглушил в ней ее жизнерадостный смех!.. Своими безрадостными слюнтявыми сомнениями… Да! Своим трусливым, растленным цинизмом… Где ты подцепил эту и приволок к нам?

С ума можно сойти! Чего он хочет? И этот наглый тон! Как он смеет встревать между мной и Мартой! Я знал, что он очень любит свою младшую сестру. Они выросли без матери, и это породило между ними чувство глубокой, чистой, прекрасной дружбы и привязанности, что было неизмеримо больше обычной братской любви. До сих пор он никогда не вмешивался в нашу с Мартой семейную жизнь. Да и повода к тому не было. А если между нами и случались незначительные размолвки, то он чаще всего становился на мою сторону. Что все это может значить? С чего его прорвало сейчас?

Я встал, чувствуя, как кровь отхлынула от моего лица.

— Ты несешь вздор! — сказал я и вышел из комнаты.

Не знаю, слышали ли находившиеся в смежной комнате нашу ссору. Скорее всего, да. Испуганно, в замешательстве, Вильма спросила:

— Уже уходишь?

— Да. — Я простился с нею и с тестем. Андраш не вышел. Лили тоже попрощалась, и мы ушли. Вильма успела крикнуть нам вслед:

— Как же быть с утками? Меня тоже не будет дома.

Я с досадой махнул рукой.

К Пиште Вирагошу мы возвратились, когда уже совсем стемнело. Там было еще многолюднее. Стоял сплошной гомон — все обсуждали известие, принесенное Алмаром.

— Ты слышал? — спросил у меня Миклош Биркаш. — Немцы захватили молодого Хорти! Как ты думаешь, что теперь будет? — Губы у него заметно дрожали.

— Не знаю, — сказал я мрачно.

Тогда Биркаш прицепился с вопросами к Лили.

— Любопытно… — рассуждал вслух Фери Фодор, расхаживая по мастерской, как по университетской аудитории, теребя свой мягкий, пухлый подбородок. — Каким бы беспринципным и безвольным ни было наше дворянское сословие, в критический момент в нем все-таки проснется чувство ответственности. Да взять хотя бы того же Пала Телеки[45], разве я не прав?.. Любопытно…

Несколько человек с глубоким интересом, можно сказать с благоговением, слушали его. И только Геза оставался насмешливым:

— Ну, как вижу, у тебя есть теперь новая тема для очередного литературного опуса!

Силард Селеш, скульптор, пришедший вслед за нами, зло сверкнул своими очками на Фери Фодора:

— Вот образец радикального, объективно настроенного буржуа. Ему уже и Хорти хорош, если за его спиной можно спрятаться.

— Почему? — высокомерно возразил Фери Фодор. — Он и для русских приемлем. А тебе, видите ли, не подходит. Но разве твои единомышленники не пытаются сторговаться с ним?

— Но не беспринципно!

— Таити! — вскричал Пишта Вирагош и простер свои длинные руки к потолку. — Гоген был прав! Я поселюсь, как и он, на острове Таити, если придет конец этому балагану. — Затем повернулся к Гезе: — И вообще он во всем прав! Упрощение и декоративность! Вот истинное искусство! Все остальное блеф! Мазня!

— Замечательно, старина! — сказал смеясь Геза. — Но мы еще поспорим об этом потом, на Таити. Хотя, думаю, мы до тех пор успеем околеть. И ты! И ты! И ты! — показывал он пальцем по очереди на всех. — Либо в газовой камере, либо в Сибири…

— О том же самом и я толкую! — вскричал Миклош Биркаш. — А он не верит! — И указал на Фери Фодора, ожидая возражений с его стороны. Но Фери Фодор не слышал; он уже ввязался в другой спор, с Силардом Селешем.

По радио объявили о воздушной тревоге. Повторили по-немецки. Но вскоре сказали, что воздушная тревога миновала… Снова грянули марши, а в паузах несколько раз передавали: «Генерал-полковнику Карою Берегффи немедленно прибыть в Будапешт!»

— Кто он такой, этот Берегффи, черт возьми?

— Один из истинных венгров[46].

Лили Варнаи сидела в стороне и читала. Она не только не участвовала в спорах, но даже не прислушивалась к разговору, она вела себя так, словно все это ее ничуть не интересовало, как человека, который уже ничего не ждет от жизни.

Мне до смерти надоел этот бессмысленный спор, беспомощное размахивание руками, неспособность убедить ни других, ни самих себя. Сейчас даже жалкий, дрожащий от страха Биркаш был мне симпатичнее других. По крайней мере он был искреннее остальных — не скрывал, что боится, не прятал свой страх за различными теоретическими разглагольствованиями, не старался его спрятать, как грязное белье в бумагу. «Подожду еще часок. Если Дюси Чонтош не придет, уйду». Но куда? Да где-нибудь переночую.

Спор между Фодором и Селешем все нарастал и ожесточался.

— Может быть, предоставим это будущему! — слышал я густой баритон Фери Фодора. — Да и вообще, где они сейчас, эти рабочие? А что делают крестьяне? — Он обратился ко мне за подкреплением своих доводов: — Ты только что приехал из деревни. Скажи, что делают крестьяне?

— Читают твои опусы… О возрождении буржуазного гуманизма! — огрызнулся я.

Сразу же подключился Геза:

— И о падении Франции… Тебе не помогло даже то, что ты всячески поносил французов… Хотя и знаешь, как едят бруснику… — И заговорщически подмигнул мне.

Я ничего не сказал. И в этот момент подумал о споре с Андрашем; мне стало очень стыдно. Но что-то восставало во мне и против вульгарных полемических приемов Гезы.

— Извини! — сказал я Фодору.

— Видно, я здесь сегодня самый что ни на есть козел отпущения, — пробормотал он обиженно.

Геза, конечно, был озадачен тем, что я не поддержал его; он сразу подошел ко мне и примирительно спросил:

— Так помнишь бруснику?

— Нет! — Хотя, конечно, помнил.

Это было в конце мая или в начале июня 1939 года.

Мы ужинали у графини Д. (Это звучит так, будто нас по меньшей мере раз в неделю приглашали на ужин к какой-нибудь графине или герцогине.) Пожалуй, следует уточнить: графиня Д. была женщиной честолюбивой и не лишенной художественного и, я бы даже сказал, политического чутья. В ее маленький литературно-художественный салон ни Геза, ни я не только не были вхожи, но даже не знали о его существовании, как и о самой графине. На тот вечер по протекции Фери Фодора, с которым Геза был знаком, она пригласила нас. Мы понятия не имели, зачем ей это понадобилось. Долго раздумывали, идти или нет. А почему бы, собственно, не пойти? Поглядим, а главное — отлично поужинаем. Уж, наверно, у графини подадут знатный ужин!

Графиня Д. жила в Буде, на берегу Дуная, около Цепного моста, в небольшом двухэтажном особняке в стиле ампир.

Когда мы с Гезой приехали, в гостиной на втором этаже гости уже собрались. Там были одни мужчины, за исключением хозяйки, разумеется. Кое-кого я знал. Например, Аладара Балта, который несколько лет назад, когда судили коммунистов, был в числе главных обвиняемых на процессе; затем он покаялся, выступил против коммунистической партии и стал одним из ведущих очеркистов теоретического журнала социал-демократов. Нередко его статьи печатались и в либеральных буржуазных газетах. Знаком я был и с Лайошем Череснешем, популярным современным художником, жившим в основном в Париже. Других я знал лишь понаслышке или имел весьма смутное представление об их творчестве. Например, Белу Холлана, неокатолического поэта, автора чрезвычайно радикальных, получивших скандальную известность стихов. Или Фери Фодора, который в недалеком прошлом обратил на себя внимание довольно эрудированными, раздражающе утонченными эссе, очерками, где он пытался модернизировать буржуазный гуманизм; это были «воинствующие, гуманистические», антифашистские сочинения. Но лучше всего я знал труды известного мецената и промышленного магната Шимона Келлнера, который, помимо своей основной деятельности, был еще и весьма известным искусствоведом. Мы даже переглянулись с Гезой: может быть, в угоду ему и пригласили нас? Это было бы не так плохо. Многих других гостей я видел впервые и совершенно не представлял, кто они такие.

Графиня приняла нас очень любезно. Поинтересовалась, над чем мы работаем; думаю, что Фери Фодор кое о чем ей уже рассказал, так что представление о нас она имела, знала, кто мы и что мы, и это было приятно. К тому же эта женщина с чуть тронутыми сединой волосами, с тонкими чертами лица, с простыми спокойными манерами была на редкость обаятельна. Она скорее представлялась мне молодой бабушкой, чем светской дамой.

— Знакомьтесь и будьте как дома, — сказала она нам улыбаясь и отошла к следующей группе беседующих.

Гости курили; подобно тихому шипению газированной воды, журчала непринужденная беседа, негромкий говор. Лакей принес прохладительные напитки. Обстановка была приятной.

Геза толкнул меня локтем.

— Не так уж плохо быть барином, — подмигнув, шепнул он мне.

Фери Фодор проявлял трогательную заботу, стараясь вовлечь нас в разговор, то и дело знакомил то с одним, то с другим гостем.

Балта напыщенно, но не без иронии отрекомендовался:

— Аладар Балта, ренегат…

Он, несомненно, знал, кто я такой.

— Однако довольно оригинальный способ популяризировать себя, — отпарировал я.

Моя реплика вызвала смех у стоявших рядом и слышавших нашу короткую перепалку, но в смехе этом чувствовалась какая-то нервозность.

— Разве ты все еще нуждаешься в этом? — спросил у Балты молодой человек с рыбьими глазами.

— Отнюдь нет.

— От подобных ярлыков все сильнее несет анахронизмом. Это старо как мир.

— Но тем не менее еще встречаются и настоящие ренегаты. Вместо красной рубашки они напяливают зеленую[47], завтракают с графом, обедают с еврейским капиталистом и называют себя истинными представителями народа. Скажи мне, горе-урбанист, — и быстро, как дети, играя в салочки, дотронулся рукой до плеча Фери Фодора, — кто они?

— Ой, запамятовал! Подскажите кто-нибудь! — входя в роль, воскликнул Фодор.

— Но вся беда в том, — продолжал острить Балта, — что среди крайних левых много дальтоников. Они путают зеленый цвет с красным… — И с невинным видом посмотрел на меня.

— А вот среди умеренных левых, — сказал я, — кое-кто не видит разницы между защитой интересов крупного капитала, латифундий и антифашизмом.

— Браво! Счет два-два! — кисло улыбнулся Фодор и потащил нас дальше. Лишь рыбьеглазый нудно тянул свое:

— Они мыслят допотопными категориями!

Я понимал, что моя реплика прозвучала немного резковато, но меня разозлило наглое фанфаронство Балты.

— Знаешь, я сегодня же вечером набью ему морду, — процедил Геза сквозь зубы и добавил: — Но только после ужина…

Келлнера со всех сторон обступили слушатели. Даже не взглянув на нас, он продолжал излагать восхищенно поддакивающей аудитории свои очень оригинальные суждения об иррационализме Пикассо, наиболее ярким выражением которого служил, по его мнению, так называемый «голубой период» в творчестве художника.

Гости стояли группами. С уст говоривших слетали, как прирученные птицы, имена: Ортега… де Ман… Пикассо… Унамуно…

Вошел лакей и что-то шепнул Келлнеру. Разговоры смолкли, все взглянули в их сторону. Келлнер встал и, раскачиваясь, как пингвин, пошел к выходу.

Возобновился прерванный разговор, но он уже не был таким непринужденным, как прежде. Какое-то сдерживаемое волнение придало ему иной тон.

Келлнер вскоре вернулся. Он улыбался и еще издали начал с той фразы, на которой остановился:

— Словом, по-моему, «голубой период» в творчестве Пикассо не что иное как возврат к известным направлениям средневековой церковной живописи, которая…

Его появление вызвало приглушенный гул. Вернее, даже не гул, ибо никто не издал ни звука, скорее, слабый отголосок неясного шума. Разговор снова принял свои непринужденный тон.

Вдруг я остро ощутил себя здесь совершенно чужим. Что мне тут надо?

В это время гостей пригласили к столу.

Когда мы спускались вниз — столовая помещалась на первом этаже, — Фодор торопливо сообщил, что обычно ужины здесь не устраивают. Это исключительный случай. «Что он оправдывается? — с досадой подумал я. — Кого оправдывает?»

— Уж не в нашу ли честь? — пошутил Геза.

— А в чью же еще? — рассмеялся Фодор. И с напускной важностью шепнул: — Провожаем Келлнера…

— Келлнера?

— Он едет в Англию.

— Совсем?

— Да как вам сказать… — замялся он. — Официально вроде бы нет…

За ужином — словно придя к молчаливому согласию, что в салоне, наверху, уже отдали этому дань, — не говорили ни об искусстве, ни о философии, ни о литературе. Разговор шел только о политике. Как изголодавшиеся люди на еду, вернее говоря, как алкоголики на первый стакан водки, с жадностью набросились они на последние новости.

— Данциг! — сказал человек с рыбьими глазами. — На очереди Польша.

— Это может вызвать войну.

— Ерунда!

— Запад больше не пойдет на уступки, а Гитлер не пойдет на риск.

— Данциг! — настойчиво твердил рыбьеглазый.

— Это только маневр.

— Зачем Гитлеру маневрировать?.. Вспомните о Саарской области… Аншлюсе… Мюнхене… Чехословакии… Думаете, он остановится в Праге? До сих пор ему все сходило с рук.

— Вы смотрели кинохронику? — спросил Фодор. — Пражане стояли на Вацлавской площади… с непокрытыми головами… и плакали…

— А сколько слез будет пролито на проспекте Андраши? — с горькой иронией спросил Балта.

Все замерли, но сделали вид, будто не слышали, и только гость с рыбьими глазами прошипел Балте на ухо:

— Однако, я бы сказал, неудачная шутка.

Балта дернул плечом.

— Гитлер не может устремиться на восток, пока не обеспечит себе тыл на западе! — визгливо выкрикнул очкастый, одетый, как священник, во все черное, и бросил уничтожающий взгляд на Балту.

— Запад не подготовлен. Оттуда Гитлеру ничто не угрожает.

— Правильно, — изрек Фодор. — Франция отойдет за линию Мажино, Англия — за Ла-Манш. И бросят Европу на произвол судьбы.

До сих пор Келлнер молчал. Но тут он поднял голову, оторвавшись от чашки с бульоном:

— Не в этом дело!..

Однако продолжить ему не пришлось, ибо вошел лакей и снова что-то шепнул ему.

— Прошу прощения, — сказал Келлнер и вышел. Гости почувствовали себя как ученики, когда учитель вышел из класса: стали перешептываться, приглушенно загудели.

— Испания! — громко сказал я. — Этого никогда нельзя простить Западу! Запад предал не только Испанию, но и себя.

Собственный голос показался мне чужим, прозвучавшим с несвойственной резкостью.

Никто не ответил, и только графиня ободряюще улыбнулась мне, как режиссер дебютанту, начинающему, волнующемуся актеру, сыгравшему свою первую роль: «Карета подана, герцог!..» Меня так и подмывало встать и уйти.

Возвратился Келлнер с салфеткой в руке, которую он в спешке унес с собой. Он очень смахивал сейчас на метрдотеля.

— Совсем не в том дело… — садясь на свое место, продолжил он прерванный разговор и снова внес разрядку в сгустившуюся атмосферу, — подготовлен или не подготовлен Запад. Он просто не может взвалить на себя моральное бремя ответственности за новую мировую войну. Вот в чем суть! А не может потому… как бы это выразиться… что считает безнравственным отдать весь мир на потоп и разграбление, обречь на неминуемую гибель. Гитлер знает это, и в этом его огромное преимущество. И в этом трагическое противоречие буржуазного гуманизма. — Он замолчал. Обвел глазами присутствующих, каждого в отдельности. На Гезе задержал взгляд несколько дольше, надеясь встретиться с ним глазами. Но Геза упрямо не поднимал головы, он сосредоточенно пил бульон. Келлнер продолжал: — Собственно говоря, не только буржуазного гуманизма… Это было трагедией всех старых общественных формаций…

— Ага! — живо откликнулся толстяк в поповском одеянии, смекнув, куда гнет оратор.

— …обремененных ответственностью за сохранность накопленных богатств… Отсюда боязнь потерять их и отказ от борьбы с безответственной игрой с огнем.

— Так становятся на путь безответственности! — отважился подать реплику Фодор.

Келлнер пожал плечами, не ответив. Весь ход своих мыслей он закончил фразой:

— Таково историко-философское объяснение временных побед варварства.

Что мне здесь нужно? Этот вопрос все время терзал меня. И вообще, зачем нас сюда пригласили? Может, графиня пожелала иметь на своей палитре несколько красок плебейского цвета? Или к букету, который она хочет преподнести на прощание Келлнеру, нужно было добавить какой-то недостающий оттенок? Я украдкой покосился на Гезу. Он поглядывал на дверь. Ждал, когда лакей принесет следующее блюдо.

— Пожалуй, гитлеризм, — сказал я Келлнеру, — все же нельзя рассматривать как обычное проявление варварства. — Келлнер, вскинув брови, взглянул на меня. — В какой-то мере он порожден германским империализмом, крупным капиталом, концернами.

— Разумеется, существует и такое толкование. Но насколько мне известно, оперировавшие им немецкие коммунисты немногого достигли. — Говоря это, он даже не удостоил меня взглядом, словно отвечал не мне, а кому-то другому.

Кое у кого это вызвало смех.

Графиня послала мне ободряющую улыбку. И это взбесило меня еще больше, чем высокомерие Келлнера. Кстати, она совершенно не принимала участия в разговоре, сидела молча во главе стола и время от времени взглядом отдавала распоряжения лакею, затем со слащавой улыбкой поворачивалась непременно к тому, кто в данный момент говорил.

— Прошу прощения, — сказал Фодор, глядя на часы и вставая. — Мне пора на дежурство… — И вышел.

— Поезжай на тридцать втором! — крикнул ему вслед Балта. Затем обратился к Келлнеру: — Ну так что же дальше?

— А то, — сказал Келлнер, допивая свой бульон, — что началась эпоха нового переселения народов. Разумеется, в переносном смысле.

— Вот именно! — одобрил очкастый.

— Разбойничья фашистская идеология неизбежно захлестнет Европу. Возможно, даже часть Азии. Останутся одни островки. Что касается линии Мажино, то, по-моему, она лишь в том случае будет чего-либо стоить, если за ней в срочном порядке удастся возвести вторую линию Мажино, идеологическую. Удастся ли? — Он развел руками. — Посмотрим… — Он сделал многозначительную паузу, потом добавил: — Если же я не прав и война все-таки разразится… — Он не закончил фразы. И она нависла над нами, как скала над стремниной. Было в ней нечто угрожающее и вместе с тем уродливое.

В столовой, оклеенной обоями в стиле барокко, за великолепно сервированным столом сидит группа людей. И в то время, когда лакей с бесшумной элегантностью молча ходит вокруг стола, предлагая гостям все новые яства, и приглушенно позвякивают столовые приборы, люди спокойно говорят о надвигающейся катастрофе, несущей смерть.

Перед моими глазами мелькают кадры недавно просмотренной кинохроники. Испания. Горящий город… Обезумевшая женщина устремилась навстречу машине, прижимая к груди ребенка… ее растрепавшиеся волосы развеваются… Такое впечатление, что они тоже горят…

— А Герника? — набросился я на Келлнера. — Как она увязывается с иррационализмом?

Сделав удивленный вид, он поморщился, как человек, отмахивающийся от назойливой осы.

— А кто же тут говорил о Гернике? — спросил он.

— Зато народ говорит! — наступал я, чтобы у них не возникло впечатления, что ужин съеден мною незаслуженно. — В Андялфёльде, в Уйпеште, во Франции… в Советской России!.. Не о том ли надобно подумать, как предотвратить подобное?

Стало тихо. На меня смотрели с изумлением. Один лишь Геза упорно продолжал есть. Графиня улыбалась. Вернулся Фодор.

— Данциг! Данциг! Данциг! — крикнул он. — Однако Чемберлен заявил, что Польшу в обиду они не дадут.

Это отвлекло внимание от меня, внесло разрядку.

— Венгрия! — предсказал Балта. — На очереди Венгрия.

Тишину нарушил чей-то вздох, похожий, скорее, на стон.

Возразил один лишь Фодор:

— Оставь, пожалуйста! Где тут логика? Мы и так у Гитлера в кармане.

— В кармане, но не в брюхе. Это разные вещи!

Молчавший до сих пор Бела Холлан, свирепо оглядываясь из-под свисавших на лоб волос, заговорил:

— Зачем понадобился нам Северный край! К чему нам Прикарпатье! И нужна ли вся эта шовинистическая болтовня о великой тысячелетней Венгрии! Самого обыкновенного швабского гуся превратили в венгерского коршуна, так называемого турула[48]. Юстиниан Шереди[49] из безвестного словацкого парнишки превратился в верховного государственного знаменосца! Десятки тысяч хольдов земельных угодий принадлежат церкви, кичащейся тем, что она прибежище бедных и обездоленных. А на животе у голодного мужика трианонская траурная лента[50]. В руках у рабочих приводящее в ярость иных красное знамя! — Он возвысил голос, словно читал проповедь. — Гитлер — сатана. Но сатана — извечное испытание, ниспосланное человеку богом! Мы не выдержали этого испытания! — Закончив свою речь, он стал усердно накладывать из блюда, которое лакей держал перед ним.

Я смотрел на лакея. Кто он? Откуда? Где родился? Понимает ли, о чем говорят? И интересно, что он думает? Мне хотелось перехватить его взгляд; может, даже сообщнически обменяться с ним улыбкой. Но его гладко выбритое лицо проплывало над нами, как неведомая планета. «Этот, — подумал я, — не имеет происхождения. Не было у него ни отца, ни матери». Эта мысль рассмешила меня.

Фери Фодор, сидевший между мной и Гезой, удивленно посмотрел на меня:

— Что-нибудь произошло, пока я отсутствовал?

— Выяснилось, что у лакея не было ни отца, ни матери. — Мне едва удавалось подавить новый взрыв смеха.

— Похоже, за мое отсутствие ты успел рехнуться.

Лакей обносил гостей жарким и какой-то странной, неизвестной мне темно-красной массой на другом блюде. Я покосился на Гезу — он тоже смотрел на блюдо, озадаченный и растерянный. Дело начинало принимать неприятный оборот. Он отказался. Я тоже не взял. Геза украдкой взглянул на меня и, когда я тоже пропустил блюдо дальше, облегченно вздохнул и улыбнулся мне. Правда, подумал я, можно понаблюдать, как поступят другие, но тут же с досадой отбросил эту мысль.

Графиня, разумеется, заметила, что мы не положили себе с того блюда.

— Вы забыли положить себе брусники!

— Я не люблю ее, — сказал я.

— Но ведь это жаркое вкусно только с ней. — И она взглядом указала лакею, чтобы тот подошел к нам еще раз. Я понял, что она тактично хочет выручить нас.

— Благодарю! Я не люблю бруснику.

Геза отрицательно махнул рукой, мол, тоже не надо.

Лицо графини впервые за весь вечер омрачилось.

Балта, как собака в кость, опять вцепился в прежнюю тему беседы.

— Не обеспечив за собой Балканы, Гитлер не рискнет проникнуть дальше на восток. А ключ к Балканам — Венгрия. — Повернувшись к Келлнеру, он отпустил ему комплимент: — Я, ваше превосходительство, нахожу вашу аргументацию весьма впечатляющей. Однако, с вашего позволения, многое мне представляется иначе. — Келлнер кивнул, мол, не имею ничего против. — Я, например, не считаю совершенно исключенной возможность войны в самое ближайшее время. Напротив!

— Я уже побаиваюсь ближайшего воскресенья, — сказал рыбьеглазый. Все недоуменно посмотрели на него. — Вы не заметили? В последнее время Гитлер все свои мерзости совершает по воскресеньям.

Сидящие за столом нервно рассмеялись.

Фодор продолжал спор с Балтой:

— Чтобы утвердиться на Балканах, ему незачем оккупировать Венгрию. Лучше иметь ненадежного союзника, чем оккупированную страну в тылу.

— Тоталитаризм не любит прибегать к дипломатическим полумерам.

— Пример тому Чехословакия! — поддержал его Келлнер.

— Не правда ли? Для Гитлера даже Гаха[51] оказался недостаточно надежным. Не считаешь ли ты, Фодор, что Хорти надежнее? Возьмите хотя бы захват русинских земель…

— Было же соглашение на этот счет.

— Где там! Гитлер делает хорошую мину при плохой игре. Но занес это в свой гроссбух. — И он стал скандировать недавний крикливый лозунг, оглашавший пештские улицы: — «Установить общую польско-венгерскую границу!» Неужели это по вкусу Гитлеру? Правда, Хорти и иже с ним не уедут далеко на этом лозунге.

— Этот лозунг направлен против России, — высказал свое мнение кто-то.

Балта загадочно улыбнулся:

— У меня и на этот счет есть свое особое мнение. Между двумя диктаторскими режимами не может быть такой пропасти, через которую рано или поздно нельзя было бы перебросить мост.

Хоть я и дал себе зарок молчать, но такое не мог стерпеть.

— Ты так просто причисляешь Советы к диктаторским режимам?

Балта посмотрел на меня с высокомерной иронией:

— С твоего позволения, не просто, но причисляю.

Геза положил нож и вилку. Взглянул на меня, как бы спрашивая: «Теперь я могу начать бить?»

Фодор изрек:

— На эту тему вы сможете подискутировать в концлагере, благо и времени у вас там будет больше чем достаточно.

Он полагал, что это воспримут как верх остроумия, но получилось наоборот. Его выходка сыграла роль катализатора, вызвавшего бурную реакцию, в результате которой то, что подспудно назревало на протяжении всего вечера, внезапно неудержимо прорвалось наружу: безотчетный страх.

— В Праге шестьсот человек покончили с собой… — лязгая зубами, проговорил очкастый в черном.

— Карел Чапек тоже. Писатель…

— Восемь тысяч патриотов брошены в концлагеря.

— По радио только что сообщили: уже десять, — внес поправку Фодор. — Причем аресты продолжаются.

— Они уничтожат всю чешскую интеллигенцию.

— Устроят Варфоломеевскую ночь.

Каждый что-то знал.

Каждый о чем-то говорил…

Приводили факты, цифры, случаи личных трагедий и массовых репрессий.

Мол, когда немцы вошли в Вену… когда оккупировали Прагу, то…

Это уже напоминало пляску святого Витта: оказавшись во власти страха, люди устрашали друг друга. Ужасное зрелище. Какой-то мазохистский экстаз.

И как я ни пытался устоять, в водоворот втянуло и меня. Мне стало тошно. Чтобы совсем не задохнуться, нужно было бежать куда глаза глядят и кричать, кричать… На лбу у меня выступил холодный пот.

Одна лишь графиня спокойно сидела за столом с неизменной улыбкой.

— Вы не уезжаете? — шепотом спросил Фодор. В его глазах вспыхнули странные огоньки.

— Не знаю, как Бела, а я послезавтра, — процедил сквозь зубы Геза.

Фодор удивился.

— Куда?

— Домой. В Вёльдеш. На все лето.

Фодор, прищурившись, посмотрел на Гезу: мол, хочет подразнить или просто дурака валяет? Однако так и проглотил то, что готово было сорваться у него с языка.

Геза продолжал невозмутимо есть.

Теперь мне стали понятны бесчисленные малозначащие для непосвященного намеки, недомолвки, которые проскальзывали в разговорах. Здесь каждый готовится… Келлнер — это лишь первая ласточка…

И от этого я еще мучительнее ощутил щемящую боль в груди. Наверно, так бывает с маленькими детьми, когда их оставляют одних в темной комнате. Покончив с ужином, все снова поднялись в гостиную. Мы с Гезой откланялись. Графиня любезно сказала:

— Надеюсь, вы хорошо провели у меня вечер. — Но удерживать нас не стала.

Теплая ночь окутала город. В воздухе стоял сладкий аромат лип. Откуда-то из Пешта, наверно с террасы ресторана «Карлтон», далеко разносилась по воде музыка. Ни слова не говоря друг другу, мы подумали об одном и том же и спустились по ступеням набережной прямо к воде. Дунай был удивительно тихим, словно застывшим. Пешт снял волшебными огнями, береговые фонари десятками, сотнями световых дорожек пересекали реку. Казалось, вот-вот всплывут русалки и станут прогуливаться по ним. Слева вверху вырисовывался кружевной силуэт здания парламента с множеством шпилей; за ним виднелись массивные пилоны Цепного моста. Все это казалось преходящим и в то же время вечным, как будто внушало всем, что не может погибнуть…

Какое бесчисленное множество освещенных окон! За ними живут люди. И за теми, которые не освещены, — тоже люди. Миллион людей, и каждый хочет жить. В том направлении — Андялфёльд. В этом — улица Непсинхаз, где в одном из домов, на третьем этаже, тоже живут люди. Родные… Марта… моя Марта; Борка… девочке три года, и она ни за что не уснет, если ей не расскажешь сказку; малютка Марта, родившаяся всего несколько месяцев назад… Может, как раз сейчас она расплакалась, и мать кормит ее грудью, а та жадно сосет молоко, потому что хочет жить.

Колоссальное внутреннее напряжение еще больше усилила эта безграничная ночь, ее дыхание обострило чувство близости с множеством людей. И теперь оно вылилось в какую-то ноющую боль. Сами собой из глубины души полились строки стихов:

И отдаешь ли ты себе отчет,

какого же тебя самосознанья

пустая радость в этот край влечет,

какое мощное страданье

тебя толкает,

да так, что этот край тебя не отпускает?

Я умолк.

Геза, стоявший рядом со мной, с несвойственным ему чувством сказал:

— Почему замолчал? Продолжай!

— Так с матерью встречается своей

ребенок, выброшенный, выгнанный взашей.

О, только в здешние придя края,

ты можешь плакать, улыбаться,

душа моя, и можешь оставаться сама собою.

Здесь родина моя![52]

Последние слова я еле выговорил. Комок сжал мне горло. Геза стоял, опустив голову. Плечи его вздрагивали.

Потом, словно устыдившись своей слабости, вскинул голову и с деланной бравадой сказал:

— Брось грустить, дружище! Нам-то с тобой придется подыхать здесь, дома. — Я молчал. — И знаешь почему? — Он рассмеялся. — Потому что мы не знаем, как едят бруснику! — И он побежал по направлению к Цепному мосту, хохоча во все горло и крича в ночь: — Люди! Знаете ли вы, как нужно есть бруснику? Обязательно научитесь, ибо сюда идут русские!.. Да, да!..

— Неужели не помнишь бруснику? — повторил Геза, беря меня под руку.

— Нет.

— А ведь это было совсем недавно.

— Пять лет… война… разоренная, ограбленная страна… Только и всего.

— Значит, все-таки помнишь!.. Зачем же тогда отрицал? — Я не ответил. Не выпуская моей руки, он отвел меня в дальний угол мастерской. Стульев там не оказалось, и он, вынув из внутреннего кармана газету, расстелил ее на полу. Мы сели на нее. — А это помнишь? — И он имитировал жалобный голос Йенци Теглаша: — Геза опять не прибрал постель.

Я ничего не сказал. Хотя отлично помнил, несмотря на то что это было в годы юности. Тогда мы только что познакомились. Шел тысяча девятьсот тридцать третий или тридцать четвертый год… Меня как раз выпустили из пересыльной тюрьмы, наголо остриженного, худого, оборванного и грязного. Мне совсем некуда было деваться. И тогда я пришел к Йенци Теглашу: может, разрешит провести несколько ночей в мастерской.

Конечно, он разрешил. Несколько ночей растянулись на несколько месяцев, на все лето. Геза тоже жил у Йенци. Жил? Как и я. Мы расстилали на полу газеты и на них спали, ибо не имели ни кровати, ни постельных принадлежностей. Но ведь было лето и была молодость. И если Геза иногда забывал утром свернуть газеты, Йенци жалобно-просящим голосом укорял: «Геза опять не прибрал постель!» И самым смешным было то, что Йенци говорил это совершенно серьезно.

— Съешь кусочек рокфора! — сказал Геза и шутя подставил мне под нос свой кулак.

Живя у Йенци, мы съели столько рокфора, что он опротивел нам на всю жизнь. Йенци одну картину из своей футуристической мазни продал торговцу сыром, который заплатил натурой. Он дал за нее четыре или пять кругов сыра, каждый с мельничный жернов. Все рокфор. Когда я спросил у Йенци, почему он взял только этот сорт, он сказал: «В детстве я часто слышал его название, а попробовать так никогда и не довелось…» Ну вот и дорвался. И на нашу долю осталось. Мы ели его утром, в обед, вечером — без хлеба, запивая чаем, потому что ничего другого у нас не было. Его запах, вкус преследовали меня даже спустя многие годы.

По установившейся у нас традиции, я должен был сейчас, содрогаясь, громко произнести: «Бр-р-р…» — и молить о пощаде: «Лучше я пойду посмотрю выставку в Художественном салоне!» Но на этот раз мы молча сидели на газете.

Наконец Геза, словно мы только что встретились, спросил:

— Когда ты приехал?

— Сегодня на рассвете.

— А Марта с детьми?

— Они не приехали.

— Что нового дома? — спросил он, помолчав.

— Собирают виноград… Ждут тебя. — Геза ничего не ответил. — Твоя мать боится, что там пройдет линия фронта… Хочет, чтобы вся семья собралась дома. — Он отвернулся. После небольшой паузы я сказал: — Шандор все-таки отвел корову назад…

Он сделал вид, словно не слышал.

— Что ты скажешь об этом балагане? — спросил он, кивнув в сторону остальных. — Мне осточертел этот животный страх. Если нам придется подохнуть, значит, так тому и быть. Собственно, мы и так получили довольно длительную передышку.

— Меня уже ищут, прислали повестку домой.

— Меня тоже. Увиливаю. Тебе не нужны новые документы?

— Пока нет. Скажи, — и я посмотрел ему в глаза, — ты на самом доле веришь в этот вздор насчет Сибири?

— Да какое там! Им лишь бы скулить, а по какому поводу — неважно, — сказал он, зло осклабясь. — Впрочем, — добавил он задумчиво, — я бы ничуть не удивился, если бы русские основательно проучили нас. И вполне понял бы их.

— Что за чепуху ты городишь?

— Почему чепуху?

— Потому что все это сущий вздор.

— Понимаешь, как бы скоро они ни появились здесь, все равно будет уже слишком поздно. И вместе с тем, как бы поздно они ни пришли, все равно это будет преждевременно. Невезучий мы народ. Попали в асинхронность, шагаем не в ногу с историей… Мы-то знаем, что это не вина, а трагедия наша… Но русские отнюдь не обязаны этого знать…

— Может, у тебя еще есть в запасе меткие афоризмы? — Он не ответил. — Выброси к черту этот трагический национальный пафос! Твои дружки по «третьему пути» постарались напичкать тебя им.

Не обратив никакого внимания на мои слова, он продолжал свое:

— Отвести корову назад после и совсем не уводить ее — это не одно и то же! Что необратимо, того не исправишь!

— Ну, еще что? — спросил я, встряхивая его за плечо. — Здесь нужно не хныкать, Геза! А что-то делать!

— Делать? Что?

— Что возможно! Стрелять! Каждый выстрел помогает устранить эту историческую асинхронность!.. — Я вслушался в свои слова… В свои ли?.. Мне стало стыдно, словно меня поймали с поличным. Наверно, даже покраснел. Я вспомнил об Андраше. Однако продолжал говорить, все больше горячась: — Историческая асинхронность! Собственно, что это такое? Новое оправдание бездеятельности, тактики «ни туда ни сюда»? Чтобы притаиться? И даже звучит неплохо. Есть в ней нечто созвучное типично венгерской грусти. Только в твоих устах она выглядит весьма неприглядно. Торчит, как из собачьей пасти колбаса, которую голодный пес стащил у хозяина! — сказал я, сильно хлопнув его по спине.

К нам подошел Фери Фодор — он был в пальто, собрался уходить.

— Когда я возвращался из Франции на родину, я волен был поехать в любую страну. Насмехаться надо мной мог позволить себе только тот, у кого был такой же выбор!.. — Вот и все, что он сказал, затем круто повернулся и, не простившись, ушел.

Геза с досадой махнул рукой ему вслед. Но в жесте его сквозила какая-то неуверенность, может быть угрызения совести.

— Когда начинается сбор винограда, я всегда еду домой, — сказал он после непродолжительной паузы. — И непременно пишу для матери небольшой этюд о сборе винограда. У нее уже их целая коллекция. Причем строго в реалистическом стиле Художественного салона. Любая другая живопись для нее сплошная мазня. — И он рассмеялся.

Пришли новые посетители. Шари Вёльдеши с незнакомым мужчиной. Я впервые видел его.

— Смотрите-ка, наша «всемилостивейшая барышня»! — воскликнул Геза. — Уж не с этим ли болваном Фейером она намеревается бежать?

«Болван Фейер» — долговязый молодой человек, самым приметным у него был огромный кадык — пытался удовлетворить любопытство присутствующих.

— Нилашисты рвутся к власти. Это совершенно точно, к сожалению. Регент уже арестован…

— Только молодой Хорти, — возразил кто-то.

— Старый тоже. Во второй половине дня.

По радио продолжали греметь марши.

— Жалкие неудачники!.. — истерически вскричал Биркаш. — Вот для чего понадобилась вся эта дурацкая комедия: чтобы посадить нам на шею нилашистов! Разве я не предвидел это?

Заметив нас, Шари Вёльдеши подошла к нам.

— А-а, земляки! — обрадовалась она, глядя на нас слегка прищуренными, близорукими глазами. Этот взгляд придавал ее лицу какое-то загадочное, демоническое выражение. «У нее пьянящий взгляд», — обычно говорил о ней Шандор. Женщина пленительной красоты. Точнее, я бы сказал, волнующей.

— Ах это вы! Как сказочное видение, но отнюдь не небесное, вы хотите обольстить своих земляков, — сострил Геза.

— Совсем не остроумно, — сказала Шари, надув свои чуть пухлые губки. — Если бы вы на таком же уровне малевали свои полотна, то вряд ли имели успех.

— О моя повелительница! Ваш покорный холоп хотел бы добиться у вас успеха отнюдь не своей мазней.

Шари брезгливо поморщилась в ответ на эти и впрямь довольно-таки плоские остроты и неуклюжее ухаживание, которое, впрочем, как мне показалось, и не отвергала. Но не это меня удивило, а то, как вел себя с девушкой Геза; дома, в Вёльдеше, он держался с ней совсем иначе.

Однажды летом Гезу и меня пригласили в замок.

Молоденькая служанка пришла с запиской от «всемилостивейшей барышни». Шари Вёльдеши писала, что часов в пять пополудни она была бы рада видеть у себя Гезу вместе с его коллегой, и приглашала на чашку кофе.

Я не выразил никакой радости ни по поводу приглашения, ни по поводу того, что в замке знают о моем существовании.

Геза успокоил меня.

— Это богемные, либеральные баре.

— Особенно барышня Шари, — сказал, ухмыляясь, Шандор, слышавший наш разговор.

Но тетушке Балла приглашение доставило безграничную радость, оно прямо-таки растрогало ее. Подумать только: ее сына приглашают в замок! Приглашают! Правда, в селе была еще одна барская усадьба, принадлежавшая Перлаки, и ее владельцы имели не триста, как Вёльдеши, а шестьсот хольдов, но настоящим «замком» слыл все-таки этот, «господами» считались все же Вёльдеши. Когда-то этой семье принадлежало все село. Память о былом величии Вёльдеши и даже, пожалуй, трепет, который испытывали перед ними, вошли в плоть и кровь людей, как запах ладана впитывается в церковные стены. Он остается там даже тогда, когда здание церкви перестает служить храмом. Нынешних Вёльдеши считали немного «тронутыми», за исключением, правда, бабушки, «барыни-хозяйки», но ведь и бога люди почитают не как личность, а лишь как представление о нем.

Барышня Шари встретила нас в холле. Встретила? Ее с большим трудом отыскали где-то в парке. В шортах, в наспех надетом халате из ткани с крупным рисунком; полы его то и дело расходились, обнажая смуглые от загара, красивые, стройные бедра. Мысленно я от души посмеялся над Гезой; поддавшись уговорам матери, он вырядился в темный костюм, белую сорочку и был при галстуке.

Мы были гостями одной только Шари. Не замка.

— Сколько времени вы еще пробудете у нас? — спросила она, разглядывая меня прищуренными глазами, как барышник лошадь на ярмарке. Мне было как-то не по себе. Что ей ответить? Не мог же я сказать, что до тех пор, пока не вытурят немцев? К счастью, она и не ждала ответа на свой вопрос.

Через холл прошел коренастый мужчина лет за пятьдесят, в охотничьем костюме, с охотничьим ружьем на плече, в охотничьей шляпе. Все безупречно, элегантно. Словно он явился прямо из ателье мод, где демонстрировались образцы изысканной мужской одежды. В лицо я уже знал его: Бени Вёльдеши, дядя Шари, один из владельцев замка. Зимой и летом, весной и осенью, с утра до обеда, с обеда до вечера ходил он с ружьем по окрестностям, но никогда ни разу не стрелял по дичи. Говорили, что он не выносит даже вида крови.

Он молча прошел мимо нас, даже не поздоровался.

— Один из психопатов нашей семьи, — сказала, посмотрев ему вслед, Шари и заговорщически улыбнулась мне. — Вы знаете, что у нас все ненормальные? — Затем перевела взгляд на Гезу. — Что говорят о нас в деревне?

Геза смущенно хмыкнул.

— Не решаетесь сказать? Я знаю, одну лишь бабушку не считают сумасшедшей. Она еще была настоящей барыней: драла со всех шкуру…

— Вам нужна только шкура?

— О, да вы же революционер! — поддела меня Шари. — Вы и земли хотите помещичьи разделить?

— Все будет зависеть…

— Опоздали, мы уже сами управились с ней. Мои предки стали революционерами раньше вас.

— Проиграли в карты?

— Нет, не в карты, а на женщин промотали. Да, немало они натворили, но все чинно, благородно.

Геза, чувствуя неловкость, заерзал:

— Работаете? Покажите нам что-нибудь.

Меня зло взяло: «Он конфузится, как какой-нибудь школяр. До какой степени размяк! А еще подтрунивал над своей матерью».

От внимания Шари не ускользнуло смущение Гезы. Я заметил, что она подсмеивается над ним. Перехватила его взгляд, когда он украдкой покосился на ее бедро, мелькнувшее из-под распахнувшегося халата. Она запахнула халат; но даже в этом жесте сквозило скорее шаловливое озорство, чем целомудренная застенчивость. Геза то бледнел, то краснел. Я не знал, на кого больше злиться: на Гезу или на девушку. Хотя, впрочем, она не была мне неприятна.

— Ты имеешь в виду картины, не так ли? — сказал я, делая прозрачный, почти неприкрытый намек.

Шари надула губки; метнув на меня взгляд, она обратилась к Гезе:

— Не думаете ли вы, что я заставлю упрашивать себя? Пойдемте, пока вы не передумали.

Мы прошли по довольно просторной комнате. На стенах от потолка до пола висели написанные на полотне гербы, одни меньше, другие больше. На цветных гербовых щитах изображены были орлы, вороны, лисицы, львы, руки, держащие меч, крепостные башни. Настоящая выставка гербов.

— Не пугайтесь, это не только наши фамильные гербы. Мой отец увлекается геральдикой. Но он только любитель.

В помещении, оборудованном под студию, она разложила перед нами пейзажи, натюрморты и нарисованные углем головы. Все работы были выполнены не без мастерства. Но не обнаруживали и особого таланта. «Довольно прилично для дилетанта», — подумал я.

— А вот это — мои причуды. Да и то так, чисто любительские. — Она смотрела на нас, ждала наших отзывов.

Геза рассматривал полотна сосредоточенно, весь поглощенный их созерцанием. Что-то бормотал себе под нос, словно оценивая их. Это делало его смешным.

— Вы учились у Руднаи[53]? — спросил я.

— Всего один год. Больше не разрешил мой жених. Но потом, правда, жениха не стало.

— Жаль.

— Жениха? — съязвила Шари.

— Об этом вам лучше знать. Что прекратили занятия.

Я сказал это не очень убедительно, но что-то надо же было сказать. От нее не ускользнула моя неуверенность.

— Ой, да вам, кажется, понравилось! Между прочим, последнее время я бываю в студии Пишты Вирагоша. Когда приезжаю в Пешт. Вы его знаете?

Геза все еще сосредоточенно разглядывал картины. Склонив голову набок, он смотрел на них, как наседка, завидевшая в небе ястреба.

— Как могло случиться, что мы ни разу не встретились?

Она пожала плечами.

— Пишта Вирагош намерен сделать из меня заправского абстракциониста, — сказала она смеясь. — Я устрою тогда выставку для наших деревенских. Вот уж тогда наверняка сочтут меня сумасшедшей. — Она обратилась к Гезе: — Ну-с, маэстро?

— Да… определенно… оп-ре-де-ленно… в них есть какая-то изюминка… Особенно вот в этой… вот! — показал он на один из пейзажей.

— Кстати, с маэстро я познакомилась именно там. Видно, деревня наша слишком велика. «Барский дворец и лачуга бедняка…» — с комическим пафосом продекламировала она. Но я заметил, что нечленораздельная похвала Гезы доставила ей удовольствие. — А ведь мы вроде как бы родственники. Не правда ли, маэстро?

Об этом родстве я уже кое-что слышал.

Тесть Шандора, Михай Юхош, был сводным братом Бени Вёльдеши и отца Шари. Дед, отец Бени и ее отца, соблазнил одну батрачку, Илонку Юхош; в результате родился Михай. Старый Вёльдеши не отказывался от отцовства и даже не считал нужным скрывать его. Он записал на имя своего незаконнорожденного сына тридцать хольдов земли. Михай считался крестьянином, однако стал самым зажиточным хозяином в селе. Красивый, статный, высокого роста. Олицетворение обновленной крови. Один раз в год — в день рождения — ему разрешалось приходить в замок. Его принимал сам старик, расспрашивал о его планах, давал советы. После смерти старого Вёльдеши эту традицию сохранила «барыня-хозяйка». Рассказывают, будто старик, умирая, взял с нее такое обещание. Правда, к тому времени Михай Юхош мог уже сам давать советы господам.

Мы вернулись в холл.

Со стен на нас были направлены огромные оленьи рога, препарированные головы диких кабанов. Интересно, чьи это трофеи?

В замке царила тишина; ничто и никто не нарушал ее. Словно, кроме нас, здесь не было ни души. Я с удовольствием бы взглянул на легендарную «барыню-хозяйку». Говорили, что она уже не в состоянии была двигаться, но все еще держала в руках хозяйство и оставалась главой семьи.

Разговор как-то не клеился, хоть и вертелся вокруг искусства.

Геза все еще пытался блеснуть своими познаниями.

— …В том пейзаже… в том… — проговорил он и вытянул шею в сторону студии.

Но тут вошел высокий белокурый молодой человек в бриджах. Он тоже прошел бы мимо, даже не поздоровавшись с нами, если бы Шари не окликнула его:

— Лаци, иди выпей с нами чашку кофе! — И когда тот с явной неохотой подошел к нам, представила его: — Мой брат. Новоиспеченный хозяин поместья.

Молодой Вёльдеши вел себя весьма сдержанно. Он так и не присел, даже кофе выпил стоя.

— Меня ждут люди.

— Подумаешь! Они небось рады бездельничать. — Затем, обратившись к нам, прежде всего ко мне, Шари добавила: — Бабушка возлагает на него все надежды. Она считает его единственным нормальным человеком в семье. А по-моему, он самый тронутый. Между прочим, он юрист.

— Помилуй, Шаролта!

— Он задумал провести плантаж! Лаци, правильно я назвала это самое?.. Он хочет разбить виноградники. И это в такое время, когда не сегодня-завтра сюда придут русские. И все отберут. Кстати, вот кто замышляет разделить помещичьи земли, — указала она на меня.

— Такими вещами не шутят, Шаролта! — И он украдкой покосился в мою сторону, смерив меня взглядом с ног до головы.

— Знаешь, что я считаю самым разумным? Чтобы ты тоже копал землю. Говорят, русские всех проверяют, есть ли на ладонях мозоли.

— Полно тебе, Шаролта!

— Ладно, братик, не буду. Старайся, хозяйничай, покрой позолотой наш древний герб.

Мне надоел этот богемно-развязный тон, в нем чувствовалось что-то наигранное, фальшивое, какая-то нарочитость. Неожиданно меня стала одолевать непреоборимая сонливость. Снаружи донеслось тарахтение брички. Я даже не заметил, как вышел молодой Вёльдеши.

Очнулся я, услышав голос Шари.

— Кто, по-вашему, доберется сюда первым? — Сначала я не понял, о Чем она говорит. — Русские или англичане?

— Русские. — Я сказал это с такой убежденностью, словно располагал самой точной информацией, полученной из достоверных источников, о стратегических планах антигитлеровской коалиции.

— Вы уверены? — спросила она, и веки ее дрогнули. Немного помолчав, продолжала: — Лаци клянется всеми святыми, что англичане. — Выждав, скажу ли я что-нибудь, она заговорила прежним тоном: — Впрочем, мне все равно. Меня не интересует политика. Завтра никто из вас не едет в Пешт?

Когда мы шли домой, тени уже стали длиннее, но все еще было очень тепло. Геза развязал галстук и сунул его в карман. Расстегнул сорочку. С гор дул ласковый ветерок. С виноградников возвращались домой крестьяне, неся за спиной опрыскиватели. За ними плелся Кальманка, дегенеративный отпрыск Вёльдешей, раскачивающийся, похожий на гориллу. Он шел с кладбища, где обычно пропадал целыми днями. Помогал там рыть могилы. Это у него была такая причуда.

Мы молча брели мимо приусадебного парка. Геза легонько пинал камешек, поигрывая с ним, как с футбольным мячом, потом с силой отшвырнул его далеко. Затем остановился и задумчиво стал вглядываться в парк. Я продолжал идти вперед. Потом, словно спохватившись, он бросился догонять меня и, когда поравнялся, молча зашагал со мной рядом.

— Каким же глупцом бывает человек, верно? — произнес он наконец, даже не взглянув на меня.

— Смотря кого из нас ты имеешь в виду.

Он помолчал, потом рассмеялся натянутым, неестественным смехом.

— Она — мое первое серьезное увлечение юности. Сколько раз я тайком подглядывал через эту ограду. Часами выжидал, когда промелькнет между деревьями ее платье. — Все это он произнес с особым ударением, как бы насмехаясь над самим собой.

— Сейчас ты имел возможность лицезреть ее на близком расстоянии. Причем, на этот раз мелькало и кое-что другое.

Шокированный моим тоном, он остановился и удрученно посмотрел на меня.

— Я очень глупо вел себя?

— Сыграл роль в мелодраме с участием влюбленного холопа и кокетливой графской дочки.

Он оскорбился.

— Да, я простой мужик! Видно, мне на роду написано им и остаться. — И большими шагами ушел вперед.

Меня такое зло взяло на эти слова, что я не стал его догонять. Вот почему я так обрадовался, когда Шандор, расспросив о нашем посещении барской усадьбы, высказал свое мнение:

— Уж не невесткой ли моей станет Шари? Ну и демократка же она, как я погляжу. Но только политические убеждения у нее не в голове, а где-то ниже пояса.

— Когда вы приехали в Пешт? — допытывалась Шари. — Остаетесь здесь? А мне что посоветуете?

— Оставайтесь, — сказал Геза.

— Фейер тоже так советует.

— Хоть он и болван, но все-таки оставайтесь.

— А вдруг начнутся сильные бомбежки? Фейер уверяет, что непременно будут бомбить.

— Я же говорю, что он болван!

— Лаци опять призвали. Хотя он уже навоевался в излучине Дона.

— И он снова пошел в армию?

— Он же поручик запаса, — как бы оправдывая его, пояснила Шари.

— Да, ему нужно защищать свои виноградники!

— Вы не задевайте Лаци. К тому же, я думаю, это его право — постоять за свое достояние.

— А как же, если придут русские?

— Человек всегда ведет себя так, словно ему вечно жить на свете.

— Шарика! Что я слышу? Да вы, никак, философствуете! Думаю все же, война проиграна нами.

Шари словно окаменела. Не знаю, что на нее нашло, но она стала вдруг надменной и крайне раздраженной.

— Что бы там ни было, — сказала она холодно, — но вы не смеете так разговаривать со мной. Оставьте при себе свои глупые шуточки! — Повернулась и ушла.

Просто не понятно, чем была вызвана столь резкая перемена в ее настроении.

Геза вспыхнул, словно ему дали пощечину. Его даже передернуло. Я подумал, что он ринется за девушкой и вернет ее. Но он овладел собой. Я много раз замечал, что он склонен становиться в позу. Сейчас в нем боролись два начала: запальчивость и рассудок. Я давно не видел его таким взволнованным. Дрожащими руками он достал сигарету, едва смог прикурить.

— Помнишь рокфор? — силился он ухмыльнуться. — Вот так же и женщины опротивели, не выношу их.

Сигарета дрожала в его руке; он курил ее жадно, словно хотел выкурить сразу всю за одну затяжку.

Долговязый подросток лет пятнадцати-шестнадцати вертелся возле нас уже, наверно, не меньше четверти часа. Я поневоле обратил на него внимание: уж очень он назойливо торчал на глазах, слонялся из угла в угол по всей мастерской, внимательно приглядываясь ко всему и снова и снова возвращаясь к нам. Словно зачарованный, смотрел он на Гезу, и только на него одного. Он вертелся вокруг него, как спутник планеты по своей орбите. Кургузый пиджачок, коротенькие, не доходящие даже до щиколоток брюки, видавшие виды, не раз бывавшие в починке башмаки — таково было его одеяние. Под мышкой он держал свернутые в трубку листы бумаги. Длинные, давно не стриженные волосы свисали ему на лоб.

Я даже затрудняюсь сказать, видел ли его Геза. Но вдруг он окликнул паренька:

— Алло, Пиноккио! — Геза старался казаться беспечно-веселым. — Что с тобой, дружок?

Подросток подошел ближе, встал навытяжку, словно отдавая рапорт, и выпалил одним духом:

— Умер мой отец.

Геза привлек его к себе и обнял за плечи.

— У тебя не стало отца?

— Поэтому я и не ходил сюда с самой весны.

— Значит, вот почему… — сказал Геза, отыскивая глазами Шари. По его виду я понял, что он даже не помнил, ходил ли вообще сюда парень. — Стало быть, вот почему… Я никак не мог представить, что стряслось с тобой.

Парнишка просиял от счастья.

— Я работаю.

— Где?

— У господина Вебера. Рассыльным. Разношу заказы. В свободное время рисую. — И с надеждой взглянул на Гезу.

— А ну покажи-ка, Пиноккио!

Пока парнишка развертывал свои рисунки, Геза посмотрел на меня и процедил сквозь зубы:

— Подлая тварь! Но ничего, я проучу ее! — И потом уже все внимание уделял только парню.

Я тоже заглянул в замусоленные листы. Это были нечеткие, сделанные неуверенной рукой карандашные наброски, но весьма своеобразные, не лишенные оригинальности. Пустырь на окраине, заросший бурьяном и чертополохом, а за ним глухие стены мрачных домов казарменного типа. На другом рисунке — то же самое, но уже крупным планом. В стенах — глубокие выбоины, словно зияющие, мрачные колодцы… казалось, они живые и как бы вопиют. В рисунках виден незаурядный талант. Эскизные наброски — головы рабочих. Женщина с печальными глазами.

— Это моя мать.

Геза разглядывал листы; к некоторым возвращался по нескольку раз.

Склонив голову набок, он щурил глаза, что-то бормотал себе под нос; но все это выглядело совсем иначе, чем там, в замке. Подмигнув мне, он, восторженно улыбаясь, сказал:

— В этом… тут что-то есть… А? — От его недавнего волнения не осталось и следа.

Очередь дошла до «Осени» Брейгеля[54]; это была выполненная карандашом копия, довольно примитивная и ученическая, однако и на ней лежал отпечаток дарования.

— А это что?

— Копия. С картины… — Паренек был взволнован, побледнел. — Я очень люблю Бруэгхела… — До такой степени исказил он фамилию Брейгеля.

— А за что ты любишь «Бруэгхела»? — Геза улыбался, но я видел: за его улыбкой скрывается глубокая растроганность.

— За то… потому что у него все как настоящее… а не просто нарисованные картинки…

Геза хохотал от всей души, потом громко крикнул:

— Пишта! Пишта Вирагош! Хочешь выслушать откровенное мнение о своем художественном кредо? — Затем, снова повернувшись к пареньку, спросил: — Ты видел когда-нибудь, как собирают виноград, Пиноккио?

— Нет еще, дядя Геза.

— Тогда я захвачу тебя с собой… Ладно?

— Ладно.

— Мы там попоем вволю. Ну и выпьем, конечно. Согласен? — Парень так и сиял; растроганный, шмыгал носом. К нам подошел Пишта Вирагош. — Я тоже открою студию. Создам конкуренцию дяде Пиште. Ты станешь моим первым учеником. Но уговор: будем рисовать и писать все как настоящее, и не иначе. Не просто картинки. Договорились? — Геза балагурил, заразительно смеялся — в общем, вел себя как мальчишка. Пиноккио хохотал вместе с ним.

Передаваемая по радио музыка внезапно оборвалась. В мастерской все притихли. И только слышался веселый смех Гезы и Пиноккио.

— Внимание! Внимание! Через несколько минут будет передаваться чрезвычайное сообщение! — И снова загремела музыка.

Отворилась дверь мастерской, вошел Дюла Чонтош. Я едва узнал его: он отрастил длиннющие усы. Жиденькие, отвислые, они придавали ему весьма комичный вид, я чуть было не прыснул со смеху. На мгновение он остановился в полуоткрытой двери, настороженно озираясь. Затем все-таки вошел.

— Ну как? Что скажешь? — кинулись к нему те, кто знал его.

— Сейчас объявят по радио.

По радио и в самом деле снова прервали трансляцию музыки и снова повторили то же самое объявление:

— Внимание! Внимание! Через несколько минут будет передаваться чрезвычайное сообщение!

— О чем сообщат? Не знаешь?

— Действительно Хорти арестован?

— По-моему, его уже нет в Венгрии! — загадочно проговорил Чонтош.

— Где же он?

— Вылетел к русским?

— Это исключено. Скорее уж на Мальту, к англичанам.

— Или к войскам… в Карпаты.

Дюси едва успевал отбиваться от градом посыпавшихся на него вопросов и догадок. Предупреждение по радио и загадочные предположения Чонтоша снова накалили страсти, которые еще не успели остыть.

Наконец нам с ним удалось уединиться в укромном уголке мастерской.

— Лучшего места для встречи ты не мог придумать? — досадовал Чонтош. — Одни перепуганные обыватели!

— То, что ты сказал о Хорти, это серьезно?

— Да какое это может иметь значение! Это ничего не меняет, — отмахнулся он.

Меня обрадовал приход Чонтоша. Я почувствовал в нем твердую опору в этой атмосфере смятения и неопределенности. И это придало мне бодрости. Я даже совершенно неожиданно для себя повеселел.

— Ну и усищи ты отрастил, любо-дорого посмотреть! — рассмеялся я. — Попадись ты мне на улице — ни за что не узнал бы.

— В самом деле? — Чонтош, довольный, поглаживал, покручивал свои усы. — Знаешь, очень быстро отрастил!

— И не сбреешь их? Так и оставишь? Ты прямо-таки вылитый бан Петур[55].

Он пытливо взглянул на меня — не подтруниваю ли я над ним. Но я добродушно улыбался.

Я передал ему рисунки к листовкам.

— Теперь нужны другие средства, — бросил он, но все же спрятал рисунки, даже не взглянув на них. Затем коротко обрисовал обстановку, как он представлял ее себе. В общем, так же как и Андраш: почти слово в слово он повторил то, что сказал Андраш. Правда, в свойственной ему несколько усложненной манере. Сказал, что, по его мнению, весь этот фарс с попыткой Венгрии выйти из войны разыгран не Хорти и его кликой, а немцами… Однако не исключено, что к этому делу приложила руку и английская разведка.

Он чрезвычайно витиевато, заумно излагал свою версию; откровенно говоря, я так и не понял его до конца. Но это нисколько не смущало меня. Я уже привык к его манере истолковывать любой факт или событие.

— Какая разница, — сказал он. — Суть дела от этого не меняется.

Затем мы пришли к обоюдному мнению, что мне при любых обстоятельствах на несколько дней необходимо задержаться в Пеште, и договорились за это время еще раз встретиться и тогда решить, как быть дальше.

— Тебе есть где остановиться?

— Да уж где-нибудь приткнусь.

— Здесь тебе оставаться нельзя! — сказал он и, поморщившись, осмотрелся. Дал один адрес на Розовом холме. — Там живут несколько студентов из коллегии Дёрффи. Замечательные ребята.

Он говорил категорическим тоном, четко, почти по-военному. Так как тема была исчерпана, я думал, что он сейчас встанет и уйдет. Но нет. Он стал расспрашивать меня о деревне, о семье. Я отвечал, но слушал он меня рассеянно.

— Русские… как ты думаешь, — спросил я, — когда придут сюда?

— Не знаю. Будет зависеть и от того, что мы сумеем сделать здесь, в тылу… Хотя… — Он задумался. Затем, искоса посмотрев на меня, спросил: — Моя мать и на этот раз заставила тебя выпить настой шиповника? — И он натянуто улыбнулся.

— Ты виделся со своим отцом?

Вопрос ничуть не удивил его. Наоборот, он словно ждал его.

— Нет, — сказал он просто. И немного погодя добавил: — Пока нет.

— А тебе хочется встретиться с ним?

Он сделал вид, будто не расслышал вопроса. А может, и в самом деле не слышал. Какое-то внутреннее напряжение пронизывало все его существо. Мне казалось, что я даже ощущал электрические разряды.

— Он приходил ко мне… Сам теперь разыскивает. А когда я говорил ему, и слышать ничего не хотел! — Неужели в его голосе звенят торжествующие нотки? Нет, пожалуй, что-то совсем другое. И словно важнее этого нет сейчас ничего на свете… ни войны, громыхающей в непосредственной близости, ни воззвания Хорти, ни немцев, ни нилашистов; взволнованная, запальчивая речь безудержным потоком лилась из его уст: — Если поразмыслить, я, конечно, должен был бы питать к нему чувство благодарности… Это он отправил меня в Берлин… В Collegium Hungaricum!..[56] Тогда я установил контакт с подпольным движением… Красный Веддинг… Еще до прихода к власти Гитлера и его шайки… Он отправил меня туда, чтобы не творить у меня на глазах все это свинство. Он попал в лапы одной потаскушки и по сей день не может избавиться от нее… хотя она даже с почтальоном изменяла ему… Блюстителю христианско-национальной нравственности!.. Ха-ха-ха!.. — Хохот его прозвучал грубо, вульгарно. Затем он с ненавистью процедил: — Как он мерзко поступил с моей матерью!.. — Вдруг он умолк и уже совершенно спокойным тоном спросил: — А ты на моем месте захотел бы увидеться с ним?

От его внутреннего напряжения не осталось и следа. Словно мне все это привиделось. В мастерской к приглушенному гомону голосов примешивались трескучие звуки маршей, передаваемых по радио.

— Не знаю, — неуверенно ответил я.

— Ну а все-таки?

— Может, посоветоваться с кем-нибудь?.. Вдруг это политический зондаж.

Чонтош задумчиво теребил ус.

Послышались задорные голоса спорщиков.

Геза, Пишта, Фейер и Шари стояли отдельной группой, и рядом с ними — Пиноккио, не спускавший преданного взгляда с Гезы. Геза держал в руках один из рисунков Пиноккио и кричал на Фейера:

— Пособничество венгров? Что за чушь! Венгерское масонство! Иди ты к черту со своими затасканными сентенциями!

— Наш друг Геза, — сказал с легкой иронией Чонтош, — малость раскипятился. Взвинтили его мадьяры печального образа.

Как ни странно, но Геза даже не подошел к нам. А тут еще это язвительное замечание Дюси. Но мне не хотелось доискиваться, что, собственно, произошло между ними.

— Именно с ними-то он и спорит! — сказал я в оправдание Гезы.

Чонтош махнул рукой и спросил:

— Итак, скажи: ты на моем месте согласился бы встретиться с ним? — Словно не слышал моей реплики на предыдущее замечание. Однако и на этот раз он не выслушал моего мнения и протянул руку, прощаясь: — Адрес запомнил, надеюсь? Будь очень осторожен! — И он необычайно горячо пожал мне руку.

— Не будешь ждать сообщения по радио?

— Услышу на улице. Это не имеет существенного значения… — И, ни с кем больше не простившись, поспешно вышел.

Не успела за ним закрыться дверь, как транслировавшаяся по радио музыка оборвалась.

— Внимание! Внимание! Передаем чрезвычайное сообщение.

И тут же другой голос, принадлежавший мужчине, явно не привыкшему выступать перед микрофоном, крикливо и отрывисто, как бы подделываясь под Гитлера, пролаял по-венгерски:

— Слушайте обращение Ференца Салаши к венгерской нации, призванной к оружию…

Я видел вокруг себя бледные, растерянные лица ошеломленных людей. Да и сам я, наверное, выглядел не лучше. Тусклый свет в просторной мастерской отбрасывал на эти лица причудливые тени. Даже Шари, широко раскрыв глаза, стояла в такой позе, словно и для нее стало важным что-то другое, а не только ее собственная персона. За стеной раздался дикий рев и невообразимый шум и грохот. Казалось, дом не выдержит и вот-вот рухнет. Самый младший Вирагош, сонно посасывавший соску на коленях у Ленке, испуганно заплакал и прижался к матери.

— Нилашисты… — пояснил Пишта. — Веселятся… — Он пытался улыбнуться, но на его скуластом лице появилась мучительная гримаса.

«Наступил критический час в тысячелетней истории венгерской нации… На землю нашей родины, угрожая нашему существованию, вторгся внешний враг. Внутренний враг нашей отчизны вступил в сговор с ним…»

Все мы на протяжении вот уже нескольких часов знали, во всяком случае предполагали, что именно так и будет, что ничего иного не могло и быть… И все же только что услышанное ошеломило нас своей неожиданностью. Во всяком случае, я испытал именно такое чувство. Я посмотрел на Гезу: он стоял, сжав губы и опустив руку на плечо Пиноккио. Он привлек к себе долговязого подростка, словно оберегая от чего-то. Миклош Биркаш как ни в чем не бывало, словно он был совершенно спокоен, медленно поднялся и, подойдя к кубистской картине Пишты, начал сосредоточенно, с интересом ее разглядывать.

«До сих пор страной заправляла паразитическая клика, спаянная общностью корыстных интересов и круговой порукой. Именно эта клика сделала регента орудием для достижения своих преступных целей…»

За стеной неистовствовали пуще прежнего. Только на этот раз рев усиливался в конце каждой фразы.

— Что там за подонки? — зло спросил Геза.

Всегда уравновешенная, с мягкой улыбкой, Ленке дрожала, словно в лихорадке, у нее зуб на зуб не попадал; наверное, такой звук издает посуда на кухне во время землетрясения.

— Пишта, пойди… скажи им… — умоляюще попросила она.

— Пусть потешатся, — попытался успокоить ее Пишта.

«В этой решающей битве друзья Германии, Италии, Японии — наши друзья, их враги — наши враги… Наша нация во имя священной борьбы и окончательной победы объединилась с жизнеспособными и призванными править миром нациями…»

Неистовый рев сопровождался теперь уже яростными ударами в стену.

Ленке, прижимая ребенка, истерично закричала:

— Иди же! Иди! Какой же ты трус! Трус! — кричала она сквозь слезы. Вслед за младшим заплакал и ребенок постарше. Пишта, бледный и беспомощный, гладил жену по голове, утешая. Шари тоже принялась успокаивать ее; склонившись над ней, она что-то шептала ей на ухо, но Ленке зарыдала еще пуще. — Трус! Какой же он трус! — выкрикивала она. Это был уже скорее вопль, чем крик.

Сквозь истерические рыдания до моего слуха долетали трескучие фразы из радиоприемника:

«Борьба идет не на жизнь, а на смерть, по принципу: или мы уничтожим врага, или он нас… С неумолимой беспощадностью мы должны устранить сеющих раздоры интриганов, готовых капитулировать раболепных пособников врага, лживо прикрывающих свою трусость словами о здравом смысле и объективной оценке обстановки…»

Стена содрогалась от бешеных ударов, казалось, она вот-вот проломится…

— А-а, сволочи! — выругался Геза и шагнул к двери.

Пишта бросился за ним.

— Не сходи с ума, Геза!

— Отстань! — ответил тот, отталкивая Пишту.

— Трус! Трус! — визжала Ленке. Дети ревели. Творилось что-то невообразимое.

— Не надо… не надо, дядя Геза! — Пиноккио вцепился в него, в голосе его звучали испуг и мольба. Словно он обрел в нем своего отца и боялся снова потерять. Геза стряхнул его с себя и вышел за дверь.

Я кинулся за ним.

Когда я догнал его, он уже барабанил кулаком в дверь соседней мастерской и с ожесточением колотил в нее ногами. Дверь распахнулась. И мне вдруг показалось, что сейчас к нам, весело посмеиваясь, выйдет Йенци, похожий на садового гномика, и скажет: «Ну и шутку же я отмочил, прямо потеха!..»

Но в дверях появился высокий широколицый незнакомый мужчина; красное лицо его лоснилось, от него разило палинкой.

— Но-но-но, полегче! — заикаясь, пробурчал он. — Вы чего дом ломаете!

Из помещения доносились громкие звуки настроенного на полную мощность радиоприемника.

— Это вы его ломаете, сволочи!

— Что это вы раскричались?! У себя дома я могу делать все, что хочу. — За его спиной теперь стояли еще два дюжих молодца, таких же разгоряченных и раскрасневшихся, как он. — У нас праздник!.. Мы веселимся!.. — Пьяно, по-идиотски ухмыляясь, он выбросил руку вверх: — Упорство и натиск! Хайль Салаши!

Не знаю, то ли жест его Геза воспринял как намерение нанести ему удар, то ли зубоскальство верзилы взбесило его, но он вдруг размахнулся и сильно ударил его кулаком по лицу, потом пнул ногой в живот. Детина, застонав, как мешок повалился назад. Стоявшие сзади подхватили его, оттащили с порога и захлопнули дверь. Я ничего не понимал. И ждал, что они все бросятся на нас… Но тут я увидел, что кое-кто из наших уже успел подойти к нам. У нас за спиной стояли: Алмар, Селеш, даже Биркаш… Фейер, Шари… И конечно, Пиноккио.

Мы немного подождали; но за дверью не слышно было никакой возни. Только по-прежнему орало радио.

Мы вернулись в мастерскую. Никто не проронил ни слова. В мастерской было тихо, одна лишь Ленке всхлипывала. Пишта стоял рядом с ней, подавленный, поникший; его длинные, беспомощно повисшие руки чуть не доставали до полу. Усы тоже обвисли. Радио кто-то успел выключить. Сквозь стену доносился монотонный гул голосов, но слов разобрать было невозможно.

Молчание становилось гнетущим.

Не знаю почему, но меня терзал жгучий стыд, хотелось взвыть, подобно раненому зверю. Гости Пишты растерянно стояли, не зная, что им делать, каждый молча думал о своем; затем, не прощаясь, стали один за другим расходиться. Но не потому, что испугались — это было видно, — никто из них не торопился.

Ко мне подошел Пишта.

— Как быть с Лили? — спросил он чуть слышно. — После всего, что произошло, ей ни в коем случае нельзя оставаться здесь.

— Но я ведь тоже иду не к себе, даже не знаю, где смогу сам пристроиться. — А про себя добавил: «И вообще, какое мне дело до этой женщины?» Во мне закипела злоба.

Геза, о чем-то шептавшийся с Шари, прислушался к нашему разговору.

— Ты ничего не знаешь и совсем ни при чем тут! — успокоил он Пишту. — Ты даже не выходил… Впрочем, им теперь не до нас, своих дел по горло.

Ленке, прижимая к себе детей, ахала и охала сквозь слезы:

— Возьми… Уведи ее с собой…

Я думал, она сейчас опять начнет биться в истерике. Лили сидела в стороне и держалась так, словно ничего не видела и не слышала. Будто речь шла совсем не о ней.

Все ушли, остались только Геза, Шари да я… Ну и Пиноккио, разумеется. Он прислонился к стене, держа под мышкой свои рисунки, украдкой посматривал на Гезу, время от времени громко шмыгая носом.

Геза отвел меня в сторону.

— Пожалуй, и тебе пора уходить… — негромко сказал он.

— А ты?

— Я тоже сейчас пойду. — Затем, сделав над собой усилие, спросил: — Дюси дуется на меня?

— Он ничего не говорил.

— Что бы там ни произошло, можете рассчитывать на меня… — Он стиснул мою руку. — Ты знаешь адрес Шари? — И с хрипловатым смешком добавил: — Она позвала меня к себе. Причитается награда за великий национальный подвиг…

На дворе стоял непроглядный мрак. Дверь соседней мастерской была закрыта, доносились оттуда лишь звуки радио.

Я дошел уже почти до ворот, когда услышал за собой шум шагов, такой же как под вечер, несколько часов назад. Я остановился. Когда Лили подошла, я, ни слова не говоря, взял у нее из рук чемоданчик.

Так, молча, не обменявшись ни единым словом, мы прошли через весь город.

При тусклом маскировочном освещении он выглядел мрачным. Трамваи ходили медленно, пробираясь ощупью, как слепые нищие. То и дело с бешеной скоростью проносились грузовики с немецкими солдатами и нилашистами, время от времени поблескивая вспышками ослепительно яркого света фар. В неосвещенных трамваях ехало мало пассажиров, да и те сидели угрюмо и молча, втянув голову в плечи. Утром и даже, пожалуй, еще днем я стал бы, возможно, присматриваться к ним, стараясь определить, чем вызвано их угрюмое молчание. А сейчас у меня не возникло такого желания. И не только потому, что все равно я ничего не разглядел бы в темноте.

Нам пришлось взбираться на самый верх Розового холма.

Под нами расстилался погруженный в темноту город, до нас доносился лишь неясный шум, похожий на глухие удары огромного невидимого сердца. Откуда-то, скорей всего со стороны крепости, ночную темень огласил треск частых ружейных выстрелов. Я даже не остановился, чтобы определить, откуда именно стреляют.

Где-то далеко-далеко, на юго-востоке, небо озарялось красными сполохами, как зарницами в безоблачные летние ночи. Я схватил Лили за руку.

— Вспышки орудийных залпов, — сказал я ей единственную за всю дорогу фразу.

Квартира, адрес которой дал мне Чонтош, находилась на первом этаже сравнительно большого особняка.

Дверь открыл высокий молодой человек, с темными волосами, лет двадцати трех — двадцати четырех; когда я сказал, кто нас прислал, он не раздумывая распахнул дверь, и мы вошли. В комнате сидело еще трое молодых людей; один из них настраивал радиоприемник, другой читал книгу, лежа на кушетке, третий — в белом переднике и в чепчике горничной — убирал посуду со стола.

— Гости пришли, — объявил парень, впустивший нас. Обратившись к нам, он спросил: — Вы ужинали? — И, не дожидаясь нашего ответа, отдал распоряжение юноше в белом переднике: — Жаннетт, два чистых прибора гостям.

— Слушаю, мадам.

В этой игре было что-то ребяческое; и сейчас, после целого дня тревог и волнений, она пришлась мне как нельзя более по душе.

— Сегодня он дежурный по кухне, — пояснил черноволосый молодой человек; затем одернул парня, настраивавшего приемник: — Перестань крутить его наконец!

Тот выключил радио.

— За границей еще ничего не знают.

— Это событие лишь для нас столь великое.

Ребята приняли нас как своих, занялись обычным делом, словом, вели себя так, как всегда. Они лишь украдкой, с чисто мальчишеским любопытством разглядывали Лили; но в этом тоже не было ничего обидного. В их взглядах сквозило одобрение и некоторая зависть. Я в душе посмеивался. Мне было легко, хорошо в этой здоровой, успокаивающей атмосфере.

— Весьма приличное студенческое общежитие, — одобрительно заметил я. — Две комнаты?

— Три.

Это была со вкусом обставленная, вполне благоустроенная квартира: современная мебель, удобные кушетки, кресла, мощный радиоприемник с широким диапазоном, проигрыватель, на стенах довольно хорошие картины, гравюры, на полу бухарские ковры. И несмотря на это, во всем сказывалось, что здесь живут студенты, на свой лад расставившие все предметы. Но здесь отнюдь не царил беспорядок, как могло показаться иному поверхностному наблюдателю. Старый уклад жизни с его представлениями об уюте переплетался здесь с новыми требованиями целесообразности, предъявляемыми совершенно иным образом жизни.

— Давно здесь обитаете?

— Четвертый месяц. Сторожим квартиру.

— Сегодня днем хозяева наведывались. Но беднягам пришлось возвратиться в гетто, в дом с желтой звездой на фасаде.

— Буржуи! — оторвав глаза от книги, изрек парень, лежавший на кушетке. В его голосе чувствовалось безграничное презрение. — Даже и сейчас дрожат только за свои ковры!

— Ну ты не очень! — осадил его впустивший нас юноша, которого все звали Йожо. — Ты не нажил себе ковра.

— И не буду! — зло огрызнулся тот и, повернувшись на живот, продолжал читать.

Жаннетт — его звали Янчи, — как вскоре выяснилось, студент филологического факультета, родом из соседнего с Вёльдешем села. Он тут же не без гордости упомянул о Гезе и поинтересовался, знаем ли мы его. Он оказался словоохотливым малым; у него были светлые рыжеватые волосы и, когда он говорил, странно двигался нос — своим видом он напоминал юркую белку.

После ужина меня вдруг одолел сон, навалилась страшная усталость, словно меня оглушили дубиной. Так, сидя, я и заснул. Скорее это было забытье, чем сон.

Не знаю, сколько я так проспал.

Сквозь сон слышал, как в прихожей раздался звонок.

Когда я открыл глаза, на пороге стоял молодой человек в форме нилашиста, на его нарукавной повязке виднелись скрещенные стрелы. Сначала я не мог сообразить, где нахожусь; подумал, что это во сне. Потом мой мозг пронзила, как острая боль в сердце, мысль: мы попали в западню.

Нилашист взметнул руку вверх:

— Упорство и натиск! Хайль Салаши! Есть здесь евреи и коммунисты?

Я мельком взглянул на Лили; она сидела бледная, как пригвожденная к стулу, глаза ее неимоверно широко раскрылись, словно из них, а не с губ готов был сорваться крик ужаса. У ребят был такой вид, будто ничего особенного не произошло.

Йожо заметил наш испуг.

— Ох и осел же я, забыл вас предупредить, — стал оправдываться он. Затем начал корить нилашиста: — Ну чего ты дурака валяешь?

— Почему ты умолчал, что у нас гости? — Он представился: — Бела Сёч. Моя одежда — это лишь камуфляж. Маскарадный костюм… В данном случае средство маскировки и борьбы…

Испуг вдруг сменился у меня нахлынувшей безудержной веселостью. Я ни с того ни с сего разразился смехом.

— Значит, мы тезки, — говорил я сквозь смех, — тезки… — Но судорожный хохот мешал мне выговорить слова. Я снова и снова повторял их: — Вот ведь как получилось, тезки мы…

Приступы смеха буквально душили меня. Все с недоумением стали посматривать в мою сторону.

Сёч кратко поделился новостями.

— Переворот, конечно, стал свершившимся фактом. Все прошло как по нотам. Только в крепости не обошлось без небольшой перестрелки. Да на улице Непсинхаз нилашистские «братья»[57] все еще осаждают дом с желтой звездой.

Когда он ушел, мы долго сидели молча, курили; но наше молчание было непохожим на безмолвие, царившее в мастерской Пишты Вирагоша.

— Однако не пора ли на боковую, утро вечера мудренее, — сказал, поднимаясь, Йожо. — Гости лягут там, — показал он, открыв дверь, ведущую в смежную комнату.

Лили тоже встала, взяла свой чемоданчик и направилась в другую комнату. В дверях на какое-то мгновение она остановилась, но оглянуться не посмела. Я так и не понял, что означала эта заминка: зов или запрет? Пожалуй, скорее всего, как мне показалось, она звала. Или по меньшей мере давала молчаливое согласие.

Во мне вспыхнуло страстное желание, даже в глазах потемнело! Будто все, что я видел, чувствовал, пережил за весь минувший день, слилось в этом страстном порыве, мучительном и пьянящем одновременно. У меня было такое ощущение, что неодолимая сила этого желания вырвет меня из кресла.

— Между нами нет ничего общего… — пробормотал я наконец, до крови прикусив губу, и продолжал сидеть в кресле.

Лили закрыла за собой дверь.

Андраш, как гостеприимный хозяин, с трогательным старанием занимает меня, стремится поддерживать разговор. Расспрашивает о семье: о Борке, о маленькой Марте, о жене.

— Ну, испытал, каково быть дедушкой?

— Замечательно.

— Скоро и я испытаю…

— У Лаци с женой? — спрашиваю я. Он кивает, счастливо улыбаясь. — Узнаешь, как это замечательно… Мне кажется, что по-настоящему человек ощущает продолжение своего рода во внуках. В детях он чувствует, скорее, свою ответственность, его одолевают тревоги и заботы.

— А война еще обострила эти чувства. Да и не только эти. — Он задумывается. — Ну, а какова Марта в роли бабушки? — И, расплываясь в добродушной улыбке, сам же отвечает на свой вопрос: — Бедняжка Борка! На ее долю тоже немало достанется хлопот с малышом!.. Давненько вы нас не навещали. Хорошо бы снова всем вместе собраться и посидеть.

Разговор у нас явно не клеится.

— Как твои дела с новым фильмом?

— Я не буду его делать. Прекращаю съемки.

Эти слова прозвучали неожиданно даже для меня самого. Будто не я произнес их, а услышал из чьих-то уст. Я только сейчас понял: именно затем пришел я сюда, к Андрашу, чтобы вот так, вслух, произнести их. Мне кажется, на самом деле это решение созрело у меня еще вчера, там, у могилы. Но только я еще и сам не отдавал себе отчета в том, что какой-то подсознательный тормозной центр удерживал его где-то в глубине души, не давая возможности проникнуть в сознание. Сейчас я впервые сформулировал свое решение. Но почему высказал его именно здесь? Отчего именно ему?

Андраш с недоумением смотрит на меня.

— Разве так можно? — Я пожимаю плечами. — У вас это в порядке вещей?

— Нет… До сих пор лишь отбирали у режиссеров фильмы, а вот теперь будет и такой прецедент…

— А как отнеслись к этому на киностудии?

— Они еще не знают.

— А Марта?

— Тебе я сообщил первому.

— Весьма польщен твоим доверием, — бормочет он, но я чувствую: за этой внешне вежливой фразой кроется недоумение и неодобрение. И он подтверждает мою догадку. — Я не знаю, какие у вас там порядки в искусстве… Но полагаю, тебе не следовало бы так поступать. Именно тебе это не к лицу.

— А я все же так сделаю. Вынужден. Я не в состоянии продолжать…

— Может, неудачный сценарий?

Над этим вопросом я и сам еще не задумывался.

— Нет. Думаю, что нет… — Я, хоть и колеблясь немного, чувствую: ответил правильно. — Сценарий неплохой. Не шедевр, конечно, но ведь безукоризненных сценариев не бывает. В лучшем случае он может стать полноценным художественным произведением, будучи воплощен на экране. Он не лишен жизненной правды, есть в нем несколько ярких героев, ненадуманный конфликт. Как, бывало, любил говорить Геза: «Приличный конфликтик, похожий на правду, но не так чтобы очень…» Но в этом, пожалуй, больше жизненной правды… — А больше ли все-таки?.. — В общем, неплохой сценарий, — заверяю я еще раз.

— Ты сам выбирал? Или тебе навязали?

— Нет, сам выбирал.

— Так в чем же тогда дело? — Андраш широко разводит руками. В его голосе звучат негодующе-иронические нотки. — За него не дадут премию Кошута?

— Я уже получил ее. Дважды.

— Знаю. Я это не к тому. Только вот… никак не пойму я тебя, ну просто не могу понять.

Сконфуженный, сижу я перед ним, как студент перед профессором-экзаменатором, из упрямства не отвечающий даже на вопрос, на который мог бы ответить удовлетворительно… Стоит ли говорить о чем-то второстепенном, если я не могу сказать о главном?.. Как мне объяснить необъяснимое?.. Бывает же так: ожесточившись, душа вдруг взбунтуется, запротестует и уже ничего не приемлет. Точно так же как человек, пытаясь найти забвение, хлещет вино стакан за стаканом, и вот наступает такой момент опьянения, когда организм уже не принимает очередного… Можно ли взвалить вину именно на этот так и не выпитый стакан вина? Видно, душе тоже свойственно испытывать тошноту… Но отчего ее мутит?

— Впрочем, все равно… — говорю я, поднимаясь. Продолжать разговор не имеет никакого смысла. Как и вчера, мне тошно, мучительно теснит в груди.

Андраш замечает мое душевное состояние, дружелюбно удерживает меня за руку.

— Брось валять дурака! Посиди еще. — Мы молчим. — Вижу, на тебя и в самом деле очень сильно подействовала эта… — Он не договаривает. — Может, тебе бы следовало отдохнуть несколько дней?

— Я хочу сделать фильм о нем, — говорю я.

— О Гезе? — спрашивает он, удивленно вскинув брови. Затем, как истый врач, тут же успокаивает: — Конечно, хорошая мысль. Почему бы не сделать!

Меня бесит его поддакивание.

— Ты и тогда станешь одобрять, когда узнаешь, какой фильм я намерен сделать?

— Возможно. Впрочем, не знаю.

Я в упор смотрю на него.

— Скажи, но откровенно: ты еще веришь в свои идеалы? По-настоящему, как в дни нашей юности?.. — Андраш ошеломлен. — Что тебя так испугало?

— Ничего.

— Крамольный вопрос, не так ли? Не бойся, я еще не дошел до того, чтобы задавать подобные вопросы. Пожалуй, могу даже добавить: к сожалению… Это его терзали такие вопросы… в нашу последнюю встречу… И отнюдь не циничные. Знаешь, на что хочется найти ответ? Как настоящий человек… большой художник мог дойти до жизни такой, чтобы задавать подобные вопросы? — Внезапно я умолкаю; так мчащаяся во весь опор лошадь останавливается как вкопанная перед глубоким рвом; потом все-таки выпаливаю: — И как мог я докатиться до того, чтобы на мучившие его вопросы выдавить из себя лишь невразумительный ответ: «Да как тебе сказать…»

— Пожалуй, интересный получится фильм…

— Не говори так о нем! — горячусь я. Я отстаиваю то, чего еще нет и, возможно, даже не будет… — Знаешь, какой девиз у нас на киностудии: «Главное — выполнить план выпуска фильмов». Я никогда не разделял такого мнения. И даже выступал против подобной установки. Но если хорошенько поразмыслить, то, собственно говоря, тоже следовал ей. И получал за это премию Кошута. Впредь я отказываюсь фабриковать фильмы. Какими бы они ни были — плохими или хорошими.

— Мне думается, ты перегибаешь палку.

— Отнюдь нет. Мне уже пятьдесят. Пришла пора оглянуться назад и хоть раз как следует взвесить, что же мной сделано в жизни.

— Ты отказываешься взять на себя ответственность за все сделанное до сих пор? Тогда зачем же делал? Тебя никто не заставлял!

— Ты меня не поймешь, — говорю я, безнадежно махнув рукой. — Конечно, я не отказываюсь. Кстати, даже если бы и захотел, все равно мне пришлось бы отвечать. Жизнь дано прожить один раз, ее нельзя повторить. Вот что ужасно.

— Наоборот. Именно это и прекрасно в ней. Это создает особую ответственность за нее.

— Постарайся понять меня! Знаешь, что бы мне хотелось испытать заново? Вновь обрести? И не только со вчерашнего дня… хотя, пожалуй, со вчерашнего дня еще настоятельнее…

— Что же?

— Ту горячую, беззаветную веру в правоту своих действий, поступков, когда, что бы я ни делал — писал ли листовки, рисовал ли агитплакаты, делил ли помещичью землю, занимался ли политикой, ставил ли фильм, — делал не только потому, что это доставляет мне удовольствие, а ради самого дела. Скажи, Андраш! Только откровенно! — Я опять в упор смотрю ему в глаза. И он выдерживает мой взгляд спокойно, невозмутимо. — Тебя это никогда не терзало? — Теперь я уже перехожу в наступление. А может, защищаюсь? Не нытье ли это интеллигентского хлюпика?

Андраш обдумывает слова, как бы тщательно взвешивает их на своих огромных ладонях. Затем будто бросает их:

— Нет, не терзало. Этак — никогда. — После некоторого раздумья добавляет: — Нам уже не по двадцать лет, Бела. Кстати, минувшие годы были не такими уж легкими. — И, как бы спохватившись, что переборщил, переходит на полушутливый тон, стараясь смягчить свои слова: — Каждый год войны считается за два.

— Велика премудрость! — морщусь я. Я не в духе и не пытаюсь скрывать это. Андраш украдкой косится на дверь, словно поджидает кого-то. Это еще больше расстраивает меня. Возможно, именно поэтому я значительно острее ощущаю потребность осмыслить, что же все-таки произошло. — А вопросы Гезы? Что ты по этому поводу скажешь?

Андраш пожимает плечами.

— Сами вопросы и того, кто задает их, едва ли можно рассматривать в отрыве друг от друга.

— Дешево же ты решил отделаться!

— Почему дешево?

— Я усматриваю в вопросах Гезы острую потребность разобраться, осмыслить все, без чего становится трудно жить дальше…

Не знаю, как прозвучал мой голос, каким был мой взгляд, но Андраша он явно смутил.

— Теперь ты и впрямь пугаешь меня… — негромко говорит он и, стараясь скрыть волнение, закуривает.

— Пугаться тебе нечего! — говорю я, поднимаясь, хотя предпочел бы остаться здесь, ибо мой уход мог быть воспринят как банальный кадр в фильме, рассчитанный на дешевый эффект. А зачем оставаться? У меня в душе нехороший осадок, чувство неудовлетворенности. Все сказанное мною не выражало в полной мере того, что терзало меня. Я не смог как следует выразить свою мысль. Зачем я затеял этот разговор? Получилось то же, что и с фильмом… Неужели так будет всегда и во всем?.. Я ощущаю внутреннюю пустоту, чувствую, что запутался еще больше, чем до прихода сюда.

Андраш с трогательным, искренним участием удерживает меня:

— Не уходи, побудь еще! Мы так ни о чем и не потолковали как следует!

— Я спешу по делу. Меня ждут.

— Слушай! — говорит он, хлопнув рукой по столу. Звенят рюмки. — Вечером приходите к нам на ужин. Ладно?

Я нехотя соглашаюсь.

— Ладно.

Уже на лестничной площадке меня так и подмывает вернуться назад и сказать: «Вот черт, совсем забыл, у меня же сегодня занят вечер…» Но так и не хватило духу это сделать.

Оставив машину на стоянке министерства, я пошел пешком в сторону улицы Ваци. Солнце спустилось к горизонту, светило мягче, тусклее, словно лучи его пропускались через фильтр. Подделывающийся под весну октябрь вводил в заблуждение и солнечный свет. Не будь на тротуаре множества опавших листьев, можно было бы подумать, что сейчас май. Какие красивые женщины! Цветущие и молодые!.. Они даже не подозревают, какое обаяние исходит от них. Если бы они это знали, то любовались бы собой, а это свело бы на нет все очарование их естественной красоты. Неужели и в пору моей юности воздух был так же наэлектризован притягивающей, магнитной силой счастья, которое излучали эти молодые привлекательные женщины? Или жизнь и на самом деле стала правдивее, и не только на словах? Люди стали шире общаться между собой, а их взаимоотношения стали строиться на естественной, здоровой основе? Не знаю. Моя молодость прошла иначе. Мне никогда не приходилось разгуливать по набережной Дуная и по улице Ваци. Во всяком случае, не помню. Значит, этого и не было. Выглядывающие коленки, юбки с разрезами, платья, подчеркивающие линию бедер, — неужели все это только дешевая изощренность в стремлении выставить товар напоказ? Но что это со мной, откуда такое стремление даже это превратить в своего рода «теоретическую» проблему?

Неужели старею?

Пятьдесят лет?

«Современное восприятие жизни», — нередко приходится слышать. В том числе и от своих детей. Маленькая Марта тоже без конца твердит о том же самом. В пору моей юности разве было не так? Тюрьма… пересыльный пункт… запреты, штыки, страх… война и позор… На что мы растратили юные годы?

Из первой попавшейся телефонной будки звоню домой. Трубку берет тетушка Рози.

— Сударыни еще нет дома.

Она, как и тетушка Балла, называет Марту сударыней. Уже двадцатый год она у нас. Когда в тысяча девятьсот сорок четвертом мы, спасаясь от преследований, уехали в Вёльдеш, она вернулась к брату в Ракошчаба. Потом, после Освобождения, когда моя семья снова возвратилась в Пешт, не дожидаясь особого приглашения, явилась и тетушка Рози, словно ища в тихой гавани спасения от разбушевавшейся морской стихии. «Разве там оценят, где уж им…» Где «там» и что именно «оценят», она никогда не могла толком объяснить, так ни разу и не закончив эту фразу, хотя неоднократно повторяла ее.

Она пыталась привыкнуть к обращению «гражданка», «товарищ», но не смогла. Да и зачем требовать это от нее? А может, это примиренчество с моей стороны?

— Когда… сударыня… придет домой, передайте ей, тетушка Рози, что… вечером мы идем к Андрашу… — Я поперхнулся, ибо знал, к какому обхождению она привыкла. — …Что мы приглашены к господину министру и его супруге на ужин. Поняли, тетушка Рози?

— Поняла. Как не понять. К господину министру… — Кроме него, для нее не существует никаких других министров. Андраш олицетворяет в ее глазах все правительство. Весь Совет министров. — А господина главного режиссера, вас то есть, уже трижды кто-то спрашивал.

— С киностудии?

— Нет. Кто-то другой… Сейчас взгляну, как его имя. Он так и наказывал: скажите, мол, что спрашивал Пиноккио. — Она с трудом выговаривает его имя.

— Хорошо, тетушка Рози, — говорю я и вешаю трубку.

Пиноккио! Вот оно что… Значит, Антал Даллош, молодой художник, лауреат премии Кошута, объявился-таки. На похоронах я его что-то не приметил. Хотя кому-кому, а ему-то следовало быть там… Правда, они поссорились еще несколько лет назад. «Мы пригрели на груди змею. Хоть сюжет и библейский, но правдивый», — только так, образно и с горечью, часто говорил о нем Геза. И все же… смерть должна была бы примирить, она всех примиряет. Однако Пиноккио не было у могилы.

Я еще немного проторчал в телефонной будке. Отыскал в справочнике номер Лили Варнаи.

Ответила она сама.

— Мне бы хотелось повидаться с вами, — говорю я.

Мы условились, что завтра я зайду к ней. Судя по ее голосу, она даже не удивилась. Наверно, авансом записала меня на прием к себе, не зря же сразу назначила время…

3

Не знаю, что привело меня в кафе «Кармен».

Какая-нибудь цель? Или, вернее, отсутствие какой бы то ни было цели, просто надо было где-то убить время до того, как нам нужно будет идти к Андрашу в гости. Домой идти рано и не хочется. Да и делать там нечего. Разве только повторить недавний разговор по телефону с тетушкой Рози, словно прорепетировать сцену перед киносъемкой.

«Что, убийца, возвращаешься к месту, где совершил преступление?» — спрашиваю я себя с издевкой и вместе с тем испытываю нечто вроде угрызений совести. Осматриваюсь. А ведь я не прав, это совсем не то место, где в то памятное утро мы встретились с Гезой. Тогда здесь все радовало глаз, было так светло, по-домашнему уютно. Ласковые солнечные лучи пробивались сквозь тюлевые занавески на окнах. На приветливых лицах официанток еще не лежала печать холодной учтивости, а аромат свежего кофе дополнял атмосферу благодушия и покоя, свойственных безмятежной старости. Разве мог я предвидеть тогда, что…

Сейчас здесь стоит сплошной гул, отдельных голосов разобрать невозможно. Он неприятно искажает мелодичную человеческую речь, заглушает даже звуки радио. Масса народу. Женщины здесь кажутся совсем некрасивыми.

Оглядываюсь. Не нахожу ни одного свободного столика. Но у меня это не вызывает теперь досады; наоборот, даже радует. Я уже пячусь к выходу, словно гул и спертый воздух неодолимо выталкивают меня, как вдруг вижу, что кто-то яростно машет мне из дальнего угла. Это Дюла Чонтош. «Неужели ты тоже стал завсегдатаем кафе? Ну и ну!» — сказал бы я ему, если бы заговорил с ним, но сейчас к этому у меня нет ни малейшего желания. Нет никакой охоты выслушивать его новейшие теоретические выкладки, к тому же я сердит на него: он не приехал на похороны. Вчера я мысленно составил список тех, кто не был там, но непременно должен был быть. Возможно, это глупо, но я всех взял на заметку, как бы от имени Гезы…

Я приветствую его издали.

Но он догоняет меня у самой двери и тащит обратно.

— Да не беги ты! Присядь на минутку! — говорит он, как-то причмокивая. С тех пор как бедняга вставил искусственные зубы, он стал так странно говорить. Его реденькая, с проседью, бородка клином, которую он отрастил в дополнение к усам в годы подполья, массивные очки с толстыми стеклами делают его похожим на старого очкастого козла, милого, с печалью в глазах. Нижняя челюсть у него беспрестанно двигается, словно он что-то пережевывает.

Он не один. Но тогда какого же черта ему понадобилось притащить меня? Вместе с ним за столиком сидит незнакомая молодая женщина. Я даже не взглянул на нее как следует. Теперь уже я злюсь на самого себя: зачем поддался уговорам? Начинать никчемную, глупую болтовню…

Дюси знакомит нас.

— Знакомить нас излишне. Я знаю вас, — улыбается мне женщина. Я уже мысленно произношу осточертевшие мне банальные фразы: «По портретам в журналах… по кинохронике… по вашим фильмам…» — Дочь у вас — ваша точная копия. Вы можете смотреть на нее как в зеркало.

— Которая? — Я из вежливости делаю вид, будто проявляю интерес к ее словам.

— Я знаю только Марту. По университету.

— Вы, видимо, вместе учитесь?

Она тихо смеется.

— Вы льстите мне! Нет, она моя ученица.

— Повторите, пожалуйста, ваше имя?

— Доктор Лехел, — повторяет вместо нее Дюси Чонтош.

— Доктор — это, позвольте заметить, во избежание недоразумений, по мужу, — добавляет женщина смеясь.

— Пока что да! — с пафосом восклицает Чонтош, слегка краснея. Я слежу за ним уголком глаза, и мне кажется смешной эта показная галантность старого дамского угодника.

— Пока что! Не за горами время, Илонка, когда ты сама станешь доктором! — Голос его преисполнен воодушевления, он так и млеет перед ней.

Меня страшно бесит вся эта сцена. Что я ему, диковина, что ли, какая-нибудь, слон, которого показывают зевакам? Мне даже совестно немного за Дюси.

— И тогда уже вам представится возможность отрекомендоваться как доктор Илона Лехел? — Она поняла мою иронию и слегка зарделась.

— Благодарю, вы считаете меня таким снобом? — В ее голосе звучит легкая обида. — Однако вы довольно-таки проницательны!

Я уже начинаю раскаиваться в своей бестактности. В конце концов, она здесь ни при чем, ведь я имею зуб на Дюси. «Но зачем ему нужно было звать меня?»

Дюси ухмыляется, делая вид, будто мы обменялись безобидными шутками. Он явно стремится сгладить остроту пикировки, всемерно стараясь разрядить создавшуюся напряженность.

— Илонка работает над историей Сопротивления. Она и у меня выпытывает всякие подробности, но, право же, она знает куда больше, чем я. — Он торжествующе смеется, потом тычет в мою сторону удивительно длинным, похожим на дуло пистолета указательным пальцем. — Его тоже стоило бы порасспросить.

— Вряд ли маэстро располагает временем для подобных разговоров. — Причем слово «маэстро» она произносит с легкой иронией.

— Нет, что вы, я с удовольствием поведаю вам о своих злоключениях, о целой одиссее с моими утками. А вы историк?

Она утвердительно кивает.

— И ассистент кафедры в университете, — хвастливо поддакивает Чонтош. Никак не пойму, он-то чем бахвалится?

— Зачем же вы выдали меня? Маэстро, очевидно, принял меня по меньшей мере за профессора… А что это за одиссея с утками? — обращается она ко мне.

— Да так, пустяки, анекдотичный случай! — вставляет Чонтош, вяло махнув рукой. Он задвигал челюстью еще энергичнее.

— В самом деле, — говорю я, — она вполне заслуживает специальной главы в ваших исторических изысканиях… — И затем невнятно бурчу: — Коли мы стали ходячими первоисточниками истории.

Не знаю, что именно прозвучало в моем голосе, но женщина стала смотреть на меня пристальнее, с повышенным интересом. Это еще больше разозлило меня.

— Я не видел тебя на похоронах! — обрушиваюсь я с упреком на Чонтоша. Может быть, даже с обвинением. Тон у меня становится резким, чуть ли не грубым. «Раз уж ты притащил меня сюда, я выложу все начистоту». — А ведь я дал тебе знать и мог бы подвезти, но ты даже не отозвался.

Он чуть бледнеет.

— Я был занят, — бормочет он. Мой выпад, как видно, застал его врасплох. Какое-то время он молча двигает челюстью, затем, словно это придало ему силы, смотрит на меня в упор. — Впрочем, если хочешь знать, я все равно не поехал бы.

— Почему?

— Ты сам отлично знаешь!

— Откровенно говоря, понятия не имею!

— В таком случае мне придется объяснить тебе еще раз, но только не сейчас! — В его голосе звучит несвойственное ему раздражение. Он закуривает. Его рука так сильно дрожит, что пальцы едва удерживают спичку.

Женщина с напряженным вниманием следит за нашим препирательством.

— Я хочу услышать это сейчас!

Мою запальчивую реплику заглушают резкие звуки внезапно включенного музыкального комбайна. Зал оглашается заигранной мелодией из фильма «Мост на реке Квай». Из-за столиков поднимаются пары и начинают танцевать на маленьком пятачке посредине зала. «Предвечерний танец… Заставьте зазвучать пластинку с вашей любимой танцевальной мелодией…» — вкрадчиво призывает в потайном микрофоне загадочный и томный женский голос.

Женщина неожиданно наклоняется ко мне.

— Вы танцуете? — спрашивает она, поднимаясь. Меня удивляет вопрос и ее приглашение, но в ее глазах светится такая искренняя мольба, что я не решаюсь отказать ей и тоже невольно встаю и машинально, как лунатик или загипнотизированный, следую за ней на паркетный пятачок. — Не судите меня строго за то, что я сама вас пригласила…

— Признаться, танцы не входили сегодня в мои планы.

— Но теперь-то, пожалуйста, не оставляйте меня здесь одну! — Мы стали танцевать. — И еще прошу вас, не обижайте дядю Дюлу.

— Да я и не думал его обижать.

— У него крайне подавленное состояние. Он старается скрыть это, но я точно знаю. Он глубоко потрясен этой трагедией.

Мы танцуем молча, вернее, просто шаркаем ногами, толкаемся в толпе танцующих. Я украдкой посматриваю на нее. Открытое красивое лицо, разве что брови чуть густоваты, но это нисколько не портит его, а наоборот, контраст придает тонким чертам ее лица своеобразную прелесть. Бросая беглые взгляды на танцующих, сравниваю ее с другими женщинами, и мне кажется, что она совсем не такая, как все. Но чем она отличается? Нельзя сказать, что она не по моде одета. И меня это радует, сам не знаю почему. Я не выношу в женщинах подчеркнуто показное пуританство: это обычно либо позерство, либо проявление духовной лени. В этой женщине привлекает именно то, что она модно, со вкусом одета и в то же время не выглядит вычурно напряженной; в каждой мелочи сквозит ее индивидуальность, вкус, присущий только ей, даже в оригинально повязанной цветной косынке на шее. «Волей-неволей засмотришься, глаз не оторвешь», — как принято говорить у нас, киноработников. Как же я этого раньше не заметил? И мне еще больше стало неловко за свою бестактность.

— Вы простите меня за все эти…

— Вы хорошо знали Гезу Балла?

— Он был моим близким другом.

— Правда? — Она смотрит на меня широко раскрытыми глазами и даже останавливается. — Я так люблю его картины… Это даже не то слово — люблю. Меня всегда захватывала страстная натура их создателя…

Мне приятно, что она не задает праздных вопросов, которые в последние дни особенно часто можно было услышать от падких до сплетен любопытных: «Вам что-нибудь известно?», «Что его побудило?», «В самом деле из-за этой женщины?..», «Его действительно затравили, загнали в гроб?», «Может, он спился?..»

— Да, да, продолжайте, я слушаю!

— В его полотнах чувствуется борение мятежной души. Только вот я никак не могу понять, против какого зла… и во имя чего он боролся? Скорее, догадываюсь… Мне даже иной раз хотелось прийти ему на помощь…

На ее лице уже нет и следа сконфуженности и обиды, они сменились искренним восхищением. Оно придало ее лицу удивительную гармоничность. Гармоничность? Нет, это, пожалуй, не то слово; гармоничность — это завершенность, законченность, а в ее лице пленяет порыв, стремление глубже понять истину, самую суть явления.

Заметив мой восхищенный взгляд, она немного смущается и говорит уже совсем другим тоном:

— Я в какой-то мере занимаюсь и искусствоведением. Просто так, из снобизма. — И уголки губ ее чуть-чуть кривятся.

— Могу я задать вам вопрос?

— Пожалуйста.

— Но вы не поймете меня превратно?

— Все будет зависеть от вопроса. С учетом того, кто задает его.

Я некоторое время колеблюсь, но потом все же решаюсь:

— Что у вас общего с Чонтошем?

По тому, как вздрогнули ее ресницы, мне стало ясно, что она правильно поняла меня. Она устремила на меня открытый и прямой взгляд.

— Я питаю к нему большое уважение. И мне жаль его. — Затем, помолчав, она продолжает: — Может, это глупо, но я усматриваю большое сходство между судьбами его и Гезы Балла… Это ничего, что внешне они так различны. И что даже питали неприязнь друг к другу… А вы какого мнения на этот счет?

— Все, что я услышал от вас, так неожиданно для меня.

Вокруг нас все неистовее, в убыстряющемся темпе танцуют пары, а мы топчемся на месте среди этой толчеи. Дюси нетерпеливо, явно нервничая, посматривает в нашу сторону. Мы направляемся к нему.

Дюси показывает на часы.

— Вы не опоздаете в университет? — спрашивает он тревожно, и щека его нервно подергивается.

— Ой, и правда! — Она хватает свои вещи, пожимает нам руки и торопливо уходит.

А мы сидим за столиком, не зная, о чем говорить. Дюси весь поглощен разглядыванием танцующих. Только что состоявшийся разговор навел меня на размышления. Кто она, эта женщина? Что побудило ее говорить такое? Я никак не могу понять, что гнетет меня: то ли неудовлетворенность тем, что мучившие меня вопросы так и остались невыясненными, то ли что-то другое. Меня так и подмывает спросить у Чонтоша, но я, по сути дела, и сам толком не знаю, что именно. А он, словно догадываясь, что я вот-вот задам ему вопрос, говорит:

— Взгляни, какие красивые ножки! — И кивает в сторону одной из танцующих. — Так бы и впился зубами! — Он заливается дребезжащим смехом и, не дожидаясь, как я отреагирую на эту пошлость, поспешно вскакивает. — Пошли. Или ты еще остаешься?

На улице многолюдный поток разобщил нас: мы потеряли друг друга из виду; да оно и к лучшему. После шума в кафе всегда оживленная улица Ваци кажется мне совсем тихой, а между тем по ней нескончаемым потоком валит народ даже по мостовой, и автомобили, нетерпеливо мигая фарами, настойчиво требуют уступить им дорогу. От сизых выхлопных газов синеватый осенний вечер кажется еще более синим. Многокрасочные неоновые рекламы, ослепительно яркие витрины, шарканье шагов по асфальту, веселый звонкий женский смех, раздающийся то тут, то там, множество увлекаемых общим потоком людей, двигающихся каждый сам по себе, но составляющих какую-то однородную массу, — все это воспринимается мной как волнующая вибрация вечно обновляющейся жизни и вместе с тем вновь навевает тоскливое настроение. Такое же чувство я испытал, уходя от Андраша. Кажется, я начинаю постигать смысл слов этой женщины, сказанных ею о Дюси Чонтоше…

Заметив его в толпе, я подъезжаю к нему на машине.

— Может, подвезти тебя?

— Ну что ж, не возражаю.

Чувствую, что мое приглашение оказалось для него неожиданным. В машине мы тоже не разговариваем, но, когда я останавливаюсь у дома на Братиславском шоссе, ему явно не хочется выходить. Он сидит рядом и молча смотрит куда-то вдаль.

— Ты никуда не спешишь? — спрашивает он наконец. Потом, уже выйдя из машины, добавляет: — Сдается мне, давненько ты не пил настой шиповника! А ведь зима на носу… — Он смеется, но смех его грустный, что называется сквозь слезы.

Я действительно давно не бывал у Чонтоша. В квартире ничего не изменилось. Только мать его еще больше постарела. Опираясь на палку, с трудом волоча ноги, она кое-как передвигается по квартире, и уже не торчит в зубах у нее длинный мундштук. Скульптур со времени моего последнего посещения — а прошло, пожалуй, два года — как будто не прибавилось. Даже незаконченный скульптурный этюд — фигура девушки с веткой, — мне кажется, стоит на том же самом месте и находится в том же состоянии, как тогда.

— Может, угостить вас шиповником? Он так богат витаминами.

— Благодарю. Пожалуй, не откажусь.

— Сейчас согрею.

Мы с Дюси проходим в другую комнату.

Здесь, в домашней обстановке, он выглядит еще более изнуренным и постаревшим. Говорят, что рядом с матерью человек независимо от возраста как бы возвращается к детству, молодеет. Он же, как только мы вошли в квартиру, стал каким-то согбенным, прибитым, словно на его плечи свалилось непосильное бремя, даже морщин прибавилось на лице. Но вместе с тем движения его каким-то странным образом приобрели бо́льшую уверенность, стали более энергичными. Может, это та самая уверенность, которую придает нам привычная обстановка.

Выдвинув ящик письменного стола, он вынул какую-то папку и бросил ее на стол.

«Ну вот, — мелькнуло у меня в Голове, — начинается! А я-то думал, что в эту встречу все будет иначе, чем обычно, ибо она началась не так, как всегда».

В последнее время (в последнее время ли? Пожалуй, в последние годы) так уж повелось, что Дюси нет-нет — иногда с перерывом в несколько месяцев — да и объявится по телефону.

— Нужно срочно поговорить с тобой! По важному делу! — Он произносит это не терпящим возражения тоном, словно мы все еще живем в условиях подполья и ему надо передать мне срочную директиву партии или партийное поручение.

В таких случаях я или еду к нему в Институт экономики, о деятельности которого не имею ни малейшего представления, или мы договариваемся встретиться в каком-нибудь кафе. Иногда он забежит ко мне домой либо я к нему. Тогда он неизменно открывает ящик письменного стола или достает из портфеля знакомую потрепанную папку, бросает ее на стол и торжествующе смотрит на меня. Иногда размахивает перед моим носом пачкой газет, какими-то журналами, книгами.

— Ты читал это? Конечно, нет?

Если я отвечаю утвердительно, он пытливо смотрит на меня сквозь толстые стекла своих очков.

— Ну и как?

Хорошо выучив свою роль, я молча пожимаю плечами.

Тогда он зачитывает отрывки из материалов, собранных в его «досье», и начинает освещать мне международное положение… внутриполитическую обстановку… по его мнению, решающий, но до сих пор никем не подмеченный фактор мировой экономики… новые, но пока еще скрытые тенденции развития венгерского сельского хозяйства… когда как, смотря по тому, какое открытие ему удалось сделать… Достаточно нескольких строк в какой-нибудь статье, двух-трех противоречивых сообщений, не вполне обоснованных данных, как у него уже готовы новые, свои собственные умозаключения. Дальнейшая судьба социализма, его победа или поражение зависят теперь от того, будут ли они всеми поняты и учтены. И не только социалистического строя в Венгрии, но и мировой системы социализма.

В его суждениях нередко было много захватывающих, интересных выводов, метких наблюдений, оригинальных мыслей, но в целом все выглядело чрезмерно усложненным, надуманным, оторванным от жизни, не имеющим реальной почвы под собой и воспринималось как плод фантазии, созревший в кабинете, за письменным столом.

Наши встречи, как правило, заканчивались ссорой. Он обругает меня, назовет закоснелым обывателем, не способным видеть дальше своего носа, сделать и шаг по непроторенной дорожке, скажет, что меня уже по-настоящему не интересует дело революции, что я замкнулся в узких рамках искусства, увяз в болоте своих ограниченных творческих интересов. В такие минуты я всегда возмущался и давал себе обет никогда не затевать с ним споров, не выслушивать его сентенций. К чему зря тратить духовные силы и время?! Он стал фантазером! Политиканствующим завсегдатаем кафе! Сидит в своей келье и выдумывает спасительные рецепты избавления мира от всех зол и бед!

Когда спустя некоторое время я слышу по телефону его голос, мне так и хочется послать его к черту, сказать в трубку: «Оставь меня в покое! Мне некогда!» Но каждый раз в памяти воскресает одна наша встреча, и я, смягчившись, примирительно спрашиваю:

— Где мы потолкуем? Может, забежишь к нам?..

Это было летом 1954 года.

Прошло уже три месяца, как Дюси вышел из тюрьмы. А мы еще ни разу не встречались. Правда, узнав, что его выпустили, я, глубоко растроганный и охваченный радостью, тут же позвонил ему, но он был не в духе, холоден и замкнут. Я выразил желание навестить его. Он уклонился от встречи: только не сейчас… как-нибудь потом… Мне стало обидно, но я понимал, чем вызвано его поведение. В глубине души я, пожалуй, даже радовался его отказу. Я боялся этой встречи. Что мы можем сказать друг другу? А главное — что я ему скажу? Сказать, что всегда, мол, знал?..

Но это же неправда, я не знал… Что я всегда верил? Тоже неправда, я не верил… Признаться в своем малодушии, в том, что даже от самого себя таил свои сомнения, считая их проявлением непартийности? Просить прощения? Но за что и от чьего имени? Ведь лично я ни в чем не провинился перед ним… Не провинился? А что значит провиниться?..

В киностудии шли разговоры, что Чонтош реабилитирован и снова вернется к нам директором. Но время шло, а все оставалось без изменений.

Как-то раз, кажется в середине августа, он неожиданно позвонил и спросил, не смогу ли я заехать к нему. Голос у него был бодрый, почти веселый. Меня только удивило, что он пригласил меня на квартиру, где жила его мать. От кого-то я слышал, что Ольга, его жена, вернулась к нему и они живут в Зуглигете.

В тот душный вечер, какие бывают в конце лета, я остановился перед его домом. Асфальт и стены домов дышали теплом. В воздухе чувствовалось приближение грозы. Во мне нарастало смутное, неопределенное беспокойство. Дело было не только в том, что меня смущала предстоящая встреча с Чонтошем. Я приехал прямо с бурного совещания в союзе, прошедшего в обстановке нервозности. Несколько часов продолжался горячий, ожесточенный спор, причем никто из нас толком не знал, о чем, собственно, мы спорим. Все началось с обсуждения фильма молодого режиссера Шани Полгара. Это стояло в повестке дня. Но не прошло и получаса, как о фильме уже никто не упоминал. Общие, никому конкретно не адресованные критические замечания, которые можно было отнести ко всему и ко всем, горечь недовольства вперемешку с расплывчатыми требованиями нагромождались одно на другое. Каждый принимал все на свой счет, и в результате все оказались обиженными. Несчастный Шани Полгар сидел с таким видом, словно все это относилось лично к нему, словно именно он в ответе за все промахи и неудачи венгерского киноискусства, больше того, за все неурядицы в мире. Мне с трудом удалось успокоить его, хотя я и сам нуждался в утешении. Почему? Этого я не мог объяснить. В прениях кто-то упомянул имя Чонтоша, но из-за шума и крика невозможно было разобрать, что говорил выступавший.

Когда стали расходиться, рядом со мной оказался старый режиссер Боронкаи.

— Понижение барометрического давления, — прошептал он мне на ухо, — резкая перемена погоды.

Он всегда именно этим объяснял возникавшие у нас ссоры и раздоры и шептал на ухо тому, кого хотел подбодрить. Сегодня он избрал меня объектом для утешения… Почему? Не знаю… Между прочим, без него не обходится ни одно совещание. Он всегда приходит первым и сидит до самого конца, жадно ловя каждое слово, но никто еще не слышал, чтобы он сам публично выступил. Впрочем, как-то раз, не то в 1950, не то 1951 году, он все же выступил. На каком-то собрании его осуждали за то, что он якобы в коридоре в присутствии нескольких товарищей плохо отзывался о Сталине. Он стал красный, как перец, сразу же поднялся с места и попросил слова.

— Прошу извинить меня, но это клевета! Я даже о Гитлере никогда не сказал ни одного худого слова. — И он преспокойно сел на свое место, как человек, сумевший удачно опровергнуть обвинение, выдвинутое против него.

«Понижение барометрического давления», — успокаивал я себя, поднимаясь на четвертый этаж по лестнице, где стоял густой запах овощного рагу. В доме имелся лифт, но я и по сей день не могу объяснить, почему не вызвал тогда привратника.

Давненько не бывал я в этом доме! Правда, после ареста Дюси несколько раз наведывался к его матери и Ольге, которая тогда перебралась сюда, но потом перестал навещать их. «Все равно ничем не смогу помочь им», — успокаивал я свою совесть. Разумеется, тут была некоторая доля правды, но в моем поведении, в том, что я избегал встреч с ними, сказался своего рода «принцип», сыграли здесь роль и осторожность, боязнь… и какое-то маниакальное стремление верить: мол, без достаточных оснований никого не арестуют… Как мне объяснить Дюси сложное сплетение всех этих причин и мотивов? Или признаться, как я и сам в ту пору каждую ночь ждал?.. Эх, да чего там объяснять!

Я нажал кнопку звонка. Дверь открыл Дюси.

Встреча прошла легче и проще, чем я ожидал. Во мне, правда, шевельнулась какая-то растроганность; я даже порывался обнять его, но он встретил меня так, будто мы только вчера расстались. Может, он интуитивно почувствовал, какая внутренняя борьба происходит во мне. Я был признателен ему за его чуткость. Я понимал всю неуместность объятий, насколько они были бы сейчас лишними, фальшивыми, но тем не менее при других обстоятельствах не смог бы поступить иначе.

Дюси произвел на меня впечатление человека бодрого, оживленного; но, когда мы вошли из темной и узкой, как туннель, прихожей в светлую комнату, я увидел, что его бодрый голос не вязался с его обликом. Он выглядел надломленным, постаревшим, волосы его сильно поредели и поседели. Создавалось такое впечатление, что молодой голос по ошибке записали на кадр, где изображен старый изнуренный человек.

Я постарался скрыть, что потрясен его видом.

— Любуешься моей бородой? — засмеялся он. — Ничего не поделаешь, приходится нарочно старить себя, а не то от девушек отбоя не будет.

— Ах ты, непутевый! — вздыхала мать, хлопотавшая вокруг нас, как старая наседка. Я бы не сказал, что она приняла меня неприветливо, однако отвар шиповника на этот раз не предложила. «Но ведь пока еще лето, до зимы далеко», — подумал я себе в утешение.

— А что, матушка? Разве вам мало приходится ходить на звонки и давать красоткам от ворот поворот?

— Он сильно сдал, правда? — спросила меня его мать, когда Дюси вышел сварить кофе. Она не выносила кофе. «Это яд. Методичное самоубийство». Она никогда не упускала случая сказать это. И на сей раз осталась верна себе. Конечно, ей поневоле пришлось примириться, что Дюси пьет эту «отраву», но варить его она наотрез отказывалась: «По крайней мере хоть не стану соучастницей преступления!» — Ведь верно, он здорово постарел?

— Да нет! Я бы не сказал. Наоборот, он удивительно бодр…

Она недоверчиво и вместе с тем с затаенной надеждой поглядела на меня и ничего не сказала, лишь тяжело вздохнула.

Меня охватила безграничная печаль. Я смотрел на эту без видимой цели слонявшуюся по квартире престарелую даму, с ее обветшалой элегантностью, и думал: по существу, она больше кого бы то ни было заслуживает сочувствия. Она совсем не представляет, что происходит в мире, не понимает даже собственной трагедии. Страдать слепо, в полном неведении — что может быть ужаснее? И Дюси и я — мы по крайней мере понимаем причинную связь явлений. А уже в самом стремлении осознать происходящее, постичь непостижимое и заложена какая-то жизнь…

Неожиданно она склонилась ко мне.

— Вам ничего не известно об Ольге? — спросила она шепотом, искоса поглядывая на дверь, как ребенок, побаивающийся кого-то.

— Об Ольге? — недоуменно переспросил я.

— Они ведь опять разошлись. Вы и об этом не знаете?.. Бессердечная женщина! — И она яростно потрясла маленьким, сморщенным, как высохшая картофелина, кулачком. Я даже не подозревал, что она способна питать к кому-либо такую лютую ненависть.

Я не успел ни расспросить ее, ни ответить на ее вопрос: вошел Дюси с кофе в руках. Мать бросила на меня грустный многозначительный взгляд, как будто мы уже стали сообщниками, и вышла из комнаты. При этом она отвернулась, чтобы даже не видеть подноса с чашками, словно это «методичное самоубийство» и есть величайшее горе в ее жизни. За окнами раздался раскат грома. Ослепительная вспышка молнии озарила комнату ярким светом. Электрические лампочки замигали в ответ, уподобясь трусливым рабам, услышавшим грозное предостережение своего необузданного свободного собрата.

Старая женщина оторопело застыла на пороге:

— Ударило где-то совсем рядом. Как внезапно нынче разражаются грозы. — Сказав это, она заковыляла неуверенной походкой.

— Ужасно постарела! — сокрушенно сказал Дюси, смотря ей вслед. Затем, как артист, который лишь на какое-то мгновение вышел из роли, обрел свой прежний бодрый тон. — Но ты обратил внимание? Свои фигурки она упорно продолжает лепить.

— Прямо диву даешься.

— Почему? Мы двужильные, люди хорошей закваски!

Я, как другой персонаж этого спектакля, старался вторить в тон ему.

— Ты уже отдохнул? В таком случае почему же не приходишь? Тебя очень ждут на студии.

— Ну да, чтобы было кого крыть вместо Бенгара? — И он, рассмеявшись, хлопнул меня по плечу.

— А как же иначе! — засмеялся и я, тоже хлопнув его по плечу.

— После того как боксерская груша исколошмачена, и старая сойдет за новую? — Он опять засмеялся и снова хлопнул меня по плечу.

— Тебе видней! — засмеялся и я, также хлопнув его по плечу. — Ты стреляный воробей!

— Благодаря чему и процветает венгерское киноискусство! — Он уже чуть ли не хохотал. Но я отвык от его смеха; теперь он казался мне каким-то странным. И опять он хлопнул меня по плечу.

— Благодаря чему же еще? Для жертвенного алтаря нужен козел отпущения! — Я засмеялся еще громче.

— Жареный ягненок! Барашек!

— Жаркое!

— Смотри! Слопают со всеми потрохами!

— От этого и обрастает жирком вдохновение!

— Вдохновение тоже любит мясо! Рвет на куски, пожирает вместе с требухой, даже косточки обгладывает. Вот здесь-то и постигается истина, как она трактуется в киноискусстве…

Все это он сопровождал жевательными движениями, словно перемалывал, грыз мясо, обсасывал кости. От этой потешной игры он сам хохотал до упаду и затем в изнеможении повалился в кресло. Смешные гримасы на его лице с козлиной бородкой и, может быть, неожиданная разрядка внутреннего напряжения — все это вызвало во мне безудержное веселье. Я тоже предался потехе: смеялся, хохотал, хлопал себя по коленям.

— Ну вот ты и дома, старина!

За окном еще ослепительнее сверкнула молния, озарив небо. На какое-то мгновение лампочки как бы совсем погасли и комнату осветила лишь вспышка молнии. Я увидел мертвенно-бледное лицо Дюси в холодно-синеватом свете. Черты его заострились, недоумение, немой вопрос застыли на нем, как бывает у покойников.

Не знаю, заметил ли он в тот момент выражение моего лица, а если заметил, то что он прочел на нем — не знаю. Но минуту спустя он уже заговорил совсем другим тоном:

— А как твои дочки? Подросли?

— Да.

— Борка?

— Большая. Мать догнала.

— А младшая, Марта?

— Все такая же неугомонная бунтарка. Вечно чем-то недовольна.

— Я часто думал о ней. Не в обиду будь сказано Борке, но маленькая Марта все-таки моя любимица.

— Маленькая? Если бы ты сейчас ее увидел.

— Думаю, она уже будет свободна от всяких пут. Если, конечно, мы сами не набросим их на нее… Ведь и ты не освободился от них… и я тоже… — Он немного помолчал. — В сущности, не все ли равно, когда ими опутывают человека: еще в колыбели или гораздо позже…

Его необычный тон непостижимым образом не только погасил мое прежнее необузданное веселье, как неожиданно хлынувший ливень тушит пляшущие языки пламени, но и успокоил меня. Он говорил тоном умудренного жизненным опытом старца. Но я не придал значения ни этому тону, ни его словам. Я заметил, что наконец-то исчезло несоответствие между его внешностью и голосом, каким он говорил. До сих пор это несоответствие раздражало меня. Теперь, когда его не стало, мною овладела прежняя грусть и какая-то усталость.

— Итак, вернешься к нам? — спросил я.

Он, будто не слыша моего вопроса, молчал и следил по мигающей лампочке за все более частыми вспышками молний.

— А ты знаешь, что Ольга опять ушла? — заговорил он, не глядя на меня, потом закурил и долго ждал, пока спичка догорит до конца, словно весь поглощенный созерцанием того, как пламя, угасая, превращает спичку в раскаленный уголек, который корчится, как человек от судорожной боли.

— Слышал. Вернее… — Я не знал, что сказать. Вдруг неожиданно для самого себя выпалил слова, услышанные от его матери: — Бессердечная женщина!

Он резко отбросил спичку, словно обжегся. Пристально посмотрел на меня.

— Мать сказала?

— Разве в этом дело? Важна суть!

— Суть!.. — махнул он рукой. — Выпьем чего-нибудь?

— Пожалуй, я не прочь.

Он поставил на стол нераспечатанную бутылку коньяку и две рюмки.

— Ольга принесла… Когда меня выпустили. Даже не раскупорили. — Он горько рассмеялся. — Выпьем теперь за ее здоровье. — Он вытащил пробку, но налить не смог — так дрожала рука. Пришлось налить мне самому. — Черт его знает, отчего это. — Левой рукой он ощупывал, массировал правую. — Вдруг заноет, потом проходит. Врачи говорят, ничего серьезного… Ну, будь здоров! — Мы чокнулись и осушили рюмки. — Суть!.. А есть ли она вообще? — произнес он, обращаясь как бы к самому себе. — Налей еще по одной. — Я налил; он выпил. — Ты знаешь, как я любил Ольгу…

На это нельзя было не отозваться.

— Знаю…

— Это суть?

— Да…

— Мы дружно жили, хорошо… Во всех отношениях. У нас были одни идеалы… одинаковые стремления, одни и те же вкусы. Мы без слов знали мнение друг друга о какой-нибудь книге или картине. Это суть? — Он сам налил себе, поддерживая левой рукой правую, но даже и так расплескал коньяк. Голос его звенел, но уже не был таким нарочито бодрым, как прежде, а напряженно вибрировал. Словно вобрал в себя электрические разряды молний. — Мы и телом были близки друг другу. Она и как женщина была хороша, умела любить. Я тоже… как она сама говорила… Это суть?.. И только потому, что я три года отсутствовал… только оттого, что меня физически не было здесь… может исчезнуть эта суть?.. Ибо она уже исчезла. Она воплотилась в другом. В другом мужчине. Вот и вся пресловутая суть! — Он пристально, как бы гипнотизирующе смотрел мне в глаза.

Что я мог сказать ему?

Я чувствовал всю фальшь слов утешения или заумных разглагольствований, они казались мне неуместными и бесчеловечными.

— Бессердечная женщина! — воскликнул я, но теперь уже с такой запальчивостью, с какой не повторяют чужие слова.

Дюси вскочил и закричал на меня:

— Какие у тебя основания говорить так?

— Потому что это на самом деле так!

— Она же вернулась ко мне… Совесть ей подсказала.

— Но ведь потом опять ушла.

— Как-то вечером, когда стелила постель, она вдруг застыла в оцепенении… Подушка выпала из ее рук… из глаз брызнули слезы… не говоря ни слова, она собрала вещи и ушла. В чем здесь суть? Ну? — И, выждав немного, ответил: — А я знаю!.. — Он до хруста стиснул зубы и продолжал: — Она увидела на подушке отпечаток головы того, другого… — Он засмеялся напряженно-резким, почти оглушительным смехом. — Ты помнишь ту дискуссию в студии? Когда мы шерстили Палотаи за теорию о герое с «раздвоенной личностью»? В конечном счете ему пришлось выступить самокритично. — Эти слова он произнес так, словно гордился своей победой в этой дискуссии. Он снова налил себе; мне тоже.

— Не многовато ли?

— Надо же наверстывать упущенное за целых три года! А ты можешь и не пить, тебе нечего наверстывать.

Он залпом выпил. И я за компанию.

— Почему ты молчишь? — спросил он, глядя на меня затуманенными глазами. — Почему ничего не расскажешь? Как дела на студии? — И, не дожидаясь ответа, продолжал: — Ольга тоже признала свою ошибку, что в свое время поверила в мою вину… Бессердечная женщина?

— Да, бессердечная.

Он стремительно ткнул в меня своим необыкновенно длинным указательным пальцем:

— А ты? Ты не бессердечный? — Его неожиданно качнуло назад. — Или ты не поверил?

У меня учащенно забилось сердце. Меня охватило такое волнение, какое бывает у начинающего актера, стоящего впервые у рампы. Значит, этого разговора не миновать. Вот оно, то мгновение, которого я так опасался и вместе с тем ждал все эти три года. Я должен отчитаться перед собственной совестью, оценить свои помыслы и поступки. Ведь в нашей встрече это было самое важное. До сих пор мне удавалось уклониться, уйти от беспощадно прямо поставленного вопроса. Это не представляло трудности, ибо все способствовало этому, помогало уйти от ответа. Оттянуть. В годы массовых арестов идешь, бывало, на прием, собрание или совещание и прежде всего смотришь, кого уже нет. Но этот тревожный беглый взгляд все прятали за любезными улыбками. Спрашивать было не принято. Не принято? Чудовищное слово. Но самым чудовищным было то, что никто даже не пытался и заикнуться… Что это? Только ли трусость? Думаю, нет… И вот теперь мне предстоит разобраться, что же это было. Так было удобно. Весьма удобно. Если уж нельзя спрашивать у других, то к чему спрашивать у самого себя? Повсюду в стране народ одерживал успех за успехом, имелись немалые достижения. Строился социализм… «Видимо, все это требует жертв, издержки неизбежны…» Гремели бурные аплодисменты, и они заглушали голос совести. Только ли в этом дело? Но теперь-то мы докопаемся до корней. Обязаны докопаться.

На дворе хлынул дождь; стремительные струи стекали по оконным стеклам. Мне вдруг представилось плачущее лицо Ольги. Должно быть, слезы точно так же текли по ее лицу, когда она стояла там, возле кровати, с подушкой в руках.

— Бессердечная! Бессердечная женщина! — повторил я, зябко поеживаясь, и теперь уже сам наполнил рюмки.

— Ты поверил? — прозвучал настойчивый вопрос.

— Да, поверил. То есть… — И я хотел было начать перечислять, вернее, формулировать те вопросы, на которые нам предстояло найти ответ.

— Оставь это мерзкое «то есть»! — Он медленно приближался ко мне, выставив вперед длинный указательный палец. Я невольно встал. Сверкнула молния; передо мной за спиной Дюси по оконному стеклу сбегали все более обильные струи дождя. Дюси, подойдя ко мне вплотную, приставил указательный палец к моей груди, как ствол пистолета, и хрипло спросил:

— Поверил или нет?

— Поверил… — Это прозвучало как «сдаюсь», когда человек поднимает руки вверх. Дюси какое-то мгновение еще стоял, приставив палец к моей груди, потом рассмеялся:

— Напугал я тебя, брат? — Он повалился в кресло и продолжал смеяться. — Здорово напугал, а? Знаешь, что я тебе скажу? — Он наклонился ко мне и прошептал, прикрыв рот ладонью: — Я тоже поверил. — И засмеялся, как человек, удачно пошутивший.

— Видишь ли, Дюси, эти годы… — начал я, чувствуя, что теперь уже настала моя очередь говорить, но он меня не слушал. Помрачнев, он уставился в одну точку. — Я много размышлял над всем этим… — продолжал я, с трудом подыскивая слова.

— В пересыльной тюрьме я как-то встретился с отцом. Я заговорил с ним… Тогда, в октябре, когда он искал со мной встречи, я уклонился от нее. Таково было указание партии. Но тут я заговорил с ним. Ведь преступник имеет право вступать в разговор с другим преступником, не так ли?..

— …Но решение июньского пленума ЦК прошлого года[58] не удовлетворило меня. Ведь и я… и все мы…

— …В ходе допросов я узнал, что в Шопронкёхиде[59] именно отец спас меня от казни. Вот так я и попал в Маутхаузен. Кстати, это тоже вменили мне в вину…

— …Меня особенно потрясло то, что ты только что сказал. Что даже сам поверил…

Мы разговаривали, как люди, которые вдруг оказались в темноте и не видят друг друга. Каждый говорил свое и как бы для себя.

— Не вернусь я к вам на студию. Это тоже своего рода суть, что было, то прошло, безвозвратно…

— Признаться, я немного опасался нашей встречи…

Не знаю, сколько рюмок мы уже осушили. Но казалось, что в выпитом нами коньяке было не сорок пять градусов крепости, а все сто процентов скорби. Мною все больше овладевала безысходная тоска. Было заметно, что и Дюси изрядно выпил. Правда, он был не то чтобы пьян, но язык уже не слушался его.

— Собственно, я уже мертв… Как же я могу вернуться? Покойники не возвращаются… Ольга развелась со мной, по закону… Так что с какой стати считать ее бессердечной?.. С законностью у нас все в порядке… Люди умирают, узы исчезают… но сначала умирают люди… Таков закон христианства, которому уже около двух тысяч лет.

На улице разбушевалась летняя гроза. Вспышки молний следовали одна за другой, от оглушительных раскатов грома, словно от артиллерийской канонады, сотрясались стены. По окнам хлестал дождь. Струйки проникали сквозь щели в рамках и, извиваясь, змейками заползали под ковер.

Дюси, словно ему угрожало наводнение, с ужасом смотрел на это. Весь побледнев, он вдруг закричал:

— Мама! Матушка!

Приковыляла мать и вытерла лужу большой половой тряпкой.

— Как неожиданно разразилась гроза. Другой такой и не припомню. Хорошо еще, что мы окна успели закрыть. Никогда нельзя оставлять их во время грозы открытыми! — Заметив наполовину опорожненную бутылку на столе, она жалобно проговорила: — Зачем ты пьешь, сынок? Ты ведь знаешь, как это вредно для твоего сердца. — На меня же она посмотрела с укоризной, словно это я, коварный змей-искуситель, совращаю ее сына.

Дюси обнял ее:

— Не такие уж мы немощные, матушка! Вы ведь это хорошо знаете! К тому же в этом зелье полно витаминов. Я где-то читал. — Но бутылку и рюмки он все же отставил и, обняв мать за плечи, проводил ее до двери. Когда он повернулся ко мне лицом, я увидел бесконечно усталого человека. А голос его звучал, как у совершенно трезвого, словно у него и маковой росинки во рту не было. — На сегодня хватит разговоров. — Он взял с этажерки газету и подал ее мне. — Пережди грозу. — Сам же взял книгу, сел и начал читать, словно меня не было в комнате.

Я держал в руках газету, смотрел на строчки, возможно, даже пробегал их глазами, ибо незаметно для самого себя дошел до середины передовицы. Статья посвящалась обмолоту и заготовке зерна, но я ничего не понял из нее. Я был слишком взвинчен. Мне распирала грудь все нарастающая ярость, негодование обманувшегося человека. «Нет, теперь-то я уж не уйду!» Я украдкой из-за газеты поглядывал на Дюси, видел его голову, склоненную над книгой. Бородка у него то и дело вздрагивала, словно от сдерживаемых рыданий.

Только я решил было заговорить с ним, как он поднял голову.

— Как там Геза? — спросил он безразличным тоном.

— Работает. Пишет.

— Он недавно звонил мне. Но я не стал говорить с ним. Не хотелось.

— Между прочим, он не верил в твою виновность ни на минуту.

Мне показалось, что это удивило его. Потом он скорчил кислую мину:

— А во что он вообще верил? Никогда он ни во что не верил! — И он снова погрузился в чтение.

Я встал и взял из его рук книгу.

— Почему ты не хочешь разговаривать?

— Пока говорил один я. Ты ничего путного не сказал.

— Ты же рта не давал мне открыть!

— Валяй, говори! — Он откинулся на спинку кресла. — Я слушаю… — Я не знал, с чего начать. — Ну? Кто, с кем? Когда? Где? Дошло ли до жены? Большой ли закатила скандал? У тебя у самого есть кто-нибудь? Хороша собой? Ничего бабенка? О чем же еще со мной говорить, как не о таких вещах!

— Ничего подобного. Да и нет у меня никого. — Я стиснул его руку с такой силой, что он даже вскрикнул от боли. — Можно и мне задать тебе вопрос?

— Нет! Лучше не задавай! — испуганно запротестовал он.

Но я уже не обращал внимания на его возражения.

— Как могло случиться, что ты сам поверил? — Я видел спасение для себя в том, чтобы вслух повторить его признание. Спасение. Зацепка. Передышка. В то же время мои слова бередили какие-то раны, скрытые в глубине его души. Первое — хорошо, второе — плохо. Раны были болезненные, вызывавшие горечь. Но просто так я уже не мог уйти. К тому же на улице все еще лил дождь как из ведра. Возможно, даже шел град. Он резко и звонко все учащеннее барабанил по окнам, напоминая захватывающую дух барабанную дробь в цирке перед исполнением крайне рискованного номера. — Как ты мог поверить? — настойчиво допытывался я.

— Не спрашивай! — Он закрыл лицо руками, словно защищаясь от ослепительного света, и странно съежился, как совсем недавно спичка, догоравшая в его руках.

Его умоляющий крик не остановил меня.

— Ольга поверила. Я сказал тебе, что она бессердечная женщина. Вы жили душа в душу, понимали друг друга с одного взгляда, и все-таки она тебя не знала? Все же поверила? Почему? Я, пожалуй, знал тебя меньше. Наверняка меньше. Но зато я узнал тебя раньше, чем она. Почему я поверил? Допустим, я тоже бессердечный. Но и ты беспощаден к самому себе. Почему ты поверил?

— Не спрашивай! Не береди!

— Нельзя не бередить. Не обижайся, я все-таки скажу: если бы ты не вернулся… если бы сгинул навсегда, осталось бы оправдание: ты виноват. Потом эта версия стала бы непререкаемой истиной. Особенно если бы никто не ворошил старое. Но ты здесь. И сам факт твоего возвращения ворошит прошлое! Не пойми меня превратно, я рад тому, что ты здесь… Но вместе с тобой пришел целый легион вопросов… и они встали не только передо мной!

Мои слова лились, как поток лавы во время извержения вулкана.

Я машинально зажег настольную лампу. Ее свет озарил лицо Дюси.

— Погаси! — в ужасе вскричал он, как от мучительной боли. — Погаси свет!

Я выключил лампу.

Дюси дрожал всем телом. И тут я спохватился, мне стало неловко и стыдно.

— Прости меня. — Я направился к двери, собираясь уйти. Гроза меня уже не удерживала. Но тут я услышал слова Дюси и остановился.

— Именно так они допрашивали: били ярким светом в глаза… И без конца задавали вопросы. Все спрашивали и спрашивали, сто раз одно и то же… Пожалуй, это было самым мучительным. А разве может жизнь состоять только из одних вопросов?

— Прости, — повторил я.

— Знаешь ли ты, что у каждого в душе есть свой осадок? Я убедился в этом. И беспрестанные расспросы поднимают эту муть. В конце концов самому начинает казаться, что ты весь в грязи. Того и гляди захлебнешься в ней. И даже сам не прочь увязнуть в ней.

— Я ухожу.

Дюси не удерживал меня. Встал, намереваясь проводить. В прихожей он остановил меня, словно хотел сказать что-то в напутствие.

— Почему я поверил? Тебя это интересует?

— Нет, нет, ничего не говори. Я признаюсь, что был жесток. Слишком жесток сегодня.

Он не обратил внимания на мое возражение.

— Ты думаешь, я не задавал себе подобного вопроса миллионы раз? И всегда все сводилось к одному и тому же: «Вера и угрызения совести». Тебе непонятно? Да?

Я действительно не понимал.

— Вера в партию, в то, что она не может допустить несправедливость… и угрызения совести, что я так мало сделал для освобождения родины.

— Уж кому-кому, а тебе-то нечего терзаться угрызениями совести.

Он махнул рукой, потом повторил:

— Вера и угрызения совести. — И после некоторого раздумья добавил: — Те, кто это делал, пренебрегали и тем и другим… Ну, прощай! — Он протянул мне руку и открыл дверь. — Устроюсь куда-нибудь, и все тут. На студии пусть не ждут. Так и передай. Впрочем, не все ли равно. От этого ведь ничего не изменится.

Я уже вышел на лестничную площадку, но Дюси, должно быть почувствовав, что он еще не все высказал и осталось недосказанным что-то очень важное, потянул меня назад, в прихожую.

— Не думай, что я совсем разочарован, пришел в разлад с самим собой. Я не разуверился, нет, по-прежнему верю. Я просто отстранюсь, потому что оказался слабым. Вот почему им удалось заставить меня поверить в свою виновность. В нынешние времена нужны борцы покрепче, которым никакие путы не мешают твердо стоять на ногах.

И не успел я ответить ему, как он выпроводил меня на лестницу и закрыл дверь. Ошеломленный, обескураженный, я некоторое время стоял перед дверью, как нищий, которого грубо вытолкали за дверь; опомнившись, я стал медленно спускаться по лестнице.

Пришлось немного постоять у подъезда. Гроза уже прошла, но дождь все еще накрапывал, а вскоре и совсем перестал. Я быстро зашагал к мосту Маргит. На мокром асфальте лежали опавшие листья. Тусклый свет фонарей, подобно лунным бликам на глади озера, отражался в лужах. На улице было безлюдно. Веяло холодом; я поднял воротник пальто. Должно быть, и в самом деле выпал град.

По мосту Маргит, звеня и громыхая, шли трамваи, один за другим неслись битком набитые автобусы, возле тротуара нет-нет да и проскочит автомобиль, обдавая прохожих брызгами. Мой светло-серый летний костюм оказался весь в грязи, но я не обратил на это внимания. У меня под ногами содрогался мост. Где-то на севере, в сторону Сентэндре[60], на самой кромке неба вспыхивали молнии. Их багряные вспышки напоминали отблески далеких орудийных залпов.

Я уже был посредине моста за спуском на остров Маргит, как вдруг меня обуял жуткий страх. Мне почудилось, что мост вот-вот рухнет. Не знаю, откуда взялся этот поистине животный страх. Осенью 1944 года этот же самый мост взлетел на воздух как раз в тот момент, когда трамвай, в котором я ехал с вокзала, только что сошел с моста на будайский берег. Тогда мне и в голову не пришло, что я с таким же успехом мог ехать на следующем трамвае, который рухнул в пучину. Неужели только теперь, шестнадцать лет спустя, я пережил тот ужас, который миновал меня тогда? Или, может быть, только сейчас дошло до моего сознания то, что я ощутил раньше? Я до боли остро почувствовал страх, чуть было не закричал. С замиранием сердца я смотрел на будайский берег; сколько шагов осталось еще? По меньшей мере сотни две. Как спасательный канат, я бросил свой взгляд в сторону увенчанных башнями домов на берегу. Но, увы, ничто не поможет… Я неизбежно утону здесь. Мост рухнет, обрушится сейчас… а я и плавать не умею… Я уже захлебывался мутной водой Дуная… Меня прошиб холодный пот… У меня даже рубашка прилипла к телу. Я ускорил шаг… подгоняемый страхом, я почти бежал, задыхаясь… Встречные провожали меня удивленными взглядами… Но мне было не до них, я ни на что не обращал внимания…

Миновав мост, я остановился, тяжело дыша. Трамваи один за другим со звоном проносились мимо. Я весь дрожал, словно меня знобило. «И на этот раз спасся», — успокаивал я себя. Но как ни странно, страх сменился полным безразличием, апатией. Совсем не тем, что я испытал шестнадцать лет назад, когда через полминуты после того, как я достиг берега, мост действительно рухнул.

В тот раз я только что вернулся в Будапешт из Вёльдеша.

Туда я ездил договариваться с Мартой, чтобы она с дочерьми осталась там до конца войны. Сколько еще ждать до него? Не больше нескольких недель. Советская Армия уже освободила Кечкемет и наступает дальше; скоро окажется на подступах к Будапешту. С северо-востока советские войска тоже стремительно продвигаются; не исключено, что Вёльдеш освободят даже раньше столицы.

На поезде я добирался туда больше чем полдня, а раньше на дорогу уходило около трех часов. Воздушная тревога… Воздушная тревога… Мы часами простаивали на открытых путях, то на одном, то на другом перегоне. Однажды нас даже согнали с поезда: на состав налетели три самолета. Вся масса пассажиров, высыпав из вагонов, разбежалась кто куда. Люди залегли прямо на железнодорожной насыпи, в канавах, укрылись на кукурузном поле. Все окрест в этот хмурый осенний день, вплоть до свинцово-серого неба, огласилось ревом детей, исступленными криками и воплями насмерть перепуганных женщин.

Какой-то здоровенный детина — я почему-то принял его за торговца скотом — во весь свой огромный рост стал на железнодорожной насыпи и, потрясая поднятым кулаком, орал что есть мочи:

— Бегите подальше! Прячьтесь, скоты! Укрывайтесь!

Он был таким же пассажиром, как и все, ехал в одном купе со мной, сидел скромно, молча и всю дорогу ел; но теперь он вдруг возомнил себя вожаком. Причем выполнял эту роль с рвением и явным удовольствием.

К счастью, все обошлось благополучно. Штурмовики, сделав несколько заходов, с ревом проносились над крышами вагонов. И лишь один из них открыл пулеметный огонь, да и то по паровозу. Полученные им несколько пробоин не помешали нам ехать дальше.

Через несколько километров мы снова остановились.

Это было неуверенное передвижение вслепую. И поезд словно чувствовал это, то и дело жалобно повизгивая тормозами. Нормальный ход жизни был нарушен, царила полнейшая неразбериха. Даже одна эта поездка, не принимая во внимание ничего другого, о чем я знал из собственных наблюдений, убеждала в этом. Но люди не могли обойтись без элементарного порядка, регламентирующего жизнь. Они благоговейно внимали словам «торговца скотом», теперь уже ставшего разговорчивым. Он и сейчас уплетал за обе щеки, уминая еще большие куски, успевая между своим основным занятием ораторствовать.

— Мы эвакуируем население, вывезем всех с равнины между Дунаем и Тисой. Немцы собираются применить там свое чудо-оружие… На сто километров вокруг оно все замораживает. Не успеешь глазом моргнуть, — заключил он, отхватив ножом огромный кусок окорока.

В купе сидела еще молодая женщина с маленьким ребенком на руках. Она испуганно вскрикнула, прижав ребенка к груди.

В вагон вошел унтер полевой жандармерии вместе с вооруженным штурмовиком-нилашистом. Проверка документов. Пассажиры умолкли и уставились в окна. Один только «торговец скотом» разглагольствовал:

— Много зайцев и дезертиров, господин унтер? Никакой им пощады, так их растак!

Но жандарм даже не удостоил его взглядом.

— Есть здесь евреи? — спросил нилашист.

— Они только на скорых разъезжают. В пульмановских вагонах, — балагурил «торговец скотом».

Я волновался. Правда, Бела Сёч, который выдал мне «командировочное удостоверение», клялся, что этот надежный документ не подведет, даже сам Салаши принял бы его за настоящий; но тем не менее я чувствовал себя не совсем уверенно. Рядом со мной, забившись в угол, сидел черноволосый молодой человек; он всю дорогу дремал. Возможно, даже во время воздушного налета. Сейчас он очнулся и намеревался выйти.

— Вы куда? — рявкнул на него жандарм.

— По нужде.

— Сначала предъявите документы! Небось в штаны не наложите! Или уже успели? — И рассмеялся с добродушной снисходительностью.

Молодой человек сделал вид, что полез за документами. Затем вдруг толкнул жандарма в грудь. Тот свалился на колени «торговца скотом»; оттолкнув с дороги и нилашиста, молодой человек выскочил из купе. Поднялась невероятная суматоха. Женщины начали визжать. Жандарм, чертыхаясь, с трудом встал и, бряцая саблей, вместе с нилашистом бросился вдогонку за беглецом.

— Выпрыгнул!.. На ходу соскочил! — истерически завопила одна из женщин. Ее вопль напоминал вой собаки, почуявшей беду.

Послышался треск выстрелов из автомата. Поезд, резко затормозив, с отчаянным визгом и скрежетом остановился. Вещи попадали с багажных полок, люди повалились друг на друга. В купе поднялась паника: пассажиры хотели выскочить, но «торговец скотом» своей тучной, массивной фигурой загородил выход из купе и заорал благим матом:

— Никого не выпущу!

Люди мало-помалу успокоились, водворили вещи на полки и сидели молча. Только молодая женщина с ребенком плакала, тихонько, жалобно, и баюкала своего младенца. Словно пела ему колыбельную песню. Возле вагонов по насыпи с криками бегали какие-то люди, похрустывала под ногами галька. Жандарм неистово ругал проводника и машиниста.

Я смотрел в окно. Под осенним дождем мокли жнивье, кучи кукурузных стеблей; пахал крестьянин, медленно плетясь за пароконным плугом. Чуть подальше уже зазеленел большой клин ржи; сейчас на него налетела стая ворон, словно эскадрилья пикирующих бомбардировщиков на какой-нибудь важный военный объект.

Вернулся жандарм, продолжая ругаться.

— Дурень… болван… — повторял он через каждое слово.

— Что там с ним? — спросил «торговец скотом» таким тоном, будто он тоже стоит на страже порядка и имеет прямое отношение к делу.

— Свернул себе шею, — ответил нилашист.

— Ему этого и так наверняка не миновать бы.

— Предъявите документы! — зыкнул на него жандарм. — Вы освобождены от военной службы? Этакий здоровяк? — И с явным недоверием стал проверять документы.

— У меня грыжа, — оправдывался «торговец скотом», щупая свой огромный, свисающий до колен живот.

— Вы, грешным делом, не еврей? — спросил нилашист, тщедушный парень, видимо страдающий болезнью желудка. — Порядочный мадьяр не станет отращивать такое брюхо.

— Поймите… видите ли… грыжа… — запинаясь, доказывал «торговец скотом»; он весь покрылся холодным потом. — Вот моя церковная метрическая выписка. — Он судорожно схватился за карман.

— Она может быть и фальшивой! А ну, пройдемте-ка в туалет, там покажете свое свидетельство в принадлежности к христианско-дворянскому сословию! — Он подмигнул жандарму и цинично заржал.

Они вышли, даже не проверив у меня документы. Я не знал, радоваться мне или огорчаться; хотелось поскорее пройти своего рода «боевое крещение», испытать спасительную силу чудодейственной бумажки.

Тем временем поезд снова тронулся. Молодая женщина все еще продолжала плакать, но никто не утешал ее.

— Мой муж тоже солдат, — всхлипывая, наконец поделилась она своим горем, хотя ее никто и не спрашивал. — Три месяца о нем ни слуху ни духу.

— Не горюйте, теперь уже скоро вернется домой, — успокоил я ее. Собственно говоря, я тоже не собирался утешать ее; меня раздражал скулящий, ни на минуту не прекращающийся плач. И тут же раскаялся в своих словах; уголком глаза я поглядел, кто как реагирует на ее невольное признание. Но ее будто никто не слышал. Все уставились в окна. Может быть, таким способом хотели дать понять, что, мол, они тут ни при чем?

Рядом со мной место черноволосого парня пустовало. Туда никто не садился. А между тем это место было самым удобным в купе: по ходу поезда и у самого окна. Я тоже невольно отодвинулся от него. Наверху, на багажной полке, лежал маленький потертый чемодан.

Полдень давно уже миновал, когда я сошел с поезда.

Вёльдеш стоит в стороне от железной дороги. До ближайшей станции от него шесть километров. Обычно здесь всегда ожидали одна-две подводы из деревни; но сейчас на маленькой привокзальной площади было пусто. Я отправился пешком по ухабистой, развороченной, некогда мощенной дороге.

Под хмурым небом стояла безмятежная, ничем не нарушаемая тишина. Словно и войны не было, и фронт не проходил здесь. Это жуткое безмолвие казалось странным. Даже гула орудийных выстрелов тут не было слышно. Склоны Надьхедеша были окутаны облаками, сквозь редкий туман виднелось — да и то нечетко — лишь подножие горы. По обеим сторонам дороги простирались голые поля. На землях поместья Перлаки пахали на волах. До меня долетали лишь выкрики батраков, понукающих волов. Низко нависшие свинцовые облака как бы прижимали все к земле. Даже едкий дым от собранных в груды на межах и сжигаемых сорняков. Дым стлался над самым жнивьем; казалось, будто горит земля. Крестьяне засевали свои разбросанные там и сям крохотные делянки.

Вдруг я вспомнил о потертом чемоданчике, оставшемся в поезде и лишившемся своего хозяина. Он никому не принадлежал. Никому не было до него дела. Едет неизвестно куда, бесцельно, бессмысленно. Кто снимет его с полки? Где? Когда? Меня мучили угрызения совести: зачем я оставил его там на произвол судьбы!

Марта встретила меня так, словно ранее уже получила извещение о моей смерти. Она обвила меня руками, как вьюнки — кукурузный стебель, и долго не выпускала из объятий. Борка и маленькая Марта обхватили ручонками мои ноги.

— Возьми меня, возьми! — визжали они от радости, перебивая друг друга, просясь ко мне на руки.

Какое-то мгновение внутренний голос искушал меня: «Останься здесь… останься…» Да и какой смысл возвращаться? Что изменится от того, буду я там или нет? Какое значение имеет один человек? Вот ведь еще совсем недавно жил человек, строил планы на будущее, пытался спастись бегством… А сейчас где-то на подходе к Фюзешабони трясется на верхней полке осиротевший, потерявший хозяина чемоданчик. Ведь и Андраш говорил, что… Да, но ведь я дал обещание! Долг… Долг? Разве не сюда зовет он прежде всего, к моим близким, радующимся мне, для которых я так много значу; они создали себе иллюзию, будто я единственная опора в их жизни, источник благополучия. А ведь, в сущности, я до сих пор не дал им ничего, кроме вечной неопределенности, неуверенности в завтрашнем дне.

— Где ты так долго пропадал? — спросила Марта.

Я рассказал ей все. Умолчал лишь о Лили, о крашеной блондинке. Даже не знаю почему. Ведь между нами ничего не было. И сейчас было так приятно это сознавать…

Насчет уток тоже промолчал, да Марта и не спрашивала. Она была в смятении и тревоге. Я еще никогда не видел ее в таком состоянии.

Чтобы как-то рассеять ее, я рассказал о пристрастии Вирагошей к вегетарианству. Она немного повеселела, но тотчас же и в этом усмотрела нечто трагическое.

— Бедняжка Ленке… несчастные дети…

И начала допытываться: ну что, поедем? Остаемся? Когда тронемся в путь?

Я уже было собирался поделиться с ней своими планами — она с детьми останется здесь, в деревне, а я вернусь в Будапешт, — но тут мне снова вспомнился потертый чемоданчик. И у меня не хватило духу рассказать о своих намерениях. Скорее, я склонен был остаться здесь. И это было, пожалуй, не просто желание, а уже вполне созревшее решение. Только я все еще не мог признаться в этом даже самому себе.

— Шандор получил повестку о призыве на военную службу, — сообщила Марта. — Завтра ему нужно явиться на сборный пункт. Многих здешних мужчин уже взяли. Поговаривают, будто немцы собираются эвакуировать всех жителей деревни до того, как сюда подойдет фронт.

— Вряд ли они успеют, — успокаивал я ее, но от моих утешений ее тревога ничуть не стала меньше.

Из разговоров с Мартой мне стало ясно, что деревня уже совсем не та, какой я оставил ее десять дней назад.

В доме тоже царила атмосфера подавленности и тревоги.

Дядюшка Балла, буркнув мне скупое приветствие, тут же вышел. Тетушка Балла допытывалась у меня о Гезе, но таким упавшим голосом, словно справлялась об обстоятельствах его смерти. Напрасно я убеждал ее, что он жив и здоров и ему ничто не угрожает. Я порывался рассказать о Шари Вёльдеши, надеясь этим успокоить ее. Но все же удержался. Жена Шандора с заплаканными глазами молча хлопотала по дому: то выйдет во двор, то обратно зайдет в дом.

Вскоре появился и Шандор. Мрачный, усталый, невыспавшийся. Он пришел не один, а с Габором Йенеи. Этого молодого, на вид умного человека я знал лишь в лицо; до сих пор нам довелось обменяться с ним всего несколькими словами. Они с Шандором дружили, когда были парнями, а теперь стали кумовьями, несмотря на то что Йенеи был неимущим бедняком, безземельным крестьянином.

— Со вчерашнего вечера возились наверху, у винных погребов, — сказал Шандор и в подтверждение своих слов поставил на стол бутыль. — Пытались подыскать подходящее местечко… — И многозначительно умолк.

— Местечко?

— Куда бы можно было припрятать кое-что. — Затем он отвел меня в сторону. — Старайся не показываться на улице. У нас тоже появились свои нилашисты, холера им в бок!

Меня это поразило. Я знал деревню совсем другой. Попытался перебрать в памяти всех знакомых жителей: кто из них мог стать нилашистом?

— Кто же?

— Сапожник Ветро. И несколько подонков.

— К счастью, — вступил в разговор Йенеи, — вино сейчас бродит. Они с утра до вечера пьянствуют.

— Но выследить и донести вполне способны, — заметил Шандор. — Лучше все-таки поостеречься. Береженого и бог бережет.

— Тебя призывают?

— Его тоже, — указал Шандор на Йенеи.

Йенеи подошел ко мне совсем близко.

— Правда, что русские уже у Мезёкёвешда?

— Не знаю.

— Два дня как не слышно артиллерийской канонады. Уж не оттеснили ли их? — тревожно спросил Шандор. — Ты здесь остаешься?

— Там видно будет, — проговорил я тихо, неуверенно.

Он устало улыбнулся и подмигнул мне:

— То, что мы соорудили в горах, может послужить надежным убежищем и человеку. А в случае чего и троим можно укрыться… Ну как, отведаем? — Он принес стаканы и налил из бутыли. — Малость еще пощипывает, не совсем перебродило. Но вино получится доброе. Только кому его пить доведется? — И, немного помолчав, он с ожесточением отрубил: — Не пойду служить! Скорей подохну, но не пойду! Я по горло сыт излучиной Дона!.. С меня хватит!..

— Ты воевал там? Ты об этом никогда не рассказывал.

— Мы вместе были, — подтвердил Йенеи.

— Не рассказывал, говоришь? Мне бы забыть поскорей… Вот только Лаци Вёльдеши, своему родственничку, при случае напомню…

Мы молчали и попивали мутноватое молодое вино.

Вдруг послышались глухие раскаты отдаленной канонады, задребезжали стекла.

— Снова стреляют, — заметил Шандор.

— Вы сумеете спрятаться? — поинтересовался я. — Убежище, что вы соорудили, надежное? Ведь дело нешуточное, опасное! — И я рассказал им о черноволосом парне и оставшемся без хозяина потертом чемоданчике.

Лицо Шандора окаменело, он слушал с напряженным вниманием. Залпом осушив один за другим два стакана вина, он запальчиво, почти грубо выпалил:

— Вы там, в центре, здорово прошляпили! — И, помолчав, спросил: — Ты, часом, сюда не прихватил несколько листовок? По крайней мере будет что читать в горах. — В его словах звучала издевка и скрытый упрек.

Издевка Шандора подействовала на меня, как запальный шнур на взрывчатку. И все, что накипело у меня за минувшие дни — стыд, укоры собственной совести, терзавшие меня сомнения, — прорвалось наружу:

— Кто это «вы»? — Шандор, оторопев, вытаращил на меня глаза и ничего не ответил. — Ну, выкладывай! — повторил я, повысив голос. — Кто это «вы»? Я хочу знать! А сам ты не принадлежишь к этим «вы»? К тем, кто здорово прошляпил? По какому праву ты так говоришь? И вообще, что это за наглый тон! — Я понимал всю нелепость своего поведения; но, памятуя о том, что клин клином вышибают, я сознательно старался еще больше распалить себя. Я орал и бил кулаком по столу: — Тебе не хочется подыхать! Бежишь прятаться в горы! А вместо тебя пусть другие подыхают… Чтобы ты потом вылез из своей берлоги и нагло заявил: дескать, вы там, в центре, здорово прошляпили!.. Да и как же иначе, ведь ты уже совершил свой геройский подвиг! Увел корову со двора дядюшки Штейнера! — В дверях показалось испуганное лицо Марты. Я рявкнул на нее: — Уйди отсюда!

Шандор, бледный, насупившись, смотрел на меня; я заметил, как в его взгляде сверкнула искорка ненависти. Я чувствовал, что он видит во мне сейчас только барина, по-господски одетого горожанина и люто ненавидит. Как Лаци Вёльдеши, которому собирается кое о чем напомнить при случае. Мы в упор смотрели друг на друга, долго не отводя взгляда. Я ждал, что он вспылит, вскочит в ярости и вышвырнет меня из дому вместе с женой и детьми. Ведь мы сидим у них на шее вот уже несколько месяцев как нахлебники.

Он действительно встал, постоял немного, дрожащими руками ухватился за край стола, словно собираясь опрокинуть его. Зловещий блеск в его глазах медленно погас.

— Не извольте обижаться на меня, — проговорил он хриплым голосом.

Не уязвленное самолюбие, а смирение прозвучало в этом обращении. Не проронив больше ни слова, он вышел из комнаты.

У меня остался горький осадок на душе. Победа совсем не радовала меня. Пожалуй, было бы даже лучше, если бы он в самом деле опрокинул на меня стол.

Бедняга Габор Йенеи, растерянный, сидел рядом со мной. Он наливал из бутыли и пил, причмокивая, вино.

— А и впрямь малость пощипывает, — сетовал он.

— Будь здоров! — брякнул я своим стаканом о его стакан. И сразу почувствовал всю постыдность и нелепость этой выпивки вдвоем. Я невольно подумал о том, что теперь уже действительно ничего не остается, как завтра же собраться и всей семьей уехать в Пешт.

Йенеи все сидел и сидел и рассказывал, как вчера уехали Перлаки и вывезли из усадьбы добро на двух грузовиках, рассказывал со всеми подробностями, но я не был в состоянии вникать в его слова. Лишь вопрос, заданный им напоследок, вывел меня из оцепенения.

— А что будет потом?

— Когда потом?

— Ну… после перемен…

Я вспомнил смиренный взгляд Шандора.

— Не знаю, — сказал я устало. На самом деле, как все сложится, если даже такие люди, как Шандор… Неужели Геза все-таки прав?

В дверь постучали.

В комнату, учтиво пропустив вперед мою жену, вкатился толстый Карой Блашко, старший писарь сельской управы. «Однако у него неплохо работают осведомители», — подумал я. У Марты лицо было встревоженное. У меня тоже напряглись нервы.

До сих пор мне еще не приходилось встречаться с писарем; я скорее избегал, чем искал знакомства с ним. Иногда, да и то издали, видел, как он по вечерам, заложив руки за спину, выставив вперед свое кругленькое брюшко, прогуливался по деревне. Как хозяин по своей вотчине. У деревенских сложилось о нем такое «диалектическое» мнение: «Человек он неплохой, но лучше, если бы провалился в преисподнюю».

Широко улыбаясь, он протянул руку — сначала мне, потом Йенеи.

— И вы здесь, сынок? — обратился он к Габору. — Пришли потолковать о том о сем? Хе-хе-хе! — рассмеялся он булькающим смехом, как породистый зобастый голубь. — Прошу прощения за беспокойство.

— Я как раз собрался уходить, — сказал Йенеи, поднимаясь, и попрощался с нами обоими.

— Как знаешь, сынок, — бросил ему вслед писарь. — Действуй с умом, смотри не оплошай, будь осторожен! Я, к сожалению, обязан был вручить тебе повестку.

Мы остались вдвоем, ибо вместе с Йенеи вышла и Марта, бросив на меня умоляющий взгляд.

Упитанный старший писарь так и сиял сытостью и довольством, а я держал себя по-прежнему натянуто. Его подчеркнутая любезность и благодушный тон настораживали. К тому же я все еще был взвинчен недавней перепалкой с Шандором.

— Я к вашим услугам, господин старший писарь! — А сам незаметно пощупал карман: там ли «командировочное удостоверение».

— Полноте, оставим этот официальный тон! Позвольте присесть. Похоже, дегустировали вино? — посмотрел он на бутыль. — Хорошо перебродило?

— Еще не совсем.

— Надо сказать, вина этого года отменные. Вот только, как ни втолковываю, все равно добавляют бог знает что. В этом примешан дикий виноград? — Он налил себе и попробовал. — Есть немного. Ну это еще ничего, терпимо. Они никак не хотят понять, что дикий виноград — величайшее народное бедствие. У меня тоже есть небольшой виноградник. Я заставил выкорчевать все дички. Думал, они последуют хорошему примеру. Ан нет! Вопреки здравому смыслу! Извечное стремление противоречить, типичное фрондерство… — Он снова рассмеялся гортанным, булькающим смехом. — Я даже начал подумывать о том, не посадить ли его снова в своем винограднике. Авось тогда они вырубят у себя… — Слова лились из него безостановочно, как струя воды из неисправного крана. Затем, вроде бы между прочим, он полюбопытствовал: — Господин маэстро изволили нынче вернуться из Пешта?

Ага, начинает зондировать почву.

— Нынче.

— Как в Пеште? Неразбериха?

— Да, пожалуй… — осторожно ответил я.

— Ведь… бог его знает… — вздохнул он. Только трудно было понять, к чему это относится. Он рассеянно вертел стакан. Затем вдруг посмотрел на меня в упор. В его водянисто-голубых глазах мелькнула растерянность, смятение. Меня поразило это. — Знаете, зачем я пришел к вам? — спросил он совершенно изменившимся голосом. — За советом.

— За советом?

— Послушайте… — начал он уже сухо, деловито. — Я не за тем пришел к вам, что… словом… — Он так и не закончил фразу. — К их высокоблагородию, господам Перлаки, я не могу обратиться, ведь они уже уехали. С господами Вёльдеши тоже лишен возможности посоветоваться, ибо старая барыня заявила сыновьям, что она и шагу не сделает из деревни, а того, кто уйдет, лишит наследства. Стало быть, они остаются. К остальным представителям интеллигенции я тоже не могу пойти, так как все они впали в истерию. Остались вы, с кем я до сих пор не обмолвился ни словом… но вы, как-никак, человек интеллигентный… Вам кажется странной моя логика?

— Скорее, неожиданной.

— Чем я, собственно, рискую? Что вы, возможно, не захотите разговаривать со мной? Но нынче вы не решитесь. Когда идешь с кем-то советоваться, то делаешь это лишь для того, чтобы не оставаться наедине с самим собой.

«Не так уж он глуп», — подумал я и уже с интересом стал приглядываться к нему. Он даже показался мне симпатичным, потому что ни единым словом не обмолвился о своей осведомленности насчет меня.

— Итак, слушаю вас — Я тоже старался быть беспристрастным.

— Оставаться нам в деревне или нет? — И, не дав мне ответить, продолжал: — У меня жена. Взрослые дочери. А рассказывают такие ужасы.

— Это пропаганда.

— Допустим, пропаганда. Но ведь и я был солдатом в первую мировую войну.

— У других тоже есть жены. Например, у меня. Взрослые дочери тоже есть не только у вас. — Это я уже сказал немного раздраженно.

Он не обиделся; только с минуту пристально всматривался в меня.

— Однако не забывайте, что я здесь все же старший писарь. Один из столпов антинародного режима. — Последнюю фразу он произнес не без едкой иронии. По сравнению с предыдущими его словами она показалась мне каким-то контрастным пятном, как дикий мак на пшеничном поле.

— Я ничего не могу вам посоветовать.

Тем временем незаметно спустились сумерки. Марта принесла зажженную керосиновую лампу, поставила ее на стол и молча вышла.

— Словом, не можете посоветовать…

На мгновение он как бы утратил прежнюю самоуверенность и беспристрастность. Видимо, все же он не просто сам с собой хотел поговорить вслух.

— Нет.

— А может, не хотите?

— Нет, просто не могу.

До сих пор он вызывал у меня интерес к себе, а теперь начал раздражать. Тем более что он как-то вдруг обмяк, стал беспомощным. Он сидел, поигрывая стаканом, и тяжело вздыхал. Очевидно, беспристрастность, широта взглядов — все это было нарочитым, наигранным. Заранее заготовленные им слова быстро иссякли, а вместе с ними и весь его запал.

— Я бы не прочь остаться. В конце концов, я не совершил ничего такого, что… Но моя жена во что бы то ни стало хочет уехать. — Он выжидал, не скажу ли я чего-нибудь. — Можно задать вам еще один вопрос?

— Пожалуйста.

— Как обо мне отзываются в деревне?

Меня так и подмывало съехидничать, воспроизвести «диалектическое» мнение крестьян, но все же я не поддался искушению.

— Затрудняюсь сказать. Я же здесь всего лишь несколько месяцев, верно ведь?..

Он встал:

— Извините за беспокойство. Я проводил его до ворот.

Торопливо засеменив, он покатился, как колобок. Но, пройдя какое-то расстояние, вдруг замедлил шаг; заложил руки за спину, приосанился и зашагал с важным видом, как обычно. Вскоре он скрылся из виду в сгущавшихся сумерках.

Я еще немного постоял у ворот.

Все же это посещение смутило меня. Что он за человек? Неужели он действительно приходил за советом? Что ему известно обо мне?.. А если он и в самом деле не преследовал никакой другой цели?.. Может, надо было поговорить с ним по-человечески, сказать что-то вразумительное?.. Я горько усмехнулся. Вот была бы история, если бы Шандор подслушал этот немой разговор! «Поговорить по-человечески…» Солидарность сословия господ? Именно так он расценил бы это! Ничего себе! В неприглядном бы свете предстал я в его глазах!

Мысль о ссоре с Шандором я старался отогнать прочь. Досадуя на себя, я стал напевать какую-то дурацкую песенку; обычно я всегда так старался избавиться от мучительных раздумий. Но на этот раз не получилось. Как погруженный в воду мяч стремится выскочить на поверхность, так и эта мысль снова и снова всплывала в сознании.

В деревне стояла тишина, лишь изредка собаки перекликались друг с другом, жалобно подвывая. Света нигде не было видно. Затемнение здесь тоже было строго обязательно. Повеяло горьковатым запахом дыма. Вместе с темнотой опускался туман. Вечера стали прохладными; приходилось подтапливать.

Я почувствовал озноб. Какой-то внутренний холод сковал меня. Я был подобен остывающей печи. Куда же теперь?

Я вернулся в дом. Вслед за мной в комнату вошла Марта.

— Зачем пожаловал старший писарь?

— За советом.

Она вытаращила глаза — возможно, подумала, что я шучу, — и недоуменно переспросила:

— За советом?

— Да. Удирать ли ему с семейством из деревни или нет.

— Какое нам дело до них! А с Шандором? Что у вас вышло?

— Ничего. Погорячились оба… Кстати, завтра отправляемся в Пешт.

— Почему такая спешка? — Она недоверчиво посмотрела на меня. — Мы даже не успеем уложить вещи. Вы поссорились?

— Ты не видела Шандора? — уклонился я от ответа.

— Он только что был на кухне. — Озадаченная, она принялась стелить постель. Радушие, нежность, с которыми она встретила меня днем, улетучились. Я вспомнил об упреках негодующего Андраша. Неужели он прав? Я вышел на кухню с тяжелым сердцем. Там оказалась только одна Юлишка, жена Шандора, да еще Борка и маленькая Марта, игравшие в углу с ее сынишкой Шаником. Я оцепенел от изумления: Юлишка укладывала солдатский сундучок Шандора. Сделав над собой усилие, я спросил:

— Что это значит?

— Собираю Шандора… — всхлипнула молодая женщина. — Разве вы не знаете, что утром он уходит на военную службу? — Мне показалось, что в ее голосе прозвучали нотки злобной зависти: «Тебе-то что, ты небось отсидишься дома».

— Где Шандор?

— В конюшне.

Я вышел во двор и впотьмах побрел к конюшне. Дверь в конюшню была открыта. Оттуда тянуло острыми испарениями, запахом навоза. Внутри фыркали, били копытами лошади, а коровы с хрустом объедали с кукурузных стеблей листья. Я услышал ласковое бормотание Шандора:

— Чилаг, не дури! На вот, ешь!

Я прислонился к стене конюшни, прислушиваясь к дыханию вечера; но все вокруг безмолвствовало, словно вымерло. Только в конюшне трепетно бился пульс жизни.

Когда Шандор вышел, я, в шутку применив один из приемов борьбы, обхватил его сзади:

— Сердишься, кум? Да ты что, и впрямь рассердился?

От неожиданного объятия он вздрогнул. Затем тело его напружинилось, как натянутый лук, и он развел мои руки. Только тут я почувствовал, какой он сильный. Не сказав ни слова, он пошел дальше.

Я забежал спереди и стал перед ним почти вплотную. В темноте я не мог разглядеть выражения его лица, только ощущал его прерывистое, горячее дыхание.

— Что это за нелепая затея с солдатским сундучком? — И я невольно повторил слова, только что сказанные им лошади: — Не дури! Останешься дома, и дело с концом.

Всем своим существом он как бы протестовал, давал мне отпор; ничего не сказав, он обошел меня и скрылся в доме.

Я не мог сразу за ним войти туда. Решил пройтись по деревне. «Прощальная прогулка», — подумал я с горечью. У калитки на минуту остановился, соображая, в какую сторону пойти.

На противоположной стороне улицы кто-то стоял у забора. В темноте чернела чья-то фигура. И только тут до меня дошло: этот человек стоял здесь и раньше, когда я провожал старшего писаря… Не иначе следит за мной. Кого же еще выслеживать?

Я хотел вернуться в дом. Но передумал. Решил: дай-ка проверю. И пошел не спеша, вроде бы прогуливаясь. Даже руки заложил за спину, как давеча Блашко, старший писарь.

Темная фигура на противоположной стороне улицы тоже двинулась в том же направлении, что и я. У меня холодный пот выступил на лбу. «Так глупо влипнуть, в самый последний момент!» Мне сразу пришла мысль о нилашистах, о которых рассказывал Шандор.

Таинственный незнакомец на противоположной стороне улицы ускорил шаги, затем, перейдя дорогу, подошел ко мне.

— Добрый вечер, господин маэстро! — поздоровался он старческим хрипловатым голосом. На нем была бекеша, на голове — меховая шапка; больше я ничего не успел разглядеть в темноте.

— Добрый вечер.

— Вы, конечно, не знаете меня?

— Нет.

— Янош Кордаш. Небось слыхали.

Я облегченно вздохнул. Конечно, мне не раз приходилось слышать его имя. Это тот самый, у которого жена русская: он привез ее из плена еще после первой мировой войны. «Ничего, хозяйка Кордаша выручит, — с надеждой говорили обычно односельчане, когда речь заходила о том, что будет, когда придут русские. — Она замолвит за нас словечко». Уповали и на то, что Кордаш сражался в России в рядах Красной Армии и, вернувшись домой, подвергался за это преследованиям.

— Можно с вами перекинуться словечком? — спросил Кордаш.

На всякий случай я решил быть осторожным.

— Зачем вы подстерегали меня на улице? Почему не вошли в дом?

— Мы не в ладах с Баллами. Особенно с Шандором. Собственно, мы и не в ссоре. Но ведь… — Он запнулся. — Может, вы зашли бы к нам на минутку? Мы живем по соседству, на барской усадьбе.

— У меня нет времени. Завтра мы уезжаем.

— Тогда тем более! — настаивал он. И, склонившись к моему уху, произнес шепотом: — Позарез надо поговорить, насущно необходимо.

Его голос напомнил чем-то скрип новых сапог, а слова «насущно необходимо» прозвучали странно, почти комично. Но не сами слова, а необычная интонация в голосе этого человека убедила меня. И я нехотя зашагал рядом с ним.

На заднем дворе усадьбы, на почтительном расстоянии от барского дома, стояла приземистая хибара с покатой крышей для батраков; в ней он и жил. Потому что старик был из дворовых. Одним словом, батрак.

Его жена, светловолосая круглолицая женщина, когда мы вошли, слегка поклонилась и сделала движение руками, как бы намереваясь скрестить их на груди. Это был своего рода рефлекс, непреодолимая привычка приветствовать гостей. Кордаш что-то сказал ей по-русски. Я только теперь внимательно разглядел его: ему было лет пятьдесят пять, но из-за сильной сутулости он выглядел старше своих лет.

Хозяйка взяла керосиновую лампу.

Из кухни — а может, это была комната? — дверь вела в какой-то чулан; они пригласили меня туда. Когда я переступил порог, мне чуть не стало дурно. В нос ударил нестерпимо тяжелый запах гноящейся раны. На полу на соломенном тюфяке лежал молодой русоволосый русский солдат. Его лицо пылало от жара, взмокшие пряди волос слиплись. Когда он увидел меня, на его лице появилось выражение испуга затравленного, оскалившегося зверя. Он хотел приподняться, но не смог — у него не хватило на это сил. Женщина что-то сказала ему по-русски. Хоть я и не понимал ее слов, но по интонации догадался, что она успокаивала его, просила не волноваться.

— Как он сюда попал? — спросил я Кордаша.

— Мы подобрали его в поле, за околицей. Он бежал из лагеря для военнопленных. В него стреляли, ранили в колено. — Он отогнул одеяло. Даже от этого легкого прикосновения солдата всего передернуло. Колено у него было перевязано; голень и ступня посинели и сильно распухли. Туго натянутая лоснящаяся кожа, казалось, вот-вот лопнет. Раненая нога являла собой страшное зрелище.

— В деревне знают о нем?

— Да так, кое-кто из наших.

— А врачу показывали его?

— Он не разрешает звать врача. Да я и сам побаиваюсь.

— А ведь без него не обойтись!

Раненый, видимо, смекнул, о чем идет речь. Яростно замотал головой.

— Нет, нет!.. Не надо!.. — прохрипел он.

В его голосе слышался и исступленный протест, и слезная мольба. Женщина присела на корточки рядом с ним, по-матерински стала гладить его, приговаривая ласковые, успокоительные слова. Раненый уткнулся лицом в ее ладонь и простонал:

— Не надо… матушка… не надо… матушка!

Я стоял над ним, потрясенный.

— Не велит, — сокрушенно сказал Кордаш. — Пока что его перевязывала моя жинка. Однако дай, думаю, скажу господину маэстро. Авось что-нибудь присоветует.

И тут мне вспомнился старший писарь. Тот тоже просил совета. Пойду-ка посоветую ему. Если он не глуп, примет мой совет.

— Хорошо, — сказал я. — Постараюсь чем-нибудь помочь.

Мы с Кордашем вышли из чулана; хозяйка осталась с раненым.

— Вам непременно надо завтра уезжать? — спросил Кордаш.

— Непременно.

— А я было думал, соберется несколько наших людей… — Он испытующе посмотрел на меня из-под седеющих нахмуренных бровей. — Вроде… нас с вами, а? К тому дело-то идет… — После каждой фразы он останавливался. Как человек, ощупывающий ногой лед на реке, дескать, можно ли шагнуть дальше, не провалишься ли. — Нас немного… Но есть несколько человек… В основном пожилые… Но и молодые есть на примете… Взять хотя бы Габри Йенеи…

— А Шандор? Шандор Балла?

— Ничего вроде бы… подходящий… — повертел головой старик. — Правда, не совсем чтобы наш. Да к тому же тесть у него кулак. Кстати, свояком мне приходится. Чтоб ему провалиться!

И тут мне вспомнилась рассказанная кем-то романтическая история о том, как сын Яноша Кордаша и младшая дочь Михая Юхоша полюбили друг друга. Юхош и слышать не хотел о сыне батрака… о презренной голытьбе, у которой нет ни кола ни двора… Но молодые пренебрегли запретом, сбежали в Пешт и поженились. А Юхош отрекся от дочери.

— Значит… никак нельзя остаться?

— Нет.

— Ну, коли так… — И старик вытянулся, как солдат перед своим командиром, застыв по стойке «смирно», руки по швам, и даже сгорбленная спина немного распрямилась. Он смотрел мне прямо в глаза; лишь его хмурые брови несколько раз дрогнули. — Ну коли так… какие будут директивы сверху? — Всем своим видом он походил на вновь мобилизованного старого отставного солдата, призванного выполнить свой исторический долг.

В этом было что-то смешное и вместе с тем очень трогательное. Лед, сковавший мне сердце, начал понемногу оттаивать. У меня не хватило духу сказать ему, что я не имею никакой «директивы» сверху. И подумал: «А почему бы мне не дать ее?»

И я тоже стал собранным, невольно подтянулся.

— Постарайтесь сберечь людей… Не дайте разорить деревню. Стойте на страже порядка… Сплотите все демократические силы… — Нет, это нужно было сказать как-то иначе, уж больно получались общие, избитые фразы. Старик смущенно заморгал. — Люди пусть остаются дома. Те, кого призовут, должны скрыться и ни в коем случае не являться по повесткам. От немцев все прятать: скот, хлеб, припасы. Чтобы они ничего не могли вывезти.

— Это мы сделаем, — уверенно сказал старик. Чувствовалось, что он ждал каких-то иных указаний. — Но с чего начинать: перво-наперво создать директорию[61]? Или сначала Красную гвардию?

— Там видно будет… Во всяком случае, время покажет, но, думаю, на этот раз дела сложатся как-то иначе… Как бы то ни было, но все образуется… Придет час — узнаете. Главное, делайте пока то, о чем я сказал вначале…

Я отдувался, даже вспотел. У меня осталось чувство недовольства собой. Старика, как я заметил, тоже не удовлетворили мои разъяснения.

Когда он пошел меня проводить, то высказал свои мысли вслух:

— Стало быть, так я понял установку: коли уж взяли что-нибудь в свои руки, так держи крепко, чтоб не выпустить больше?

— Правильно. Такова директива, — подтвердил я.

Ушел я от него в приподнятом настроении.

Дом старшего писаря стоял погруженный в темноту. Нигде не было ни малейшего проблеска света. «Однако аккуратно же они затемняются, — подумал я. — Хозяин показывает пример не только на винограднике». Сколько я ни стучал в ворота, потом в окно, никто не отзывался.

— Хозяев дома нет, — крикнула женщина, вышедшая на шум из соседнего дома. — Они уехали.

— Куда? Не знаете?

— К хозяйкиной матери погостить. — И добавила, уже тихо: — Только зачем понадобился для этого целый грузовик — понятия не имею! — Я не мог определить, чего больше в ее тоне: злорадства или бессильной злобы человека, брошенного на произвол судьбы. «Ага! Значит, вещи были уже упакованы? Тогда зачем же понадобилось приходить за советом?» Я решительно не понимал старшего писаря, этого новоявленного Гамлета, с его дилеммой: быть или не быть.

Что же теперь делать с этим несчастным раненым?

Я зашагал домой. Домой? К Баллам, но сегодня пока еще домой…

Войдя в кухню, я увидел необычную картину: за столом сидели трое солдат. Заросшие, ободранные, грязные. Оружия у них не было, поясных ремней тоже. Они ели. По столу прыгала белка с пушистым хвостом. Дети с визгом бегали вокруг стола, пытаясь поймать ее, но вместе с тем побаивались взять ее в руки. Когда они уже почти настигли ее, один из солдат опередил их и сунул белку в карман гимнастерки. Но не прошло и минуты, как белка вылезла из кармана, взбежала на плечо солдата, оттуда по его руке спустилась на стол. Она бегала до тех пор, пока снова не угодила в карман… У солдата, игравшего с белкой, лицо было как маска: холодное, неподвижное, безжизненное, ничего не выражающее. «Клоун, — подумал я одобрительно. — Хороший клоун». Лишь одаренные клоуны способны играть с таким убийственно-безразличным лицом; в этом контрасте — залог успеха, это то, что вызывает смех. Дети визжали от восторга. Я остановился на пороге, смотрел на эту забаву и тоже невольно улыбался.

Когда я вошел, солдаты насторожились. Вернее, только двое из них. Третий никак не реагировал на мой приход; продолжал есть и забавляться: ловил белку и совал в карман.

— Мой муж, — успокоила Марта солдат.

Один из них, не переставая есть, продолжал рассказывать:

— Русских — тьма-тьмущая. Скажу я вам, их никакая сила, даже сам бог, не остановит… Не говоря уже о немцах… Их как травы на лугу… Да к тому же они прут напролом, несмотря ни на что. Знай кричат: «Ура-а-а-а… ура-а-а-а». Сколько ни стреляй, все равно идут вперед…

— Он друг ваш?.. — Тетушка Балла кивнула на солдата с белкой. — И давно он так?.. — Она не знала, как выразить свою мысль.

— Под Береговом его завалило землей… Пока откопали, он уже стал таким… С тех пор слова не сказал. Но не бросать же его… Вот мы и взяли его с собой, доставим домой. Может, дома отойдет.

— Эту белку, — пояснил другой, — он приручил еще в Карпатах. Чтобы отвезти домой, сыну. И так радовался!

Юлишка тихо заплакала. Шандор мрачно курил в углу.

Улыбка сразу сошла с моего лица.

Третий солдат не обращал ни на кого внимания и лишь ревниво прятал от детей белку.

— Куда путь держите? — спросил я.

— В Туру.

Марта приструнила не в меру расшумевшихся детей. Затем отвела меня в сторону:

— Можно отдать им твой поношенный костюм?

— Конечно. Ну-ка, зайдем на минутку в комнату.

Там я рассказал ей о раненом русском солдате.

— Ты что-нибудь понимаешь в медицине, знаешь, как лечат раны? Пойдем, может, поможешь.

— Ладно. Я захвачу йод и стрептоцид. Но только когда уложу детей. — Вздохнув, она провела рукой по лбу. — Увидим ли мы что-нибудь хорошее, радостное в жизни?

— Все хорошее еще впереди!

— А мне уже не верится.

— Какая же ты революционерка! — подтрунил я над ней.

Мой шутливый тон не нашел у нее поддержки.

— Это вовсе не революция. Во всяком случае, я не такой ее представляла.

— Но все это перерастет в революцию! Между прочим, революционные матросы с крейсера «Аврора» тоже не знали, что выстрелом из своего орудия возвестили начало новой эры мировой истории.

Когда мы вернулись на кухню, то застали там еще и Михая Юхоша, одетого по-праздничному. Наверно, пришел проводить зятя. Они с Шандором недолюбливали друг друга; но на проводы полагается прийти, хотя бы из приличия.

Посреди кухни, широко расставив ноги и засунув руки в карманы, стоял человек могучего телосложения и с явным удовольствием смотрел на забавлявшихся детей.

— За сколько уступишь белку? — спросил он. — Хочу купить своему внуку.

Хозяин белки, видимо, догадался, о чем его спрашивают. И еще ревнивее, чем прежде, схватил зверька и спрятал в карман; и вдруг на его лице-маске появилось выражение какого-то немого протеста. Но белка, со своими уморительно сверкающими глазками, с маленькими, торчащими, как кисточки, ушками, вскоре снова вылезла.

— Разве и сейчас дают отпуска? — поинтересовался Юхош. — Или теперь это уже не важно? — Солдаты пробормотали что-то невнятное. — А что слышно насчет русских? Все, что болтают о них, правда?..

— Да ничего не слышно, кроме «катюш», как заиграет сталинский орга́н, только держись, — отозвался один из солдат, передернув плечами. — От такой музыки сразу оглохнешь… Нельзя ли нам прилечь где-нибудь? — обратился он к Шандору, который за весь вечер так и не произнес ни одного слова.

Он молча встал, чтобы показать им, где лечь спать.

— Старший писарь уехал, — сказал я, — со всеми домочадцами.

Мое сообщение ни у кого не вызвало особого интереса.

— Пропади он пропадом, — произнес Юхош беззлобно, скорее, по привычке, как произносят «аминь» в конце молитвы.

Внезапно без стука распахнулась дверь. На пороге стояли два жандарма. Винтовки со штыками они держали наперевес.

Солдаты, уже собравшиеся было идти спать, снова сели за стол, с лицами, выражавшими полнейшее безразличие, мол, теперь все равно — что будет, то будет. А третий даже не заметил жандармов.

Проверку документов начали не с солдат, а с нас, гражданских. Жандарм повыше ростом прежде всего потребовал мои документы. «Этот знает, с кого начинать». Но все обошлось благополучно: он без звука вернул мое «командировочное удостоверение». Выходит, прав был Бела Сёч.

Шандор показал свою повестку.

— Значит, утром отправитесь на военную службу. Но смотрите, чтоб явиться к месту назначения! — Затем обратился к солдатам: — Оружие есть?

— Сдали. Мы едем в отпуск, — сказал один из них.

— Чего мелешь! Какой к чертям сейчас отпуск! Еще раз спрашиваю: где оружие?

— Сдали.

— Кому? Партизанам?

— У себя в части.

— А ну предъяви-ка свои отпускные документы! Не солдатскую книжку! Отпускное удостоверение! Чего засуетился? Никак не найдешь? Затерялось небось?!. Отпуск! Драпаете! Скоты! Знаете, что за это полагается? — Он сыпал фразу за фразой, едва успевая перевести дыхание, и все больше повышал тон, словно поднимался на ступеньку выше. — Предали родину! Дезертировали с фронта! Там могли бы еще и уцелеть! Но тут, как дезертиры, наверняка подохнете. Скоты!

Второй жандарм, пока высокий проверял документы и произносил «агитационную речь», начал играть с белкой. Та не то поцарапала, не то укусила его, и он взвизгнул от боли:

— Ах ты, подлая тварь! — И он схватил белку и со всей силой швырнул ее на пол.

Маленький зверек жалобно пискнул, дернулся несколько раз и затих.

Хозяин белки не сразу сообразил, что произошло. Он наклонился, взял белку в руки, погладил, попытался поднять ее головку… потом вдруг задрожал, его стало передергивать, как в приступе пляски святого Витта, он издал ужасающий вопль и, уткнувшись в стол, зарыдал. Это был страшный плач. В нем было все: и душераздирающие крики от невыносимой боли, и жалобный вой собаки, и смертельный испуг раненого зверя, и громкий плач ребенка, у которого отняли любимую игрушку. В этих рыданиях отразились и загубленная жизнь, и ужас, который он пережил, когда его заживо засыпало землей, и осиротевшая семья, и стоявшая на краю пропасти страна.

Дети тоже заплакали навзрыд. Глядя на них, сердце мое разрывалось на части.

Марте с трудом удалось увести их в комнату.

Шандор стоял в углу бледный, с широко раскрытыми глазами; он вот-вот готов был броситься на жандарма. Юлишка, дрожа, удерживала его за руку.

— Зачем же нужно было так? — недоумевал Михай Юхош.

Жандарму, как видно, тоже стало не по себе; притворяясь, будто ему очень больно, он тряс рукой.

Высокий жандарм наставил винтовку на солдат:

— Ну, хватит валять дурака! Пошли!

Двое солдат взяли под руки третьего, прижимавшего к груди мертвую белку и все еще рыдавшего. Один жандарм вышел вперед, другой пошел следом за солдатами.

Когда за ними закрылась дверь, наступила гробовая тишина. И только тетушка Балла тихонько всхлипывала, съежившись на низенькой скамеечке. Дядюшка Балла стоял рядом с ней и неловко гладил ее по плечу.

— Выйди-ка! — кивнул Шандор мне и вышел.

Я последовал за ним.

Он вошел в конюшню, но тут же вернулся и что-то сунул мне в руки.

«Винтовка», — на ощупь определил я.

— Откуда это у тебя? — удивленно спросил я.

— Солдаты оставили. Да не все ли равно? Умеешь обращаться с винтовкой?

— Учили, когда проходил допризывную.

Шандор ничего не сказал и направился в глубь двора. Я пошел следом за ним.

Мимо садов, через луга мы пробирались к большаку. Старались идти как можно бесшумнее и уйти подальше от деревни. Было темно, я едва различал маячившую впереди фигуру Шандора, Он шел пригибаясь, точно так же, как делают перебежку солдаты в кинохронике под неприятельским огнем с оружием в руках. Ему была знакома здесь каждая тропка, каждая канавка и рытвина. Мне оставалось только следовать за ним. Сухая трава похрустывала под ногами.

Вскоре мы залегли в придорожном кювете бок о бок. «Всего лишь несколько часов назад я шел здесь со станции, — думал я. — А кажется, будто это было давным-давно». Земля была холодная, однако озноб я ощущал только внутри. Кругом стояла тишина, я слышал лишь, как бьется мое сердце. Его удары, казалось, передавались и земле. Вдруг послышался отдаленный гул орудийных залпов. Вот, оказывается, отчего содрогалась земля.

Высоко над облаками летели самолеты. Рокот их моторов напоминал жужжание злых, голодных комаров.

— Тот коренастый убил белку, а? — шепотом спросил Шандор.

— Он.

— Я его возьму на мушку…

С тех пор как мы вышли из дому, это были первые слова, которыми мы обменялись. Все, что произошло дома, казалось, было очень давно! Что же их так долго нет?

«Итак, пробил час, когда нужно убивать!» Меня стало мутить. «Ты не убиваешь, а, наоборот, спасаешь людей!» Я горько усмехнулся про себя. «Эх ты, тоже мне — герой! И тут не можешь обойтись без диалектического обоснования, чтобы хоть раз решиться спустить курок!»

— А не могли они свернуть куда-нибудь?

Шандор не ответил.

Мы молча лежали в кювете. Вокруг простирались поля. Дул холодный осенний ветер. Где-то вдалеке жалобно заскулила собака. Мне почудилось, будто это рыдает солдат с белкой.

— Когда мы драпали с Дона, — заговорил опять Шандор, — я тоже психом стал. Но ненадолго, всего на один день… — Он умолк. На дороге, далеко впереди, послышался звук шагов. Впрочем, должно быть, нам почудилось. Это, наверно, лиса перебежала дорогу. — Сотни, тысячи солдат поумирало, — продолжал Шандор. — Выбьются из сил, сядут у обочины да так и закоченеют… Однажды и мне невмоготу стало. Ну, думаю, будь что будет: сяду передохну… Напрасно Габри Йенеи уговаривал меня идти дальше. Ну вот, сижу, значит, и вдруг вижу: идет ко мне мой сынишка и зовет меня… Я вскочил и побежал прямо по снегу в лес и там как ошалелый стал искать его… Что было дальше, уж не помню… Узнал после, со слов Габри… — Он снова немного помолчал. — Сынишка спас… Позвал домой. Не веришь, что могло быть такое?

Он замолчал. И мы, уже не нарушая тишины, продолжали ждать.

Вдруг до нас донеслись приглушенный топот ног, шуршание щебня. Темнота, словно вата, обволакивала звук шагов. Небольшая группа медленно приближалась к нам, время от времени останавливаясь.

— Хватит тебе дурака валять! Если не пойдешь, пристрелю на месте! — Это разорялся один из жандармов. Наверно, солдат, у которого убили белку, не хотел идти. Он все еще плакал, причитал.

Поравнявшись с нами, они снова остановились.

— Отпустите нас, господин унтер! Пожалейте наши семьи, — умолял один из солдат.

— Надо было раньше подумать об этом! Теперь поздно! Ну, пошли.

Они остановились весьма кстати. В кромешной тьме мы с трудом различали фигуры. А теперь голоса помогали ориентироваться. Я прицелился в высокого жандарма; он как раз говорил. В это время солдаты тронулись в путь. На мгновение расстояние между ними и двумя жандармами увеличилось. У меня учащенно забилось сердце. Шандор подтолкнул меня в локоть. Я прицелился, зажмурил глаза и нажал на спусковой крючок. Винтовка Шандора громыхнула чуть раньше. И тут же грянул мой выстрел. Меня сильно ударило прикладом в челюсть и ключицу. Я моментально открыл глаза и увидел, как жандарм, тот, что пониже ростом, медленно поворачивается на месте и падает. А тот, что повыше, в которого стрелял я, покачнулся, скорчился и побежал в противоположную сторону, в поле. Шандор вскочил, выругался и бросился за ним.

Солдаты сначала сбились в кучу, как овцы, почуяв опасность; затем кинулись к кювету и залегли там.

Я продолжал лежать; пошарив в кармане, нашел сигарету и закурил. Вскоре до моего слуха донесся выстрел. Вместе со струйкой дыма из моей груди вырвался вздох облегчения. Я, пожалуй, затрудняюсь сказать, чем он был вызван. То ли тем, что кто-то довел до конца то, что нужно было завершить, то ли тем, что сделал это вместо меня кто-то другой. Надо мной нависла непроглядная темень, как под крышкой гроба.

Через некоторое время вернулся Шандор.

Он негромко разговаривал с солдатами. Я не разобрал, о чем они говорили. Потом все вместе, тяжело дыша, они поволокли труп коренастого жандарма, лежавший посреди дороги. Они, видимо, довольно далеко оттащили его, потому что долго не возвращались. А вернувшись, солдаты тут же ушли, не по дороге, а полем, с обеих сторон поддерживая контуженного солдата. Он уже перестал хныкать.

Шандор подошел ко мне, закурил.

— Ну, теперь можно идти, — негромко сказал он.

Мы возвращались тем же путем, которым шли сюда. Через луга, мимо садов. И так же молча. Возле конюшни он взял у меня винтовку:

— Я еще зайду к Йенеи.

Мы немного постояли, переминаясь с ноги на ногу.

— Значит, утром уезжаешь? — спросил Шандор.

— На рассвете.

— Один?

— Один…

— Ну тогда бывай.

Мы пожали друг другу руки. Я притянул его к себе и обнял. Он и тут слегка напружинил тело. Но это была уже, скорее, инстинктивная мужская застенчивость.

Дом притих под покровом темноты.

Однако Марта еще не спала. Она сидела возле стоявшей на столе керосиновой лампы и что-то шила. «Я не могу сидеть сложа руки», — обычно говорила она. Когда я вошел, она оторвалась от шитья, но, ни о чем не спросив, тотчас опустила глаза. Я понял: она сделала это для того, чтобы даже взглядом не спрашивать.

Дети уже спали. Я остановился возле кровати и смотрел на них. Две невинные белокурые головки на подушке в красную полоску. Они еще не знают, какова жизнь. До чего же приятная и трудная обязанность ради них жить и бороться! Я до того расчувствовался, что у меня чуть было не выступили слезы на глазах. Борка улыбнулась во сне, и ее пухленькие белые ручонки непроизвольно пошевелились на одеяле. Может, она гоняется за белкой… Доберется ли тот солдат до дому, в Туру, к своему сынишке? И прижимает ли он все еще к груди мертвую белку?..

— Ну, — взглянул я на Марту, — может, пойдем к Кордашам?

— Я уже ходила. Я же не знала, когда ты вернешься.

— Как рана?

— Сильно загноилась. Но может быть, удастся предотвратить гангрену.

Мы помолчали.

— На рассвете я уезжаю. В Пешт. — И добавил: — Вы останетесь здесь…

— Ладно, — сказала Марта, даже не взглянув на меня. Ни уныния, ни смирения, ни покорности судьбе не выражало ее «ладно». Я хорошо изучил Марту: это короткое слово означало у нее не только согласие, но и готовность взвалить на себя часть общего бремени. Я чувствовал, что она все понимает и все одобряет, и гордился ею. Гордился? Нет, это, пожалуй, не то слово. Гордиться человек может только другими. А самому себе он может только верить… всегда. А мы были в этот момент как бы одним существом. Я смотрел на ее красивое, обрамленное коротко подстриженными волосами лицо, словно навсегда хотел запечатлеть ее такой.

— Две тысячи километров, — произнесла Марта тихо. — Подумать только: за две тысячи километров пришел сюда этот русский солдат…

Вскоре мы легли спать. Мы прижались друг к другу, словно потерявшиеся дети, застигнутые в поле страшной грозой.

Дюси открывает папку.

— Наш друг Фодор… Ференц Фодор… — говорит он, с особенным старанием нажимая на звук «р», словно разгрызает кости Фодора. — Читал его очерк о Дюрренматте? — Он вынимает из папки последний номер журнала «Килато». — Конечно, не читал. Зачем кинорежиссеру читать подобное? Кинорежиссер должен заниматься своим делом — ставить фильмы.

— Представь себе, читал. Кинорежиссеры тоже иногда читают.

— Ну и как?

— Я не согласен с ним.

Он смотрит на потолок, словно опасаясь, не рухнет ли он.

— Значит, ты не согласен с ним, — не без иронии констатирует он. Потом неожиданно спрашивает: — Это правда, что его сын ухаживает за маленькой Мартой?

Меня злит его менторский тон. Зачем я пришел к нему? Прошлого не воротишь. Мы оба транжирим то, что было дорогим для нас обоих, причем делаем вид, будто все осталось неизменным и между нами прежняя дружба и взаимопонимание. По-видимому, Марта и на этот раз права. «Этот Дюси безнадежен, — обычно говорила она. — Ты только попусту тратишь время на него!» Хотя когда-то она очень его уважала. Марта привыкла реально смотреть на вещи; относиться почтительно к кому бы то ни было по старой памяти — не в ее правилах. К ней все же стоит прислушиваться.

— Я вижу, ты не зря стал завсегдатаем эспрессо.

Он немного озадачен.

— Не потому ли, что мы сегодня там случайно встретились?

— А впрочем, меня это не касается.

Дюси понимает намек и больше о маленькой Марте уже не расспрашивает. Он потрясает номером журнала, как прокурор — вещественным доказательством.

— Знаешь, что это за статья? Апология цинизма! — Он смотрит, какое это производит на меня впечатление. Должно быть, моя реакция не удовлетворяет его, ибо голос у него становится еще более суровым. — Восхваление неверия!.. Власть… — послушай только! — власть… надо понимать, всякая власть! Без учета исторических особенностей и классового содержания… а стало быть, и власть пролетариата!.. Между прочим, это моя реплика! — говорит он, обнажив свои искусственные зубы. Наверно, хотел изобразить улыбку в знак одобрения своего собственного остроумия. — Итак, власть есть не что иное, как организованное, исторически узаконенное насилие, основанное на компромиссе. Она вынуждает человека отказаться от своей индивидуальности, отречься от свободы личности или по меньшей мере ограничить ее. Это фатум… неотвратимая судьба. Это началось тогда, когда первобытные люди стали организовываться в коллективы, и будет продолжаться до тех пор, пока существует человеческий род… Пытаться противиться этому — значит, создавать себе иллюзии! Выходит, что всякая революция, любая освободительная борьба — бессмысленная суетня наивных мечтателей!.. Это тоже мое резюме!.. Человеческая жизнь, по сути дела, бесцельна… вернее, у нее может быть всего лишь одна цель: защищать себя от произвола какой бы то ни было власти, в максимально возможной мере отстоять свободу своей личности! Для достижения этой цели любые средства хороши: хитрость и компромисс, а если понадобится — гни спину, лижи пятки власть имущим! Не брезгуй даже тем, чтобы на людях оплевать себя, лишь бы остаться чистым перед лицом собственной совести, когда останешься наедине с самим собой! Ибо только в эту минуту ты ответствен за себя. Отдай кесарю кесарево… причем не дожидаясь просьбы или повеления; заблаговременно, дабы богу досталось как можно больше… ибо бог — это ты, одинокий человек, индивидуум!.. Наши предки, сойдя с дерева и став на две ноги, совершили первородный грех именно тогда, когда сплотились в стадо, объединились в общину… Вот и искупай теперь тот грех, расплачивайся за него; твое спасение — во вновь обретенном, вынужденном, но вместе с тем прекрасном одиночестве… Ну, что ты на это скажешь? Разве не так? Так! Именно так. Только надо уметь читать между строк! Всякого рода оговорки, что, мол, «с этой философией мы не можем согласиться» и что «это — отражение в кривом зеркале гуманных чаяний человека, обреченного на одиночество в империалистическом мире», и прочие павлиньи перья не стоят и ломаного гроша! Такое отмежевывание порождено той же самой философией. Оно означает: отдай правоверному марксистскому редактору кесарево, то есть то, что ему по штату положено… чтобы как можно в большей мере сохранить «свободу личности». Да еще положить в карман за свою статью тысячу форинтов… Потому что это тоже атрибут все той же самой свободы личности!..

Он выпалил всю эту тираду одним духом.

Сначала он сидел и, как лектор, делал лишь логические ударения на отдельных местах. Потом уже бил кулаком по столу, а затем поднялся и стал яростно размахивать журналом… В конце концов отбросил журнал и потрясал уже одними кулаками. Словом, горячился, все больше и больше распаляясь. А я слушал и думал: должно быть, такими же неистовыми фанатиками были Савонарола, а также Игнатий Лойола, боровшийся против еретиков.

Дюси снова садится за письменный стол. Он тяжело дышит, хватается за голову руками.

— И такую вредную галиматью печатают!.. Растлевают молодежь!.. Слепцы! Неужели они не видят, откуда ведет сейчас наступление враг? — Он покачивает головой и выглядит так комично, что я чуть не прыскаю со смеху. В ладонях зажата голова, над ней торчат вытянутые пальцы, как два рога, а довершает эту картину козлиная бородка. Ну чем не козел? И еще пригибает голову, словно собирается боднуть. — А ты склонен ограничиться ни к чему не обязывающей фразой: «Я не согласен с ним!» А может, ты тоже оберегаешь свободу своей личности? — И он язвительно хмыкает. — Или вы тешите себя тем, что враг выступает под флагом схематизма, не правда ли? «Схематизм» — это у вас теперь любимое словечко.

— Скорее, ты сам оберегаешь! — раздраженно парирую я. Я ловлю себя на том, что готов стукнуться с ним лбом. — Ты только и знаешь что разглагольствовать. Да и то лишь в четырех стенах. Передо мной одним. Мне уже надоело, понимаешь?

— Напишу! Непременно напишу! — И он выхватывает из папки несколько исписанных страниц и, скомкав, потрясает ими над головой.

— Только языком мелешь. Сколько лет обещаешь! Одни благие намерения!

— Теперь напишу!

— Черта с два!

Шаркая ногами, в комнату входит его мать, она несет на подносе настой шиповника. Две чашки. Встревоженно смотрит на нас. Возможно, услышала шум.

— Пейте, не горячий, — предлагает она. — Его нельзя кипятить, иначе пропадут витамины. Только настаивать надо. Вот и вся премудрость. — Она ставит на стол чашки и с пустым подносом семенит к двери. Прежде чем выйти, еще раз оглядывает нас.

Я наблюдаю за Дюси.

Беспокойный огонек гаснет в его глазах, как тлеющий уголек. Взглядом, полным нежной любви и тревоги, провожает он мать, пока за ней не закрывается дверь. Но и после этого продолжает молчать, словно прислушивается к шарканью шагов за дверью.

— Моя мать свалилась без чувств у корыта, — говорю я, хотя и сам не знаю, почему именно сейчас рассказываю об этом. — Она стирала сорочку господина Шлоссера. Он жил на улице Ваг…

— На улице Ваг?

— Я еще мальчишкой был. Купался с ребятами. Напротив острова Маргит. Хоть пляж был и бесплатный, но за раздевалку нужно было платить. Мы, ребята, прятали свою одежонку на берегу, засыпали ее галькой. Когда я под вечер вернулся домой, мать уже увезли…

— Увезли?

— Да.

Мы мирно беседуем, словно между нами ничего не произошло. Внезапно меня охватывает безысходная тоска, захлестывает, как вода в половодье заливает окрестность.

— И ты ее больше не видел?

— Видел. В морге. И не плакал. Покойников оплакивают. А труп в морге — уже нет… — Вдруг я в упор спрашиваю его: — Ну а теперь скажешь, почему не приехал на похороны Гезы?

В его глазах появляется чуть заметный тревожный огонек, но он делает вид, будто не слышит моего вопроса.

— А ты знаешь, что мой отец умер? — спрашивает он. — С тех пор мать не лепит свои фигурки.

— Почему ты не приехал на похороны?

Дюси смотрит куда-то вдаль. Беззвучно шамкает своей челюстью.

— Теперь мать вместе с той шлюхой навещает его могилу, — говорит он наконец с горькой усмешкой. — Неужели вся жизнь только в этом? Сплошная борьба… споры… ожесточенные стычки… Затем смерть все спишет… как неоплаченный счет… по которому не с кого взыскать… Что ты скажешь по этому поводу?

— Знаешь, когда я впервые увидел покойника? Однажды утром в начале лета мы, ребята, в одних трусах побежали наперегонки к мосту Маргит. Тогда как раз и вытащили утопленника из Дуная… Он был зеленовато-серый… распухший… весь в тине… даже на человека не похож. Однако я несколько недель не мог потом есть мясо. Мать даже отлупила меня…

— Меня бил только отец. Мать никогда, — говорит Дюси. И снова принимается за свое: — Спишет… погасит. Все перечеркнет. Все. Но не примирит. Это еще тяжелее. Потому что это так и останется навеки неразрешенным:

— Почему же ты все-таки не приехал? Неужели так люто ненавидел?

— Один раз я наблюдал за ними… Решил подсмотреть. Сидят они обе на скамье возле могилы. Но не рядом, а сантиметров на сорок друг от друга. На таком расстоянии зараза уже не передается.

— Что? Какая зараза?

— Да так, ничего. Если читал, должен знать. На расстоянии сорока сантиметров зараза не пристает. Это клиническое расстояние.

Я повысил голос:

— Ты объяснишь мне наконец? — Меня терзает мучительная жажда, даже во рту пересохло. Я отпиваю несколько глотков настоя шиповника, но он не утоляет жажды. И это рождает во мне нервозность, нетерпимость. Почему я терплю эти невыносимые отношения с Дюси? Из жалости? А почему же он не жалеет меня? Только я должен жалеть?.. А не похоже ли это на сообщничество?.. Если присмотреться ближе, мы же товарищи, единомышленники… А в основе всякого сообщничества лежит сознание общей вины. Какая же у меня общая вина с ним?.. — Объясни сейчас же! — требую я, сменив вопросительную интонацию на повелительную.

Неожиданно передо мной всплывает картина из очень и очень далекого прошлого. Словно резкое слово высекло искру, а из искры возгорелось пламя. И словно я увидел эту картину, озаренную его светом…

Я в школе, что на улице Фоти, во втором или в третьем классе. Мы сидим за партой, сложив руки, не шелохнувшись. Водим глазами то вправо, то влево, провожая взглядом прохаживающегося между партами господина учителя Моравека с палкой-указкой в руках.

Грубый и угрюмый человек был этот господин Моравек. Здоровенный детина, плечистый, с огромными усами. Он всегда орал и был скор на расправу. Услышав малейший шепот, сразу же подбегал и рубил с плеча своей палкой-указкой направо и налево. Наверно, так же крошил турок саблей Янош Хуняди[62].

Бывало, пожалуюсь на него отцу, а тот только рукой махнет: «Ему и самому туго приходится».

Из разговора взрослых я понял, что после подавления в 1919 году диктатуры пролетариата в Венгрии господин Моравек подвергался гонениям; его не хотели допускать к преподавательской работе в школе. Ну что ж, ладно, это можно понять, но нельзя же из-за этого так свирепствовать и то и дело полосовать учеников.

Мы сидим за партой и внимательно слушаем. Во всяком случае, делаем вид, что слушаем. Полдень; с Вацского шоссе в окно доносится заводской гудок. Дрожат стекла в окнах.

— Иди-ка сюда, негодяй!

У меня сердце замерло: подумал, что он меня зовет. Признаться, я действительно засмотрелся немного, размечтался, услышав заводской гудок. Какой, должно быть, мощный гудок, если даже здесь от него стекла дрожат! Хорошо бы хоть одним глазком взглянуть на него… Я хотел было встать, но от страха у меня ноги словно отнялись. И тут я смекнул, что господин учитель вовсе не меня вызывал, а Пишту Штольца, сидящего за мной. Пишта Штольц был маленький, щупленький; мы его прозвали Заморышем.

— А ну-ка спусти штаны! Нагнись!

Господин учитель не любил пороть через штаны.

Пишта спустил штаны.

Господин учитель, оторопев, пристально смотрел на его худосочный голый зад.

— Кто тебя порол?

— Никто.

— А что же ты весь исполосован?

Иссиня-белая кожа Пишты была испещрена узенькими красными полосками, словно ее размалевали.

— От корзины.

— От корзины?

— От бельевой корзины. Я в ней сплю.

Кто-то прыснул со смеху.

Господин учитель замахнулся палкой и безжалостно стал бить. Пожалуй, даже с большим остервенением, чем всегда. Пишта корчился от боли. Палка поднималась и снова опускалась. Он наносил удары все ожесточеннее. Наконец швырнул палку в угол. Мгновение постоял, потом шаткой походкой вышел из класса.

Мы ничего не могли понять и сидели в гробовой тишине, словно господин учитель находился в классе. Слышались всхлипывание Пишты да звуки гудка уже другого, более отдаленного завода.

Мы долго сидели так в состоянии оцепенения. В конце концов я отважился встать, открыть дверь класса и, соблюдая величайшую осторожность, выглянуть в коридор. Господин учитель стоял неподалеку от двери в пустынном коридоре, уткнувшись в стену. Его спина и широкие плечи вздрагивали, подергивались…

— Ты объяснишь мне наконец! — снова накидываюсь я на Дюси.

Он вздрагивает, а может, просто притворяется, что только что очнулся.

— Что? — спрашивает он, растерянно озираясь.

— Ты сказал: объясню, но не здесь. Ну так говори сейчас. Разве ты не за тем звал меня?

— Что?

— Почему ты не приехал на похороны? Я же сам тебя известил. Просил быть.

Он молчит, не отвечает. Взгляд у него беспокойный, мечется, как преследуемая птица. Но теперь я уже не отстану. Во что бы то ни стало добьюсь ответа. Если бы не сегодняшняя случайная встреча, я бы, наверно, так никогда и не спросил его об этом. Но мы встретились. Закон случайности! Для меня сейчас самое важное — вырвать у него ответ… и тогда раз и навсегда… Все прояснится… Все, что наболело, о чем я лишь смутно догадывался, ища ответа на мучившие меня вопросы, как ждет в затемненной больничной палате проблеска света слепой с забинтованными после операции глазами.

— За что ты так ненавидел Гезу?

Дюси не отвечает.

— Или ты считаешь меня продажной шкурой? И тебе стыдно было показываться со мной на людях? Но ты же только что привел пример! И ты мог бы держаться на клиническом расстоянии!

Он хмурит брови, всем своим видом выражая негодование и протест.

— Брось чепуху молоть! — И он машет рукой.

Вижу: он не понимает, почему я взволнован и горячусь. Явно пытается уйти от ответа.

— Ты считаешь меня политической проституткой. И уже несколько раз намекал на это, только в деликатной форме.

— Не говори ерунды! — Он смягчает тон. Но меня это сейчас не успокаивает, скорее, наоборот, раздражает. Заставляет насторожиться, как собаку неожиданное ласковое слово.

— Какая же это ерунда? Ведь только проститутку можно по мере надобности вызывать по телефону. А ты так поступаешь со мной. Скопилась духовная энергия, необходимо разрядиться… Я достаточно научно выражаюсь? Благо ты сотрудник научно-исследовательского института.

Трясущейся рукой я беру чашку. Выпиваю остатки настоя шиповника. Он совсем остыл.

Остыли и наши страсти, притупилось восприятие, мы уже не столь бурно реагируем на внешние раздражители.

Дюси смотрит на меня с недоумением, часто моргая. Он смущенно шамкает, не решаясь сказать мне то, что уже у него на языке; то перестанет, то снова начинает шамкать. Так продолжается довольно долго. Наконец он говорит упавшим голосом:

— Раз уж ты так воспринял… — И беспомощно разводит руками.

— Вот именно, так.

Может, я несправедлив? Жесток? А он разве не такой? Подводя окончательный итог разговора у Андраша, я чувствую, что и Дюси нельзя сбрасывать со счетов!..

— Приходится только сожалеть. Ты мог бы и раньше сказать мне об этом. — И удрученный Дюси закрывает папку, предварительно положив в нее журнал. Подбородок у него дрожит, словно от лихорадки.

Мне вдруг становится жаль его. Я уже готов обратить все в шутку, засмеяться и сказать: «И ты поверил, старина? Я ведь только пошутил». Но я все же сдерживаюсь. У него что-то есть на душе, и, если бы он поделился со мной, ему бы стало легче. Боль сразу бы утихла. Ему во что бы то ни стало нужно высказаться!

— Что ж ты складываешь карты? — спрашиваю я насмешливо. — Пасуешь?

— Пасую.

— Я пока еще жив. Можешь лепить свои фигурки из папье-маше! Ну, выкладывай самую новейшую концепцию!

Он вскидывает голову. На меня не смотрит, только трясет бородой:

— Это не имеет значения. Не меняет суть дела… — Но эти, казалось бы, стереотипные слова имеют какой-то серьезный подтекст. Он уже снова похож на козла. Дикого козла. Того и гляди забодает. — И вообще, разве я когда-нибудь спорил с тобой? — Это он уже говорит не в свое оправдание, а, скорее, осуждая меня. Хочет унизить, обидеть. И чтобы у меня не оставалось сомнений, добавляет: — С послушными мальчиками не приходится спорить! Они умеют держать нос по ветру, знают, какую линию надо гнуть. Всегда.

— Ага, понимаю! Клиническое расстояние… Значит, он был не из таких? Не был послушным мальчиком? Потому-то ты и ненавидел его?

Он вытаскивает из папки журнал, снова потрясает им над головой. И буквально визжит:

— Здесь и его кредо! Вся его житейская мудрость! С ее неверием! Цинизмом! И все это он распространял, как заразу! Вот за что я ненавидел его! Теперь ты понял? Мог бы догадаться и раньше. Да ты и знал. Но хотел остаться пай-мальчиком. Для него — тоже!

— А выстрел из пистолета? — Голос у меня дрожит. Не только от негодования. Меня преследуют тягостные воспоминания о похоронах. И мрачные слова псалма: «Мы уповали на тебя…», и то, как на кладбище крестьяне взывали к ответу; я внезапно ощущаю боль утраты гораздо острее, чем вчера, у могилы. — А этот выстрел из пистолета? — повторяю я.

— Это был логический конец! Точка над i! — И Дюси стучит кулаком по раскрытому журналу со статьей Фери Фодора. — Даже не точка, а восклицательный знак! Чтобы громче прозвучало! Чтобы эта идеологическая диверсия вызвала больший резонанс!

— Ты с ума сошел! Как ты можешь говорить такое? Разве человек пойдет ради этого на смерть?

— Не только говорю, но и напишу!

— А вот твоя Илона, — злорадно ухмыляюсь я, — доктор Илона Лехел, недавно восторженно объяснялась в любви к покойному Гезе…

Дюси на мгновение цепенеет. Словно получает пощечину. Борода его трясется, а очки вдруг запотевают. Затем он язвительно шипит:

— Это лишнее доказательство моей правоты!

— А правда для тебя ничто. И людей ты тоже ни во что не ставишь. Главное для тебя — стерильность твоих концепций! Вся твоя жизнь в этом!.. — Я умолкаю, чувствую, что переборщил. Не потому, что я оказался жестоким, несправедливым. Сейчас я именно таким и хочу быть. Беспощадным и пристрастным… Иногда это приближает в перспективе к истине… Но это не мои слова. Поэтому лучше не произносить их. Как-то раз Геза их бросил в лицо Чонтошу. Может быть, дословно они и не так звучали, но суть их была именно такова: приближает в перспективе к истине… Неужели я уже совершенно не способен выдерживать определенную дистанцию между Гезой и собой? Даже облекаю свои мысли в его слова, рядясь в них, как в чужую одежду? Мне страшно развивать свои мысли дальше. Именно за эти слова Чонтош дал Гезе пощечину. Но меня он не ударяет. А садится за стол и, словно я уже ушел, начинает торопливо писать. Не теряет перспективы…

Я спешил на улицу Академии, в Центральный Комитет.

Хотя какое там спешил, просто плелся, отдавшись течению, как лодка на реке, оторвавшаяся от причала. Мне чудилось, что мое сознание существует где-то вне меня и я как бы наблюдаю за собой откуда-то со стороны. «Вот идет человек, — представлялось мне, — в берете, в измятом плаще (словно сейчас лето и вовсе нет пронизывающего ветра, какие дуют в конце октября) и небритый. Не смотрит по сторонам — ни вправо, ни влево, идет, потупив взор, словно потерял что-то. А под ногами у него похрустывают осколки стекол. Тротуар засыпан битым стеклом вперемешку с осколками кирпича, кусками обвалившейся штукатурки и несметным количеством бумаги. Листовки. А человек равнодушно шагает по ним. Что же он ищет?»

Вот так я наблюдал себя со стороны. Очевидно, и душа подчинена законам инерции. Посудите сами: она уже где-то вне тела, а человек живет, продолжает идти своей дорогой.

«Вне… извне…» Писать я не мастак: сценарии моих фильмов я всегда целиком доверял писателям. Но диалоги, в которых часто повторялись одни и те же слова, я никогда не принимал, браковал их. Ведь истинные произведения искусства не повторяются. Но если уж повторять художественный образ, то в него должно быть вложено новое содержание. По-моему, следует попытаться разработать драматургию повтора в фильме. Но почему, собственно, в фильме? Придется ли мне вообще ставить фильмы?

«Еще не известно, что будет с тобой, — сказал мне вчера Видак, который стал важной персоной на киностудии. — Может, отделаешься тем, что годика два тебе вообще запретят работать. А пока не ходи на студию. Нечего без нужды людей дразнить». — «Значит, мне закрыт доступ на студию и меня лишают права заниматься моим любимым делом?» — «Можешь это сформулировать как тебе заблагорассудится».

Он вел себя нагло и высокомерно. Я заметил: он даже несколько мгновений колебался, продолжать ли говорить мне «ты». Так и подмывало съездить ему по физиономии. Но, как говорится, после драки кулаками не машут.

— Берегись ты, болван! — услышал я вдруг чей-то окрик. — Или хочешь прямиком угодить на тот свет?

Остановившись, я осмотрелся. Все это произошло на перекрестке Большого бульварного кольца и улицы Кирай. Мне кричали из одного подъезда. Там набилась уйма народу, все с опаской выглядывали на улицу. Меня же остановили в тот момент, когда я переходил на другую сторону. Собственно, я почти уже перешел, когда чуть не растянулся на мостовой, запутавшись в оборванных трамвайных проводах. И тут я увидел, как со стороны Западного вокзала со страшным грохотом мчится советский танк.

Когда танк поравнялся со мной, с верхнего этажа или с чердака углового дома по его броне хлестнула автоматная очередь, разумеется не причинив танку никакого вреда. В ответ его орудие как бы мимоходом выпустило несколько снарядов, основательно разворотив фасад дома. Рушилась стена, с шумом обваливался кирпич, сыпалась штукатурка, но все эти звуки заглушал грохот танка и лай пулеметных очередей.

С полным безразличием ко всему происходящему я дал затащить себя в подъезд.

Какой-то усатый плюгавенький человечек неестественно низким рокочущим басом, словно взятым у кого-то напрокат, начал поучать меня:

— Это же фронт, сударь! Неужели вам никогда не приходилось бывать на войне?

Что ответить ему? Не был? Удрал из своей части? Дезертировал? Еще пристукнут тут же — ведь этих людей, толпившихся в подъезде, так и распирало от желания продемонстрировать свои «патриотизм».

— Да-а. С таким народом, как наш, сударь, шутки плохи.

— Скорее сдохнет, но не даст себя в обиду.

— Ни черта не сдохнем! Наоборот, мы только сейчас начинаем жить!

Перебивая друг друга, каждый старался вставить свое, более веское, как ему казалось, слово, а тем временем нет-нет да и выглянуть из подъезда и посмотреть, что творится на улице.

— Товарищи оказались правы, — хихикая, заметил похожим на кудахтанье голосом долговязый господин, — говоря, что мы смогли воспользоваться предоставленной нам свободой…

Кое-кто уловил иронию в его голосе, а некоторые поглядывали на него с подозрением.

Парень, с внешностью мясника, сверкнув глазами навыкате, рявкнул на долговязого:

— Ты тут не агитируй, папаша! Да и вообще, что ты за птица?

Перепуганный господин принялся что-то отчаянно доказывать, взывая к остальным. Даже меня привлек в свидетели: мол, подтвердите, ведь я высмеял коммунистов.

— Вы неправильно поняли его, — бросил я молодому человеку и вышел из подъезда.

Вот и здание консерватории.

На улице стало довольно многолюдно. Люди группками двигались, словно звери в лесу, преследуемые охотниками. Они то бежали, то останавливались, собирались большими группами, что-то горячо обсуждали. Потом вдруг бросались в ближайший подъезд или подворотню, потому что то с одной стороны, то с другой стреляли.

Дул промозглый ветер. Он проникал сквозь одежду, пронизывал до костей. Меня лихорадило. Но мне казалось, что я дрожу не от ледяного ветра, а от какого-то внутреннего холода, сковавшего меня. И в то же время меня мучила непонятная жажда. Кто-то мотнул на меня подозрительный взгляд. В другой ситуации я не обратил бы на это внимания, поскольку для меня тогда не существовало внешнего мира. Но этого взгляда нельзя было не заметить. Он сжигал, испепелял все на своем пути, как струя пламени, с шипением вырвавшаяся из притаившегося в укрытии огнемета. Однако я не придал значения этому взгляду, как, впрочем, и стрельбе вокруг меня. Я шел и шел, влекомый одной мыслью: во что бы то ни стало добраться до Центрального Комитета.

Помню, в позапрошлом году немало пришлось повозиться с фильмом об освобождении страны: художники-декораторы никак не могли воспроизвести необходимые для съемок руины. «Вот сейчас в самый раз снимать тот фильм», — горько усмехнулся я про себя. Правда, развалин пока еще было немного. Но если так будет продолжаться и дальше, их окажется в избытке. «Эй, Пишта! Пишта Чоллан! Вон ту крышу на углу разделай как следует! Ну разве ты видел такие крыши в сорок пятом, черт бестолковый!..»

Я остановился и огляделся. «Уж не вслух ли я произнес все это?» Мне почудилось, будто я слышал собственный голос… Этак и с ума сойти недолго!.. Я прибавил шагу, почти побежал… Во что бы то ни стало нужно попасть в Центральный Комитет! Лицо у меня покрылось холодной испариной, а мозг резанула мысль: «Драматургия повтора»…

Однажды мне уже пришлось вот так же добираться до Центрального Комитета, через развалины, груды кирпича, путаясь в оборванных трамвайных проводах. Только тогда мой путь лежал не на улицу Академии, а на площадь Кальмана Тисы. Была зима. Стояли январские морозы. Шел снег. День клонился к вечеру. Но вдруг, пробившись сквозь закопченные облака и падающий снег, выглянуло солнце. Сразу все озарилось багрянцем: и воздух, и обгоревшие руины, и тучи, и даже снег. Глазам моим, привыкшим к темноте подвала, стало больно. Казалось, еще мгновение — и я ослепну. Не подхвати меня Янчи из коллегии Дёрффи, я бы потерял равновесие и упал.

— Тебе плохо, дядя Бела?

— Как ты узнал, что мы здесь скрываемся?

— Кажется, Геза Балла говорил ребятам.

— Но ведь… — Я собирался возразить: дескать, Геза не мог знать, где именно укрываемся мы в разгар уличных боев, потому что я был у него на квартире в начале января и с тех пор мы не встречались. Но какое это имело сейчас значение.

Справа горел универмаг «Корвин». Оттуда валил густой дым вперемешку с хлопьями сажи. На площади перед зданием Национального театра лежали трупы. Убитые солдаты. Они застыли в таких позах, словно легли на снег передохнуть. Один из них, в русской форме, с большими усами, лежал навзничь, раскинув руки, точно так же как в детстве мы изображали распятого Христа на свежевыпавшем снегу. Рот солдата был приоткрыт, и казалось, будто он улыбался. На усах, освещенных внезапно выглянувшим солнцем, искрились снежинки.

Поодаль валялись лошади. Вокруг них толпились люди с большими ножами и срезали с них мясо.

Меня затрясло как в лихорадке, и я почувствовал острую потребность высказаться, говорить, говорить… говорить, все равно что, лишь бы говорить.

— Знаешь, Жаннетт, когда мне впервые пришлось увидеть труп? Однажды мы с пляжа «Денеш»[63] бежали наперегонки до моста Маргит… Ах да… ты ведь не знаешь, что такое «Денеш»… Ты же не в Пеште рос… Правда, и мостов-то ни одного не уцелело… Словом, с тех пор я долго даже смотреть не мог на мясо… Ох и лупила меня мать за это… — И я истерически захохотал.

Янчи бережно взял меня под руку и ласково сказал:

— Пошли, дядя Бела. Ты потом мне расскажешь! Вот устроим встречу.

Чудак, он думал, что я рехнулся. Да и где ему было понять, что огромное нервное напряжение, во власти которого я находился вот уже несколько недель или месяцев, вдруг спало. Потому-то мне и хотелось говорить, оттого и охватила меня дрожь, нестерпимое чувство счастья и ужаса одновременно.

Медленно падал снег, а вместе с ним хлопья сажи. Со стороны Дуная еще доносилась канонада: от глухих разрывов снарядов и завывания мин дрожал воздух, мостовая под ногами. В небе кружили самолеты. Вокруг них лиловатыми облачками рвались снаряды зенитных орудий. Из окон универмага «Корвин» вырывались, словно из кратера вулкана, огромные языки пламени. На углу улицы Силарда Рекка, из склада, расположенного в подвале, пошатываясь, выходили женщины. У каждой под мышкой торчала штука сукна или ситца. Перед входом в подвал стояли советские солдаты. Они смеялись, подталкивали друг друга и пытались выстроить очередь из толпившихся женщин. Крики солдат смешивались с визгом женщин. Наведя порядок, военные тоже стали спускаться вниз, с громким хохотом шлепая то по спине, то по мягкому месту тех, кто, нагрузившись мануфактурой, выходил из подвала. По Большому бульварному кольцу группа русских с винтовками наперевес вела кучку оборванных, изможденных немецких и венгерских солдат; среди них виднелись и фигуры в штатском.

— Пойдем! — торопил меня Янчи. А у меня подкашивались ноги, я с трудом переставлял их.

По проспекту Ракоци со стороны больницы «Рокуш» к нам приближался рослый всадник на белом коне — должно быть, казак или черкес. На его плечи была наброшена кавказская бурка, отчего они казались невероятно широкими. На голове красовалась высокая папаха с цветным верхом. Всадник ехал медленно, словно на параде. Среди дымящихся развалин, поверженных домов, уставившихся на мир пустыми глазницами окон, среди оскалившихся трупов и ужаса опустошения торжественное гарцевание этого одинокого всадника производило впечатление какого-то чудесного, неправдоподобного зрелища. Я не мог оторвать глаз от воина. У больницы «Рокуш» со страшным грохотом разорвалась мина. Янчи дернул меня за руку, и мы приникли к земле. Хотелось срастись с ней, вдавиться в покрытый снегом и копотью асфальт. Даже когда над нами стих визг осколков, я не решался поднять головы и посмотреть вокруг: вдруг видение исчезло, вдруг его смело взрывом мины. Но опасения мои были напрасны. Всадник по-прежнему горделиво гарцевал по мостовой, словно позади ровным счетом ничего не произошло. Вот он приблизился к кафе «Эмке», возле которого громоздилась баррикада. На нее были навалены даже столы и стулья, вынесенные из кафе. И тут произошло чудо: белый конь с всадником-черкесом в черной бурке оторвался от земли и, медленно перебирая в воздухе ногами, взлетел над баррикадой. Он не опустился на землю по ту сторону препятствия, а поднимался все выше, пока не растаял в дымчатых облаках… Зрелище было столь неправдоподобно прекрасным, что я невольно зажмурился и подумал: «Как жаль, что этой картины не видели Борка и маленькая Марта. Как-то они там сейчас?..»

Не знаю, сколько времени я пролежал с закрытыми глазами. Только когда открыл их, увидел рыжеватую голову склонившегося надо мной Янчи да его подвижный нос, придающий ему сходство с белкой. Янчи тряс меня за плечи и ворчливым голосом, но настойчиво говорил:

— Глупо подыхать здесь.

Я даже не ответил ему, настолько малозначащими показались мне его слова, но тем не менее поспешил за ним, перелезая через развороченные трамвайные вагоны на противоположную сторону Большого бульварного кольца, к улице Непсинхаз.

И там была та же картина: развалины, подбитые танки, искореженные трамвайные вагоны, трупы людей, лошадей. По мостовой какой-то мужчина на самодельных санках вез покойника. На углу улицы Аггтэлеки русский солдат с балкона бросал толпившимся внизу людям поблескивавшие серебряные и мельхиоровые столовые приборы. Очевидно, там помещался склад либо ювелира, либо владельца посудохозяйственного магазина. Поодаль стояла советская походная кухня — гуляш-пушка, как уже успели окрестить ее будапештцы. Возле нее повар разливал суп и раздавал хлеб людям, выстроившимся в длинную очередь. Солдат на балконе все бросал и бросал вниз блестящие предметы и протяжным голосом кричал что-то, напоминая шамана, совершающего языческий обряд… Не было недостатка и в жертвенном огне: невдалеке горел дом…

В стороне одиноко стоял мужчина в штатском и, застыв в неподвижной позе, наблюдал за происходившим.

Я узнал его: это был Геза.

Спотыкаясь и шатаясь, я рванулся, а точнее, поплелся к нему. Переполненный радостью встречи, я крепко обнял его.

— Вот и выжили!.. Остались в живых! Свобода… — лепетал я запинаясь.

У Гезы было измученное и грустное лицо.

— Свобода… для этих вот? — Он указал рукой на людей, которые, давя друг друга, хватали блестящие ложки.

Как-то раз, уже потом, я заговорил с ним об этой нашей встрече, но он сказал, что не помнит ее. Не знаю, возможно, Геза сказал неправду. Хотя, впрочем, он никогда не отказывался от своих слов… и никогда не лгал…

Дом на площади Кальмана Тисы, где разместился наш новый городской комитет партии, напоминал пчелиный улей. Его словно распирало от скопления людей. А может, от избытка чувств и воодушевления, которые мы принесли сюда. Люди здесь толпились всюду. То и дело подходили новые и новые группы. Объятия, поцелуи, слова восторга, радости — все это создавало атмосферу особенной приподнятости. Отовсюду слышалось: «И ты тоже?» — «Неужели и ты?!» — «Наконец-то дождались…» — «Кто бы мог подумать?» — «Вас когда освободили?» — «А мы сегодня в полдень…» — «Как семейство Эрне?» — «Они в Буде…» — «А беднягу Шани угнали…»

Кто-то заплакал, но плач потонул в возгласах радости и ликования. Меня тоже многие обнимали. Кто он, этот только что обнимавший меня человек? Мы где-то встречались с ним, но вот имени его не помню… Не велика беда! Возможно, у него была тогда подпольная кличка… «Свобода[64], товарищи!» — «Вы откуда?» — «Свобода!» — «Свобода!..» Кто-то вместо нашего приветствия «свобода» произнес слово «дружба»[65]. Над ним стали смеяться: «Заблудился, что ли? Ты ведь не на улице Конти[66]…»

Все, что здесь происходило, было похоже на кошмарный сон. У меня снова закружилась голова, но теперь это было приятное ощущение какой-то легкости, ощущение полета. Передо мной проплывали в хаотическом беспорядке бородатые лица. О боже, как обросли люди!..

Кто-то схватил меня за руку. Этого человека я тоже не узнал… Хотя нет. Мы вроде бы встречались несколько раз то ли в туристических походах, то ли на гедском пляже.

— Правда, что Дюси Чонтош попался в руки полиции?

— Правда.

Я попытался придать своему лицу печальное выражение, но оно не подчинялось. Я даже стал упрекать себя: «Вот ты какой, вечно только о себе думаешь…» Но это не омрачило той огромной, безудержной радости, которая бушевала во мне. Видимо, еще и потому, что она искрилась повсюду…

— Товарищи! Товарищи! — кричала не то девушка, не то молодая женщина, пухленькая, невысокого роста. (Ее я тоже где-то встречал.) — Вы не видали товарища Штрауба? — Она уже раз пять пробегала по лестнице вниз, вверх, И каждый раз искала кого-то. Мне уже стало казаться, что ей никто не нужен, просто она рада тому, что ей можно громко кричать: «Товарищи! Товарищи!»

Передо мной блеснули стекла очков. За ними — усталые глаза. Это же Силард Селеш, скульптор! Мы обнялись.

— Неужели ты?..

— Ты ли это?..

— Не видел здесь Андраша? — спросил я, зная, что он знаком с моим шурином.

— Не видел. Но тут есть нечто вроде регистратуры.

Я протиснулся в одну из комнат.

— Нет, Андраш Вег еще не регистрировался, — ответили мне и в свою очередь предложили заполнить регистрационный бланк. Блондин, которого все называли Франци, сказал мне, когда я собрался уже уходить:

— Товарищ Солат, ты должен написать все, что тебе известно о провале Чонтоша и его группы.

Это меня тоже обрадовало: вот даже в какие дела стали вникать!

В другой комнате меня попросили назвать свою профессию, какую партийную работу я хотел бы выполнять.

— Я киноработник. Режиссер, — ответил я без всяких колебаний.

Янчи, каким-то образом вновь оказавшийся рядом, удивленно, даже с недоумением взглянул на меня. Но не сейчас же объяснять ему, что я уже живу будущим… Объяснять, что и мне, и ему, и всем нужно выбросить прошлое, как обветшавшую, негодную одежду… что пришел конец всему, чем мы занимались раньше… и что пора начать новую жизнь… Объяснять, что я не мог осуществить своих мечтаний не только как художник, но и как человек и вместе со всей страной, со всем народом был пригвожден к позорному столбу. Объяснять, что сейчас причиняет боль даже то прошлое, которым мы по праву могли бы гордиться; что эту боль может снять только совсем иная жизнь, совершенно новое будущее. Бывает боль, которая поднимает человека в собственных глазах, облагораживает его. Но бывает и такая, которой стыдишься. От такой нужно избавляться.

Всего этого я не сказал. И не смог бы сказать, даже если бы и захотел. Снова все завертелось у меня перед глазами, и меня стало трясти как в лихорадке. Мне помогли добраться до первого этажа, где стояло несколько коек. На одну из них меня и уложили.

На другой день меня и старика Боронкаи — хотя тогда его вряд ли можно было назвать стариком — послали в город по заданию общественной комиссии по расследованию фашистских злодеяний, чтобы мы запечатлели на кинопленку следы преступлений фашистов. Нам дали старую, плохонькую камеру «Аррифлекс». С ней мы и ходили по Будапешту. По сути дела, все вокруг годилось для наших кинокадров. Снимай хоть все подряд — одна картина правдивее другой.

Боронкаи, с которым я познакомился только сейчас, то и дело бросал на меня косые взгляды, особенно когда окончательно убедился — а это наступило довольно быстро, — что я в киносъемках, как говорится, ни в зуб ногой.

— Послушай, ты коммунист? — спросил он меня наконец, когда мы выбрались из импровизированного морга на улице Теме, куда в последние дни до прихода сюда советских войск стаскивали трупы повешенных и расстрелянных на улицах фашистами людей.

— Да, — ответил я.

— А я нет. Просто рассчитываю получить справку с печатью. Хочешь не хочешь, а эту постылую жизнь как-то надо начинать сначала. — Не знаю, то ли он захотел открыть мне свою душу, то ли просто сказать такое, на что впоследствии в случае необходимости смог бы сослаться. Что бы там ни было, но он продолжал: — Я, братец, всегда стоял в стороне от политики. Грязное это дело. Но то, что творилось здесь, у нас, хуже всякой политики. Хорошо еще, что хоть все полетело ко всем чертям… — И пожалуй, чтобы как-то смягчить свое «заявление», добавил: — Ну какой из тебя, к черту, киношник? Это тебе не политика. Тут дело надо знать!

Вскоре я привязался к нему. В его хитроватой осторожности и даже в несколько примитивной расчетливости, в стремлении приспособиться к новой обстановке было что-то человечное.

— Это все жена, — признался он позже. — Она заставила меня явиться на регистрацию в партию. А я, ей-богу, сам не рискнул бы и носа из дому высунуть. Вот ведь какая чертовщина получилась.

Так, разговаривая, мы бродили по городу.

И вот что странно: чем больше развалин, развороченных домов, трупов и павших лошадей видел я, чем ужаснее картины гибели и опустошения развертывались перед моими глазами, тем сильнее ощущал я леденящий душу холод. Нет, мне все это было отнюдь не безразлично; но я лишь фиксировал виденное, как чувствительная, но все же холодная целлулоидная пленка в моем «Аррифлексе».

Вдруг меня снова затрясло как в лихорадке.

Мы шли по площади Ракоци, там, где совсем недавно, пятнадцатого октября, я еще видел ярмарочные палатки и солдата, стрелявшего по самолету. Сейчас площадь была загромождена руинами, обломками, трупами, грязными кучами снега. На краю площади кого-то хоронили. И тут я увидел закутанного в рваный платок ребенка лет шести-семи. Он бегал между трупами, пытаясь поймать поросенка. Но догнать его ему не удавалось: поросенок увертывался и как бы дразнил малыша. Он делал вид, будто беззаботно роет рылом пропитанный кровью снег, и подпускал мальчика поближе к себе. Но стоило тому подойти к нему вплотную, как поросенок с задорным хрюканьем убегал прочь. Малыш, гоняясь за поросенком, сначала обходил трупы, потом стал перепрыгивать через них; он носился по всей площади, но все его усилия были тщетны. «Откуда взялся здесь этот поросенок? И эти трупы?» — сверлила мне мозг мысль.

— Куци-куци-куци, — подзывал малыш поросенка, но тот бежал от него пуще прежнего. От досады мальчик заплакал, по щекам его ручьем потекли слезы.

И мне в этой дикой оргии смерти и разрушения было больно смотреть на слезы ребенка. Я вспомнил свое детство. Отец мой был родом из деревни. А когда мы жили на рабочей окраине столицы, в Триполисе, он часто говорил мне, что как-нибудь мы выроем в песчаных дюнах скрытый закуток, поймаем и посадим туда поросенка. Выкормим его, вырастим, а когда он станет большим, заколем и устроим пир горой. Но мечтам нашим так и не суждено было сбыться… И вот теперь поросенок передо мной, но я не смог его поймать. Ведь за ним уже бегал не мальчик, закутанный в платок, а я сам… Перепрыгивая через трупы, я гонялся за поросенком. Я задался целью во что бы то ни стало поймать его. Кому же, как не мне, сделать это?

Но тут я рухнул на грязный окровавленный снег.

— Ты болен, братец, — сказал мне Боронкаи, помогая встать на ноги. — Тебе полежать бы надо. Есть хоть где прилечь? А то, может, у нас?

Но идти к нему мне не хотелось.

Мы решили сходить еще в гетто.

На улице Казинци, на небольшой площадке перед купальней, отгороженной от мостовой решеткой, штабелем были сложены сотни обнаженных трупов. Высохшие — одна кожа да кости — трупы детей, женщин, мужчин. Приносили все новых и новых. Живые с безумными глазами тащили за собой тележки и складывали трупы на верх штабеля. Чуть поодаль стояли бородатые мужчины и громко причитали. Один из них воющим, наводящим ужас голосом произносил то речитативом, то нараспев какие-то псалмы. К нему присоединились остальные, и вот уже причитал целый хор… В этом заунывном причитании сконцентрировались тысячелетние мытарства и печаль многострадального народа. Но не стенания хора были самым тяжелым, а звучащий в одиночку речитатив. Казалось, что старый еврей, в шляпе, с бородой и пейсами, до ужаса беспристрастно, просто излагает какие-то факты и этой монотонной речи нет конца…

О чем говорил он? О жизни, о смерти, а может, о роковой судьбе? Я не понимал слов. Возможно, потому и не был в состоянии вынести это, меня снова бросило в дрожь, затрясло как в лихорадке. Мне хотелось сказать Боронкаи что-нибудь вроде: «Такое… такое никогда больше не должно повториться». Но мой язык, мои губы не повиновались.

— Знаешь, дядя Густи, когда я впервые увидел покойника?.. — Ничего не понимая, я с удивлением слушал свой голос, который выходил словно не из моей гортани.

Внезапно лицо мое перекосила идиотская гримаса. Потом… глаза заволокло туманом. А может, это был дым от горящих домов, смешавшийся со стелющимся вдоль узкой улицы промозглым, тяжелым и холодным воздухом… А из тумана — а может, из дыма? — вышел Геза… Не замечая меня, он смотрел на трупы… С тем скорбным выражением на лице, какое было у него вчера, когда мы встретились на углу улицы Аггтэлеки.

— Неужели это ты? — спросил я у него.

По-прежнему не глядя на меня, он ответил:

— Я разыскиваю дядюшку Штейнера… Хочу сказать ему, что Шандор вернул корову…

Он сказал мне что-то еще, но я уже не расслышал. Все, потемнело у меня в глазах.

Очнулся я на больничной койке.

— Предъявите документы, — внезапно остановил меня грубый голос.

Я уже дошел почти до самой церкви святой Терезии на углу улицы Надьмезё.

— Ваши документы.

Трое мужчин окружили меня, очевидно опасаясь, как бы я не сбежал, хотя я и в мыслях не имел такого. Один из них — приземистый, широкоплечий, с резкими чертами лица — оказался тем самым человеком, который только что с такой лютой ненавистью посмотрел на меня. По всей вероятности, они тут же увязались за мной. Но раньше я этого не замечал, настолько был погружен в раздумья и воспоминания.

Вокруг моментально собралось человек десять-пятнадцать. Откуда они появились так молниеносно — это осталось для меня загадкой. Пытаясь взглянуть на задержанного, они вытягивали шеи, в глазах у каждого светились враждебность и подозрительность.

— Что это за тип? — визгливо крикнул кто-то из стоявших сзади. — Наверно, авош?..

— Ну так как? Покажешь свою бумажку? — Низкорослый широкоплечий мужчина с колючим взглядом наступал на меня. Он даже поднес к моему лицу свой огромный, как кувалда, кулачище. «Наверно, он или борец, или боксер», — подумал я. Нос приплюснутый. Уши изуродованы, в рубцах, напоминают пожухлый лист тутовника. Судя по носу — боксер, а по ушам — борец. Интересно, кто же он. В этот момент мне почему-то вдруг показалось, что самое важное сейчас — это узнать, кто он на самом деле. Узнай я это, и все, что вокруг меня есть непонятного и непостижимого, сразу станет ясным и я обрету ту самую архимедову точку опоры, на которую смогу опереться при падении в бездну…

Тем временем кольцо вокруг меня сжималось, зевак становилось все больше. Появлялись новые и новые люди, выходившие из подворотен или откуда-то еще. Словно весь город, притаившись, только и ждал этого момента. Задние напирали на передних; казалось, еще немного, и живая стена из людей рухнет и похоронит меня над собой. Ко мне тянулись руки, сжатые кулаки угрожающе мелькали перед глазами. Слышались свирепые, полные ненависти возгласы:

— Нечего с ним цацкаться! Прикончить его!

— Сначала пусть признается, что он натворил!

— Известно что! Он же душегуб, авош!

— Тогда бей его!..

«Все кончено, — пронеслось у меня в голове. — Стоит только кому-то ударить — и тогда конец!» Собственно, это были не мысли, а условный рефлекс, в котором физическое восприятие превалировало над духовным. Вчера произошло то же самое… Вероятно, физически, телом своим, человек может иной раз запомнить событие лучше, чем сознанием. Даже в том случае, если оно стремится забыть их… Вчера? Почему, собственно, вчера? Сам не знаю, когда это было. Может, вчера, может, позавчера. А может, неделю назад? Дни нагромоздились один на другой, смешались в нечто нераздельное, как кадры киноленты, смонтированные в безумном темпе. Бесспорно одно: было утро. Хмурое холодное туманное утро, и я весь дрожал от озноба. Словом, точно такое же утро, как сегодня. Да, да, все-таки это было вчера…

По улицам, ведущим к зданию парламента, валил народ. Правда, не так, как в тот день… двадцать третьего октября пополудни, когда… На этот раз было утро. Хмурое, холодное, сырое. Не было ни знамен, ни транспарантов, никто не скандировал лозунги. Это была не демонстрация, а стихийное шествие. Я стал вглядываться в лица идущих. «Возможно, теперь идут совсем другие люди. Уж не один ли я иду во второй раз? А может, и я уже не тот?»

В городе стояла тишина. Но это была беспокойная, тревожная тишина. Не видно было автомашин, не звенели трамваи, не громыхали танки. Смолкла даже стрельба из винтовок и автоматов. Слышна была только шаркающая поступь ног, шагающих по асфальту. Поступь сотен, тысяч ног… беспорядочная, вразнобой, но в то же время слитая воедино. Этот шум, шум шаркающих подошв, словно доносился сюда с других улиц; перелетев через крыши высоких домов, он опускался на асфальт, как клубящийся туман или дым, а потом снова поднимался к низко нависшим осенним тучам, накрывая мрачным пологом весь город…

Толпа увлекала меня то вправо, то влево. Поток людей то останавливался, образуя пробку, то опять устремлялся вперед. Я шел за двумя девушками в ярких косынках. У одной из-под косынки выбились светлые волосы. Девушки, склонив друг к другу головы, о чем-то шептались. Вдруг блондинка нервно захохотала, но тут же осеклась — настолько невпопад и одиноко прозвучал ее смех.

Вскоре несколько человек, идущих впереди, начали кричать: «Долой Гере! Долой Гере! Мы не фашисты!»

Отовсюду, словно петарды во время салюта, взлетали пачки листовок, рассыпались и, медленно кружась над толпой, опускались вниз. Протянутые руки ловили их. Тут и там люди собирались кучками. Среди потока образовывались большие и маленькие островки или мели. Но все это тоже происходило молча. Выкрики к тому времени смолкли, и снова слышалось лишь мучительно монотонное шарканье ног.

Я тоже протянул руку за листовкой.

Словно огромные мотыльки, на ладонь опустилось несколько цветных листков. Я заглянул в один из них, но прочел только слова, набранные жирным шрифтом:

«Не поддавайтесь уговорам! Не выпускайте из рук оружие! Борьба еще только начинается! Имре Надь тоже предатель! Требуем создать правительство национального единства без коммунистов! Русских — вон из нашей страны! Кардинал Миндсенти должен стать главой государства!»

Шагавший рядом со мной остроносый мужчина в очках, что-то с жаром объясняя своему соседу, скомкал листовку, злобно швырнул ее наземь и плюнул. Кто-то угрожающе крикнул:

— Эй вы, не сорите здесь! Или не по нутру пришлось?

Мужчина в очках испуганно прикусил язык и стал озираться по сторонам, ища поддержки.

«А тебе-то чего здесь надо? — спрашивал меня внутренний голос — Что ты здесь ищешь?..» Но я шел и шел вместе с толпой.

Шарк… шарк… шарк… Шарканье моих ботинок тоже вливалось в общий призрачный гул, витавший над городом.

Я должен видеть… мне нужно все видеть своими глазами… Ведь это история. Ее еще придется воплотить в кино… И Марте, когда она спросила однажды, почему мне не сидится дома, почему я с утра до вечера брожу по городу, я смог ответить только это. Я понимал, что такое объяснение нелепо… Это, скорее, попытка скрыть что-то, а не объяснить. Но Марта должна была сама понять. И все же она с насмешкой и вместе с тем с горечью заметила: «Для тебя это просто материал, сырье для фильма! Ты, я вижу, во всем ищешь тему. Ну что ж, ступай!» Она даже не пыталась отговаривать меня… «Как там она теперь? Что с детьми?» Вот уже два дня я даже не заглядывал домой, все слоняюсь по городу.

Есть такая поговорка: близких людей беда еще больше сближает. А вот мы с Мартой, наоборот, именно сейчас стали еще больше отдаляться друг от друга… Собственно, почему «именно сейчас»? Подобно больному, который вспоминает о первых признаках недуга лишь тогда, когда он свалит его с ног, я только сейчас подумал об этом. Размолвка началась у нас значительно раньше. Только никто из нас не заметил ее. А может, не хотел замечать? Ведь мы почти не виделись. Она была занята своими делами в Главном полиграфическом управлении, где занимала пост начальника одного из ведущих отделов. У меня была своя работа на киностудии. Мы разговаривали с ней только о самом необходимом, о детях: то нужно… это надо купить. Стоило выйти за пределы этой темы, особенно коснуться вопросов политики, — тут же следовала ссора. Собственно, мы даже не удосуживались разобраться, в чем наши мнения расходятся: мы раздражались раньше, чем успевали привести какой-нибудь разумный довод в споре. Но быстро бегущие дни сглаживали эти мелкие раздоры.

Вот почему для меня была столь неожиданной ее едкая ирония: «Для тебя это просто материал, сырье для фильма! — Ее слова обожгли меня, как удар бича. — Хорошо вам, деятелям искусств! Вокруг рушится мир, а они…» Жена не закончила фразу и вышла на кухню, к тетушке Рози. Будто самым важным в тот момент было обсудить со старушкой, что приготовить на завтрак и на обед. Когда она шла, вся ее стройная, ладная фигура, энергичные движения излучали протест.

Я застыл в оцепенении.

Идти за ней и спросить, что она этим хотела сказать? Я достаточно изучил ее: главное у нее всегда в том, чего она не договаривает. С другой стороны, я был уверен, что спрашивать бесполезно. У Марты все в жизни словно заранее взвешено. Если она скажет что-либо, то сознательно, если умолчит — тоже сознательно. А может, следует объяснить ей мои хождения по городу тем, что моя душа одержима амоком. Поисками. Погоней за тем, что, как мне казалось, потеряно… утрачено безвозвратно. Словом, жалкая попытка что-то найти, какое-то мучительное самобичевание… А раз Марте этого не понять, если она не в состоянии почувствовать, то… Нет, она понимает, все прекрасно знает. В том-то и беда.

В то свинцово-серое раннее утро со стороны Пешта даже через закрытые окна явственно слышались глухие разрывы и треск автоматных очередей. Они словно поставили точку после неоконченной фразы Марты. Я должен идти.

Уходя, я заглянул на кухню.

«Когда приготовить обед? — спросила тетушка Рози. — Когда изволите прийти домой?»

Я что-то буркнул в ответ и остановился, выжидая: если Марта попросит не уходить, закончит прерванную фразу, пожалуй, останусь. Но она ничего не сказала. Хотя, как мне казалось, знала: стоит мне сейчас уйти, вернусь я домой не скоро…

— Бела! Алло, Бела! — возвратил меня из мира воспоминаний чей-то оклик.

Женский знакомый голос, это обращались явно ко мне.

Я поднял глаза. На углу улицы Гонвед в толпу вклинился большой черный легковой автомобиль. Машина? В такое-то время? На улице? Причем шикарный лимузин? Люди в мгновение ока окружили машину. Я подумал: «Ну все, сейчас перевернут».

Однако мои опасения не подтвердились.

— На нем австрийский флаг! Не видите, что ли? — крикнул седоватый господин в плаще. На ногах у него были грубые, как у солдат, ботинки и гольфы. За спиной рюкзак. Казалось, он собрался в турпоход на Будайские горы. — И номер австрийский! — И он тут же, словно дружинник-доброволец, взял на себя роль регулировщика. — Дайте дорогу! Дорогу! — размахивал он руками.

Толпа поредела, люди попятились, расступились.

Голос, вернувший меня к действительности, раздался из машины.

В набитом до отказа людьми лимузине сидела Шари, Шари Вёльдеши, и кричала мне.

С тех пор как она вышла из тюрьмы, я видел ее всего лишь один раз, да и то мельком, издали. Это было летом, на одном из диспутов в кружке имени Петёфи[67]. Уже тогда мне бросилось в глаза, что она все так же хороша. Даже, пожалуй, стала еще привлекательнее. Шари чуть пополнела, но это лишь подчеркивало ее прелесть. В ее грации что-то напоминало мягкую поступь тигрицы. Она сидела в одном из первых рядов, и мне почудилось, будто у нее над головой витает венец мученицы, но в современном, модном стиле. Мы с Гезой стояли в конце зала, плотно стиснутые набившимися сюда людьми. Я украдкой поглядывал на Гезу: заметил ли он Шари? Но на лице его ничего нельзя было прочесть. «Сказать ему, что Шари здесь, предупредить?» — мелькнуло у меня в голове. Но я промолчал…

— Бела! Алло, Бела! — махала она мне рукой из машины. Она была так мила, непринужденна и естественна, словно мы встречались и беседовали не пять или шесть лет назад, а только вчера. Собственно, можно ли назвать беседой то, что мы успели сказать друг другу?

— Как Геза? Он тоже здесь? — продолжала она, махая рукой из лимузина с таким воодушевлением, точно упивалась весельем на каком-то карнавале.

— Не знаю… Не думаю…

— Если увидите, передайте ему…

Остальное я не расслышал. Добровольному регулировщику удалось расчистить дорогу, машина резко рванулась с места и помчалась в сторону площади Свободы. Из окна лимузина высунулась белая рука Шари, махая мне. Несколько человек помахали ей в ответ… и за меня. Люди вокруг с явным интересом и с некоторым почтением посматривали на меня. «Ничего себе протекция», — горестно усмехнулся я. Меня взяло зло. Зачем нужно было отвечать ей? У меня было такое ощущение, будто я совершил предательство по отношению к Гезе.

Седеющий господин — добровольный регулировщик — шагнул ко мне.

— Австрийская машина… — сказал он и, дернув плечом, поправил рюкзак. Эти слова он произнес доверительным тоном, сообщнически. — Теперь не мешало бы прибавить шагу, — добавил он.

— И так успеем, — машинально ответил я, хотя и не знал, куда мы должны спешить. Да и зачем спешить? И вообще, знают ли все эти люди, куда мы идем? На площадь Лайоша Кошута[68]? До нее еще далеко. Толпа медленно двигалась вперед. Снова стало слышно лишь шарканье множества ног.

Шари Вёльдеши… Как очутилась она в той машине? Интересно, какую она носит фамилию сейчас? Развелись они официально или нет? Ведь еще до ее ареста, насколько мне было известно, они подали на развод, но потом Геза приостановил дело. «Что бы там ни было, но сейчас я не могу поступить с ней так», — говорил он тогда.

Вдруг чуть впереди вновь зашумел народ, образовалась очередная пробка.

Из переулка выбежал мужчина в военной форме. Офицер. В сапогах, без шинели. Фуражку он, очевидно, потерял. Военный бежал со всех ног. Он был довольно далеко от меня, но я словно бы слышал его тяжелое дыхание. Он уже выбивался из сил. Искаженное от ужаса и страха лицо его побелело. За ним гнались четверо или пятеро подростков. Гнались молча, только стучали подошвы по мостовой.

Увидев перед собой движущийся человеческий поток, военный на мгновение остановился. Хотел повернуть назад, но оттуда приближались преследователи. Глаза его растерянно искали путь к спасению. Потом, словно загнанный зверь, офицер бросился к движущейся толпе. В этот момент один из преследователей крикнул:

— Держите его! Не пускайте!

И ряды идущих внезапно сомкнулись, образовав непроницаемую стену. Причем именно в том месте, где военный хотел затеряться в толпе. Напрасно метался он вдоль крайних рядов, ища хоть узенькую лазейку: куда бы он ни пытался сунуться, всюду перед ним вставала стена. Никто не держал, не трогал его. Просто люди становились перед ним сплошной стеной. А когда беглец пытался протиснуться, его отталкивали. Но не хватали.

Военный побежит-побежит, остановится… снова побежит… опять остановится. Ни одна попытка прорваться сквозь толпу, найти в ней брешь не увенчалась у него успехом. Всюду на его пути вставала стена. Глядя со стороны, каждый невольно подумал бы: ишь, затеяли игру. Я тоже ждал, что вот-вот люди хлопнут в ладоши, присядут на корточки, словно дети, и хором прокричат, как в игре: «Волк на воле — овцы в загоне!» Но это была страшная игра. Самым ужасным в ней было, пожалуй, то, что все происходило при полном молчании и только из уст военного наконец вырвался беспомощный, умоляющий стон, похожий, скорее, на жалобный писк… Но тщетна была его мольба… Вот беглец остановился… снова побежал вдоль рядов… остановился… и опять побежал…

Преследователи уже почти настигли его…

«Сюда! Сюда!» — пытался крикнуть я. Во всяком случае, так мне казалось, я даже остро чувствовал, что хочу крикнуть именно это. Хочу, но не могу. Что-то сдавило мне горло, и звук застревал там, не находя выхода. Так бывает, когда пытаешься закричать во сне и не можешь. А военный все метался… останавливался… снова бежал…

Вдруг стоявший крайним в ряду выставил ногу. Бегущий споткнулся о нее и распластался на асфальте. Это послужило как бы сигналом. Ряды расступились, стена рассыпалась, десять, двадцать, пятьдесят человек по-прежнему молча ринулись к упавшему. Слышался лишь все нарастающий топот ног. Военного не стало видно. В мгновение ока на него обрушилась лавина человеческих тел. Из-под этой груды раздался один-единственный отчаянный вопль…

Словно в ответ на предсмертный крик со стороны площади Лайоша Кошута донесся резкий сухой треск пулеметных очередей. Казалось, в небе, где-то под низко нависшими свинцовыми облаками, разорвали огромное полотнище. Многоэтажные дома, напоминавшие издали высоченных людей, застывших в настороженных позах, множили трескотню выстрелов. Оба события — расправа над военным и пулеметные очереди — не имели между собой никакой связи. Площадь от нас была сравнительно далеко. Как мы не могли видеть ее, так и нас с площади не могли заметить. В моем же воображении оба эти события слились воедино, соединились органически, как молекулы в бурной химической реакции.

В тот же миг толпа бросилась врассыпную. Многие побежали в сторону площади.

— В наших стреляют! — раздавались крики.

Большинство людей, хотя в том и не было необходимости, кинулись за выступы домов и в подворотни. А на том месте, где только что упал военный, лежало окровавленное бесформенное тело.

На мостовой остался я один. Один-единственный. Словно пригвожденный к месту. А глаза неотрывно смотрели на кровоточащий ком на асфальте. Колени мои подгибались; казалось, еще немного, и я рухну наземь. Из гортани, словно она только сейчас освободилась от спазм или я очнулся наконец от кошмарного, мучительного сна, вырвался крик:

— Сюда! Сюда!

Я сам не узнавал свой голос, показавшийся мне совершенно чужим, незнакомым.

— Сюда! Сюда!..

Потом в памяти осталось лишь одно: я плелся по улице, сжимая в руке окровавленное измятое офицерское удостоверение. Как я очутился возле трупа? Как достал красную книжечку? Один ли я делал это или кто-то помогал мне? Ничего не помня, я шел, шел в противоположную сторону от площади, прямо посередине улицы, сжимая в руке удостоверение. Взглянул на руку. Она была вся в крови.

Со стороны площади из пушек глухо били танки. Мимо меня пробегали испуганные люди. Потом вдруг, наполняя все вокруг воем сирен и ревом моторов, появились машины «скорой помощи»: сначала одна, затем другая, третья. Из одной шофер заорал на меня:

— Куда прешь, дурень! Окосел, что ли? — Но очевидно, увидев мою окровавленную руку, затормозил и совсем другим тоном спросил:

— Уж не ранен ли ты?

Кто-то (потом я узнал его: это был тот самый самозваный регулировщик, которого я видел раньше в толпе) схватил меня за лацканы пальто и, брызжа слюной, прохрипел:

— Там убитых… не меньше полсотни, сударь! Да разве можно терпеть такое!

— Я же крикнул ему… — бормотал я, оправдываясь, словно он обвинял меня. Наверно, он подумал: «С ума спятил, рехнулся». Во всяком случае, об этом говорил его взгляд, когда он смотрел на меня, на мою окровавленную руку, на смятое, все в крови, удостоверение. — Я же звал его… — повторил я.

Не произнеся ни слова, господин разжал руку и оттолкнул меня.

Шатаясь, я поплелся дальше.

Я шел на улицу Нефелейч, название которой прочел в удостоверении военного, с трудом разобрав буквы на окровавленной измятой бумаге.

Вот и дом… Угрюмый, мрачный, в подъезде затхлый воздух… Четвертый этаж… В тесной и темной передней меня встретил старик с трясущейся головой. Оглядел подозрительно. Сначала даже не хотел впускать.

— Зятя нет дома… Не знаю, когда вернется… — повторял он, как заученный урок. А когда я — уже в комнате — отдал ему удостоверение, твердил одно и то же: — Ну как я скажу об этом дочери? — Голова его стала трястись еще сильнее, и сжатым в кулаке платком он начал утирать слезы, как это делают обычно старушки, у которых, как говорят, глаза на мокром месте. — Ну как я скажу об этом дочери? Ведь она в больнице… Родила мне второго внучонка…

— Я… я же хотел помочь ему, — проговорил я, задрожав всем телом…

Когда же это случилось? Вчера? Позавчера? А может, все-таки вчера?..

Я стоял в кольце людей. Лицом к лицу с боксером (или с борцом). Я почувствовал страшную слабость, у меня начали дрожать колени. Наверно, от воспоминаний о вчерашнем окровавленном трупе. Меня даже зло взяло. Я разозлился на свое тело: чего, мол, ты боишься, зачем дрожишь? Ведь я-то не боюсь, а просто смертельно устал, ощущаю какую-то пустоту… Со вчерашнего дня я уже не боюсь. Так чего же боится оно, мое тело? А собственно, почему вспоминаются только пережитые ужасы? А не позор и не сознание вины за трусливое промедление? Я и оно — мы оба ответственны за это! И пусть ни один из нас не пытается свалить с себя ответственность!.. Ведь если бы я смог раньше, осмелился раньше крикнуть, помочь, то не погиб бы военный… не было бы стольких жертв на площади…

«Сейчас мне конец!» Впрочем, очевидно, так нужно. Жить после всего случившегося? Нет, невозможно. Правда, мне очень нужно попасть в Центральный Комитет, к Андрашу. Ему, пожалуй, я рассказал бы то, чего не смог сказать тому старику с трясущейся головой… Но какое это имеет сейчас значение? Все это ни к чему. Напрасные усилия!

А если меня что-нибудь и интересовало в эту минуту, то только одно: боксер или борец, этот очень широкий в плечах, с приплюснутым носом, лопоухий детина. Если бы определить мне это, тогда… Тогда бы я еще кое-что интересное успел узнать в жизни.

Я даже спросил:

— Ведь вы боксер, не правда ли? Или борец?

Он прямо-таки опешил от моего вопроса. Несколько мгновений прищурившись смотрел на меня, потом крикнул гудевшей вокруг толпе:

— Минутку! Сперва поглядим, что он за птица! А прихлопнуть всегда успеем, от нас он не уйдет! — И в голосе его даже прозвучали благодушные нотки. За подтверждением он обратился ко мне самому: — Не так ли?

— Конечно, так, — подтвердил я. Он в самом деле был прав.

Я был спокоен, а может, безразличен ко всему происходящему. Только колени дрожали не переставая.

— Вот видишь! — перешел он со мной на «ты». Стоявшие вокруг притихли. Зашикали на тех, кто еще галдел. Наверно, в предвкушении забавной сцены. — Но все же ответь, почему тебя это интересует? Разве тебе не все равно, кто я?

— Ну как же, ведь интересно…

— Не-ет! Ты сначала представься как положено! Матч всегда начинается так! Разве нет? Сначала преподносят цветы, дружок.

Когда он произнес эти слова, в памяти у меня вдруг удивительно отчетливо всплыла одна сценка, которая произошла давным-давно…

Это произошло на площади Лехел под вечер, в начале лета. Ларьки уже были закрыты. В воздухе витал прелый запах гниющих капустных листьев. Я стоял в трусиках, босой и с вожделением взирал на ребят, гоняющих тряпичный мяч. Не знаю, какой по счету вечер стоял вот так, горя желанием играть в команде мальчишек с площади Лехел. Команда славилась на весь Андялфёльд. В нее-то я и мечтал попасть… Но осуществить заветную мечту было не так-то просто.

Я стоял и глазел на ребят. С каждым днем я становился все смелее и подходил к играющим на несколько шагов ближе. Но мальчишки даже не замечали меня. Или притворялись, что не замечают.

И вот в тот раз, под вечер, я вдруг отважился. Когда мяч от одного из игроков покатился в мою сторону, я рванулся ему навстречу и отпасовал назад. Игра тут же остановилась. Капитан команды, вожак всей оравы мальчишек Фери Видакович, широкоплечий парень, постарше остальных, подошел ко мне. Сначала я хотел убежать от него, но все же поборол страх. Очень уж хотелось попасть в команду.

Капитан остановился передо мной, широко расставив ноги, и гаркнул:

— Как ты посмел ударить по мячу?

— Я тоже хочу играть с вами.

— Ты сначала представься как положено!

Он сказал это подозрительно дружелюбно. Потом вдруг резко замахнулся, словно хотел залепить мне пощечину. Но не ударил: внезапно опустив руку, он провел ею у себя под носом, будто расправлял несуществующие усы. Он повторил это раза три или четыре, и каждый раз я отскакивал от него. Так он потешался надо мной. Мальчишки из команды окружили нас и хохотали. Потом, когда я перестал отскакивать, он залепил-таки мне звонкую оплеуху.

Мы сцепились и принялись дубасить друг друга. Фери был гораздо сильнее меня. Он уже работал подручным у мясника здесь же, в ларьке на площади. Мальчишки с ужасом и в то же время с восхищением рассказывали, что он ест сырое мясо… Оттого и силы у него хоть отбавляй. Разумеется, он дубасил меня, но я не сдавался — тоже наносил удары, отбивался. А когда он наконец, отпустил меня, я не плакал, ибо знал, что взбучка — одно из «приемных испытаний». Нечто вроде «обмена букетами цветов».

Весь в синяках, с кровоточащим носом, я стоял и смотрел, как продолжают играть ребята. И вдруг Фери, тот самый Фери Видакович, атаман, капитан команды, отпасовал мне мяч.

— Ударь, — сказал он мне благосклонно. — Но только тоже пасуй, дружище!

Так меня приняли в команду!

Не помню, испытывал ли я когда-нибудь большее счастье.

Затрудняюсь сказать почему, но Фери очень благоволил ко мне! Я заделался кем-то вроде адъютанта при нем. У него была сестра, горбатая парализованная девочка Марика. Атаман обожал ее. Бывало, идет вечером играть на сквер — непременно берет с собой Марику. И та в коляске наблюдает за его игрой. Стоило Фери обвести своих противников и забить гол, она хлопала в ладоши и смеялась. Мне казалось, Фери играл только для нее, из-за нее же и стал вожаком ребят, героем площади Лехел.

Только мне одному разрешал он иногда везти коляску с Марикой. Эта парализованная горбатая девочка нравилась мне. Возможно, я был даже влюблен в нее и ничуть не стыдился этого. Ведь у нее было такое красивое лицо, а какие чудесные сказки умела она рассказывать! Девочку любили и голуби с площади. Они садились на коляску, на плечи Марики, клевали крошки прямо с ее ладони. Девочка говорила, что птицы любят слушать ее сказки. «Тогда расскажи им, но чтобы и я слышал!» — просил я. «Нет, это невозможно. Только когда я одна с ними, голубки просят меня рассказывать им». Я знал, что это неправда, но делал вид, что верю: ведь Марика говорила так красиво. А в душные вечера ее смех звенел, словно колокольчик, зовущий ко сну. Как приятно было слышать ее голос!

Потом мы уехали из Триполиса, из Андялфёльда. Исчезла из моей жизни и площадь Лехел вместе с Марикой и Фери Видаковичами, как навсегда безвозвратно уходит детство и юность… С Фери я встретился снова лишь спустя много-много лет, зимой сорок четвертого года: во время очередной облавы он с нилашистской повязкой на рукаве проверял у прохожих документы. Задержал и меня. Кажется, узнал. И отпустил…

А отпустит ли сейчас?

— Сначала представься как положено! А ну, доставай свою бумажку! — Слово «бумажка», произнесенное им по-русски, вызвало взрыв смеха у окружающих. Фери (мысленно я уже называл его этим именем, поскольку, несомненно, это был он, хотя и сильно изменился) по опыту выступлений на ковре (или на ринге?) не мог не знать, что если какой-нибудь его прием вызывает шумное одобрение публики, то его по возможности следует повторить. И он продолжал: — А у тебя может быть только бумажка. Уж очень знакома мне твоя рожа, то ли в газете видел, то ли еще где… А таких мы не любим.

— Я кинорежиссер.

— Это неплохо. Мы любим хорошие венгерские фильмы. Такие, например, как «Волшебный автомобиль». А в которых парторги треплются, такие нам не по нутру. — И вдруг он перестал говорить добродушно и рявкнул: — Ты тоже такие фильмы делал? Вы только коммунистов считаете порядочными людьми! А рабочему рта не даете открыть. Стоит ему слово сказать, как тут же — фашист!.. — Голос его стал грубым, угрожающим. — А ну, показывай бумажку, сволочь!

— И ты такой же… — начал я. Но голос мой потонул в диком вопле. Пронзительный женский визг разорвал напряженную тишину на улице:

— Мадьяры-ы-ы!.. Братья-я-я!.. Жертвуйте на похороны убитых героев — сынов наших!

Со стороны Большого бульварного кольца, с улицы Кирай к церкви святой Терезии шла большая группа женщин и мужчин. Впереди тощий верзила в полосатой тюремной одежде нес огромный черный траурный флаг. Рядом с ним шагала пожилая женщина в трауре, с лицом, напоминающим хищную птицу. Она шла, чуть подавшись вперед своей впалой грудью, словно преодолевая сильный порыв ветра. Скрюченными пальцами она держалась за черное полотнище, то и дело в экстазе целуя его, сопровождая это истерическими выкриками:

— Мадьяры-ы-ы!.. Опозоренная, истерзанная нация моя-я-я!.. Поднимайтесь на священную войну-у-у!..

В этом зрелище было что-то до крайности лубочное, дешевое. Мне казалось, что вся эта сцена вырезана из какого-нибудь довоенного плохого молодежного боевика. Но было в ней и нечто такое, от чего мурашки пробегали по спине. И пожалуй, не столько от театрализованного визга, сколько от всей обстановки. Со стороны Большого бульварного кольца, словно шумовое оформление к происходящему, снова загремели винтовочные выстрелы.

Группа кликуш повернула к порталу церкви, но двери в храм оказались запертыми. Женщина в черном упала перед дверьми на колени и опять принялась целовать флаг, непрерывно осеняя себя крестным знамением.

Толпа, сгрудившаяся вокруг меня, поредела. Многие побежали навстречу траурной процессии, а когда все они преклонили вслед за женщиной колени, остальные последовали их примеру. Обо мне словно забыли.

«Спасаться! Бежать!» — мелькало в мозгу, и ноги уже начали двигаться — так не терпелось им пуститься наутек. Но я не захотел. Зачем бежать? Куда? Да к тому же, пожалуй, все равно я не смог бы убежать. Правда, хоть и было пусто на душе, но пустота эта невыносимо давила на грудь. Под ее бременем я чуть не рухнул на асфальт. «Неужели не найдется человека, который крикнул бы: «Сюда! Сюда!..» А если и нашелся бы, неужели он тоже опоздает со своим заступничеством? По всей вероятности, да. Впрочем, так будет справедливее…»

Женщина все еще стояла на коленях на церковной паперти. Она все больше и больше впадала в экстаз. Теперь она уже сжимала в кулаке край полотнища и била себя в грудь, вопя в такт ударам:

— Вставай, герой, на борьбу! Святую волю защищать вставай! Кровь убитых героев-сынов взывает к небесам! Пусть вторит им и наш призыв: не позволим!..

Судя по всему, она уже впала в транс.

Долговязый парень в арестантской одежде стоял подле нее, как зазывала на ярмарке или как режиссер-распорядитель на натурных съемках какого-то фильма. Он вращал глазами, время от времени устрашающе сверкая белками. Но я во всем этом чувствовал фальшь: его гнев был наигран, притом не очень искусно.

— Не поз-во-лим! Не поз-во-лим! — скандировал он. И наверно, даже отбивал ногой такт. К нему присоединялось все больше и больше голосов.

В хоре выкриков тем не менее нарастала ярость. В них слышались злоба, угроза и ненависть, обжигающая, как серная кислота. Площадь гудела, страсти разгорались. Их подогревали доносящиеся сюда со стороны Большого бульварного кольца автоматные очереди. Выстрелы еще больше разъяряли толпу.

Что это за люди? Где жили они до сих пор? Неужели здесь, среди нас? А эти клокочущие страсти? Отчего эти люди так ожесточены? Как же глубоко таились они! И мы не замечали этого, изо дня в день проходили мимо них, ничего не подозревая! А где же наши? Где те десятки, сотни тысяч торжественно шествовавших на демонстрациях? Те, кто кричал «да здравствует партия! Слава партии!»?

— Не поз-во-лим! Не поз-во-лим!

Начал моросить ледяной дождь.

Вдруг я ощутил, как на мою голову обрушился сильный удар. Его нанес Фери. Фери Видакович. («А он-таки боксер», — мелькнула у меня мысль.) И тут же я услышал свирепое шипение:

— Вот видишь, гад, что ты натворил! А теперь становись на колени, сволочь!

От оглушительного удара у меня потемнело в глазах. Я, возможно, упал бы, но в тот самый момент меня подхватили под руки и повели. Я покорно пошел. Если бы даже и захотел противиться, все равно не смог бы. Но я и не хотел.

И только позже, немного придя в себя, я увидел, что меня ведут под руки двое молодых людей с трехцветными повязками на рукавах, с винтовками за плечами. Один, судя по внешности, студент, другой повзрослев. Этот показался мне очень знакомым.

— Пиноккио? — спросил я, приглядевшись к нему. — Неужели это ты? — Мы давно не виделись. Пожалуй, с тех пор, как Гезу сняли с поста директора коллегии имени Мункачи[69]. Много воды утекло с тех пор. Но имя этого парня я не раз встречал в газетах. Чаще всего о нем отзывались такими лестными эпитетами: «Антал Даллош — один из наиболее талантливых представителей молодого поколения живописцев…» Геза старался не вспоминать о нем, а если и упоминал, то неизменно добавлял при этом: «Пригрели мы змею у себя на груди. Не только в Библии бывает такое…»

— Так это ты, Пиноккио?

Парень, не отвечая на вопрос, пробормотал:

— Пошли скорей отсюда!

«Видно, не желает знаться со мной», — подумал я. Но это не особенно трогало меня. Впрочем, я ничего не имел бы против, если бы они бросили меня здесь… Как не волновало и то, что они ведут меня, взяв под руки с обеих сторон. «Как аисты птенца», — промелькнула мысль.

— Куда ведете этого типа?

— Хотят вздернуть! Известная шишка!

— Надо выяснить, кто он такой! Оставьте его здесь!

— Я знаю, кто он! — замахнулся на меня кулачищем Фери Видакович, свирепо осклабясь. Но нанести удар ему не удалось: паренек помоложе, студент, остановил его.

— Граждане! Граждане! Спокойствие! — Он поднял руку, как оратор на трибуне. Ему явно нравилось обращаться к толпе, призывать ее к порядку. — Соотечественники! Наша революция должна быть чистой! Не оскверняйте ее грубым насилием!

Со стороны церкви исступленно гудел хор:

— Не поз-во-лим!

— А им можно?

— Люблю слушать проповеди! Но лучше бы без них!

— Они творили насилия…

— И творят!

— Вот поэтому-то мы и не должны допускать насилия. Граждане! В этом наше отличие от них! Будем стоять на страже революционной законности! Всем придется ответить перед законом! Ему тоже, если он виновен! — И парень широким, преисполненным пафоса жестом указал на меня. Наверно, точно таким же жестом Катон указал на изменника Агриппу.

Между тем Пиноккио снова взял меня под руку и, пока оратор отвлекал внимание толпы, повел дальше, по-прежнему в полном молчании. Он шел под прикрытием этого молчания, как род глухим капюшоном. И лишь время от времени шмыгал носом. Эта привычка сохранилась у него. И тут в моей памяти возник долговязый подросток, каким он был лет двенадцать назад, в пиджачке, рукава — чуть ниже локтей, под мышкой — свернутая в трубку бумага.

— Когда ты был в последний раз на улице Йожефа? — спросил я. «Помнишь, Пиноккио? Тогда тоже был октябрь…» — хотелось мне добавить, но он отвернулся.

Толпа злобствующих мятежников постепенно стала отставать от нас. Быть может, ее убедил оратор? Но скорее всего — оружие моих спутников.

Вскоре нас догнал и студент. Вдвоем они молча провели меня еще немного.

— А теперь идите! — сказал наконец студент угрюмо, с нарочитой суровостью. Помолчав, добавил: — И не шляйтесь по улицам, раз уж рыльце в пушку!..

Если раньше, от удара, я не ощутил совершенно никакой боли, то эти несколько слов задели меня за живое. «Неужели снова придется скрываться в городе, где я родился, прятаться, как гонимому чужаку? Как это могло случиться?» Я взглянул на Пиноккио: не скажет ли он чего-нибудь. Но он отвернулся от меня и зашагал обратно. Побрел своей дорогой и я. Холодный моросящий дождь припустил сильнее. Словно изодранный, развеваемый ветром флаг, меня на мгновение прикрыла дымовая завеса.

За Оперой по безлюдной улице навстречу мне двигалась одинокая фигура. Мужчина шел вразвалку, широко расставляя ноги, как это делают моряки, привыкшие передвигаться по шаткой палубе во время качки. Поравнявшись со мной, он остановился и уставился на меня грустными рыбьими глазами.

— Ты читал мою статью о национальной самобытности Бартока[70]? — спросил он, словно мы расстались всего минуту назад и он, прощаясь, забыл задать мне этот вопрос. — Каково твое мнение? Ведь правда, мы, евреи, странный, растленный народ?.. — И он зашагал дальше. За моей спиной я успел расслышать: — Кто бы мог подумать: ведь это оголтелый фашизм! Все рушится! Всему конец! — Но эти слова были обращены уже не ко мне, он разговаривал сам с собой, широко размахивая руками. Они нелепо взлетали вверх, как крылья у откормленного гуся, напоминавшего своими неуклюжими атавистическими движениями, что его древние предки умели летать. Потом он обернулся ко мне и крикнул: — Но вы-то разве лучше? Вы тоже растленный народ!..

Это был Миклош Биркаш. Музыковед. С улицы Йожефа. Тот, что жил у Пишты Вирагоша…

«А все-таки надо было спросить у Фери Видаковича, что сталось с его сестренкой Мариной! — подумал я. — Любят ли голуби по-прежнему ее сказки?»

На улице Академии, у обоих углов здания ЦК, загородив узкую улицу своими серыми корпусами, стояло по одному неуклюжему танку. Они прижались к мокрой мостовой, притаились на ней, как отдыхающие, но готовые к прыжку бульдоги-великаны. Стволы их орудии направлены были в сторону города. Рядом с танками стояли солдаты.

Они остановили меня. Я показал им свое удостоверение, полагая, что теперь беспрепятственно пройду в здание. Но не тут-то было: они не пропускали меня. Тогда я назвал им имя Андраша. Но и это не помогло.

— Нельзя, товарищ! Только по особому разрешению, — невозмутимо твердил мне совсем охрипший светловолосый старший лейтенант. Когда я как следует разглядел его лицо, у меня так и екнуло сердце: он как две капли воды похож был на того военного…

— У вас есть брат? Офицер?

— Нет, — подозрительно прищурившись, ответил он. И снова, как с заигранной пластинки, зазвучал его голос, на сей раз обращенный к подошедшим после меня людям, повторявший заученную фразу: — Нельзя, товарищи! Только по особому разрешению!

— А может, все-таки есть у вас брат? — снова спросил я, но он даже не слышал моего вопроса.

У меня было только одно стремление: во что бы то ни стало пройти в здание. К Андрашу. Я ощущал пустоту, давившую мне на грудь, и не в состоянии был сделать и шагу… Точно такое же чувство мне приходилось испытывать в детстве, когда я однажды тяжело заболел — не то оспой, не то корью. Сейчас уже не помню. В тихий весенний вечер я сидел на длинном балконе, опоясывавшем галереей весь этаж. В кухне, дверь которой выходила на балкой, хлопотала мать: готовила ужин. (Странное дело: стоит лишь вспомнить мать или увидеть ее во сне, она непременно представляется мне хлопочущей на кухне, среди кастрюль и горшков, словно бабка из сказки, колдующая над своей с виду пустой, но никогда не оскудевающей торбочкой.) Огромный дом жил вечерней жизнью, ее мирные звуки доносились со всех балконов; внизу, во дворе, играли мальчишки. А я скучал, сидя на пороге кухни. Со стороны песчаных дюн Триполиса, поросших колючками, ветерок доносил кроткое блеяние козы. «Ага! Ребятишки Паколицей тянут за веревку домой свою козу». Я очень любил такие навевающие покой вечера. Но сейчас каждый шорох, каждый звук впивался в меня жгучим шипом. Мне казалось, что от этих уколов все тело превратилось в огромный пылающий шар, распираемый изнутри пустотой, который того и гляди лопнет. Я заплакал. Прибежала мать, обняла меня и мягким, ласковым голосом принялась успокаивать: «Что болит, моя крошка? Где тебе больно, маленький?..»

Тогда я мог еще плакать… Тогда мне можно было плакать… Тогда еще была жива мать. «Марта! Марта!» — стенала во мне неуемная тоска. И вдруг она сменилась неистовой яростью. Я схватил старшего лейтенанта за руку.

— Почему вы отрекаетесь? Ведь у вас был брат!.. Но я убил его! — прохрипел я ему в лицо. — Мне нужно пройти сюда. Я хочу заявить на себя!

— Это не сюда! Идите в полицию. — Он тут же отвернулся от меня и охрипшим голосом стал повторять новым подходившим людям: — Только по особому разрешению, товарищи!

— Какое, к черту, особое разрешение? — выругался кто-то. — Может, все эти безобразия тоже творятся по особому разрешению?

Голос показался мне очень знакомым, да и характерный дебреценский говор я тоже слышал где-то. Я обернулся и увидел Шандора Мартина с завода тяжелого машиностроения. Одно время я часто встречался с ним у Андраша. Они вместе работали, были большими друзьями. Мне нравился этот неугомонный, добрый, сердечный человек и, как мне казалось, справедливый. Я даже говорил ему полушутя-полусерьезно, что обязательно воссоздам его образ в одном из своих фильмов.

«А сам я смогу сыграть эту роль?» — спрашивал он меня.

«Конечно. Но ругаться и ворчать можно будет ровно столько, сколько полагается по роли».

«Тогда, дорогой мой Белушка, прикажите вписать туда побольше ругани. Без этого у меня дело не пойдет!»

Я рассмеялся. Он тоже. А позже нет-нет да и спросит меня серьезно, озабоченно:

«Ну как, получится что-нибудь из вашей затеи с фильмом? Вы уж предупредите. Голова-то теперь ведь не та, тупеть стала. Так что время нужно, чтобы роль выучить».

Потом он исчез из виду. Позже я узнал, что его исключили из партии. Последний раз мы встретились с ним у Андраша.

Это было то ли в воскресенье, то ли в какой-то праздничный день. Он вошел, поздоровался. Под мышкой у него была завернутая в газету бутылка.

«Вино! Вино, черт его побери!» — И он поставил бутылку на стол.

«Спасибо. Но я не пью», — отказался от угощения Андраш.

«Я тоже. Да и не для того я принес ее. Гляди, полная. Ни капельки не пил. Хочешь, дыхну? Я тебе и трезвый еще раз выскажу то, за что вы меня исключили из партии. Эх, черт побери… Разве за это мы боролись… дружище. Все, что творится, — обман рабочих. Какая у нас, к дьяволу, диктатура пролетариата! Или ты этого добивался?»

Андраш угрюмо молчал, потом встал и, не проронив ни звука, вышел из комнаты.

Из глаз здоровяка Шандора Мартина брызнули слезы.

«Значит, с той ролью в кино тоже ничего не выйдет, не так ли?» — спросил он у меня со слезами на глазах и в сердцах выругался…

— К Андрашу? — поинтересовался я.

Он сразу узнал меня.

— Особое разрешение им подавай! Как вам это нравится? — И он снова принялся доказывать что-то старшему лейтенанту:

— Знаете, что скажу я вам, товарищ старший лейтенант?

— Что бы вы ни сказали…

— Им тоже не пришлось бы сейчас стоять здесь, — перебил он старшего лейтенанта и кивнул в сторону танков, — если бы в свое время поменьше увлекались «особыми разрешениями», а больше думали о рабочих!

— Это вы не мне говорите, товарищ! — Офицер выглядел усталым, задерганным; он нервно покусывал узенькие светлые усы.

— Кому же, черт побери, если вы не пропускаете?

Терпение старшего лейтенанта, видно, лопнуло, и он решительно одернул Мартина:

— Прекратите подстрекательство, а не то арестую! — Голос его прозвучал резко, угрожающе.

— И этим вы надеетесь отстоять социализм!..

В конце концов Мартина пропустили.

— Я скажу Андрашу, — бросил он мне, исчезая за дверью, и помахал рукой. — А вы, Бела, подождите здесь.

Я остался на улице, беспомощный, одинокий. Тоненькие струйки дождя словно иглами пронизывали одежду, и мое легкое пальто промокло почти насквозь. Я озяб. Теперь уже мне не хотелось заходить в здание. Безудержное стремление попасть туда, охватившее меня прежде, как-то сразу пропало, рассыпалось, как пепел в прогоревшей топке. Но куда же податься? Домой? Нет, домой нельзя!.. Тогда назад, в Зугло, к Юльке? Нет, нет… на нее бросила тень даже та единственная ночь, как нелепо все вышло… Хотя она, бедняжка, и не подозревает об этом. А что может бросить тень на меня?.. Может, пойти к Дюси, к Дюси Чонтошу? Ну разумеется, к нему! В конечном счете он со мной осуществлял связь. Правда, с тех пор прошло больше десятка лет… И этот долгий путь лежал через трупы лошадей, обвалившиеся подвалы, через бурные радости больших восторженных начинаний, потом через обломки рухнувших надежд и разочарования и снова через трупы (тот военный не выходил у меня из головы!). Но ответственность все-таки лежит на Чонтоше! Ответственность измеряется не годами! «Связной…» «Связь с руководством…» Только с чем, с кем, с каким? Вот он пусть и скажет… Как бы там оно ни было…

— Хочешь пройти? — Кто-то неожиданно обнял меня сзади за плечи. — Это, братец мой, и раньше было непросто. А ты сейчас захотел! Давай присоединяйся к нам!

Это был Геза, и не один. С ним еще человек пять или шесть. Из них я знал только Фери Фодора и Золтана Алмара.

— Нет… не хочу… — запротивился было я.

— Как так? Уж не на посту ли ты здесь? Брось дурака валять, пошли!

— Я убил человека… И не одного… Тридцать… пятьдесят…

Мои слова не произвели на Гезу ни малейшего впечатления, пожалуй еще меньше, чем на старшего лейтенанта.

— Ну и что же? Это не помешает тебе возглавить нашу делегацию! — Он крепко обнял меня за плечи, своим дыханием щекоча мне ухо. — Запутались мы с тобой малость, Бела. Ну да ничего! Выше голову, старина, пока она на плечах!

Приятно было слышать его голос, он ласкал мой слух. Даже аляповатая шутка и та не раздражала. Меня всегда злили эти его шуточки. Возможно, поэтому он и допекал меня ими. «Выходит, мы, дорогой товарищ, аристократы? И с презрением относимся к простой, но глубокой народной мудрости?» — не раз подтрунивал он надо мной.

— Делегация от интеллигенции! — сдержанно, но уверенно бросил Фодор старшему лейтенанту. — Сам премьер-министр… — Здесь он несколько заколебался, но тут же оправился и так же твердо продолжал: — Товарищ премьер-министр примет нас.

Старший лейтенант нехотя козырнул, но пропустил его, не произнеся ни слова. Заговорил он лишь тогда, когда Геза пригласил и меня идти с ними.

— А товарищ… — неуверенно начал он.

— С нами! — закончил фразу Геза. Голос его звучал решительно, он был в необычно приподнятом состоянии, хотя и был совершенно трезв. Во всяком случае, спиртным от него не пахло. Эта приподнятость передалась и мне.

Одного я не мог понять: как он очутился здесь? Да еще с Фери Фодором. А ведь на том диспуте в кружке Петёфи, где я увидел Шари и где Фодор был одним из главных ораторов, Геза с отвращением сказал мне: «Вот гнида!» — Потом поправился: «Клоп!»

И это в то время, когда была опубликована пространная самокритичная статья Фодора, в которой он, помимо всего прочего, писал и о своих несправедливых нападках на Гезу Балла, «наиболее, пожалуй, одаренного венгерского художника из ныне здравствующих». Да и на том диспуте Фодор говорил толково и в отличие от остальных ораторов удивительно сдержанно.

Алмар смерил меня недовольным взглядом, потом толкнул Гезу локтем.

— Мы не имеем права дополнять нашу делегацию, — сказал он. — Она была избрана на демократической основе.

Фодор, который до сих пор никак не реагировал на мое присутствие и делал вид, будто не замечает меня, усмехнулся с издевкой:

— Идти по течению позорно, но… выгодно…

Геза остановился и резко одернул его:

— Тебе, очевидно, захотелось продолжить цикл своих самокритичных выступлений? А ты, — он еще крепче стиснул мою руку, — пойдешь с нами!

Побагровевшее лицо Фодора приняло хищное выражение, подчеркивавшее его сходство с ястребом. Но он все же предпочел обратить все в шутку.

— Ты порешь глупости… но, слава богу, хоть перманентно, — засмеялся он и отошел от нас.

Разумеется, я и в мыслях не держал идти с ними к премьер-министру и вообще куда бы то ни было. Мне показалось, что и Геза не всерьез высказал мысль о кооптировании меня в состав делегации. Просто он хотел помочь мне, вступиться за меня.

— А ты что-то неважно выглядишь! Уж не стряслось ли что с тобой? — участливо спросил он, оглядев меня.

Я не испытывал ни малейшей благодарности к нему ни за сочувствие, ни за его заступничество. «Как ты мог оказаться в этой компании? Наверно, хочешь бросить мне подачку из того куша, который отхватил за свое предательство!» В тот момент я возненавидел его. Высвободив свою руку, я сказал:

— Сегодня… то есть нет… не сегодня… вчера или позавчера… я видел Шари. В машине с австрийским номером. — Я злорадно прошипел это, желая уязвить его.

Он буквально опешил от неожиданности.

— А мне что за дело? — буркнул он, чуть замешкавшись, как бы припоминая что-то, затем уверенно зашагал вслед за остальными, бросив мне через плечо: — Что ты хотел этим сказать?

— Ничего, — ответил я и тоже вошел в здание.

В подъезде было полным-полно вооруженных людей. По лестницам и коридорам валом валил народ, все суетились, куда-то спешили. Как тогда, давно… Казалось, вот-вот из-за какого-нибудь поворота вынырнет та самая пухленькая девушка. «Товарищи! Товарищи! Вы не видели товарища Штрауба?» И я даже стая озираться: не затерялся ли в толпе Янчи. Но нет: ни пухленькой девушки, ни Янчи не было видно…

Последний раз мы виделись с ним в прошлом или позапрошлом году в Дёндёше. Я на машине ехал тогда в Вёльдеш и, пересекая главную площадь города, вдруг увидел его — он вел за руку девочку лет четырех-пяти. Возможно, я и не узнал бы Янчи — он здорово располнел, — но лицо с подвижным, как у белочки, носом ничуть не изменилось и сразу выдало его. Я еле удержался от смеха: уж очень странным выглядело это моложавое лицо на неуклюжем, как у медведя, туловище. Создавалось такое впечатление, будто он надел на себя карнавальную маску. Я затормозил перед толстяком и посигналил. Янчи испуганно отскочил в сторону, окончательно рассмешив меня.

— Прохлаждаетесь, мадемуазель Жаннетт? — пошутил я. Настроение у меня было хорошее, позади осталась трудная съемка, которая, как мне казалось, удалась, вот и хотелось немного подурачиться.

Узнав меня, Янчи тоже обрадовался.

— Садитесь в машину, — предложил я. — Отвезу в вашу деревню. Мне все равно в ту сторону, в Вёльдеш.

— Нет, — ответил мой старый друг. — Сейчас мне туда ни к чему.

Но девочке очень хотелось покататься. Я сделал с ними круг по городу, потом все вместе мы зашли в кондитерскую.

— Как подросла твоя дочка! Прямо невеста стала.

Девочка была прелестна. В коротеньком розовом платьице, с розовым бантом в волосах, она была как кукла с витрины.

— Говорят, похожа на меня. — И он с любопытством стал ждать, что я скажу на это.

— Вылитая ты… как две капли воды… — старался я уверить его. И осторожно поинтересовался: — А жена? Она тоже здесь?

До меня дошли слухи о его неудачной женитьбе. Говорили, что он влюбился в какую-то легкомысленную девицу из Демократического союза молодежи и та женила его на себе. По лицу Янчи пробежала тень.

— Мы живем с моей матерью. Ты разве не знал, что я здесь?

— Нет.

— Уже второй год. Преподаю в гимназии.

Мое хорошее настроение постепенно сменялось каким-то беспокойством, словно от занозы, которая не кровоточит, однако ноет. Вот ведь как бывает: свела судьба людей в тяжелые дни, а потом их жизненные пути разошлись. Спустя какое-то время они снова встретились. И снова расстались… Потом еще одна случайная встреча, и они могут уже говорить лишь о прошлом.

— А как же работа в университете? На кафедре у Фодора?

Янчи с кислой миной отмахнулся.

— Не под силу мне тягаться со сверхобразованными. — И торопливо добавил: — Что правда, то правда: здорово отстал. Много лет потратил на политику. — Этой фразой он словно хотел смягчить нотки недовольства, прозвучавшие в сказанном ранее.

— Кто тебе вбил в голову такой вздор?

— К сожалению, это не вздор.

— Я сам читал две твои смелые и толковые статьи. Одна из них, если мне не изменяет память, о Петёфи. О глубокой народности творчества Петёфи.

В маленьких глазках, притаившихся между припухшими веками, блеснул огонек, присущий прежнему Янчи. Блеснул и вмиг погас.

— На большее пороху не хватило. Да к тому же меня упрекали, дескать, народничеством попахивает от статьи, — сказал он.

— Чепуха. Кто упрекал?

— Хотя бы тот же Фодор.

— О да, он большой мастер возводить хулу!

И снова последовала короткая вспышка протеста:

— Не я назначал его руководителем кафедры! — И тут же опять произошло смиренное отступление: — Но кажется, он был прав…

О боже! И это говорит Янчи! Янчи Ридович! Тот самый, который во времена вооруженного сопротивления фашизму без страха выполнял самые опасные задания!

Когда же начался раздел помещичьих земель, он стал советчиком крестьян целой области, а ведь тогда он еще даже не переступил порога своего совершеннолетия. Что сталось с этим человеком?

Во мне боролись сразу два чувства: гнев и жалость. Гнев вызывал слой жира, которым заплыл этот молодой еще мужчина. Жалость я испытывал к человеку, который, возможно, перестал быть самим собой… Но пожалуй, самым грустным во всей этой истории было то, что мое прошлое оказалось обкраденным…

— И долго ты намерен томиться в своей добровольной ссылке? Надеюсь, научную работу не забросил? Над чем, кстати, трудишься сейчас? — попытался я снова зажечь огонек в его глазах. На все лады я расхваливал его статьи и, пожалуй, хватил через край. Из моих слов можно было заключить, что за последние годы, если не за десятилетия, его работы в литературоведении — больше того, в литературной жизни! — чуть ли не самое значительное явление. Я честил Фодора и его единомышленников, ругал их за подбор кадров. «Что за разговоры? — вспомнил я его слова. — Уступить свое место буржуазии?» Ничего себе, хорош выходец из народа! Тоже мне революционер! Я подбадривал своего старого друга и даже подстрекал его. Кажется, я переусердствовал, но не жалел об этом, ибо главное сейчас было во что бы то ни стало зажечь огонек в его глазах.

А для самого себя мне было крайне важно обрести то, что у меня отняли… Но кто отнял? И что отняли? Возможно, это сделало время. А может, леность вот этого обрюзгшего человека.

Порой мне казалось: вот-вот удастся растормошить его, вот-вот вспыхнет в глазах у Янчи этот огонек. Но каждый раз блеснувшая было искорка пропадала, погашенная обильной испариной, выступавшей на пухлом лице Янчи, да тяжелой одышкой. В конце концов он пустился в длинные, довольно пространные рассуждения о том, что университет-де — «это еще не все…», «наш долг перед народом…», «сейчас это передняя линия фронта культурной революции…». Слова сами по себе правильные, но в данном случае они, нагромождаясь, заслоняли собой какую-то еще более существенную правду. Янчи, очевидно, тоже почувствовал это и умолк. Он замкнулся в своей скорлупе и моргал оттуда своими маленькими глазками. И только его беличий нос нет-нет да и шевельнется, как бывало прежде.

— Ты, наверно, и кабанчика откармливаешь? — накинулся я на него с едкой иронией. Мне казалось, что острием своего колючего взгляда я срезаю с него слой жира. Но Янчи даже не заметил моей издевки.

— Двух хрюшек держу на откорме, — с невинной кротостью ответил он. — Видишь ли, зарплата здесь не ахти…

И у меня закралось подозрение: уж не издевается ли теперь он надо мной?

Когда мы прощались, он как-то странно переминался, будто хотел что-то сказать. Нечто важное. Такое, о чем до сих пор сказать не решался. Отвел меня в сторонку, чтобы девочка не услышала.

— Ты слыхал анекдот? — начал он таинственным шепотом. — Спрашивает как-то учитель у Морицки… — И он рассказал мне плоский затасканный анекдот с политическим душком, который набил мне оскомину еще в Пеште. Видя, что анекдот не вызвал у меня смеха, он стал оправдываться: разумеется, его распространяют здесь реакционные элементы…

Ни слова не сказав ему, я сел за руль. А Янчи, стоя на краю тротуара, одной рукой держал девочку, а другой махал мне. Но его двойной подбородок, как мне показалось, вздрагивал. «Наверно, от сдерживаемых рыданий», — подумал я.

От моего хорошего настроения не осталось и следа. Сердце сдавила тоска. Ожесточенно жал я на педаль акселератора. Спидометр показывал больше ста километров, хотя я никогда не увлекался скоростью, всегда помня о поговорке автомобилистов: «Скорость восемьдесят и менее — прибудь к месту назначения, разгонишь до ста — не миновать погоста».

А вот теперь я все же гнал, точно хотел как можно скорее оставить что-то неприятное далеко позади.

Я сбавил газ лишь тогда, когда свернул на все еще не отремонтированную дорогу, ведущую в Вёльдеш, и увидел сначала заросшую кустарником вершину Надьхедеша, а затем показавшуюся за изгибом долины приветливую колокольню сельской церкви.

У околицы деревни, на узком проселке, по которому ездят в поле, пришлось ползти со скоростью пешехода. Возможно, я ждал, что из придорожной канавы, как тогда, ранней весной сорок пятого, выскочит вместе со своим напарником сын Верока, Пишта.

Кто-то резко толкнул меня. Задел нечаянно и даже не заметил. И вероятно, это-то и было самым неприятным. Я чуть не упал от толчка, но на сей раз никто не поддержал меня. Никто… Янчи не было рядом. Он, по всей вероятности, в Дёндёше, откармливает своих хрюшек. «Видишь ли, зарплата здесь не ахти…»

«Никого здесь нет…» — подумал я, как бы констатируя факт. Как ни странно, но именно здесь, на этой лестнице, кишмя кишевшей людьми, мне пришло в голову: думать и констатировать — один и тот же процесс мышления. Но на самом деле это не так. Живая мысль, даже в том случае, если она упорно отрицает что-либо, все же является неотъемлемой частью, продолжением чего-то… и требует продолжения. Она предполагает жизнь! Действие! А констатация — простая регистрация фактов — это застывшая мысль. Это удел беспомощных, трусливых. Если бы там, на улице, я не ограничился одной регистрацией того, что тот военный… Эх, да что там!..

«Никого-то здесь нет…»

Хотя передо мной промелькнуло много знакомых лиц.

«Этого я знаю в лицо, не раз слушал его выступления на собраниях, на активах. Мне даже нравилось, как он говорил. Всегда горячо, убежденно. Одно раздражало меня: во время речи, когда нужно было что-нибудь подчеркнуть, у него дергалось плечо, он делал такое движение, словно хотел поправить сползавший с плеча тяжелый мешок. Интересно, как бы он ответил сейчас на мой вопрос? Наверно, сначала опять дернул бы плечом. Вот бы узнать, что таят в себе горькие складки, сбежавшиеся вокруг его рта. Они такие, будто образовались на лице в результате действия тектонических сил… А вот один из министров… (А может, бывший министр? Ведь теперь правительство меняется буквально каждый день…) На обычном приеме после премьеры какого-то моего фильма он очень тепло поздравил меня и стал подробно расспрашивать, как снимается фильм. А этот — тоже какая-то важная шишка. Каждый раз при встрече он прежде всего справлялся о здоровье жены, детей. И я никогда не мог ему толком ответить, потому что не успею, бывало, и рта открыть, как он уже спрашивает то же самое у другого. Вот сейчас я наконец мог бы ответить на его вопрос… да не знаю, что сказать-то?.. А этот вот…»

У меня устали глаза, а мозг — еще больше.

«Неужели я знаю стольких людей?»

Справедливо ли делать вывод, будто «никого здесь нет»?

Ко мне никто не обращался. Я и не удивлялся этому. Даже не обижался. А про себя думал: «Наверно, они точно так же прикидывают, как и я. Как дети, когда играют в считалочку. Тот, на кого падает определенное слово, выбывает из игры… Одиннадцать или почти двенадцать лет назад в здании горкома на площади Кальмана Тисы на лестнице я встретил значительно меньше знакомых лиц. (Но куда большинство из них бесследно исчезло?) И еще меньше было людей, которых я знал лично. И тем не менее мы заговаривали друг с другом!»

Мне пришлось взбираться вверх по лестнице в одиночестве. У меня было такое ощущение, будто я тащу неимоверную тяжесть, как водолаз, поднятый из воды на поверхность. Гезу вместе с компанией Фери Фодора уже подхватил поток людей, устремившихся вверх по лестнице. По совести говоря, я даже обрадовался, что потерял их из виду.

Оттесненный к перилам, я не спеша поднимался по ступенькам. Что-то мне показалось здесь странным, необычным. Но вдруг мой внутренний голос запротестовал и вступил со мной в полемику: «Ну что ты увидел здесь странного? Что здесь необычного и поразительного? Ведь там, в городе, тебя ничто не поражало, во всяком случае, ты не чувствовал этого. И даже тогда, когда тот военный… и даже в те мгновения, когда смерть зловеще витала над твоей головой. Может, необычным тебе кажется то, что сейчас так много людей, громко разговаривая, снуют вверх-вниз по лестнице?»

Сказать по правде, когда раньше меня приглашали сюда, что случалось нечасто, здесь, на этих лестничных маршах, царила, словно в храме, тишина, вызывавшая чувство благоговения. И — чего скрывать! — во мне тоже. Да-да, чувство благоговения и какой-то робости, порой даже страха. А может, сознания вины? Да, конечно… ведь страх вызывается сознанием вины. С таким чувством переступают верующие порог храма; первичным в нем и является ощущение благоговения, трепета; перманентное сознание вины, поиск в самих себе свершенного зла, грех, в котором хотим исповедаться, — это уже следующий шаг. Общеизвестно: человек грешен. У каждого есть что-нибудь на совести, ведь грех и жизнь — родные брат и сестра. Ты, пожалуй, и не знаешь, сколько нагрешил за день, а там, наверху, все твои деяния взяты на учет… Правда, в детстве грехи отпускались проще. Но человек становится взрослым, и вместо с ним взрослеют, становятся более требовательными и боги…

Внезапно я ощутил прилип бодрости и веселья. Возможно, я даже рассмеялся, потому что обгонявшие меня люди удивленно косились в мою сторону.

«Стоп! — мелькнула у меня мысль. — Не пойду я к Андрашу. Разыщу-ка лучше Бачо. Не Андрашу, а ему расскажу о военном. Он однажды уже «отпустил» мне грехи. Проявил чуткость ко мне. Я уже давно с ним не встречался, не беседовал. Но надеюсь, и сегодня он будет таким же, как прежде»…

Это случилось в то самое время, когда арестовали Дюси Чонтоша. Что же погнало меня к нему, к Бачо, — страх, ужас? Он тогда был, так сказать, вроде моего начальства в аппарате ЦК. Не исключено, что и страх, ибо я боялся. Но страх этот был необычный. Я чувствовал, как порой все ноет у меня внутри, ночами не спал, ворочался с боку на бок, выкуривал одну сигарету за другой и все ждал: вот-вот остановится перед домом машина и позвонят к нам в квартиру. Но, собственно говоря, я считал вполне понятным и само собой разумеющимся, если бы арестовали и меня. Я воспринял бы это как должное и даже не протестовал бы. Водятся ли за мной грехи? Наверняка да… Так, значит, все-таки не страх был самым главным в том, что побудило меня идти в Центральный Комитет исповедоваться в своих грехах. Меня влекла туда потребность заглянуть себе в душу, очистить свою совесть перед партией, которой я привык верить больше всего на свете…

В кабинете за письменным столом неподвижно сидел человек с пышными усами, с глазами чуть навыкате. Шестом указав на кресло, он пригласил меня сесть, причем сделал это гораздо суше, чем прежде. Словно догадывался, зачем я пришел.

Я начал говорить.

Он слушал меня с непроницаемым лицом. Но мне казалось, что он боится меня или напуган услышанным. А я каялся, запинаясь, мучаясь, горя желанием сказать как можно больше, что, пожалуй, само по себе было вполне естественным, если бы раскаяние не переросло у меня в болезненное самобичевание; в свое время я не смог, не нашел в себе решимости сделать больше для партии, во имя идеи, ради свободы. Я изливал, пожалуй, те же чувства, что и Дюси Чонтош в летнюю душную ночь пятьдесят четвертого года. Возможно, я даже упомянул, как и он, об «угрызениях совести». И мне думается, не случайно. Для многих из нас, если не для всего поколения, это было главным переживанием последних лет. Да, пожалуй, и не только для поколения — для всего нашего народа. (Тогдашнее партийное руководство — теперь-то я это точно знаю — даже хотело, чтобы именно так и было, чтобы вечно нацию мучило это чувство, а не помогло ей очиститься, выработать более высокую общественную мораль… Переживания эти оно намеревалось использовать как свое орудие.)

Он дал мне высказаться до конца. Ни разу не прервал, не задал ни одного вопроса. Только смотрел на меня своими выпученными глазами да барабанил нервно пальцами по столу.

Когда я кончил говорить, он сказал лишь:

— Вы поступили совершенно правильно, товарищ Солат, поведав обо всем этом партии. (Когда-то мы были с ним на «ты». Но как только он стал моим начальством, между нами установились официально-вежливые, сдержанные отношения, невольно напоминавшие о соблюдении субординации.) Очень хорошо, что вы выложили все начистоту. Но пусть вас не мучают угрызения совести. Сами подумайте, что получилось: многие из тех, кого мы считали самыми преданными нашему делу борцами, как выяснилось, оказались предателями. Полицейскими шпиками… — И он торопливо протянул мне руку.

Провожаемый печальным взглядом чуть выпученных глаз Бачо, я покидал кабинет, не испытывая ничего, кроме дрожи в ногах, ощущения, что вот-вот мне станет дурно…

А почему бы и сейчас мне не пойти к нему?..

Ага! Наконец-то я понял, что на лестнице было необычным. Раньше ее устилала красная ковровая дорожка, а теперь она была голой. Голая и грязная, запачканная грязными ботинками, сапогами, солдатскими башмаками. Повсюду валялись раздавленные окурки, клочки бумаги. И тем не менее я обрадовался этой незастланной грязной лестнице. За последние дни дикого, кровавого хаоса это послужило для меня единственным успокаивающим симптомом. «А ковер-то все-таки скатали…» Словом, мир не провалился в тартарары. Еще не рухнул.

Вверху, на одной из лестничных площадок, меня все же кто-то окликнул.

— Ты из города?

«Глупый вопрос», — подумал я и не ответил.

— Что там творится?

Я увидел усталое, невыспавшеся лицо, не бритое по меньшей мере двое суток. Воспаленные глаза за поблескивавшими стеклами очков; казалось, что стекла излучали горячечный жар; сначала я даже не узнал человека, обратившегося ко мне. Увидел лишь лихорадочный блеск стекол его очков.

Человеком этим оказался скульптор Силард Селеш. Правда, вот уже несколько лет он не занимался ваянием, а работал здесь, в Центральном Комитете. Близкими друзьями мы никогда не были: уж очень он казался необщительным человеком. Если кто-либо делал попытку сблизиться с ним, он сразу же замыкался в себе, словно боясь, как бы не раскрыли хранимую им тайну. Но вообще он мне нравился. Во всяком случае, я уважал его. Да и не только я, а и все, кто был связан с искусством. А это уже кое-что да значило! С большим тактом и терпением старался он помочь в решении спорных вопросов, которых становилось все больше и больше в отношениях между партией и работниками искусств. Причем делал он это не путем оппортунистического маневрирования, не прибегая к тактике «и вашим и нашим», а путем упорных поисков истины и терпеливых разъяснений.

Однажды я спросил его, почему он бросил скульптуру, почему стал работать в партийном аппарате. Иронически усмехнувшись, он сверкнул на меня стеклами очков: «Разве тебе не известно, как бывает в жизни? У кого есть талант, тот ваяет, у кого нет, тот объясняет».

Но он возводил напраслину на себя. Думаю, я не ошибался, считая его одаренным скульптором. Мне нравились его рожденные в муках творчества фигуры, вылепленные нервными пальцами мастера, в них всегда была метко схвачена суть выражаемой идеи. (Чаще всего он создавал образы людей в процессе труда. Но не на трудовом процессе заострял свое внимание скульптор. Это сразу бросалось в глаза. В центре его замысла всегда стоял человек, его мысли, надежды, устремления, а не торжество его физических усилий. Геза тоже весьма похвально отзывался о его работах.)

— Уж не Гезу ли Балла видел я здесь только что? — спросил он. — Вместе с Фодором и его компанией?

— Ты не ошибся, он здесь.

— Вот идиот! Лучше бы писал свои картины. — И еще раз повторил свой вопрос: — Что творится в городе?

— Не разберешь. Ад кромешный.

— И здесь столпотворение. Одно другого не лучше.

В коридоре вдоль стен лежали ничем не прикрытые матрацы. Очевидно, те, кто находился в здании, ночью спали на них. Селеш сел на один из матрацев и потянул меня, чтобы я сел рядом с ним. Признаться, в тот момент я не имел ни малейшего желания беседовать с ним. Он раздражал меня. Возможно, из-за тяжелого запаха, исходящего от его тела.

— Где Бачо? — поинтересовался я. — Не знаешь, он здесь?

Силард Селеш удивленно взглянул на меня.

— Ты что, с луны свалился? Его уже давно нет у нас!

— Неужели? — спросил я разочарованно.

— Разве ты не слышал, он основал секту так называемых «марксистов-непротивленцев», провозгласивших своим кредо непротивление злу насилием. Прямо ни дать ни взять толстовцы. — Мой собеседник зло рассмеялся. Что-то беспощадное было в его смехе, хотя я даже представить себе не мог этого человека жестоким.

— Это Бачо-то?

— Он самый. Уже и бороду отрастил себе! Возможно, и философию подогнал под нее соответствующую.

— Это Бачо-то? — переспросил я. И снова мне стало дурно до дрожи в коленях, как в ту минуту, когда я выходил из кабинета Бачо после отпущения грехов.

— Неужели ты не видел его на захоронении останков Райка? — спросил Селеш и, не дожидаясь ответа, принялся мне объяснять: — Стоял там в сандалиях. А ведь погодка-то была довольно прохладная. Стоял обросший, с длинной бородой. Слезы так и катились по ней… — Мне показалось, что голос моего собеседника чуть дрогнул. Он продолжал, но уже другим тоном: — Огромную бородищу отрастил. — Достав из кармана изрядно помятую пачку сигарет, он предложил мне: — Закуришь?

— Я ищу Андраша. Андраша Вега… Своего шурина, — сказал я и хотел встать с матраца. Но Селеш удержал меня за руку.

— За каким чертом тебя, собственно, принесло сюда? Но раз уж пришел, сиди! Не рыпайся! — И он насильно воткнул мне в рот сигарету.

— К Андрашу… — робко, но настойчиво продолжал я.

— Он тоже с ума спятил. Твой шурин-то. Начальником над всеми брадобреями стал. И теперь, видишь ли, в отличие от Бачо ополчился против бород. Сколько ни говорил я ему — ерундой, мол, занимаешься, и слушать не хочет. А ведь борода у человека даже после смерти растет еще много недель. Что ж теперь, говорю ему, прикажешь к каждому мертвецу класть в гроб по брадобрею? Или, может, достаточно бритвы? Идиотизм, да и только! Разве нет? — И он испытующе посмотрел на меня, явно ожидая ответа.

— Да, — согласился я, — сущий идиотизм! — И тут же почувствовал, как что-то кольнуло у меня в груди. Предаю Андраша! А ведь я, собственно, даже не понимаю, о чем говорит этот человек… «Как так не понимаю?» — возразил я самому себе, и поднявшееся откуда-то из глубины души негодование снова заставило меня подтвердить, причем с еще большей убежденностью:

— Да, сущий идиотизм!

«До чего же нелепо и унизительно прийти сюда. Ну что мне Андраш? Разве захотел он хоть раз понять меня по-настоящему, заглянуть мне в душу? Он, видите ли, всегда наперед знал, где правда и где ложь… А ведь это невыносимо. Так зачем же я иду к нему, если и так тяжело на сердце?»

Размышляя таким образом, я, стыдясь своей беспомощности, продолжал сидеть на матраце.

Мимо нас по коридору, чуть не наступая нам на ноги, проходили люди — гражданские, военные, — и все куда-то спешили. Но мне казалось, что стоят им исчезнуть из поля моего зрения, как они сразу же остановятся и, отирая пот со лба, начнут бормотать себе под нос: слава богу, пронесло. А вся их деловитость и поспешность — лишь рисовка передо мной. Словно они артисты, которые участвуют в фарсе. Все же их поступки и действия совершаются по указанию невидимого режиссера. А слова-то, а фразы-то каковы! И произносят они их речитативом! «Переливаем из пустого в порожнее, вместо того чтобы действовать! А тем временем все идет прахом!..»

Эти слова выкрикивал, потрясая кулаками, невысокий толстячок с лысиной. «Где же оценка событий… сущности происходящего… Без этого нельзя решить, как надо действовать…» — доказывает молодой человек с аскетическим лицом и горящими глазами. Он то и дело поднимает вверх свои костлявые пальцы, словно берет из воздуха доказательства. Этими жестами он напоминал иллюзиониста, который, поднимая руку, извлекает из пространства горящие сигареты. «Зачем понадобилось менять оценку, данную событиям вначале? Контрреволюционный мятеж… Оценка была совершенно правильной…» — «Речь Герё… обращение к советским войскам с просьбой оказания помощи… Неразумное шарахание из одной крайности в другую… Нужно пересмотреть…» Лиц становится все больше и больше. Одно сменяется другим, они сливаются. Но слова и фразы остаются прежними. На вновь появившихся лицах губы двигаются иначе, а слова они произносят те же самые. «Сначала подавить, а уж потом можно рассуждать и давать оценку… Ленин… Кронштадтский мятеж…» — «Аналогия ошибочна!.. Тут целый народ…» — «Ложь! Мы попытались вооружить рабочих!..» Понимают ли эти люди суть происходящего или просто твердят заученную роль? Сформулированную кем-то другим истину? Втискивают жизнь в узкие рамки тезиса… как обычно говорил Андраш…

«С Андрашем я уже, собственно, покончил. Ведь это он, многоликий, бегает здесь. Теперь можно уходить…»

Где-то за поворотом открылась дверь в коридор; из невидимой мне комнаты вместе со скрипом открываемой двери вырвался ожесточенный треск пишущей машинки, похожий на автоматную очередь. Сквозь треск до меня донеслись обрывки фразы: «…с этой целью продлено до восьми часов вечера. Тот, кто к этому сроку сдаст оружие… не будет наказан…» Дверь закрылась. Я готов был поручиться, что слышал голос Андраша.

— И это вздор, — пробормотал я, почувствовав, как от нахлынувших чувств у меня перед глазами все пошло кругом. — У церкви святой Терезии я видел… — начал было я, но не договорил: Андраш все равно не услышит, ведь дверь уже закрыли.

Я решил уйти отсюда. И уже собрался было встать, но Селеш снова удержал меня. Его пальцы, словно кольцо наручников, цепко обвились у моего запястья. Я не мог даже шевельнуть рукой. Кто бы мог подумать, что этот худощавый человек обладает такой силой!

— Тебя, оказывается, не обделили силой.

— А как же, дружище! Скульпторы все силачи. — Селеш сказал эти слова несколько задорно, по-петушиному, и тем не менее он производил в этот момент приятное впечатление, напоминая малыша хвастунишку. Я ничуть не удивился, если бы он тут же сбросил пиджак и показал мне свои бицепсы: дескать, на, потрогай, какие они у меня крепкие. — А впрочем, у меня уже не та сила. Давно не мял глины. Но вот теперь… — Он не договорил и рубанул кулаком воздух, ожидая, очевидно, моего вопроса. Я молчал. — Знаешь, — продолжал он, — что я хотел бы слепить в первую очередь?

— Что?

— Фигуру Бачо, — сказал он, наклоняясь ко мне и переходя на шепот, словно делясь сокровенной мыслью. — Изобразить его в той позе, в какой он стоял рядом с гробами в голубых отблесках пламени факелов…

— Ну и дурак!

Наверно, это вырвалось у меня под влиянием возбуждения, которое я все время испытывал, ведь я почти не слушал собеседника. Слова явились лишь ответом на мои душевные муки. Но Селеш сразу же усомнился в правильности своего намерения. Глаза его растерянно моргали за стеклами очков.

— Так ты думаешь? — спросил он и, помедлив немного, добавил: — Впрочем, слезы, скатывающиеся по бороде, не тема для ваятеля. А знаешь ли ты, что изобразить бороду скульптору труднее всего?

— Глупости! А Моисей?.. Микеланджело…

— Но там строгость линий скрижалей… отпечаток десяти суровых заповедей лежит на пышной бороде!.. А представь себе, что будет, если скрижали разобьются? Что тогда делать? Как ты изобразишь это? Ну вот и решай, художник!..

Только сейчас я начал по-настоящему прислушиваться к его словам. Его голос дышал внутренней борьбой, потрясением, родственными моим чувствам. И мне приятно было сознавать это, очень приятно.

Правда, сознание этого не успокоило меня; оно лишь было спасением, спасением для самого себя, ведь не только я, многие другие растерялись в этом безудержном водовороте. Оно ни на йоту не прибавляло сил, не приносило покоя душе, но мне как-то сразу стало легче переносить свой стыд, беспомощность, тоску. Во мне не пробудилось никакого сострадания к себе, лишь холодная радость сообщничества охватила меня, коснулась каждого нерва, как пьяный дурман, от которого сразу развязывается язык. И теперь я стал возражать уже сознательно. Я поддразнивал своего собеседника, как расшалившийся мальчуган собаку. Пусть выложит мне как можно больше своих слабостей! На кой мне Андраш? Бачо? Успокоение? «Отпущение грехов»? Ведь сейчас передо мной этот человек! И что самое главное: не я должен выворачивать наизнанку свою душу, а этот, другой.

— Глупости! — говорил я. — Этого не надо изображать. И вообще никакого Бачо нет! И бороды тоже! И слез! Нет и скрижалей! Они не разбиты… Вот так-то!

Селеш сверкнул на меня очками; помятое небритое лицо его передернулось. Губы от волнения дрогнули. Он сделал широкий судорожный жест рукой, показав на коридор, на видневшуюся лестницу, на людей, двигавшихся перед нами пестрой лентой.

— Что это, я спрашиваю? Смольный или его противоположность? Революцией здесь и не пахнет. Волной прибивает сюда всякую тину, она скапливается, нагромождается тут. Скажешь, нет? А вот там что, по-твоему? — Он указал в сторону двери. — За теми створками несколько дней совещаемся, спорим, грыземся… и никто уже не знает из-за чего! Ни у кого не хватает мужества прекратить споры… пока очередная волна не вышвырнет всех нас отсюда… но теперь уже и в пучине мы не выпустим горла друг друга!.. Как ты сумеешь это изобразить? Допустим, в фильме? Или на полотне? — Он хрипло, тяжело дышал. — Никак! И никакого Смольного здесь нет. Кстати, вот и дорожки скатали. Разве в Смольном были красные дорожки?

Неподалеку от нас вот уже несколько минут, все приближаясь к нам, прохаживался министр, тот самый, которого я встретил в подъезде (только сейчас вспомнил — его зовут Иштван Варга). Он делал вид, будто занят своими мыслями и возле нас оказался случайно, но сам норовил незаметно приблизиться к нам. Наконец он остановился возле нас со словами:

— Товарищ Селеш, ты не мог бы выкроить минутку, мне нужно поговорить с тобой…

Он произнес это столь картинно, с такой деланной непринужденностью, что за этими словами нельзя было не заметить скрытой униженной просьбы.

Селеш презрительно взглянул на него. Казалось, он сейчас плюнет.

— Мне некогда! — грубо бросил он министру. Потом с издевкой добавил: — Но если я стану премьер-министром, не забуду тебя. — Это прозвучало как пощечина.

В Варге явно боролись какие-то чувства: если, подумал я, этот здоровенный детина бросится на Селеша, то сотрет его в порошок. Он даже поднял руки, жестом подтверждая мои опасения. Но руки тотчас беспомощно опустились. Как похож он был в этот момент на раскормленную утку, которая машет отяжелевшими крыльями, пытаясь подняться, как это делали ее далекие предки, но не может взлететь. Жалкое зрелище! Но Варга рассмеялся:

— Ну и шутник же ты, товарищ Селеш! — Судорожно, неестественно хохоча, он даже хлопал себя по бедрам. Постояв с нами еще немного, он не спеша, с напускной важностью зашагал прочь.

— Может, и его уже не существует, как власти? — Селеш нервно дернул в его сторону подбородком. — Его вчера сняли. Вот он и слоняется по коридорам, ноет, скулит, ко всем пристает, дескать, что теперь с ним будет. Возможно, даже вахтеру плакался в жилетку. А ведь был рабочим когда-то… Дрянь… Власть растлила… а может, сам растлевал… Как ты изобразишь суть этого явления?..

— Никак, — сказал я. — Не понимаю, почему ты злишься на него? Он поступает так же, как и ты! Ищет среди развалин свой вклад. Ты хочешь слепить фигуру Бачо, а он…

Тут Селеш злобно прервал меня:

— А ты кто такой? Художник? Черта с два! Тряпка ты, циник киношник! Дезертир! И живопись-то бросил потому, что так легче лгать, ничем не рискуя. А схватят за руку, завопишь: «Не я писал!» А сам обставляешь мир кулисами, какими тебе вздумается. «Этого нет! Это так!» Этак легче, не правда ли, чем в самой действительности доискиваться до сердцевины истины? И главное, за это платят хорошо. Да к тому же называют искусством!

«Пусть болтает, — думал я. — Какое мне дело до его болтовни. Сейчас все может стать правдой и ложью одновременно; все наши понятия и представления находятся в состоянии невесомости».

— Лучше на себя посмотри! — все же не удержался я, перебив Селеша. — Ты сам-то почему дезертировал? Из каких соображений забросил резец скульптора?

Селеш сделал вид, будто не расслышал. А может, и впрямь не расслышал. Он продолжал говорить, слушая лишь самого себя, упиваясь своими словами, от которых его буквально распирало. Слова, которые он раньше сдерживал в себе, теперь вырвались наружу.

— Похороны Райка и его товарищей… А ты был на них? Видел поставленные в ряд тускло сверкающие гробы с их останками? Сознавал ли ты тогда, что под поблескивавшей бронзой скрыты другие гробы: неструганые, грубо сколоченные, а в них уже одни кости? И что то и другое — дело твоих рук, за которое тебе держать ответ? Видел ли ты пляшущие отблески голубого пламени факелов, горевших там, довелось ли тебе лицезреть, как в безмолвном отчаянии взметались ввысь, к свинцовому осеннему небу, языки огня, словно руки, молящие о пощаде? Или кулаки, взывающие к отмщению? Смотрел ли ты в глаза людям, стоявшим угрюмой, молчаливой толпой, заполнившей чуть ли не все кладбище, вплоть до самых дальних могил? Испытывал ли ты тогда щемящее чувство страха, внимая этому угрюмому молчанию? Чувствовал ли ты, как содрогалась земля у тебя под ногами? Стоял ли ты в гуще огромной толпы, как неотъемлемая ее часть? И ощущал ли ты каждым своим нервом грозную ненависть? Ненависть к самому себе? Знал ли ты, что было шестого октября? День памяти арадских мучеников?[71] И понимал ли ты всю трагичность нелепого совпадения этой даты с похоронами? Чувствовал ли ты себя в роли одновременно и палача Гайнау[72], и скорбящего брата жертвы? Ощущал ли ты, как сразу две руки сдавили твое горло, причем одна из них выжимала из тебя слезы стыда, другая — слезы отчаяния? И мог ли ты отличить: какая из них жгуче соленая, какая — жгуче горькая? Глядел ли ты на голые ветви кладбищенских деревьев, отыскивая среди них тот сук, на котором ты вздернул бы самого себя?.. Если нет… если же нет… тогда тебе не понять, почему я решил ваять фигуру Бачо…

Не уверен, действительно ли все это говорил Селеш. Или видения возникли именно под влиянием его слов. Одно было несомненным: когда эти ужасные видения исчезли и я поднял голову, он говорил со мной совсем о другом и другим тоном. Его словно подменили. Будто за этот отрезок времени пролетела целая жизнь. Но слова его тем не менее имели логическую связь с предыдущим. Селеш говорил спокойно, негромким голосом, словно читал лекцию по эстетике или выступал на очередном собрании деятелей искусств.

— Скульптура — самое правдивое искусство. Она не терпит лжи. Отклонишься от правды — созданная тобой фигура рухнет, упадет. Даже если будешь ваять из мрамора. Подлинное равновесие и гармонию скульптуре придает не физическая, а, так сказать, моральная статика. Одолеть сопротивление материала, подчинить его своей воле, чтобы создать скульптуру, — дело второстепенное. Если ты мастер — это обязательно придет. Но прежде ты должен разобраться в самом себе, обрести, так сказать, душевное равновесие. И когда тебе удается создать скульптуру, которая стоит прочно, она всегда возвещает о победе. Даже в том случае, если в ней изображено поражение…

К нам подошла девушка со светлыми волосами, собранными сзади в пучок. На ней были лыжные брюки и туристские ботинки. Можно было подумать, что она собралась в поход. Не хватало только рюкзака за плечами.

— Товарищ Селеш, — начала она тихим, но взволнованным голосом. — Срочно нужен материал. — Говоря, она беспокойно озиралась по сторонам.

В этот момент в коридоре началась какая-то суета. С лестницы донеслись топот бегущих ног и бряцание оружия. Вниз, грохоча сапогами, пробежала группа военных с автоматами в руках.

Дрожа всем телом, девушка сообщила:

— Готовится нападение на наше здание… — Она переводила растерянный взгляд с меня на Селеша. Очевидно, ожидала, что мы успокоим ее или опровергнем эту весть.

Но Селеш продолжал молча сидеть, уставившись в одну точку. Лицо его казалось еще более утомленным, подбородок заострился, как у покойника. Вдруг он встрепенулся, словно очнувшись от гипнотического сна.

— А? Что? — И он с недоумением огляделся. — Хорошо, Пирике, сейчас приду. — А сам продолжал сидеть. Затем закурил, однако мне сигареты не предложил.

От потока людей в коридоре отделился Геза. Он шел не спеша, характерной для него слегка покачивающейся походкой, бросая взгляды по сторонам. Заметив нас, подошел и остановился, широко расставив ноги, как матрос на качающейся палубе корабля. За эту не очень-то эстетичную позу я не раз журил его и частенько подтрунивал над ним. Он мог простить мне все, что угодно, только не это, ибо терпеть не мог насмешек. «Что поделаешь, если не могу отвыкнуть от этой привычки. Этим, мне кажется, я доказываю, что твердо, обеими ногами стою на земле».

— Я ищу тебя, — тихо сказал он. От прежней обиды его не осталось и следа. Исчезли также бодрость и решительность, с какими он недавно входил в здание. — Давай уйдем отсюда.

— Куда?

— Думаешь, я знаю? Пошли, и все! — В его голосе чувствовалось нетерпение. — Идем скорее! Сейчас же, немедленно!

Селеш поднял на него глаза. Стекла его очков насмешливо сверкнули.

— Струсил? Боишься оказаться в мышеловке?

Геза не обратил внимания на его издевательский тон.

— Нет, не струсил, — сказал он просто, без всякой рисовки.

— А меня даже не зовешь с собой?

— Почему же? Идем, если хочешь.

— Вот это уже другой разговор. По крайней мере теперь у меня появилась хоть какая-то перспектива…

Сомневаюсь, чтобы Геза не почувствовал едкую иронию. Ее нельзя было не заметить. Тем более что Силарда Селеша в чем в чем, а в циничности никто не мог бы упрекнуть. Скорее, он был склонен к крайностям: то к чрезмерной сдержанности, то к прямолинейности, граничащей с восторженностью. Причем из одной крайности он мог впасть тут же, без всякого перехода, в другую. И в данном случае, после взрыва клокотавших в нем страстей, он вновь стал совершенно спокоен. И вдруг этот иронический тон! Но Геза сделал вид, будто ничего не замечает. Хотя обычно от насмешек у него наэлектризовывалось все тело и, казалось бы, даже мельчайшие складки одежды.

«Какой же это Геза? Опять новый?» Поневоле пришлось насторожиться. Он всегда чутко реагировал на каждое изменение в окружающей среде, как самый чувствительный прибор, автоматически фиксирующий какое-либо физическое явление. И тут у меня мелькнула мысль: если бы я не пережил никаких ужасов, если бы мне не пришлось стать очевидцем страшного столкновения противоборствующих сил на улицах города, а я был заперт вдвоем с Гезой в изолированной от всего мира комнатушке, то и тогда мне было бы ясно, что произошло нечто очень серьезное.

Заметив мой изучающий взгляд, Геза повторил:

— Идешь?

Вместо меня ему ответил Селеш, ответил вызывающе:

— Так куда же ты все-таки зовешь нас?

— Там видно будет.

— Уж не прогуляться ли по набережной Дуная?

— Нет, не по набережной Дуная, — ответил Геза спокойно, почти мягко. Таким сдержанным я никогда его еще не видел.

— Вполне благоразумно. Там сейчас сильный ветер. Можно простудиться.

Геза не среагировал и на этот выпад, лишь не сводил глаз с Селеша, с его худощавого лица, которое от щетины казалось еще более осунувшимся. В глазах Гезы лишь сверкнул огонек доброжелательного снисхождения, какой бывает у человека в летах, который знает больше своего юного собеседника.

Мы продолжали сидеть, вытянув шеи и устремив взгляды вверх. Геза же, стоя в своей излюбленной позе, говорил с нами сверху вниз. Странной была эта беседа. Я подвинулся на край матраца, ожидая, что Селеш усадит рядом и Гезу. Но приглашения не последовало, наоборот: Селеш резко встал.

— Тогда куда же? Собираешь в Ноев ковчег всяких тварей? В предвидении всемирного потопа? Но кто же все-таки Ной? Кто стоит за твоей спиной? — И он вытянулся на носках, Заглядывая через плечо Гезы, который был выше его, — К какому же виду животных принадлежу я?

Геза мягко улыбнулся и мягко ответил:

— К ослам. И к скульпторам. — В его улыбке было что-то чистое, по-детски невинное. Будь я женщиной, непременно влюбился бы в него за одну эту улыбку. — Ты принадлежишь к большим ослам и способным ваятелям. А вообще-то брось ты все это к чертям! Занимайся своим делом. В скульптуре ты лучше разбираешься!

— А ты потом замолвишь за меня словечко, а? Подтвердишь мою благонадежность… скажем, перед Фодором. — Лицо Селеша сразу стало хмурым, но он сдержался. — Он и есть Ной?

Внезапно здание содрогнулось: где-то совсем близко разорвался снаряд.

Когда гул взрыва затих, в коридоре на мгновение наступила тишина, потом поднялась еще большая суматоха. Теперь вместе с военными вниз мчались и штатские, в руках у них тоже было оружие. Атмосфера вокруг нас сгущалась.

По коридору из конца в конец вышагивал пожилой человек, похожий на Варгу, бывшего министра. Но это был не Варга. Он потрясал в воздухе кулаками и громко раз-говаривал сам с собой:

— Неправда! Неправда! Неправда! Где сейчас товарищ Ракоши? Он бы подсказал, что делать! Надо срочно вызвать сюда товарища Ракоши. Ну и свинство мы совершили, пойдя на все это. Уже решение июльского пленума[73] было величайшим свинством! Предательством!

Никто не обращал на него внимания.

— Пошли? — спросил Геза, переводя взгляд с меня на Селеша. — Идете?

— У меня еще есть тут дела, — пробормотал я и отвел глаза в сторону.

А Селеш сказал:

— Не обижайся, но я предпочитаю остаться здесь.

— Жаль. Ведь тут действительно мышеловка. Причем не только в том смысле, в каком понимаешь ты.

— Откуда тебе известно, как я понимаю?

Разговор становился бессмысленным и невыносимым.

Геза уже хотел было уйти, но в этот момент, громко споря, появились Фодор и компания.

— Ты почему убежал? — спросил Фодор у Гезы. Заметив меня и Селеша, он чуть замялся, но, приблизившись к нам, продолжал: — Ты почему ушел с совещания? — Слово «совещание» он подчеркнул явно для нас.

Геза не ответил, будто не слышал вопроса. Он только передернул плечами и пошел прочь, но, услышав голос Селеша, остановился.

— Собирать людей. В твой ковчег, товарищ Ной. — Эти слова Селеш адресовал Фодору. — Вот почему он ушел с совещания. Разве ты не знал этого?

Несколько мгновений Фодор недоуменно смотрел на него, потом едко парировал:

— Никакого ковчега у меня нет. А если бы и был, то тебе в нем не нашлось бы места! — И, кивнув в сторону матраца, добавил: — С тебя достаточно и этого… ковра-самолета.

С этими словами он повернулся, чтобы уйти. Но тут с нами поравнялся Дюси Чонтош. Он задыхался, явно спешил. Его козлиная бородка нервно подрагивала. Он не собирался останавливаться и на ходу лишь кивнул мне, но Фодор, широко расставив руки, задержал его:

— Дорогой мой Дюсика! Вот хорошо, что встретились! И нам облегчил задачу, а то мы как раз к тебе собирались. Ты знаешь, что мы избрали тебя в совет интеллигенции? И правда ли, что тебя кооптировали в Центральный Комитет? Значит, правда, раз вижу тебя здесь… но об этом мы еще потолкуем… обсудим, соглашаться ли тебе сейчас на это…

Дальше я уже не смог расслышать ничего из этого потока слов, потому что Геза шагнул ко мне и оттащил меня в сторону.

— Уйдем отсюда, Бела, — сказал он. — И не мудри, пожалуйста. Уговори этого сумасброда Селеша тоже уйти. С Андрашем ты уже виделся?

— Нет.

— Давай разыщем его. Тут уже все равно всему конец… И какое-то время в городе будут твориться жуткие дела. — Геза говорил тихо, почти шепотом. Но в его голосе сквозила настойчивость, он торопил меня. — Я отвезу вас в Вёльдеш.

— А там что? — проговорил, вернее, процедил, я сквозь зубы. — Там что нас ждет?.. Утром хотели убить меня, а вчера я убил человека… и не одного, многих… Я уже говорил… Ты все еще не веришь мне?

В изумлении он уставился на меня. И только хотел что-то сказать, как наше внимание привлекла перебранка, вспыхнувшая между Чонтошем и Фодором. Сначала я услышал резкий, вибрирующий голос Фодора:

— Ты не прав, Дюла! Не прав! Нас обманули! Обманули целую нацию! И ты это прекрасно знаешь. Ведь ты сам стал жертвой этого обмана!..

— А ты? — холодно прервал его Чонтош. — Тебе лучше это знать. Ведь ты же сам и обманывал. Вместе со мной… Но ты зашел в этом чуть дальше меня. Правда, в том, что я вовремя остановился, не моя заслуга.

Чонтош хотел уйти, но Фодор схватил его за руку и не пустил. Селеш в сторонке покуривал сигарету, словно весь этот спор его нисколько не интересовал. Я наблюдал за Гезой. Он в упор, словно гипнотизируя, смотрел на Чонтоша.

— Что бы я ни делал, я всегда поступал согласно своим убеждениям! — кричал Фодор. Я еще никогда не видел, чтобы он до такой степени терял самообладание: он всегда отличался выдержанностью. Как Аристотель, он считал, что подлинная добродетель человека — в чувстве меры, в умении держать себя в определенных рамках. А сейчас Фодор орал. — Я готов ответить за все! Но отвечать придется и за то, что творится сейчас. Если мы не поможем восторжествовать справедливости, то народ воздаст каждому по заслугам! — Раньше Фодор никогда не прибегал к таким громким фразам. И вдруг в меня закралось подозрение, что весь этот пыл у него не настоящий, фальшивый. И слова Алмара, пытавшегося унять Фодора, тоже игра, заранее продуманный фарс.

— Не надо волноваться, Фери! — говорил он. — У тебя нет никаких оснований бояться того, что тебя заставят отвечать за свое прошлое!

Ему оставалось только добавить: «Это говорю тебе я, у кого произвол Ракоши выбил из рук оружие — перо журналиста». Хотя он этих слов и не произнес, но они угадывались в его топе.

Фодор словно только и ждал этих успокаивающих слов и сразу сбавил тон:

— На тебя мы всегда рассчитывали, Дюси. Да и сейчас возлагаем большие надежды. — Проходившие по коридору люди стали останавливаться и прислушиваться к спору. — В этом здании, я вижу, все еще не могут понять, что происходит в стране. А может, не хотят.

— Что правда, то правда, — подтвердил Алмар.

— Тебе предназначена важная роль, — продолжал Фодор. — Ты пользуешься большим авторитетом, народ тебе доверяет. А если мы не возглавим это всенародное движение…

— Я ни с кем и ничто не собираюсь возглавлять, — отрезал Чонтош, не дав Фодору договорить. — И тем более отказываюсь помогать тому, кто хочет сейчас прикрыть голый зад своей совести.

Кое-кто фыркнул и расхохотался.

— То, что люди не могут осмыслить происходящее, — неожиданно заговорил Геза, — это еще полбеды. — Он в упор смотрел на Чонтоша. — Главное зло в том, что некоторые ведут себя так, словно и в самом деле способны повлиять на ход событий. Совещаются. Выносят решения.

— Ну и что же? — раздался сзади резкий голос — Разве это плохо?

— В том-то и дело, что плохо. Ведь они все равно ничего сделать не смогут. Или смогут? — На мгновение Геза умолк, но глаз с Чонтоша не спускал. — Конечно, нет. По всему видно. С другой же стороны, они держат в моральном плену ценных людей. А их-то как раз и следовало бы спасти во имя будущего.

Чонтош нервно передернулся и старался не смотреть на Гезу. Но несмотря на то, что Фодор уже отпустил его руку, не уходил.

Геза упрямо продолжал:

— Все, что происходит здесь, закономерно. И нечего болтать об ответственности. Это началось не сегодня. И даже не вчера, а в сорок пятом… сорок четвертом… или, может быть, значительно раньше…

— Во времена нашего праотца Арпада[74], — буркнул себе под нос Чонтош и отвернулся, чтобы даже случайно не встретиться взглядом с Гезой.

И опять кто-то расхохотался нервным, чуть ли не истерическим смехом.

Геза вздрогнул, кровь прилила у него к лицу, но он продолжал говорить. Только тон у него стал ораторским. Вернее, не ораторским, а полемическим, более убедительным.

— После сорок пятого казалось, что начинается подлинно народная революция… но ее не произошло, она как-то сошла на нет. Правда, иначе и не могло быть. И было бы наивным надеяться на что-то другое. Наш народ всегда на один такт отставал от хода истории. В этом наша трагедия. Последующие двенадцать лет позволили нам ликвидировать такую историческую асинхронность… И вот теперь наконец пришло время настоящей народной, национальной революции. Все события, которые произошли за эти двенадцать лет, несмотря на свою трагическую противоречивость, не могли быть иными. В этом суть. Предъявить же людям требования по большому счету мы сможем лишь в будущем, причем ответит любой, кто станет на пути истинной революции…

Я был поражен. Это же совсем другой Геза! Где только он таил эти мысли? А с какой убежденностью он высказал их! Неужели передо мной тот самый Геза, циник и насмешник?

— Жаль, нашего родного отца Ракоши нет здесь! — изрек вдруг с иронической усмешкой Фодор, озираясь вокруг и прищелкнув пальцами. — Вот бы кто с удовольствием послушал наши разговоры! — И поспешно добавил, уже примирительным тоном: — Однако ты, Геза, прав в том, что главное сейчас — это будущее… Тут мы можем с тобой согласиться.

— И в том, — Геза метнул на него колючий взгляд, — что и среди нас нашлись дрянные люди.

Фодор побледнел, глаза у него сузились. Он резко повернулся и пошел прочь. Алмар и остальные члены делегации после небольшого колебания устремились за ним.

Разошлись и те, кто остановился послушать спор, и мы остались вчетвером, а по существу, втроем, поскольку Селеш по-прежнему вел себя так, словно его не было с нами. Он закуривал сигарету, не докурив ее до конца, бросал, брал новую… Чонтош продолжал молча стоять, хотя теперь его никто не удерживал. Он, словно ванька-встанька, покачивался вперед и назад, становясь то на носки, то на пятки, чтобы сохранить равновесие.

— Сегодня вечером ты дома? — спросил я у него. Он утвердительно кивнул. — Тогда я зайду к тебе.

Он снова кивнул, продолжая раскачиваться. Немного погодя сказал:

— Люблю рассвет… и такие широковещательные политические концепции, с помощью которых пытаются исторически оправдать цинизм и постыдную безответственность. — Это явно предназначалось Гезе, хотя он и смотрел на меня. Говоря, Чонтош словно пережевывал слова, хрустя ими, как хрящиками во время еды. Он говорил неторопливо и, казалось, бесстрастно. И даже перестал раскачиваться. Это придавало его словам какой-то особый смысл.

Неожиданно перед ним встал Геза.

— Может быть, ты все-таки скажешь, что имеешь против меня? За тринадцать лет у тебя было время разобраться во всем.

Чонтош не ответил, даже не взглянул на него. По-прежнему он обращался только ко мне:

— Сам посуди! Концепция тогда полезна и хороша, когда она и принципиальна, и в меру венгерская по духу, и пафос в ней есть, и даже этика! — На слове «этика» он сделал ударение. — И к тому же служит оправданием упорного нежелания взять на себя какую бы то ни было ответственность. Чем тебе не лафа! — Тут он щелкнул зубами, как собака, когда она пытается схватить назойливую муху. — Ты спросишь: где же истина?.. Или, будем скромнее, крупица истины?.. Ну, да это не имеет значения!

— И ты еще смеешь говорить об истине? Об ответственности? Чихать тебе на то и на другое. Даже на идею. Да что там идея! Тебе нет дела и до людей! До всей венгерской нации! Главное, чтобы твоя концепция была стерильной. Все это похоже на месть, но неизвестно за что. В этом вся твоя жизнь. Потому-то я и не считаю тебя героем, мучеником, даже жертвой! — Эти слова Геза произнес с какой-то яростной злобой. Короткие фразы звенели, точно удары молота по наковальне.

Чонтош резко повернулся и, размахнувшись, влепил Гезе пощечину.

От неожиданности Геза отпрянул назад, но в следующую секунду ринулся на Чонтоша; мы с Селешем, который мгновенно очнулся от угрюмого оцепенения, едва успели удержать его. Когда я сжал руку Гезы, то по тому, как были расслаблены его мышцы, понял, что он не ударил бы Чонтоша, даже если бы мы не удержали его. И я тут же отпустил его руку. Селеш же продолжал держать Гезу и ругаться:

— Идиоты! Зверье! Готовы глотку перегрызть друг другу!

— Я не трону тебя, — сказал Геза глухим голосом Чонтошу. — Потому что мне, в сущности, жаль тебя…

Это «в сущности» и было ножом, приставленным к горлу Чонтоша. Его всего трясло от негодования и досады на свою вспыльчивость. На лбу у него выступили капельки пота, стекла очков запотели. Руки едва удерживали платок, которым он пытался протереть очки. Его козлиная бородка странно подергивалась. Руку, державшую очки, он вытянул, чтобы разглядеть, достаточно ли чисто протерты стекла, потом водрузил очки на нос и, тяжело ступая, направился к лестнице. Туда, откуда пришел. Шел он, точно паралитик, едва переставляя дрожащие ноги.

— Постой, Дюси! — двинулся было за ним Селеш. — Тебе ведь надо в другую сторону.

Чонтош не обернулся и не ответил. Будто пришел сюда специально, чтобы сделать то, что сделал, и теперь отправлялся обратно домой.

Вскоре он затерялся в толпе, снующей вверх-вниз по лестнице.

Селеш никак не мог успокоиться:

— Какого черта вы сцепились?

Но это возмущение было не настоящим, как и вопрос, из-за которого возникла ссора. В том и другом была фальшь. Особенно в вопросе. Ведь в нем содержалась просьба ответить словами на то, чего словами не выразишь.

Мне опять стало не по себе, слабость сковала все тело, кружилась голова. Меня потрясла нелепость, бессмысленность разыгравшейся сцены. Но если бы она была действительно бессмысленной, абсурдной, это бы оказало на меня спасительное действие. Но к сожалению, это было не так.

В противоположном конце коридора показался Андраш. (Значит, все-таки не он диктовал машинистке, он шел совсем с другой стороны.) Он шагал торопливо, выпятив вперед грудь, как это делают легкоатлеты на соревнованиях по спортивной ходьбе. Казалось, он хотел сбежать от увязавшегося за ним Шандора Мартина.

Поравнявшись с нами, он необычайно тепло приветствовал меня. Даже раскинул руки, готовый обнять.

— Неужто ты, зять?! — Это «неужто» явилось как бы амортизатором для дальнейшего излияния родственных чувств. — Так ты, значит, здесь? Вильма с ребятами добралась к вам?

Я невнятно сказал что-то вроде «не знаю», что, мол, я и сам давно не был дома. Он удивленно посмотрел на меня и, словно наткнувшись на стену, резко повернулся и воскликнул, уже обращаясь к Селешу:

— Товарищ Селеш! Ты почему до сих пор не побрился? На цокольном этаже работает парикмахерская.

— Оставь меня в покое! — сверкнул своими желтыми от табака зубами Селеш. — По крайней мере, если и мне дадут по физиономии, щетина смягчит удар. — И, махнув рукой, он, тяжело ступая, отошел от нас.

Андраш недоуменно посмотрел ему вслед. Потом перевел взгляд на нас.

— Чего, собственно, мы торчим здесь? Зайдем в какую-нибудь комнату, что ли, — предложил Андраш и зашагал по коридору.

Я пошел за ним, но в то же время следил за Гезой. Ничто другое в этот момент меня не интересовало.

Геза не торопясь последовал за нами.

Мы прошли весь коридор, но пустых комнат не оказалось. Открывая по очереди двери, Андраш с необычайным оживлением, правда немного напыщенно, наставительным тоном объяснял нам, почему необходимо в любой обстановке быть чисто выбритым. Да и вообще, говорил он, почему важно, чтобы человек, как и его одежда, всегда был опрятным.

— Без этого нет и внутренней собранности, — растолковывал он нам. — Внешняя неряшливость порождает внутреннюю разболтанность. У некоторых особей животного мира волосяной покров служит органом осязания. Верно ведь? А у обросшего, небритого человека щетина свидетельствует о его неряшливости… — В говорливости Андраша было что-то нарочитое, искусственное. — В этом я убедился во время осады Будапешта. Я со своей группой несколько недель скрывался в подвале. Так вот, Фери Бертока… ты кстати, знал его, — обратился он к Мартину, — я никак не мог заставить бриться. И в одной из стычек с фашистами он первый нарвался на немецкую пулю…

Украдкой я разглядывал Андраша. Этот грузный, большой мужчина внешне ничуть не изменился. Правда, сейчас он заметно ссутулился. А за его оживленной болтовней чувствовалась усталость и опустошенность.

Предвзятая неприязнь, которую я сам подогревал в себе к нему, сразу испарилась; вместо нее мной овладело какое-то чувство неловкости.

После долгих поисков мы наконец нашли свободную комнату на третьем этаже. В ней находился лишь один солдат. Оседлав угол письменного стола, он с величайшей тщательностью чистил автомат, потихоньку насвистывая что-то.

У двери в комнату Андраш протянул руку безмолвно следующему за нами угрюмому Мартину и сказал:

— Ну, будь здоров…

Но Мартин не принял руки Андраша.

— Нам еще кое о чем надо договориться.

Мы расположились среди расставленных в беспорядке столов. Мартин уселся в углу, позади Андраша, и молча поглядывал вокруг колючим взглядом. Это напомнило мне картину свиданий в тюрьме, когда надзиратель сидит в углу, откуда подозрительно прислушивается к каждому слову, наблюдает за каждым движением узников и посетителей.

Андраш все еще продолжал разглагольствовать о взаимосвязи телесной и духовной собранности. Но вдруг на полуслове он прервал свои рассуждения и совсем другим тоном спросил:

— Что нового в городе? — И, уже обращаясь только к Гезе, продолжал: — Как дела дома? В Вёльдеше? Есть какие-нибудь вести?

Вместо ответа Геза проговорил:

— Я пришел за тобой.

— За мной? — удивился Андраш.

— Да, и за тобой… — И точно так же, как до этого в коридоре, принялся излагать свои взгляды на народную, национальную революцию, которая, дескать, вполне закономерно прорвалась теперь наружу. В его тоне звучала какая-то задиристость. Я-то знал, что она адресована не Андрашу, а Чонтошу. Он полемизировал с ним, нападал на него.

Лицо Андраша все более мрачнело, оживление улетучивалось.

Вдруг зазвонил телефон. Андраш взял трубку.

— Да, это я… Кто?.. — Он замялся на мгновение и украдкой взглянул на Гезу. — Соедините, — произнес он наконец, и лицо его сразу приняло напряженное выражение. — Да… Я… Пожалуйста. Здравствуйте… Со мной?.. Можно… Заходите ко мне сюда… Почему?… Ну что ж… — В голосе его появились нотки раздражения. Очевидно, тот, кто говорил с ним, прервал его и пустился в многословные рассуждения, так как Андраш долго молчал, слушая его. — Тогда встретимся на нейтральной территории. — Слово «нейтральной» Андраш иронически подчеркнул и вслед за этим назвал мой адрес. — Там живет мой зять… Ты знаешь его… Хорошо, вечером…

Он положил трубку и некоторое время задумчиво глядел перед собой.

— Итак… — произнес он и со стереотипной улыбкой на лице обернулся к Гезе, словно принимал, сидя за письменным столом, очередного посетителя. Но вдруг улыбка сошла с его лица — видно, вспомнил, на чем был прерван его разговор с Гезой.

А Геза, ничего не замечая, опять стал говорить, приводить доводы, объяснять, доказывать.

— Разумеется, во всем происходящем есть и будут еще трагические моменты. Но главное все же в том, что народ достаточно созрел, чтобы стать наконец хозяином своего будущего. Сейчас мы переживаем момент взрыва в великом моральном, я бы сказал химическом, процессе, ускоренном при помощи катализатора. То, чему не суждено было осуществиться ни в тысяча восемьсот сорок восьмом, ни в тысяча девятьсот девятнадцатом, может стать явью теперь. Главное сейчас, чтобы люди, которые…

Подчас речь Гезы носила такой же риторический характер, как плохая передовица в газете.

— Знаешь что? — угрюмо прервал его Андраш. — Шел бы ты домой писать картины! А заниматься политикой предоставь другим.

Как это ни странно, Геза даже не попытался возразить. Он встал и молча направился к двери. Лицо его не выражало никаких эмоций. Однако на пороге он обернулся и сказал Андрашу:

— Что бы ни случилось, на меня ты всегда можешь рассчитывать… — И вышел, так и не удостоив меня взглядом.

— Кто этот чудак? — после некоторого молчания спросил Мартин.

Андраш, оставив без внимания его вопрос, обратился ко мне:

— Знаешь, кто звонил только что? Карой Болгар… Ты не возражаешь, что я назначил встречу с ним у вас?

Имя, названное им, поразило меня. Теперь я уже понимал значение того взгляда, который Андраш украдкой бросил на Гезу во время телефонного разговора.

— И охота тебе с ним встречаться? — вспылил Мартин. — С этим ренегатом?

— Ну-ну, не горячись! — Андраш устало махнул рукой. — Как ты можешь так безапелляционно заявлять, кто ренегат, а кто нет?

— Он же один из главных подстрекателей! Он из тех, кто ответствен за все происходящее на улицах! — И тревожным голосом добавил: — Пойдем со мной, Андраш! Брось все это к черту! Пока совсем не запутался.

— Нельзя мне уходить! Ведь я же сказал тебе.

— А на переговоры с Кароем Болгаром и ему подобными можно?

— Во всяком случае, сейчас мое место здесь!

— Сейчас твое место на заводе! Среди рабочих!

Андраш сделал беспомощный жест рукой, а Мартин продолжал:

— Смотри, а то будет поздно! Рабочие ко всем приглядываются, за каждым все примечают, все берут на заметку…

— Ну еще бы! — сыронизировал Андраш. — Примечают… а сами бастуют. Чтобы лучше все подметить…

— А кто виноват? — вскричал Мартин. От возбуждения он даже вскочил со стула. — Почему дурацкое радио только и делает, что канючит: «Дорогие братья повстанцы, сложите оружие, вам все простят»? Вместо того чтобы крикнуть: «Пролетарии! К оружию!»? Кто стоит там у проклятого микрофона? Это дерьмо, обыватели, разве не так?

— Радио не может сейчас призывать к оружию. Такого решения не принималось.

— А почему бы вам не принять такое решение? Для чего вы сидите здесь?

— Мы не могли…

Андраш отвечал на резкие, поставленные в лоб вопросы, словно терпеливый опытный учитель дотошному ученику. Я-то чувствовал, какое огромное нервное напряжение скрыто за спокойным тоном Андраша.

Мартин шумно выдохнул воздух и немного погодя спросил:

— Ты хоть бумажку-то мне достанешь? Насчет оружия.

— Нельзя. Я же сказал.

— Почему нельзя?

— И это уже объяснил: нет такого решения.

— Ах ты… — Мартин схватил стул. Но, сдержав гнев, продолжал дрожащим голосом: — Ты и раньше выполнял решения, даже тогда, когда лучше было бы не выполнять их! Так нельзя ли хоть сейчас сделать исключение?

— Что же нам теперь, совершить путч? — повысил голос Андраш.

— Дай оружие, черт тебя побери! — орал Мартин, — Или, может, уже и оружия у нас нет?

— Оружие есть. Но нет решения.

— Что нужно сделать, чтобы оно было? Я пойду и добьюсь его.

Андраш долго молчал, потом очень тихо проговорил:

— Моральной основы… нет… Вот чего нам не хватает… Мы развеяли ее в прах…

Для меня эти слова прозвучали как оправдание. Они снимали с меня вину за все… За запоздалое предостережение… За гибель военного… Но облегчения я так и не почувствовал. Мне казалось, будто шершавая холодная рука сжимает мне сердце; сжимает и хочет вырвать его, оборвать, как гроздь винограда с ветки… А из грозди сочится и капает виноградная кровь…

— Этот мятеж мы подавим… Я пока не знаю как, но подавим, — продолжал негромким голосом Андраш. Его речь стала отрывистой, точно каждое произнесенное слово причиняло ему боль. — Но вот как мы посмотрим после этого в глаза своим детям? Этого я не знаю. — Он немного помолчал. — А если не подавим, тогда и вовсе совестно будет смотреть в глаза нашим потомкам…

Мысль он свою закончил, но по интонации голоса этого нельзя было сказать. Будто подняли перегородку шлюза и забыли опустить.

В памяти моей ожила одна картина.

Весна в самом разгаре. Сквозь нежную, прозрачную, как кружева, листву струится солнечный свет. Мы спускаемся с вершины Черной горы. Впереди — Андраш, сильный, молодой; он идет уверенной, бодрой походкой. За ним — группа туристов, в хвосте — Марта и я. Взявшись за руки, мы поем. Пьянящий аромат трав осязается даже во рту. Мы поем, поет вся группа участников турпохода. Кругом шумит лес. Город, наш город, уже протянул нам руку; в кустах, возможно, притаились полицейские шпики, но мы поем:

По горам, по долинам несите,

На всей земле водрузите

Революции алый стяг…

Я заглянул в измученное лицо Андраша, в его усталые печальные глаза, которыми он почти с неприязнью разглядывал Мартина. Забытый аромат свежей травы пахнул мне в лицо на этот раз так ощутимо, что мне стало нестерпимо больно от этого. Так больно, что я не удержался и зарыдал, зарыдал громко, безудержно.

Солдат, чистивший винтовку, поднял голову и в ужасе посмотрел на меня. Потом с характерным щелканьем вставил на место затвор.

Геза все еще жил на Вышеградской улице.

Шари, когда ушла от него, — а может, когда Геза прогнал ее? — оставила ему квартиру. «Мне выдали отступные. Настоящий барин, конечно, отказался бы принять их. Он, скорее, предпочел бы остаться под открытым небом. Но ведь я мужик. К тому же выходец из крепостных крестьян», — нередко, даже, я бы сказал, слишком часто, говорил он, горько иронизируя над самим собой.

Я догнал его на углу улиц Вышеградской и Сигетской. Он шел в пальто, наброшенном на плечи, с непокрытой головой, ссутулившись, издали похожий на убегающего пингвина.

Когда я наконец поравнялся с ним, он не проронил ни единого звука.

Так и шли мы молча под моросящим дождем. На улице было слякотно, сыро, и в сумраке, опускавшемся вместе с нависшими тучами, стерлись границы времени. Может быть, еще только полдень? Или сколько-то пополудни. А может, день уже на исходе? В городе необычно тихо. По крайней мере в этой его части. Улица почти безлюдна. Но вот показался самосвал-мусоровоз. На радиаторе машины неуверенно трепыхался облезлый мокрый венгерский национальный флажок. Машина останавливалась перед каждым домом, и из шоферской кабины высовывался верзила в полосатой майке и, задрав голову в котелке неопределенного цвета, зычно оповещал:

— Мусор и сегодня вывозить не будем! Бастуем! — Котелок, как солдатская каска, держался у него не то на подбородном ремне, не то на тесемке.

Самосвал, прогромыхав дальше, свернул в переулок. Снова воцарилась тишина. Под ее зыбким покровом ощущались трепетные отголоски приглушенных страстей. Из окон свисали трехцветные национальные флаги, тоже облезлые и мокрые. От мусорных ведер, выставленных в подворотни, исходил гнилостный, кислый запах. Там, где отбросы доверху заполнили мусорное ведро, их сваливали прямо на улицу. Кучи росли, кое-где скопились уже груды мусора. Буйно разрастаясь с каждым днем, они, как гнойники на теле больного, покрывали тротуары и мостовые.

Вдруг откуда ни возьмись, словно из мусорной кучи, перед нами вырос Миклош Биркаш. Промокший, со свисавшими на лоб прядями волос, он весь дрожал от холода. Как видно, с той самой поры, как мы расстались с ним, он бесцельно бродил по улицам.

— Ты теперь в люди вышел. — Он смотрел на Гезу скорбно и с мольбой во взгляде. — Нажми на типографию, чтобы книгу мою побыстрее выпустили. Наполовину набрали, а теперь бастуют. Что же я возьму с собой в Палестину?

Геза стоял, уставившись на мусорную кучу. Вновь показался самосвал, раскачиваясь, как пьяный, он прогромыхал мимо нас. Водитель в высокой каске все выкрикивал:

— Бастуем! Мусор пусть полежит!

— Сколько отбросов! — проговорил Геза, затем перевел взгляд на Миклоша Биркаша. — Ты что, разве не знал об этом? — В голосе его звучали нотки участия. Он провел рукой по щеке, видно, снова ощутил щемящую боль недавней пощечины. — Чего это ты надумал ехать в Палестину? Что ты будешь там делать?

— Думаешь, я и там буду лишним? Впрочем, ты прав! — Толстые губы Биркаша дрогнули, а рыбьи глаза наполнились слезами. — В таком случае не звони в типографию! — И побрел прочь.

Геза посмотрел ему вслед. Возможно, он что-то еще хотел сказать, но передумал и зашагал дальше. Я шел рядом с ним. Вернее, чуть отставая, на полшага. Как бездомная собака, которая увяжется за прохожим и недоверчиво, но все же неотступно идет следом. Я ощутил страшную внутреннюю пустоту, словно у меня вырвали душу и я оплакиваю ее. Мне все время чудилось испуганное лицо солдата, чистившего винтовку. Обескураженный, я подумал, что этот солдат, которого я видел впервые в жизни, быть может, глубже понял причину моих слез, чем Андраш или Шандор Мартин.

Перед домом на Вышеградской улице какое-то обезьяноподобное существо копошилось в отбросах. Это был Кальманка, дегенеративный отпрыск помещика Вёльдеши.

— Перестань сейчас же! — прикрикнул на него Геза. Идиот, испуганно обернувшись, вскочил, быстро сунул что-то в карман и остановился перед Гезой, опустив длинные, до самых колен, руки.

— Брось! Домой ничего не натаскивай!

Кальманка стоял, покачиваясь всем корпусом, как обезьяна, необычайно возбужденный, дико вращая белками глаз. Вымокший, косматый, он и в самом деле был похож на орангутанга, сбежавшего из джунглей.

— Была тут… Шари была тут… Хочет увезти… Я не хочу. Шари дурная… Не хочу… — бессвязно лепетал он.

Гезу словно поразило электрическим током. Он снова провел ладонью по щеке. Потом взял себя в руки.

— А ну, вытряхивай! — скомандовал он.

Идиот нехотя стал вытряхивать из кармана свои трофеи. Его манией было собирать всякие объедки: кожу от сала, огрызки салями, корочки хлеба; он заворачивал все это в бумагу и прятал в доме: забрасывал свертки на шкафы, засовывал их под кровати — словом, захламил всю квартиру. И если Геза время от времени — уборщица не решалась делать этого — выгребал «клады» и выкидывал их, Кальманка несколько дней беспокойно метался и злобно грозил Гезе увесистым кулачищем:

— Задушу!.. Убью!.. — А сам обожал его.

— После каждой генеральной уборки, — рассказывал Геза смеясь, — я несколько ночей меняю изголовье. Если вздумает вцепиться, то хоть в ногу, а не в горло.

— Смотри не храбрись, как бы и в самом деле не придушил тебя, — предостерегали его знакомые. — Почему ты не избавишься от него?

— От бесплатного натурщика? — насмешливо говорил Геза. — Ведь рано или поздно я тоже стану сторонником социалистического реализма. С кого же тогда я буду писать мускулистые фигуры рабочих, способных построить новый мир?

Думаю, что только я один понимал всю несуразность их отношений с Шари. Но мы с Гезой никогда не говорили об этом.

Впрочем, сам он всегда, когда речь заходила об этом, после слов: «Мне дали отставку, а в качестве отступного оставили квартиру» — обычно добавлял, указывая на Кальманку: «И его в придачу». Они с Шари взяли его к себе еще в 1945 году, когда семья разбрелась из Вёльдеша в разные стороны. Несчастного, страдающего тихим помешательством брата Шари любила какой-то непостижимой, маниакальной любовью. Я думаю, так она никого в семье не любила.

Когда она ушла от Гезы, то взяла с собой и Кальманку. От их разрыва больше всех пострадал помешанный: он каждый день-прибегал обратно. «Шари дурная… Я убью Шари…» Он скрежетал зубами, а из глаз его катились слезы. После ареста Шари Геза взял его к себе, и с тех пор Кальманка окончательно поселился у него и был счастлив. Он занимался нехитрыми делами: помогал дворнику, таскал из подвала дрова, уголь для жильцов. Будучи сильным, как буйвол, он никого не трогал. И был неотъемлемой принадлежностью дома, как деревенский дурачок — своей деревни. Единственное, чего ему недоставало, так это, пожалуй, похорон.

Дождь припустил сильнее, стало еще сумрачнее. От мусорной свалки поднимались тошнотворные, зловонные испарения.

Геза похлопал несчастного по вздрагивающей спине:

— Пошли, Кальманка. Идем домой! — И направился к подъезду.

— Шари сказала, возьмет…

— Не возьмет, не бойся!

Идиот нервно топтался у подъезда и все скулил:

— Много мертвецов… много, много мертвецов… Много покойников хоронить будем! — И показывал пальцем в сторону города, сопровождая этот жест какими-то хрюкающими звуками.

Геза взял его за руку.

— Ну пошли. Давай по-хорошему!

Ощутив прикосновение руки Гезы, Кальманка сразу же успокоился и побрел вверх по лестнице. Но на площадке он вдруг остановился и, задрав голову кверху, как только что мусорщик, запел завывающим голосом:

— Идем хоронить тело, побежденное смертью…

Гулкие отголоски похоронного причитания здесь, в глубоком колодце лестничной клетки, наводили ужас.

— Тихо, Кальманка! Петь тут нельзя.

В доме и так царила тишина, но теперь заглохли даже едва уловимые шорохи, словно все вымерли.

Помешанный умолк. Однако, поднявшись на один марш, он снова остановился и запричитал:

— Мы возлагали на тебя такие надежды…

— Перестань петь! Шари услышит и заберет тебя.

— А говорили… Шари не заберет.

— Но если будешь петь, заберет. — Геза обладал непостижимым терпением, оно даже раздражало меня.

— Шари дурная… Я убью ее… — И тут же как ни в чем не бывало продолжал свое завывание: — Господи, мы уповали на твой отчий кров… — В его невнятном пении угадывался текст старинной обрядовой песни. Больной мозг Кальманки запечатлел лишь обрывки слышанного на деревенских похоронах. Но мрачная безысходность песнопения становилась от этого еще невыносимее.

— Замолчи! — прикрикнул я и сбоку пнул его по лодыжке.

Идиот оскалил свои желтые лошадиные зубы. Так огрызается собака, получив пинок. Однако притих и, прихрамывая, заковылял вверх по лестнице.

Холл однокомнатной квартиры служил спальней, столовой — словом, был отведен под жилье, а комната была приспособлена под мастерскую. Там стоял диван, на котором обычно спал Геза.

Я расхаживал по мастерской. Геза куда-то исчез, словно меня и не было здесь. Из холла доносился беспрерывный шорох, шелест бумаги — это, очевидно, Кальманка копошился, перебирая свои сокровища, — и монотонное бормотание. Порой в этом гнусавом бормотании слышались обрывки той же похоронной песни.

На сей раз картины Гезы меня не интересовали. Я ходил вокруг них, скорее, по привычке. Тем не менее я заметил, что Геза усиленно работал в последнее время. У него было много новых полотен, готовых и не законченных этюдов, зарисовок. Они висели на стенах или стояли прислоненными к стене: наброски голов, композиции человеческих фигур в полный рост, пейзажи. Но ни одна картина не захватила меня по-настоящему. Ничего особенного! Вдруг я невольно остановился: мольберт в углу привлек мое внимание. На подставке стоял подрамник с натянутым на него довольно большим холстом. По расплывчатым разноцветным мазкам на нем угадывалось содержание будущей картины: демонстрация перед зданием парламента 23 октября 1956 года. Эскизный набросок напоминал короткую запись в блокноте, когда писатель фиксирует для себя в записной книжке несколькими меткими словами свое впечатление, отдельные мысли, наблюдения.

Это начатое полотно озадачило меня. Оно никак не вязалось с творческой манерой Гезы. Но не в этом было дело. Что-то другое кольнуло меня в сердце. Толпившиеся группы людей, над их головами высоко поднятые и гордо реющие красные знамена, тут же знамена поверженные, лица с раскрытыми ртами, из которых, казалось, вырывается победный клич, целый лес высоко поднятых рук со сжатыми кулаками, полыхающие на краю площади костры из транспарантов — вся эта расплывчатая мозаика цветных пятен напомнила мне картину, которую я видел в действительности несколько дней назад в предвечерний час еще золотой осени. Та же картина и все-таки совершенно другая. Интересно, что выкрикивает группа молодежи вот здесь, на переднем плане? То ли это запечатлевшийся в моей памяти момент, когда на куполе парламента с наступлением темноты загорелась красная звезда и люди скандировали во все горло: «По-ту-шить! По-ту-шить!» Нет-нет, пожалуй, они кричат не это. От картины веет оптимизмом, нерушимой верой в торжество светлых идеалов, а не паническим ужасом, навеянным крушением.

Я с трепетом вглядывался в картину.

Внезапно у меня возникло ощущение, что я оказался в западне. «Измена», — мысленно решил я, подумав то же самое, что и тогда, когда увидел Гезу перед зданием Центрального Комитета в обществе Фери Фодора и компании. «В таком случае, зачем я здесь? И разве не то же самое сказал Геза Чонтошу и Андрашу о замысле своей картины? Нет, не то же самое. К тому же словом не всегда можно выразить мысль до конца, непременно что-то останется недосказанным, упущенным. Истинную правду во всей ее полноте способно выразить только настоящее художественное произведение, созданное вдохновением художника, еще не подправленное благоразумием осторожного ума».

Я покосился на дверь, прикидывая, как бы сбежать. В холле Кальманка продолжал неумолчно бубнить. И тут я подумал: наверняка не выпустит меня, не иначе Геза приставил его караулить. Куда же делся он сам?

Дверь отворилась, и вошел Геза. На подносе он нес чашки с черным кофе.

— Не знаю, достаточно ли крепкий получился. — Поставив поднос, он зажег свет. Геза заметил, что я разглядываю начатую картину, Но ничего не сказал. — Может, выпьем сперва чего-нибудь? — И он тотчас достал бутылку с коньяком. — Подольем в кофе зелья. — С этими словами он налил коньяку в чашки с кофе.

Он выглядел бодрым, даже, можно сказать, веселым. Смена его настроения насторожила меня.

— Скажи! О дурацкой полемике насчет тематической живописи, образности и тому подобном ты читал? — И он разлегся на кушетке.

— Нет, — уклонился я от ответа, хотя, конечно, читал.

— Ты разумно поступил. По-моему, все это несусветная чушь.

«Теперь он захочет обосновать свою оценку», — подумал я.

— Вообще всякая дискуссия — чушь. Согласен? — продолжал Геза.

— Нет!

Он даже внимания не обратил, а может, притворился, будто не расслышал мое «нет».

— Либо художник способен сказать что-то значительное об окружающем его мире, либо нет. Если способен, то мне все равно кто он, пусть будет хоть натуралист, хоть абстракционист. А если ему нечего сказать, то он может от зари до зари кукарекать о социалистическом реализме, и все равно он ничего не стоит.

Зазвонил телефон. Геза снял трубку и с напускной живостью ответил:

— …Нет, это не тебе было сказано. У меня гость. С ним и разговаривал… Когда состоится?.. Приду, разумеется… Почему?.. Пусть Фодор не миндальничает. Если уж я не… допустим… Если уж я не проявляю излишней чувствительности, то ему… Ну ладно, так и быть, придется обхаживать его… Во имя родины… — И рассмеялся.

— Кроме того, — обернулся он ко мне, положив трубку на рычаг, — любой рецепт приводит к нивелировке. Ставит на одну доску растленную потаскуху и бездарного честолюбца с безупречным одаренным человеком. Вынуждает быть лживым. Кто врет без зазрения совести, гладко, как по-писаному, тот преуспевает и заставляет других отрекаться от собственных убеждений. Хорошо это? Это же яд! Социальное самоотравление! Политика… идеология… что они сами по себе значат? В лучшем случае это всего лишь половина дела. Организующая сила — этика. А она не существует без внутренних убеждений независимой личности! Ясно? — Он говорил оживленно, страстно, обрушивая на меня целый каскад слов. Я не особенно вникал в их смысл, так как был занят тем, что следил, обнаружит ли он намерение завлечь меня в ловушку. Геза умолк, затем, махнув рукой, продолжал: — Принципы да программы сами по себе и выеденного яйца не стоят. Успешное воплощение — вот главное. В любви. В искусстве. В политике. Во всем. Что-либо из этого или удается, или не получается. А уж потом можно пускаться и в идеологические рассуждения. Постфактум. Не так ли?

— Нет.

— Но идеологическая база, которую подводишь, годна именно только для одного конкретного случая. Ничто не повторяется дважды. Может, это не так уж плохо, — победно улыбнулся Геза. — Иначе идеологи остались бы без работы. Ну, что ты на это скажешь? — уставился он на меня, все еще продолжая вызывающе усмехаться, словно взял верх надо мной. — Попробуй утверждать после этого, что я не усвоил диалектику! — Внезапно он умолк, и усмешка, словно плохо прилаженная маска, мгновенно слетела с его лица. Он стал смотреть куда-то вдаль, за пределы этой комнаты, в бесконечность. Словно я уже ушел. Он долго сидел так молча, потом совершенно изменившимся тоном спросил, не глядя на меня:

— Ты бы дал сдачи?

Вопрос застал меня врасплох.

— Нет. — Но, тут же спохватившись, поправился: — Да.

Геза полоснул меня уничтожающим взглядом:

— Да или нет?

— Да, нет… Разве это меняет дело? Не побежишь же ты теперь за Дюси, чтоб расквитаться, чтоб влепить ему пощечину? — Тон у меня был раздраженный.

— Значит, да?

— Не все ли равно?

— В таком случае, ты бы хоть дал идеологическое обоснование! — И он язвительно захохотал.

В передней раздался звонок.

Приступ смеха сменился на лице Гезы судорожным подергиванием. Он направился было к выходу, но вдруг остановился в нерешительности.

— Будь добр, открой, — попросил он тихим, почти умоляющим голосом.

Я вышел в переднюю, но Кальманка уже успел впустить гостя.

Это был Пиноккио. В парусиновой куртке, в берете. На рукаве трехцветная повязка. Он явился в том виде, в каком я встретил его утром, только без оружия.

Он был весьма поражен, увидев меня. Даже не поздоровался.

— А где маэстро?

Я кивком показал на дверь.

Геза все еще стоял посреди комнаты. В его напряженной позе, в том, как он настороженно покосился на дверь, чувствовалось, что он готов к прыжку или самозащите. Но как только он увидел Пиноккио, напряжение его сразу исчезло. Не спеша повернувшись, он подошел к мольберту и тщательно задрапировал начатую картину. На приветствие не ответил и продолжал стоять спиной, роясь в кисточках и тюбиках с красками.

Смущенный Пиноккио переминался с ноги на ногу у порога. Он опять стал тем самым долговязым парнем, что околачивался когда-то у Пишты Вирагоша и не знал, куда деть руки.

Мне стало жаль его.

— Присядь, Пиноккио. Или такое обращение ты считаешь для себя уже оскорбительным?

Пиноккио не стал садиться. На плоскую, шутку никак не среагировал. Он смотрел в упор на спину Гезы, словно хотел внушить ему что-то, время от времени шмыгая носом.

В комнате создалась холодная, напряженная атмосфера.

Из холла снова донеслось завывание Кальманки. Наконец Пиноккио заговорил:

— Я пришел затем… хотел бы посоветоваться… с маэстро… — Говорил он запинаясь, каким-то просящим тоном. А тут совсем умолк. Возможно, надеялся, что Геза обернется, что отрывистые фразы, как крючком, зацепят его и заставят обернуться.

Но Геза будто не слышал его. Он промывал кисти в мисочке с олифой.

— Я пришел… просить прощения… — Голос Пиноккио дрогнул. Казалось, он вот-вот расплачется.

Геза даже не шелохнулся.

— Я знаю, что здорово виноват перед маэстро. Когда во время той дискуссии я тоже… — Он снова запнулся. Говорил Пиноккио с присвистом, словно легкие ему заменяли старые кузнечные мехи. — Предал его! — Это он уже выкрикнул, словно у него вырвалось самое страшное признание. — Теперь-то я осознал. Тогда не соображал. Но это я говорю не в свое оправдание. Отца своего никогда не предашь! — Теперь он уже сыпал словами. — Маэстро научил меня видеть окружающий мир и поддерживал меня, когда я делал первые шаги в искусстве. Партия научила меня мыслить. И однажды мне сказали: «Выбирай!» Тогда я еще не знал, что не существует художественного видения, обособленного от идейной убежденности. И считал, что можно оставаться приверженным или тому, или другому. Я в душе спорил с вами, маэстро! Я хотел стать на собственные ноги. Я не мог признаться, что не в состоянии сделать выбор. Сколько лет мне было тогда? Разве нельзя понять это? Или по крайней мере простить?

На месте неловкого, угловатого юнца перед нами стоял совсем взрослый человек, терзавшийся в единоборстве с самим собой и со всем миром. Он показался мне старше своих лет. И я уже не слышал мольбы в его голосе. Скорее, в нем чувствовалась взыскательность и требование призвать кого-то к ответу.

— Ладно, так и быть, можете не прощать. Но отказать мне в добром совете вы не можете. Уж на это-то я вправе рассчитывать, несмотря на все случившееся. А это… — Он сорвал с рукава трехцветную повязку и, скомкав ее в кулаке, поднял руку, несмотря на то что Геза по-прежнему не обращал на него внимания. — Я нацепил ее в знак покаяния. Но эта повязка уже запачкана кровью, хоть ее и не видно. Не беда, пусть будет в крови, если это необходимо. Но необходимо ли? — Вопрос остался без ответа. — К кому же мне теперь обратиться? Кого спросить? — Геза стоял в прежней позе, промывал кисти, затем тщательно протирал их тряпкой, выпачканной в краске. Пиноккио снова потряс повязкой. — В сущности, маэстро сам повязал мне ее на рукав! И оружие в руки вложил тоже он! — Я ошибся, в его словах не было ни взыскательности, ни намерения кого-то призвать к ответу. Это был просто крик души, неистовое самобичевание. Он сделал беспомощный, полный отчаяния жест: — Она вся в крови, смотрите! А ведь я даже ни одного выстрела не сделал из своей винтовки. Что это за кровь? Помогите понять!

Парень умолк, слышно было только его тяжелое прерывистое дыхание. Он безотчетно сжимал в руке нарукавную повязку.

— Почему вы молчите? Вы не имеете права молчать! — Худощавое лицо Пиноккио еще больше заострилось, а голос стал крикливым. Повязку он швырнул на пол, к ногам Гезы. Но странно: и в тоне его, и в движениях чувствовалось, скорее, заклинание. Мольба. — Сколько человек убить мне?!

Геза, не поворачиваясь и даже не прекращая возни с кисточками, крикнул, причем нарочито жалобным голосом, подделываясь чуть ли не под детский плач:

— Кальманка! Кальманка-а-а!..

В дверях комнаты внезапно выросла фигура умалишенного, сжимавшего в руке увесистую кость от окорока, завернутую в обрывок газетной бумаги. Обезьянье лицо его с опущенными уголками губ ужасающе исказилось.

— Что?.. Что?.. Что?.. — дико рычал он. Низкий, заросший скорее шерстью, чем волосами, лоб он бодливо вскидывал вверх, словно собирался ринуться и забодать обидчика. — Что?.. Что?.. Что?..

— Обижает, Кальманка! Этот человек обижает меня! Обижает! Обижает! — хныкал Геза.

Все это напоминало дешевый балаганный фарс. Меня мутило от этой сцены.

Идиот бросил кость на пол. Из-под бесцветных бровей на меня уставились глаза, в которых на какой-то миг блеснул человеческий разум, а затем они загорелись лютой злобой. Со свисающими до колен руками и свирепо оскаленными зубами он стал передо мной, издавая странное урчание. Казалось, вот-вот он бросится на меня, задушит или перегрызет горло.

Не знаю, каким образом Геза заметил это, стоя по-прежнему спиной к нам.

— Не он! — крикнул Геза. — Это не он, Кальманка. Тот, другой.

Кальманка с явной неохотой оставил меня в покое. Затем странной поступью, бочком, стал подбираться к Пиноккио, пригнувшись, как орангутанг, обученный отплясывать чардаш.

Пиноккио отпрянул назад. Он хотел что-то произнести, но помешанный уже тянулся к его горлу. Пиноккио оттолкнул его. Кальманка отшатнулся, но в следующее мгновение снова кинулся на него, дико тараща глаза и злобно рыча. Я попытался удержать его, но он без особых усилий отшвырнул меня. Не знаю, чем бы это кончилось, не крикни Пиноккио громко и истошно:

— Маэстро!

Этот вопль отчаяния возымел действие не столько на Гезу, сколько на безумного. Он злобно заскулил, забесновался, но не отважился подойти вплотную к Пиноккио. А Геза по-прежнему не двигался с места и продолжал возиться со своими кистями.

Пиноккио содрогался всем телом, закрыв лицо руками. Затем его пальцы судорожно сжались в кулак и он стал колотить себя по лбу. Но вот руки его бессильно повисли, он повернулся и шаткой походкой вышел из комнаты.

Скомканная нарукавная повязка осталась на полу.

Когда дверь в передней хлопнула, Геза наконец обернулся:

— Выйди, Кальманка!

Я всматривался в лицо Гезы — на нем не было ни малейшего признака волнения. Словно ничего не произошло. В комнате воцарилась тишина.

Мне стало не по себе, и я упрекнул Гезу:

— Зачем ты так поступил с Пиноккио? — Геза недоуменно взглянул на меня, но промолчал. — С Фери Фодором якшаешься, вступаешь в разговор, а его гонишь! Но еще вопрос, кто из них более достойный! — Меня буквально трясло, я с трудом выдавливал слова. Он не мог не заметить в моем голосе еле сдерживаемую ярость, затаенную ненависть и смерил меня холодным взглядом.

— Я и с тобой вступаю в разговор… Якшаюсь, если угодно.

Его слова прозвучали, как хлесткий удар бича.

— Значит, между Фодором и мной ты ставишь знак равенства?.. Да?

— А что, может, лучше выгнать тебя?.. — И он саркастически рассмеялся. — Обратись за советом, тогда выгоню. — Я направился к двери, но он вдруг всем корпусом преградил мне путь. Лица наши почти соприкасались, я ощущал его горячее дыхание. Он уже не иронизировал, а кипел от негодования. — И ты еще осмеливаешься призывать меня к ответу? Кого ты берешь под защиту? Никого. Ортодоксальной верой прикрываешь свой оппортунизм. Духовную проституцию. Вот что ты отстаиваешь. Власть тебя тоже сделала бесхребетным. Ты разбазарил свои убеждения. И теперь скулишь. Хнычешь. Спасибо еще, что не даешь мне пощечину!

Я хотел отстранить его и уйти, но в эту минуту в передней раздался звонок. Геза застыл в оцепенении, как фигура в кадре внезапно остановленной кинопленки. Затем, когда оцепенение прошло, он схватил меня за руку и своим обычным тоном стал настоятельно упрашивать:

— Не уходи, Бела, побудь еще! Все это сущий вздор… Ведь надо же нам наконец поговорить по душам!

Я обмяк, у меня не хватало сил ни возразить, ни вырваться из его цепких рук. А откровенно говоря, просто не хотелось. Такова была правда. Мне не хотелось уходить вот так. Меня удержали отнюдь не уговоры Гезы, а неожиданно проснувшееся сознание или, возможно, инстинкт, что мой уход означал бы отступление. Идти же на попятную мне уже нельзя было, ибо тогда наступил бы всему конец.

В комнату вошла Шари в сопровождении почетного эскорта в лице Кальманки.

— Борьбу затеяли? — На ее лице было написано явное удивление. Геза все еще цепко держал меня за руки. — Ну что ж, это совсем неплохо, хорошее успокаивающее средство.

Говорила она непринужденно и была прямо-таки обворожительна. Поверх пальто на ней был надет синий дождевик с капюшоном. В минувшее лето массу таких непромокаемых плащей привезли из Вены пассажиры пресловутого туристского парохода с «деятелями искусств». Синий плащ очень шел ей. Края капюшона, несколько откинутого назад, красиво обрамляли пленительно-прекрасные, правильные черты ее лица. Очевидно, она и сама знала это, потому что плащ она так и не сняла, даже капюшон с головы не сбросила. Хотя, впрочем, держалась так, словно только что вернулась к себе домой с обычными каждодневными покупками. Вокруг Шари — словно ее одежда вобрала в себя жадные взоры мужчин, с вожделением уставившихся на нее, — сразу образовалось притягательное магнитное поле.

— Может, сваришь мне чашечку кофе? — Она с заискивающей улыбкой, умоляюще посмотрела на Гезу. Даже руки сложила молитвенно: мол, прошу! Умоляю тебя! — Крепкого кофе, Гезочка! Ух, Бела! — обратилась она тут же ко мне. — Ну и безобразие же устроили вчера там, перед зданием парламента! Вы были там, когда началась пальба?

— Да, был.

— Кто начал стрельбу? Говорят, авоши притаились на крыше министерства сельского хозяйства. И будто русские ответили на стрельбу орудийным огнем из танков. Верно это? — Разговаривая, она присела, при этом юбка задралась у нее немного выше колен, но она тут же, как бы застеснявшись, одернула ее. Однако этот стыдливый жест содержал в себе самое вопиющее бесстыдство. Меня так и подмывало надавать ей пощечин. Несмотря на то что в эту минуту я невольно почувствовал в ней свою союзницу. Даже ее.

Геза стоял бледный.

— Нет, — сказал он мрачно. — У меня нет кофе. Весь вышел.

— Ах, как жаль! Так хочется! — Заметив бутылку с коньяком, она сказала: — Говорят, ты много пьешь. Не пей, Гезочка. Ты же знаешь, тебе вредно. — Она по-матерински тревожилась о нем. — У тебя действительно нет кофе? Совсем, нисколечко нет?

— Нет.

Кальманка, стоявший до сих пор молча, глядя то на Шари, то на Гезу, заскулил:

— Не пойду… он сам сказал… не пойду…

— Ладно, Кальманка, — успокоила его Шари, погладив по щеке. — А теперь выйди, пожалуйста.

Идиот, повизгивая, попятился назад. Увернулся от ее ласки, но из комнаты не вышел.

— Много покойников… Много будем хоронить…

— Выйти на минутку, — внушительно сказал ему Геза.

Кальманка тотчас присмирел и вышел.

— Ты умеешь с ним обращаться, — похвалила Шари. — Способность внушать у тебя заметно развилась. Впрочем, ты всегда обладал ею. — Она обвела глазами мастерскую. — Много работаешь? Говорят, за последнее время ты создал замечательные вещи.

Геза ничего не ответил, стоял мрачный, холодный.

Шари притворилась, будто не замечает, что он холоден и словно бы отвергает ее. Отвергает? Скорее, судорожно сопротивляется. У меня создалось впечатление, что Шари наслаждается происходящей в нем борьбой. Вот почему она делала вид, будто ничего не замечает. Вообще она умела кое-что не замечать. И это не была манерность. Она держалась непринужденно, естественно. Например, о том, что я недолюбливаю ее, она знала с нашей первой встречи, но делала вид, будто не замечает моей неприязни. Характер наших отношений определяла она сама.

Шари обошла всю комнату, разглядывала картины.

— Пикассо. Ты все еще боготворишь его? Теперь-то уж, пожалуй, тебя не убьют из-за него. О Ривера слышал? О Диего Ривера? О великом мексиканце? Недавно кто-то показал мне его альбом. Знаешь, о чем я подумала? Что тебе тоже надо бы заняться фресками.

Шари оказалась весьма словоохотливой, она без умолку болтала. С полотна на мольберте она хотела было снять покрывало, но Геза, опередив ее, взял подрамник с холстом и понес его в угол.

— Секрет? Впрочем, знаешь, я ведь уже не питаю прежней любви к живописи! Сидя в камере, за решеткой, я лепила фигурки из хлебного мякиша и обнаружила, что к скульптуре у меня больше склонности, чем к живописи. Или это ни о чем не говорит? — рассмеялась она, сверкнув белыми хищными зубами.

— Зачем ты пришла? — спросил Геза, еле сдерживая гнев. Поставив в угол подрамник с незаконченным полотном, он сразу же вернулся на свое прежнее место, словно оно было заколдованным. Прямо как в сказках, когда суеверный человек, отважившийся выйти в полночь на перекресток, очерчивал вокруг себя кольцо, чтобы оградиться от нечистой силы. — Чего тебе надо?

Шари, удивленно вскинув брови, пристально посмотрела на него.

— Хочу взять с собой Кальманку. Я уже приходила сегодня. Разве ты не знаешь?

— Значит, забираешь?

— Послезавтра мы уезжаем в Вену. — У Гезы вытянулось лицо. Он пытался овладеть собой, но я заметил, что слова Шари сильно взволновали его. — Есть у него что-нибудь поприличнее из одежды?

— Вы едете в Вену…

— Спасибо тебе за заботу о нем. Ты, Гезочка, поступил очень порядочно.

Геза, открыв дверь, окликнул парня:

— Кальманка, зайди-ка сюда! — Идиот вошел вразвалку, опасливо озираясь. Его блуждающий взгляд выражал страх затравленного, гонимого человека. — Шари тебя забирает. Ты хочешь поехать в Вену?

— Нет… нет… Шари дурная! — запинаясь, с трудом выговаривая слова, пролепетал идиот в испуге. Он бросился к Гезе, спрятался за ним, из-за его спины враждебно поглядывал на сестру, весь дрожа от страха. — Я не хочу ехать… Шари тоже пусть останется…

— Ну, так как же? Попробуй возьми!

Геза говорил торжествующим тоном. А на самом деле ему было совестно, и он страдал от этого. На лбу у него выступили капельки пота.

Шари стала нервничать. Прошлась по комнате. Откинула назад капюшон и, тряхнув головой, распушила волосы. Она была похожа на прекрасную разъяренную тигрицу.

— К чему это все? Это же ребячество. Или ты решил мне мстить? — После короткого раздумья она добавила: — Да и месть-то твоя мальчишеская, недостойная тебя. — И поскольку Геза молчал, обратилась ко мне: — Ведь так? Или вы этого не находите?

В комнате наступила тишина, все ощутили какую-то неловкость. Слышалось только раздражающее бормотание умалишенного. Где-то поблизости, возможно на Московской площади, застрекотали автоматы. Кальманка заскулил, как пес, стал беспокойно визжать. Вдруг мне пришло в голову, что, возможно, Пиноккио уже там…

— Да, — ответил я. — Нахожу, что так: — Геза, бледный, с сузившимися зрачками, посмотрел на меня, как человек, который не верит собственным ушам. Он продолжал стоять молча и силился презрительно усмехнуться. Но эта деланная усмешка не могла скрыть какую-то унылую тоску, как талый весенний снег — промерзлую землю. В другое время у меня, быть может, шевельнулась бы жалость к нему. Теперь же ее не было и в помине. — Поезжай, Кальманка, в Вену, — подстрекнул я идиота.

Шари взяла его за руку.

— Идем, Кальманка! Ну пошли же. Тебя ждет дядя Лаци. Мы купим тебе красивый костюм. И все, что захочешь. — Шари уговаривала его, словно младенца. Идиот, хныча, поглядывал на Гезу, но все-таки дал довести себя до двери, хоть упирался, но шел.

— Много мертвецов, Кальманка. Много, много мертвецов, — сказал Геза и хрипло, фальшиво запел: «Пойдем хоронить тело…»

Он выглядел смешным и вместе с тем страшным.

Меня так и подмывало одернуть его: «Перестань паясничать! Вышвырни вон эту красивую дрянь вместе с ее орангутангом». Пожалуй; я и в самом деле прикрикнул бы на него, но снова, уже совсем близко, послышался сухой треск выстрелов. Плотно сжав губы, я промолчал.

Мы с Гезой никогда не говорили о Шари, об их отношениях. Даже тогда, когда невыносимость их неудачно складывавшейся совместной жизни стала очевидной. (Я, разумеется, считал их связь и даже возможное супружество злосчастьем, не сулящим Гезе ничего хорошего.) Геза отмалчивался, избегал говорить на эту тему, и я щадил его, не лез ему в душу. Хотя однажды он все же заговорил об этом. В то время они еще жили вместе (а может, просто под одной крышей?), но Шари уже сошлась с Кароем Болгаром. Их связь получила довольно широкую огласку, хотя о ней и не очень-то распространялись, потому что Болгар в ту пору занимал сравнительно высокий пост в партии и считался человеком влиятельным.

В тот раз мы тоже встретились в кафе «Кармен». Я намного опоздал, так как задержался на непомерно затянувшемся совещании режиссеров. Эти совещания, проводимые Дюси Чонтошем, надолго останутся в моей памяти. Совещания подробно протоколировались. Ни одной реплики не могло остаться без досконального разбора и «уточнения». И когда мы уже во всем соглашались с ним, он все равно продолжал спорить и доказывать, уже самому себе. Порой мы, вконец выдохшись, прыскали со смеху. В ту пору самой злободневной темой дискуссий считалась борьба против схематизма. Дюси неутомимо выявлял идейные корни схематизма. Художественных фильмов студия не выпускала. Дюси придерживался той точки зрения, что предварительно нужно принципиально разобраться во всем. Совещание закончилось тем, что старик Боронкаи, прикорнувший в углу, вдруг очнулся и страдальческим голосом воскликнул:

— За что так мучают людей?

Разразился оглушительный хохот; продолжать совещание стало совершенно невозможно. Чонтош, единственный из всех собравшихся сохранивший степенность и серьезность, укоризненно обвел нас строгим взглядом.

— В самое ближайшее время продолжим с того, на чем остановились. Прошу отнестись к обсуждению с большей ответственностью. На повестке дня стоят принципиальные вопросы первостепенной важности.

К моему приходу в кафе Геза успел уже хватить коньяку. Внешне было незаметно, что он изрядно выпил, но вид у него был крайне удрученный.

Мы говорили о всяких пустяках. (В то время по обоюдному согласию мы не касались в разговорах ни политики, ни проблем искусства.) Вдруг ни с того ни с сего он спросил меня:

— Ты какую веру исповедовал?

— Католическую, — ответил я, оторопев.

— Ты знаком с учением о предестинации?

— Да как тебе сказать… — замялся я. — Более или менее.

— Знаешь ли ты, что это самое изуверское вероучение? Предначертание судьбы. Твоя судьба предопределена заранее. Но быть фаталистом тебе тоже не дано. Ибо наряду с тем предписано бороться со злым роком. Вот ведь чертовщина! Не правда ли?.. В школе я поспорил с нашим учителем закона божьего. Он назвал меня атеистом. — Геза горько усмехнулся. — А в то время я даже не знал значения этого слова!

Геза умолк. Разглядывая танцующих, он забарабанил нервными длинными пальцами по столу в такт музыке. У него были красивые руки. Следя за его пальцами, я прислушивался к выстукиваемому ритму и лишь смутно догадывался, что он хочет этим сказать.

— Должно быть, надо мной смеются? — неожиданно спросил он.

Я ответил что-то невнятное. Но его, видимо, и не интересовало, что именно я промямлил.

— Отчего так происходит? Какая-то женщина въедается в поры твоего тела, в саму кровь, как ржа в железо. Счищаешь пятна, трешь себя до самых костей, чтоб избавиться от налета ржавчины. Честь, трезвый рассудок, человеческое достоинство начисто сходят с тебя, бесследно исчезают… а вот ржавые пятна все равно остаются… — Геза немного помолчал. — Неужели в любви все предопределено роком? — И посмотрел на меня глазами с красными прожилками.

— Я не верю в это. Независимость личности начинается с того, что свои инстинкты, эмоции…

Нетерпеливо отмахнувшись, Геза прервал меня:

— Личность! Независимость личности! — Словно я употребил не его собственное любимое выражение, а что-то чуждое ему, с такой презрительной гримасой он передразнил меня. Лихорадочно и, как мне показалось, убеждая самого себя, он пустился в рассуждения. — Имея дело с дробями, мы приводим их прежде всего к общему знаменателю? Или к частному? А, не все ли равно! В математике я не особенно силен. Почему в отношениях между женщиной и мужчиной таким общим знаменателем служит постель? Женщина… Вроде бы и сам знаешь, что подлая тварь. И ты ей это без конца твердишь, пытаешься доказать. И в сущности, лишь для того, чтоб убедить самого себя в этом. Однако напрасные потуги. Твои отношения с ней определяет она сама и не успокоится до тех пор, пока окончательно не втянет тебя в омут… И несмотря на это, остается в полном соответствии с принципом относительности чистенькой, незамаранной. Разве не так?

В кафе гремел джаз. В клубившемся табачном дыму, неистово, судорожно подергиваясь, танцевали пары. Геза неожиданно вскочил и ушел. Тщетно я звал его, пытаясь вернуть. В конце концов мне пришлось расплатиться за выпитые им пять стопок коньяку…

Идиот, услышав пение Гезы, вырвался из рук Шари, снова спрятался за его спиной и захныкал оттуда.

— Не вздумал ли ты шантажировать меня? — язвительно спросила Шари. — Что-то не верится, чтобы ты был так уж привязан к нему. — Помолчав немного, она добавила: — Знаешь что? Поедем-ка с нами. Я договорюсь с Лаци. — Она произнесла это каким-то нарочито развязным тоном. Тем не менее слова ее прозвучали хлестко, как удар, нанесенный в самое чувствительное место. При этом она слегка сощурила близорукие глаза и презрительно скривила губы.

На какое-то мгновение вся фигура Гезы угрожающе напружилась, как туго, до предела натянутый лук. Веки Шари дрогнули, ресницы испуганно затрепетали, она инстинктивно попятилась к двери, хорошо зная крутой нрав и вспыльчивость Гезы.

— Значит, милейший твой братец тоже пожаловал сюда? Вернулся за вами? — Геза, как это ни странно, сказал это спокойным голосом. Слова его звучали мягко, чуть ли не кротко.

— Поговорить с ним? — подзуживала его Шари, как боязливый ребенок подзуживает собаку. — Я в самом деле могу поговорить с ним. Конечно, если ты не возражаешь!

— Вернулся и забирает вас с собой в Вену. Стало быть, непримиримым идейным разногласиям между вами пришел конец? Ну что ж, скатертью дорога! — Обретенный им самоуверенный тон я считал вполне оправданным, хотя настороженно и недоверчиво прислушивался к его словам. — Катись и ты, Кальманка! — И он подтолкнул к Шари дрожащего от страха идиота. Тот уперся, норовя забиться куда-нибудь. — А тебе не жаль расстаться с ореолом новоиспеченной мученицы?

— Представь себе, нет!

— А ведь в наше время ореол мученичества высоко котируется, курс его на политической бирже повышается. Ты могла бы красоваться в нем с немалой выгодой для себя. Или ты тоже разочаровалась идейно?

— Вы все осточертели мне.

— Все?.. Кто именно? Нельзя ли поконкретнее?

— Мне не нравится, что наш народ каждый раз делает революцию как-то minderwertig[75]. Либо совершает ее трусливо, с бессмысленной жестокостью.

— Ты стала слишком просвещенной.

— Просто я развила дальше твою же собственную теорию об исторической асинхронности, — съязвила Шари. Геза вновь потерял самообладание. Глаза его гневно засверкали. Очевидно, и Шари заметила перемену в его настроении и с наслаждением, смакуя каждое слово, добавила: — Minderwertig никогда не приводит к добру. Ни в искусстве, ни в любви. Не говоря уже о политике. Понимаешь, Гезочка?

Геза одним прыжком очутился у двери и распахнул ее.

— Пожалуйста, уходите! Сейчас же! — прохрипел он с еле сдерживаемой яростью.

В этот момент послышался стук в дверь прихожей.

Идиот с поразительным, несвойственным ему проворством побежал открывать. Возможно, до его сознания дошел смысл разговора, и он решил улизнуть.

В комнату ворвался Золтан Алмар, взбудораженный, в необычном одеянии.

— У вас что, звонка нет? Я никак не мог его найти. — В докторском халате, в белой шапочке с красным крестом, он являл собой весьма комичное зрелище. Увидев необычную компанию, которую никак не ожидал встретить здесь, нежданный гость пришел в замешательство. Сорвав шапочку, он, запинаясь, поздоровался с Шари и даже поцеловал ей руку, затем, окончательно сконфузившись, стал машинально напяливать шапочку.

— Какими судьбами, Золтан? — удивилась Шари. — Вы что, поступили на пункт «Скорой помощи»? Масса раненых, не так ли?

— Да… как бы вам сказать… — И, обернувшись к Гезе, с таинственным видом шепнул ему: — Я прибежал за тобой.

— За мной?

— Дело в том…

— Со мной не произошло никакого несчастья. Как видишь, я даже не ранен. Если, правда… — И, скорчив саркастическую гримасу, он пощупал щеку.

— Дело в том, что… — снова заговорил Алмар, затем, покосившись в мою сторону, замолчал. — Можно поговорить с тобой с глазу на глаз? — спросил он извиняющимся тоном и виновато посмотрел на Шари.

— Разумеется, — откликнулась Шари.

— Можешь говорить при всех, — сказал резко Геза.

Я почувствовал, что он ответил так отнюдь не из солидарности со мной, а в пику Шари. И возможно, из желания противоречить Алмару.

— Поступил тревожный сигнал… — Алмар был в затруднении, он с явной неохотой цедил слова. — Органы госбезопасности тайно готовятся произвести массовые аресты. Всех схваченных хотят объявить заложниками.

— Заложниками?..

— Ты тоже включен в списки.

— Ну и что же? — вскинул брови Геза.

— Тебе нельзя оставаться дома.

— Я только что говорил по телефону с Польди. Он ничего мне не сказал.

— Польди может и не знать об этом. Пошли! Внизу тебя дожидается машина «скорой помощи».

— Машина «скорой помощи»?

— Сейчас это единственный надежный вид транспорта. Ничего не бери с собой. В крайнем случае захвати пижаму и зубную щетку. Впрочем, и это не обязательно. — Он говорил очень быстро, явно торопился.

— Иди же, Гезочка, иди! — стала уговаривать его и Шари. В глазах ее появился лихорадочный блеск, зрачки расширились. Проведя языком по губам, она с обворожительной улыбкой смотрела на Гезу, словно между ними ничего не произошло.

Геза тоже смотрел на Шари долго, неотрывно, затем, овладев собой, отвел глаза и повернулся к Алмару.

— А где же санитарные носилки? Носилок-то нет!

Алмар не уловил в тоне Гезы едкой иронии.

— Машина «скорой помощи» стоит у подъезда.

— Без носилок не поеду.

— Я же тебе говорю, что… — Алмар наконец спохватился. — Мне недосуг шутки шутить, — возмущенно процедил он. — Я должен успеть еще кое-куда заехать.

Геза с деланным доброжелательством подал ему руку:

— В таком случае торопись. А не то опоздаешь! — Алмар не пожал протянутой руки. — Уж не обиделся ли ты? Мы же старые боевые товарищи. Испытанные борцы. Ты ведь тоже так считаешь, не правда ли? Твоя жена… с тем нацистским офицером… кстати, она вернулась? Как-то не довелось спросить у тебя.

Алмар помрачнел, лицо его дышало ненавистью.

— Ты думаешь, тебе уже все дозволено? Возомнил себя божком, которому должны все поклоняться! Корчишь из себя гения!

— Влепи мне пощечину, ударь! Мне не впервой.

— Удар приберегу для более подходящего случая, — прошипел Алмар и шагнул к двери. — Придет такое время.

— А вот их можешь прихватить, — бросил вдогонку ему Геза, указав на Шари и Кальманку. — Она тоже стойко сопротивлялась. К тому же мученица, ты же сам знаешь! Пострадала за идею в ракошистских застенках! Хмурым ранним утром жестокий произвол вырвал ее из тепленькой постели…

— Пошляк! — выкрикнула Шари, направляясь к выходу. — И всегда был таким. И еще жалким трусом вдобавок!

— Трусливым холопом! У которого хоть отбавляй…

— Договаривай смелей!

Но Шари не ответила ему. Схватив Кальманку за руку, она с силой потащила его к двери. Кальманка уперся, словно строптивый ребенок. И захныкал.

— Нет… нет. Шари дурная!.. Не хочу…

Даже мне стало жаль его, беднягу.

Судя по всему, Геза тоже жалел парня. Он погладил идиота по большой лохматой голове и принялся увещевать его:

— Не плачь, Кальманка. Ступай, иди по-хорошему с Шари. Потом вернешься. Ты же знаешь, я хочу тебе только добра. Послушайся меня. Ну, ступай по-хорошему.

С большим трудом ему удалось выпроводить их. Когда дверь за ними закрылась, Геза привалился спиной к ней, словно в полном изнеможении. А может, он подпер ее, боясь, как бы они не вернулись. В такой позе он простоял довольно долго, уставившись в одну точку. Лицо его сразу осунулось, на нем появился отпечаток брезгливости, омерзения. И какая-то беспредельная усталость. Было тихо. Стрельба на улице прекратилась. В квартире над нами вдруг заговорило радио. Через потолок проникали невнятные звуки взволнованного выступления или чьей-то напыщенной речи. И кто-то там, наверху, без устали расхаживал взад и вперед, взад и вперед. От этих монотонных звуков еще больше усугублялось тягостное чувство одиночества в этой погруженной в тишину опустевшей квартире.

На какой-то миг Геза, уронив голову, закрыл лицо руками, затем, оттолкнувшись от двери, как пловец от стенки бассейна, шагнул на середину комнаты. Налил себе рюмку коньяку. Потом другую. Выпив, он вздрогнул и, словно очнувшись от сна, стал озираться. Казалось, его удивило, что я здесь, в комнате. Он уставился на меня широко раскрытыми глазами, затем мягкая, почти детская улыбка тронула его губы.

— Поговорим о-чем-нибудь приятном, Бела, — попросил он.

«Поговорим о чем-нибудь приятном» — это тоже входило в число наших забав. Когда мы, случалось, бывали сильно опечалены чем-то или в пылу спора совершенно переставали понимать друг друга, но хотели расстаться мирно, то один из нас обычно говорил: «Ну, поговорим о чем-нибудь приятном». И в таких случаях нельзя было не отозваться на «вызов». По неписаным правилам каждый из нас должен был рассказать что-нибудь интересное, вместе пережитое, оставившее след в памяти. Но только непременно приятное, хорошее. В таких случаях мы отнюдь не предавались сентиментальным воспоминаниям, вздыхая о «добром старом времени». Мы уговорились: никакой сентиментальной растроганности! Наши забавы имели свой определенный ритуал.

— Я расскажу о Ферко Бундаше…

Тут, согласно заведенному обычаю, мне надо было возразить ему: «Какой же это повод для рассказа, малыш!» Вот так мы и забавлялись, наивно, по-детски.

Я же вопреки правилам холодно, сурово отрезал:

— Не надо. Не рассказывай!

Геза не принял во внимание мое возражение. Сделал вид, будто не слышал его. Он прилег поудобнее на кушетку, подпер голову рукой и увлеченно стал рассказывать о Ферко Бундаше.

Настоящее имя героя его рассказа было не Ферко Бундаш, а Ферко Таваси. Это его собаку звали Бундаш. Вот и пристала к нему эта собачья кличка. Как могло так получиться, об этом и пойдет рассказ.

Ферко Таваси попал в коллегию Мункачи весной 1946 года.

Коллегия разместилась в двухэтажной вилле на проспекте Штефании. Раньше эта вилла принадлежала помещику Тамашу Бакачу. Во время осады города советскими войсками здание опустело, его владелец вместе со всем семейством бежал в Задунайский край. Прямым попаданием снаряд вышиб все стекла, содрал штукатурку, как сдирают шкуру с павшей лошади. Мебель бывшего владельца растащили. Студенты коллегии, заняв отведенное им здание, навели в нем свой порядок. Будущие скульпторы, живописцы, графики временно стали каменщиками, плотниками, малярами. В какой-то казарме они раздобыли двухъярусные койки, соломенные тюфяки и большие котлы для выложенной кафелем кухни. Благодаря заботам местной организации компартии в них попадала даже фасоль или картошка. Словом, вилла на проспекте Штефании напоминала скорей обиталище бедняков, чем барское жилище. Но эта бедность была совершенно особая. Она была какая-то удивительно светлая.

Этот свет исходил от ребят-подростков, семнадцати-, восемнадцати-, двадцатилетних парней из Йожефвароша, Уйпешта, Эржебета и других рабочих окраин Будапешта, а также сел и хуторов Альфёльда. Кто они, эти люди в ветхой одежде? Дети? Подростки? Нет, взрослые! Иные из них уже проводили раздел помещичьей земли между крестьянами, создавали парторганизации, принимали участие как в политических схватках, так и в настоящих боевых сражениях. После осенних выборов, когда махровые реакционеры и их подпевалы вышли на улицы с криками «Будапешт не будет красным», многие из них дрались на проспекте Ракоци и, разумеется, все как один были на стороне рабочих Кёбани. Вечерами вилла оглашалась звуками десен.

Весь мир насилья мы разрушим

до основанья, а затем

мы наш, мы новый мир построим… —

пели они, и не только пели, но и свято верили в это и действовали. А вокруг притаились погруженные в молчание городские кварталы.

Весна тоже несла с собой радость и свет. Незримое трепещущее сияние исходило не только от солнца, но и от израненных домов, от заводских машин, с тяжелым вздохом вновь включавшихся в работу, от металлических балок первого моста через Дунай, восстановленного в жестокий мороз в неимоверно тяжелых условиях, и, конечно, от людей-тружеников. На политической арене шла упорная борьба; порой казалось, что силам революции вот-вот придется отступить, по крайней мере временно, но в массе поднималась такая несокрушимая уверенность в победе, что тот, кто ее ощутил, твердо знал: нет, об отступлении и речи быть не может. Сколько их, сто тысяч? Полмиллиона? Площадь Героев как бы расступилась перед необозримым людским потоком. Люди собрались на митинг, организованный левым блоком[76]. «Не отдадим землю!», «Долой реакцию!» Площадь бурлила, как река в половодье. Лозунги были близки всем, они были полны глубокого смысла, они воодушевляли людей. Теперь каждое их слово приобрело новое, во сто крат более сильное звучание. Я тоже стоял там, на площади, рядом с Гезой, среди студентов коллегии. В то время я уже устроился на киностудию, но работы было не так уж много, и большую часть времени я проводил в коллегии, вел там курс рисования. И делал это с удовольствием. Мы с Гезой не переставали изумляться: откуда только берется так много свежих талантов? Я глядел на рисунки, на загрубелые пальцы рисовальщиков, неумело и судорожно сжимавших карандаш, и, растроганный, с трудом сдерживал слезы умиления.

— Вот она, настоящая революция… — шепнул мне на ухо Геза.

Однажды утром в ту памятную весну в ворота коллегии позвонил Ферко Таваси. Сосредоточенный и серьезный, он терпеливо стоял у подъезда, ожидая, пока ему откроют. Дни тогда стояли прохладные, а по ночам лед тоненькой корочкой затягивал лужи. На Ферко была овчинная шуба, на голове такая же шапка. В руках он держал большой узел. У ног его сидела черная собака породы пули. Она тяжело дышала, высунув из густой шерсти красный язык.

— Здесь можно выучиться на скульптора? — спросил Ферко Таваси у дежурного приятным, мягким палоцким выговором. — Я очень хочу им стать.

— Здесь, — ответил дежурный.

Что он мог еще сказать? Тогда, в ту весну, ничто в мире не могло казаться более естественным, чем то, что коренастый крестьянский паренек в шубе, с собакой у ног, звонит у ворот виллы на проспекте Штефании и говорит о своем желании стать скульптором.

Геза при мне стал подробно расспрашивать паренька:

— Ты откуда?

— Из Хорта. Комитат Хевеш.

Хевеш у него звучало как «Хевеж».

— Значит, мы с тобой земляки. Кто тебя послал сюда?

— Такой белобрысый, молодой. С виду вроде барин, но он не из господ.

— Не из господ, говоришь?

— Потому что барскую землю у нас делил.

— Ага, понятно. — Геза с трудом сдерживал смех.

Постепенно выяснилось, что в коллегию его направил Янчи-Жаннетт.

— Сколько тебе лет?

— Восемнадцать стукнет в майие. — Он так и произнес: «в майие».

— А кто твой отец?

— Чабан. Овец прежде пас.

— Сейчас не пасет?

— Нет овец в поместье. Да и самого поместья уже нет.

— Что же он делает?

— Землю получил. Восемь хольдов. Потому как нас четверо у него. Да еще мать. — Он немного помолчал. — Ну и сам он. Всего шестеро.

— А ты что делал до сих пор?

— Подпаском был. При отце.

— Сколько классов окончил?

— Пять, — ответил он и после некоторого раздумья добавил: — Около того.

— Как это «около»?

— Ну, около… примерно, значит.

— Справка есть?

— Само собой, есть.

И он начал развязывать свой узел.

Все уже вроде было ясно, мы знали все, что полагалось знать, однако Геза не прекращал свои расспросы. Он был серьезен и необычайно дотошен. Но я хорошо знал его и видел, что в глазах его светятся озорные искорки и он старательно прячет улыбку. Очевидно, он боялся выдать себя и потому старался держаться как можно официальнее. За все годы, что я его знал, мне никогда не приходилось видеть его таким уравновешенным, каким он был в то время. От его нервозности и постоянных сомнений не осталось и следа. Он меньше рассуждал и больше делал, работал, что называется, не покладая рук. Думаю, что он был одним из лучших директоров народных коллегий. Ребята обожали его.

Он задавал пареньку все новые и новые вопросы. Других он не расспрашивал так подробно при первом знакомстве. В сущности, я понимал его и, наверно, поступил бы точно так же. Ферко Таваси отвечал естественно, уверенно и разумно, его ответы вызывали у спрашивающего желание задать следующий вопрос. Он был совершенно свободен от угловатой застенчивости, свойственной крестьянским паренькам, но в то же время не бравировал и подчеркнутой развязностью. Он держался непринужденно, с достоинством, без тени смущения. Не смутил его и этот особняк. Многие ответы его начинались словами: «Дома мне говорили…» В этой безличной ссылке на то, что ему сказали там, дома, чувствовалось, что он принес с собой пробуждающуюся, хотя и сдержанную, но отнюдь не робкую любознательность, интерес к открывшемуся перед ним новому миру. Его послали из родных мест: иди, мол, оглядись вокруг, а не понравится — можешь вернуться назад. И ему не безразлично, что творится вокруг…

— Ну а собака? — Геза все с тем же серьезным выражением лица озорно покосился на меня. — С ней как быть, в случае если ты здесь останешься? Ведь мы еще посмотрим, что ты умеешь. Можешь что-нибудь показать нам?

Ферко опять полез в свой узел. Начал развязывать платок, пришлось даже прибегнуть к помощи зубов.

— Как зовут твою собаку? — спросил Геза.

— Бундаш.

— Бундаш. Что с ней делать? Здесь ее нельзя оставить.

Тут Ферко впервые смутился. Голова его неподвижно застыла на короткой шее, но узкие черные глаза на смуглом от ветра и солнца лице забегали по сторонам. Взгляд его метался, подобно ласточке, потерявшей свое гнездо. Собака сидела на полу в кабинете директора, прижавшись к ногам парня. Ее красный язык по-прежнему высовывался из черной спутанной шерсти. По ходу беседы она поворачивала голову в сторону того, кто говорил, смотрела так, словно ждала от него кости.

— У нас здесь строгие порядки! — суровым голосом добавил Геза.

— Тогда… значит… — Куда только девалась его былая уверенность! — Я вырастил ее. Да она и не ушла бы от меня никуда. И стада сейчас уже нет.

— Ну, показывай, что принес.

Из узла одна за другой появлялись вырезанные из дерева фигурки, набалдашники для палок, вылепленные из глины головы, листья, плоды. Среди них — миниатюрный бюст крестьянина с заплетенными в косы волосами. Во всем этом было много по-детски наивного, сочетавшегося со своеобразной индивидуальностью. Парень был талантлив, это не вызывало сомнений. Особенно многообещающе выглядел маленький бюст.

— Кто это?

— Дедушка.

— Такие волосы уже не носят. С чего скопировал?

— С моего дедушки. Он жив еще. — Ферко угрюмо насупился. Мех его шубы топорщился, словно колючки ежа. Наверно, с шубой он не расстался бы ни за что на свете. Я чувствовал, что эта угрюмость вызвана не столько недоверием Гезы, сколько мыслью о судьбе собаки…

Гезу интересовали уже не «творения», а человек, его характер. Я видел, что он был восхищен этим парнем, хотя и скрывал свои чувства.

— Ладно, вечером посмотрим. У нас, брат, демократия.

Вечернее собрание всего коллектива коллегии началось с внимательного осмотра ребятами расставленных в ряд работ Ферко Таваси. Затем они стали задавать вопросы, в основном те же, что и Геза. В развернувшихся прениях речь шла главным образом о судьбе собаки, особенно после того, как Ферко с присущей ему решимостью заявил, что если собаке нельзя остаться, то он тоже не останется здесь.

Столкнулись совершенно противоположные точки зрения.

Янчи Фукас, парнишка из села Апоштаг, обвинил Ферко в индивидуализме. Ферко вряд ли когда-нибудь слышал это слово, но явно усмотрел в нем что-то обидное, даже оскорбительное. Он посматривал на Фукаса сузившимися, злыми глазками. А тот, оперируя материалом, пройденным только что на занятии марксистского кружка, сказал, что буржуазия прибегает к всевозможным ухищрениям, чтобы притупить классовую борьбу, дескать, насаждает мелкобуржуазный сентиментализм, сколачивает Армию спасения, разные там общества защиты животных и так далее. Он внес предложение: Ферко принять, а собаку выставить.

Вторая половина этого предложения не встретила единодушного одобрения.

— Это же пастушья собака! — сердито потрясал кулаком Лайош Киш. Он тоже готовился стать скульптором, и кое-кто из выступавших даже заподозрил его в некоторой пристрастности. Но Лайош не сдавал своих позиций.

— Чего вы разорались? Если бы это был пинчер, комнатная собачонка, тогда я слова не сказал бы! Этакий дрожащий пинчер с шелковой шерсткой! Да еще в одежке там всякой! Но пастушья собака! Породы пули! Это же не пустяк, товарищи! — И он тряхнул своей густой черной шевелюрой. Второй кулак он не поднял вверх только потому, что правая рука была у него в гипсе, висела на перевязи. Два дня назад ребята опять подрались с питомцами государственной коллегии; те поддерживали партию мелких сельских хозяев, протестовали против «красной диктатуры» и требовали «национализации» народных коллегий. Он так колошматил их, что у него треснуло запястье. — У собаки тоже могут быть соответствующие классовой принадлежности условия жизни, товарищи! Всегда нужно исходить из конкретной обстановки. Этого требует диалектический подход.

И тут посыпались только что заученные понятия и формулировки, причем нередко в самых невероятных сочетаниях. Время от времени мы с Гезой улыбались друг другу, маскируя этим, пожалуй, то, насколько близко к сердцу принимали все происходящее. Мне уже давно надо было домой, вечером мы ждали гостей, но я не мог уйти — этот спор, похожий на весеннее брожение, притягивал к себе.

Постепенно дискуссия уводила все дальше от судьбы не только Ферко Таваси, но и его собаки. Начавшись с Бундаша, разговор перешел к требованиям бывших владельцев вернуть им отобранные земли, потом к сельским сходкам, на которых народ чинил суд и расправу, коснулся он и порядков в коллегии, дисциплины. В частности, того, что сегодня один студент увильнул от чистки картофеля, хотя была его очередь. «Вроде бы мелочь, но тот, кто так ведет себя, — индивидуалист и анархист. Он не революционер!» Слово «индивидуалист» ребятам особенно нравилось, и оно в той или иной форме фигурировало почти в каждом выступлении. Потом разгорелся ожесточенный спор о том, что сейчас важнее: овладеть профессиональным мастерством или бороться за революцию, заниматься политикой.

Я искал глазами Пали Пинтера, неповоротливого, тяжелого на подъем рослого крестьянского парня. Он сидел в последнем ряду, втянув голову в плечи и уставившись в пол. Имени его не упоминали, хотя обычно именно он подвергался критике за то, что ничем не интересовался и только рисовал с утра до вечера с упорной настойчивостью.

Геза стоял в углу, скрестив руки на груди. Он не принимал участия в споре, но следил за ним с огромным интересом, получая истинное удовольствие. Чуть позже пришла Шари. Очевидно, за Гезой. Она стала за его спиной, уткнувшись подбородком ему в плечо; их лица как бы слились в одно, оба сияли светлой улыбкой. Появление Шари несколько взбудоражило юношей. Правда, они лишь изредка бросали взгляды туда, в угол, да и то украдкой, но в воздухе уже почувствовалось иное волнение.

Геза подозвал Пиноккио.

— Займись им, — сказал он тихо, кивнув на Ферко Таваси, который, обливаясь потом, все еще стоял в центре зала. Он бодливо поворачивал свою упрямую круглую голову в сторону каждого выступавшего, словно все, что говорилось, каким-то образом ставило под сомнение его право находиться здесь. Время от времени он опускал руку вниз, словно искал голову собаки, чтобы погладить: то ли желая подбодрить ее, то ли самому почерпнуть у нее бодрости. Он уже чувствовал себя не так уверенно, как утром. Бундаша, конечно, не было с ним; в зал его не пустили.

В конце концов судьбу собаки нужно было как-то решить.

Слово попросил Лаци Рот. Во время осады Будапешта нилашисты вывели на берег Дуная его и всю его семью и расстреляли из автоматов. Все попадали в воду. Пуля угодила Лаци в голову, но рана оказалась не смертельной. Каким-то чудом он выбрался на берег и спасся. Один из всей семьи. Но с тех пор он стал заикаться. Теперь Лаци рисовал странные экзотические сады, причудливые цветы и фантастических животных. Он не обладал чувством меры, но был, бесспорно, талантлив. Казалось, что он принес эти причудливые видения откуда-то издалека, из-под воды, со дна Дуная.

— Со… со… соб-бака… хо-хор-рошая, — только и сказал он в полной тишине и сел. Раздался гром аплодисментов. Судьба Бундаша, по сути, была решена. Поставили только одно условие: собака должна находиться во дворе. Но в эту первую ночь она все-таки улеглась под кроватью Ферко.

С наступлением зимы вернулся Тамаш Бакач, но без семьи, один. Благодаря связям ему удалось раздобыть фиктивную справку об участии в сопротивлении фашистам и предписание коллегии немедленно освободить особняк. Разумеется, этого не последовало, сколько он ни шумел и ни скандалил. Однако ему удалось-таки поселиться в пустующей мансарде. Очевидно, для того, чтобы личным присутствием подтвердить незыблемое право собственности прежних хозяев.

К весне он заметно угомонился, умерил свой пыл, не позволяя себе ничего предосудительного. Но его присутствие все же раздражало ребят, они, пускаясь на всяческие ухищрения, как могли досаждали ему, пытались выжить его, но тщетно: он не сдавался.

Тамаш Бакач, длинноносый сухощавый седовласый старик, всегда держался прямо. Глядя на его выправку, можно было подумать, что он восседает верхом на коне и демонстрирует образцовую посадку в седле. В погожие дни по утрам он, накинув на плечи пальто поверх пижамы, часами разгуливал в саду, по двору. У длинношерстой пастушьей овчарки этот седовласый барин вызвал антипатию. Едва заметив его, она подкрадывалась и набрасывалась на него, затем с лаем начинала носиться вокруг, все уменьшая и уменьшая круги, и при этом лаяла заливисто и звонко, как когда-то на овец, забредших на чужое пастбище. Бакач поначалу пытался подружиться с собакой, бросал ей ломти хлеба. Но овчарка не шла на приманку и не проявляла никакой склонности к дружбе. Тогда он стал пинать ее, отгонять палкой, от чего собака пуще прежнего разъярялась и злобно рычала. Старик вместо пижамы попробовал надевать обычный костюм. Но и это не помогло. По-видимому, нерасположение овчарки к нему было вызвано не пижамой, а чем-то другим. Бакачу в конце концов пришлось прекратить свои утренние прогулки. С той поры овчарка неусыпно следила за каждым его шагом, когда тот уходил из дому или, наоборот, возвращался. Он каждый раз попадал в засаду, и это являло собой забавнейшее зрелище. Воспитанники коллегии стояли обычно у окон и покатывались со смеху. Бакач стал с опаской спускаться с мансарды. Однажды он, негодуя, пожаловался Гезе и потребовал убрать пса со двора. Геза вежливо выразил ему сочувствие, но так ничего и не пообещал. Однако Ферко он все-таки вызвал к себе.

— Уйми свою собаку! А может, ты сам и науськиваешь ее?

— Да что вы, товарищ директор, — с невинным видом оправдывался Ферко. — И как вы только могли подумать такое?

Однако вслед за этим на несколько дней воцарились мир и спокойствие. Овчарка не подстерегала старика в своей «засаде», и Бакач возобновил свой моцион, смело разгуливая по саду. Он вышагивал важно, с видом победителя.

Но мир оказался лишь коротким перемирием. В одно прекрасное утро Бундаш выскочил из засады и с бешеным лаем бросился на Бакача. Однако теперь Бакач не только не поспешил ретироваться, а, наоборот, намного растянул свою прогулку. Всю первую половину дня во дворе не прекращался невообразимый крик, лай, так что в аудиториях просто невозможно было заниматься.

Геза снова вызвал к себе Ферко. На этот раз он не на шутку рассердился.

— Разве я не просил тебя унять свою собаку?

— Она не слушается меня.

— А я подозреваю, что как раз наоборот! Почему же было так тихо несколько дней? — Ферко только смотрел на него своими узкими черными глазами и отмалчивался. — Это же настоящий сумасшедший дом! Либо водворится порядок, либо я велю живодерам увезти собаку. Понял?!

Ферко с перепугу несколько растерялся, но затем, собравшись с духом, вытянулся, словно по стойке смирно, и, глядя в упор на Гезу, решительно выпалил:

— Товарищ директор, в марксистском кружке я усвоил, что классовую борьбу надо вести на всех фронтах.

Геза рассмеялся и прогнал Ферко.

Вскоре Бакач выехал с виллы…

Не знаю, так ли бы прозвучала история о Ферко и Бундаше в устах Гезы. Теперь Ферко довольно-таки известный скульптор. Наверняка он рассказал бы то же самое. Ведь все так и было.

И я не дал ему вспомнить эту историю, настойчиво прервав на полуслове.

— Не рассказывай! Прошу тебя, не рассказывай! — Геза умолк и, встав с кушетки, посмотрел на меня с изумлением. Меня же обуревала неуемная ярость, и я разразился гневной тирадой: — Между теми заветными временами и тобой теперь уже нет ничего общего! Ты отрекся от них! Да-да!.. Именно тем, что все, видите ли, понимаешь… Считаешь обычным, само собой разумеющимся, все прощаешь!.. И лишь для того, чтобы, как ненужный хлам, выбросить на свалку!..

В комнате воцарилась тишина. И не только в комнате, а и за ее стенами, окнами… во всем огромном городе. Нигде никто не стрелял.

4

Когда я вышел от Дюси Чонтоша, уже совсем стемнело. Сизая мгла опустилась на город, и в прохладе осеннего вечера светились шарообразные фонари, окруженные тусклым венцом, как у луны.

Я охотно прибавил бы газу, чтобы «шкода» помчалась быстрее, но на мосту Маргит стояли вереницы машин, до отказа переполненные автобусы. Лишь трамваи с облепившими их людьми, висевшими на подножках гроздьями, двигались дальше. Возможно, впереди что-то стряслось? А может, просто застопорилось движение, как это часто бывает в часы пик. Есть даже такой термин: транспортная пробка. Ох уж эти идиотские правила уличного движения… пора бы что-то предпринять с ними! Движение транспорта до такой степени зарегулировали, что скоро станет невозможным всякое движение. Правда, за последние годы возросло и количество автомашин. Но что бы творилось, если бы их было столько, сколько в Париже? Наши регулировщики движения все мудрят: разрисовали проезжую часть улиц полосами, стрелами, линиями перехода, а не додумались до того, что зарегулированный порядок при определенных обстоятельствах сам порождает беспорядок.

Того и гляди опоздаю. А ведь Марта, не в пример другим женщинам, за целую четверть часа до того, как надо выходить из дому, уже соберется и в полной готовности, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, будет торопить. Черт меня дернул подняться к Дюси. Какая нелепая ссора… Правда, вздорить нам и раньше случалось, но на этот раз размолвка далеко не обычная. Когда я уходил, он ответил на мое «прощай» как-то по-особенному, и именно то, как он простился со мной, дало мне почувствовать, что между нами произошло что-то непоправимое. Но ведь я непременно должен был ему как-то сказать… Или все-таки лучше было промолчать? Бывают же обстоятельства, когда искренность перестает быть моральной категорией, а становится гранью, отделяющей человечность от бесчеловечности. Создалось ли на этот раз именно такое положение?

Я нервничаю, рискую совершить запрещенный обгон и чуть было не врезаюсь в такси. Шофер, пожилой мужчина с усищами, — ему бы не за рулем сидеть, а на передке крестьянской телеги — кроет меня на чем свет стоит.

— Куда лезешь, дурень, это тебе не твоя краля! Небось к ней так торопишься? Жми на тормоза, а не на буфера!

Тьфу, ну и прорвало его! Тут уже не с возницей, а с кем-нибудь похлеще надо сравнивать! Но я не огрызаюсь. Такова уж одна из этических норм автомобилистов: раз не прав — помалкивай. Я ему примирительно улыбаюсь, а он кроет почем зря, подбирая самые что ни на есть отборные выражения. А это уже чересчур. На такой случай тоже есть неписаное правило: крой, да знай меру.

Подъезжаю к улице Бимбо — я всегда езжу здесь. По бывшей улице Зарда (не помню ее новое название) было бы ближе, но надо взбираться на холм, а я предпочитаю поберечь машину. Здесь и то мотор захлебывается, стучит. Не забыть бы завтра подлить масла. Окна вилл, похожие на прямоугольные светящиеся бумажные змеи, словно повисли в темноте. В чьем-то саду полыхает костер. Языки пламени поднимаются ввысь. Это сжигают сорняк, опавшую листву. Прогорклый дым костра просачивается в машину, как бы дополняя и усугубляя мою душевную горечь. В такую же осеннюю пору в Триполисе мы, ребята, тоже раскладывали огромные костры. С песчаных холмов, из оврагов, карьеров натаскивали высохшие колючие кустики перекати-поля, дурнишника. Потрясая томагавками, мы с гиканьем кружились вокруг пылающего костра в воинственном танце, затем разбредались по своим вигвамам на зимний отдых. В ту пору я еще ничего не знал о Розовом холме, о том, что и там неплохо живут люди.

Словно явившись из дыма, вдруг перед моим взором проплыл образ доктора Илоны Лехел… Где она живет? Вряд ли на Розовом холме. Или все-таки, может быть, здесь, за этим окном? Нет, пустое!..

Жму на педаль, даю полный газ.

Так и есть: Марта уже готова и ждет меня. Она нервничает.

— Торопил по телефону, чтобы мы были готовы, а сам опаздываешь.

— Задержался на киностудии. Завтра начнутся съемки, — бурчу я. И тут же, злясь на самого себя, добавляю: — Встретил Дюси. Зашел к нему. — И жду упрека: «Только время зря тратишь». Но на этот раз обошлось. Марта пытливо смотрит на меня и, должно быть заметив что-то необычное в выражении моего лица и в тоне голоса, мнется в нерешительности; она явно встревожена.

— Что за нужда идти сейчас к Андрашу? Борка с мужем ушли в театр. Кто же побудет с малышом?

Мы жили в небольшом, вполне современном двухквартирном особняке. Вернее, он был одноквартирный, ибо две квартиры стало с тех пор, как мы отделили половину для Борки с мужем. Идея принадлежала Марте: «Будут жить отдельно, и все же вся семья вместе». Теперь она ломала голову над тем, как бы прилепить к нашему дому квартирку и для маленькой Марты, когда она выйдет замуж. Но та ни в какую: мол, хватит, мне надоело «уютное пушистое гнездышко», дескать, ни за какие коврижки не останусь здесь и, как только кончу учиться, поеду в деревню или на отдаленный хутор учительствовать. Мать, разумеется, не верит в серьезность этих разговоров, считая их своенравными причудами капризной дочери, которая всегда перечит старшим. Тайком она уже договорилась с архитектором Фери Коллонич насчет проекта перестройки дома.

— Может, откажемся от приглашения? — И в самом деле, хорошо бы отказаться от званого ужина. И не только потому, что не хочется идти. Я с удовольствием остался бы сейчас дома, с Мартой, побеседовал бы с ней по душам, рассказал бы все. Все ли? По правде говоря, я даже не знаю, каким оно было бы, это «все», и тем не менее было бы хорошо… Да и шевельнувшаяся в ее душе тревога тоже все-таки приятна. — Давай позвоню?

Марта колеблется. А ведь нерешительность отнюдь не в ее характере. Она и в других терпеть не может эту черту. Во мне тоже. Марта уверена, что прочность нашей семейной жизни зависит только от нее, и упорно держится этого мнения.

Я смотрю на ее милое лицо, улыбчивые складки по обе стороны точеного носа, еще глубже врезавшиеся за последнее время, ибо не только смех тому причиной. Помню, как заразительно она смеялась когда-то, от всей души. Она и сейчас еще красива, никто не подумает, что она уже бабушка. У нее почти девичья, стройная фигура, только в волосах серебристые пряди предательски выдают бремя прожитых лет, превратности судьбы. Неужели это я стер с ее лица веселую улыбку, неистощимую жизнерадостность? Об этом надо бы спросить ее как-нибудь. Как-нибудь? Нет, теперь! Сейчас! Это же имеет прямое отношение к самокритике. Пожалуй, в большей мере, чем что-либо иное. Два человека, вступив в пожизненный брачный союз, могут весьма ощутимо проникнуться чувством взаимной ответственности. Ответственность — понятие отнюдь не общее. Она конкретна и весома, как сама жизнь. Ее можно и нужно взвешивать! Пока не поздно!

Я нежно глажу жену по щеке.

— Ты тоже устала, милая… — На миг она прижимается щекой к моей ладони. — Останемся дома. — И направляюсь к телефону.

— Нет, нет! — возражает Марта, снова становясь прежней. — С чего бы это вдруг? Мы не вправе поступить так с Вильмой.

— А как же малыш? — пытаюсь я сразить ее, зная, как любит она внука.

— Тетушка Рози уже пришла. Я пойду побуду там, пока ты переодеваешься.

Итак, надо идти. Марта терпеть не может экспромтов, неожиданных решений. Но чутье подсказывает мне: на сей раз дело не только в этом. Она не раз, бывало, шутила, что глаза у нее проницательные, насквозь все видят, вроде рентгеновских лучей, — даже мысли мои. И она действительно угадывала их. Мне кажется, она и сейчас догадывается о моих мучительных раздумьях. После минутного замешательства она решила убежать от них. Убежать? Нет. Убегать от чего-либо не в ее правилах. Марта ни от чего не убегает. Наоборот, от чего угодно можно укрыться лишь под ее крылышком, если она, конечно, пустит. Почему же теперь она не пустила меня? И я знаю почему: ведь не только она досконально изучила меня, знает как облупленного, но и я ее. Нет, это она не со зла, не по бессердечию. Нет тут и холодного расчета. Она инстинктивно оберегает нашу семейную жизнь от лишних потрясений, стремится сохранить статус-кво в наших чувствах. Развитый у нее инстинкт самосохранения не раз помогал нам преодолевать глубокие кризисы. Но почему же чутье не подсказало ей, что теперь нужно совсем другое?

— Хочется поговорить с тобой, поделиться впечатлениями о Вёльдеше… о похоронах.

— Когда вернемся домой, милый.

— Придем усталые. Утром тоже не успели поговорить — ты спешила.

— Зачем же тогда ты принял приглашение?

Некоторое время я молчу. Внезапная вспышка душевного волнения гаснет во мне.

— А где маленькая Марта? — интересуюсь я, лишь бы прервать паузу.

— Там, — кивает она в сторону смежной комнаты. — Муштрует беднягу Янчи. — И уже по-прежнему Марта оживленная, радостная, словно своей рассудительностью снова сберегла покой семьи. Или она только хочет казаться жизнерадостной?..

— Когда будешь готов, зайди за мной. Ах, до чего прелестный мальчуган! Весь в тебя! Что бы там ни говорила Борка со своим муженьком — вылитый дед! — И она убегает.

Начинаю переодеваться.

Вспоминаю вчерашние похороны… и вечер… Все же надо было бы переночевать в Вёльдеше. Напрасно я отказался от приглашения. И с Шандором тоже… к чему эта сцена? «Завтра же вернусь! — решаю я вдруг. — И Марту захвачу с собой. Отпросится, возьмет отпуск на денек-другой». Эта мысль целиком захватывает меня. Движения мои становятся уверенными, быстрыми.

Мною овладевает какая-то грусть по Вёльдешу. Особенно приятно то, что и Марта поедет со мной. За околицей остановлю машину и разыграю сцену, как весной сорок пятого года… Из кювета выскочил Пишта Верок… Какой же я осел! Сколько раз мы бывали там вместе, и я ни разу не разыграл перед ней эту сцену. Но теперь непременно сделаю это! Еще не поздно. Тем более что я все отчетливо помню!..

— Стой! Кто идет?

— Ты что, Пишта, неужели не узнаешь?

— Узнавать-то узнаю. Вот только строго-настрого приказано документы проверять у всех до единого.

— До единого?

— Даже у самого Иисуса Христа. Ежели невзначай спустится на землю и сюда забредет.

— А если удостоверения личности не окажется при нем?

— Задержим, отведем куда следует.

Парень вел себя молодцевато, но не нахально. Летом он, бывало, проходил мимо меня по улице потупившись, вроде робел даже поздороваться. По совести говоря, мне пришлась по душе эта молодцеватость, этакая раскрепощенность человека, обретшего уверенность в себе. А в общем-то, мне теперь все нравилось. Я протянул ему удостоверение личности.

— Пока проверяете, можно мне присесть?

— Можно! — великодушно разрешил Пишта.

Я опустился на обочину дороги, свесив ноги в кювет. Я чувствовал большую слабость, но был доволен и почти весел, что наконец-то достиг цели своего путешествия. Не раз приходилось мне присаживаться на обочину дороги, прежде чем я добрался сюда с железнодорожной станции. Что ни говори, а болезнь изнуряет человека. За шесть с лишним недель она основательно подорвала мои силы. Врачи даже не хотели выпускать меня из больницы.

Их особенно пугало то, что я собираюсь в рискованный путь по железной дороге один, тем более что поезда тогда ходили крайне нерегулярно. Да еще заберусь в такую глушь, где в нынешние-то времена, возможно, и фельдшера даже нет. Но я чувствовал всю несостоятельность их опасений; врачи напоминали мне промотавшихся бар, которые пыжатся, чтоб сохранить хотя бы видимость своего величия. Ведь в палатах была ужасающая теснота, больные лежали в коридорах, не хватало даже самых необходимых медикаментов. К тому же в городе с его руинами и смрадной атмосферой, пропитанной приторным трупным запахом, надвигалась угроза эпидемии.

Лежать в больнице стало невмоготу. Единственное желание было увидеть Марту и детей. Вот уже несколько месяцев я ничего не знал о них. Они тоже не знали, жив ли я. Однажды, правда, когда я уже был в состоянии держать ручку, написал им, умолчав о том, что лежу в больнице. Я просил Марту не трогаться с места, ждать, пока я сам не приеду за ними. Но вполне возможно, что они даже не получили письма. Ответа, во всяком случае, не было, да и не могло быть, ибо я не указал обратного адреса, потому что просто не имел его.

Врачи после долгих препирательств и покачиваний головой все-таки отпустили меня. Они сделали вид, будто уступают мне.

— Тебе нужно очень беречься! — напутствовал меня Дюри Сенкар, лечащий врач, наш давнишний друг. — Ты перенес брюшной тиф в тяжелой форме, подробно описанной в «Большой медицинской энциклопедии».

Это была мучительная поездка. Я даже не представлял себе, что будет так тяжело. Куда труднее, чем прошлой осенью. В ту пору транспортная система действовала еще по инерции, иначе говоря, поезда по рельсам толкали вперед от станции к станции последние судороги нервной системы умирающего транспортного организма. Теперь же впервые двинулось вперед что-то возникавшее из полного хаоса. И это оказалось значительно труднее.

Целый день и всю ночь я пролежал на крыше вагона среди галдевших, готовых затоптать друг друга, но как-то все же державшихся вместе мешочников. Они запугивали сами себя, и каждый прижимался к соседу, как бы ища у него защиты. Несмотря на конец марта, стояли холода. Особенно сильные страдания холод причинял ночью. Меня снова трепала лихорадка.

На вокзале в Хатване целое подразделение русских солдат устремилось к поезду. Пассажиры — в большинстве женщины — подняли визг. Все натянули до самых глаз платки, чтобы выглядеть старухами, обезобразили себя какой-то мазью с сажей. А между тем уже стемнело. Солдаты уселись на подножках, держась друг за друга, прижимая к себе винтовки. Весело смеясь, они то и дело, протянув винтовку к крыше вагона, теребили ею за ногу или за юбку какую-нибудь женщину. И когда та пронзительно визжала, кричала или плевалась, громко хохотали.

Поезд тронулся. Солдаты запели бойкую, веселую песню, но последняя строфа звучала задушевно. Это делало песню печальной и суровой. «Сибирь… Сибирь…» Лишь это единственное слово выделялось из множества сливавшихся воедино звуков в сгущавшемся мраке. Потом они начали палить вверх, в воздух. Бах… бах… бах… С подножки другого вагона им вторили автоматные очереди, прошивая темноту синевато-огненными светящимися строчками. Песня звучала все задорнее и в то же время печальнее… «Сибирь… Сибирь…» Запыхавшийся паровоз, кряхтя, осыпал нас каскадом искр. Искры летели к нам, словно крохотные, падавшие с неба звезды, и стоило лишь протянуть руку, чтобы поймать их целые пригоршни.

— Нас везут в Сибирь! — истошно выкрикнула какая-то женщина. — Вот почему не тронули!

И вмиг крыша огласилась воплями, судорожными рыданиями.

— Везут в Сибирь! В Сибирь!

Песня вторила, словно припев, с буйным озорством, взахлеб: «Сибирь… Сибирь…»

Моя голова покоилась на толстом бедре полногрудой дородной базарной торговки. Еще под Гёдёллё она взяла меня на свое попечение, заботилась обо мне. Кормила, поила, как малого ребенка. Даже говорила мне «ты». А ведь вряд ли она была намного старше меня. Соседки поддразнивали ее:

— Чего ты добиваешься от него, Эльза?

— Он же уместится у тебя на пятерне.

— А ей-то что, лишь бы штаны на нем были!

А она только досадливо отмахивалась рукой, не отвечая на подтрунивания.

— Пей, голубчик! — Она поила меня из своего термоса крепким горячим чаем и ласково гладила взмокшие от жара волосы.

Голова моя по-прежнему покоилась на ее теплом мягком бедре вместо подушки. Это она сама так пристроила мою голову. Широко раскрытыми глазами вглядывался я в темноту, следил за летящими звездочками.

— Поймать вам звездочку? — И я протянул руку. Мне хотелось хоть чем-то отблагодарить свою благодетельницу. Мои запекшиеся губы с трудом выговаривали слова.

— На кой черт она мне. Ты, голубчик, лежи смирно, поправляйся. — Она не поддалась панике в отличие от остальных женщин. Но один раз все же спросила:

— А это правда, о чем бабы голосят? Ты, как вижу, человек ученый.

— Да нет, вздор! — пробормотал я. Вдруг из меня сами собой вырвались слова Гезы: — Мы попали в асинхронное положение с историей… Вот потому они и голосят.

— А что это?

— Это когда изображение в кадре фильма не совпадает со звуком. Прежде всего надо устранить это несовпадение…

— Чушь плетешь какую-то. — Она отодвинула мою голову ближе к коленям. Потом, подумав, нежно придвинула ближе к себе.

— У тебя горячка. Вот от чего надобно сперва избавиться… — И опять напоила меня чаем из термоса. — Как же ты этакий-то отважился пуститься в дальнюю дорогу?

По краям губ у меня стекала сладкая теплая жидкость. Я прислушивался к монотонному стуку колес, к буйной и в то же время заунывной песне, доносившейся с подножек, к женским воплям, раздававшимся вокруг меня. Вполне возможно, что звуки непомерно вырастали в горячечном бреду. Может быть, все это я видел во сне. Мне чудилось, будто теперь сбылось мое заветное желание детских лет, то, чего мне так хотелось холодной зимней порой по утрам. Не нужно вставать с постели… У кровати выросли колеса… Она мягко вкатывается со мной в школу… Я выглядываю одним глазом из-под теплой перины; господин учитель Моравек спрашивает меня:

— Это что, Бела Солат? Ты малый образованный… — Он показывает камышовой указкой на большую карту, висящую на черной доске. На карте судорожно подергиваются руки, ноги между вещевыми мешками и корзинами. Над ними проносятся звезды.

— Это, господин учитель, Венгрия.

— Венгрия?

— Физическая карта Венгрии, господин учитель.

— Я не слышу, Солат!

— Венгрия!

— Не слышу!

— Потому что изображение не совпадает со звуком, господни учитель…

Но голоса учителя Моравека я тоже не слышу и только вижу его двигающиеся губы. И его разгневанное лицо, все ближе склоняющееся надо мной. Мне страшно и жутко, у меня на лбу выступает холодный пот. Мне хочется вскочить с постели, но я не в состоянии даже шевельнуться.

Проснулся я и вижу: кто-то трясет меня за плечо.

— Тебе не здесь сходить? Ой, как ты метался во сне! — Это Эльза, моя благодетельница, тормошит меня. Вдруг она запричитала: — Ой, моя сумка! Где моя сумка? Окаянные! Разбойники! — И засуетилась, суматошно шаря руками вокруг себя. — А, вот она! Кто ее спрятал? Не иначе жулики украсть хотели!

Было раннее утро, поезд стоял на полустанке. Отсюда обычно добирались до окрестных сел, в том числе и до Вёльдеша. На крышах вагонов все спали, прижавшись друг к другу и зябко кутаясь в одеяла. Русские солдаты сошли с поезда еще ночью. Было свежо, и я весь дрожал. Небо было чистое, безоблачное. Солнце только-только показалось на горизонте, словно выплыло из ничего на корабле, огромные оранжевые паруса которого надвигались на небосклон.

— Что ты раскудахталась, Эльза? — пробасил кто-то сонным голосом из груды человеческих рук, ног, узлов, плодов и одеял. — Ты бы дрыхнула лучше!

С большим трудом мне кое-как удалось слезть с крыши вагона.

Температура вроде спала, но в голове и во всем теле я ощущал какую-то странную пустоту, словно меня сложили из двух пустых бочек, поставленных одна на другую. Я зашагал по дороге. Эльза успела крикнуть мне вдогонку:

— Пей, сынок, чай! Побольше горячего чая! — Встав на крыше вагона во весь рост — ее дородная, вдвое шире нормальной, фигура четко выделялась на фоне утренней заря, — она подняла над головой свои термос и помахала им.

И вот я сидел теперь за околицей села на обочине дороги а смотрел, как Пишта Верок, держа на плече старую винтовку, с сосредоточенным видом читает мое удостоверение. Затем для верности он показал его и своему напарнику.

— Тебе что-нибудь известно о моих?

— Вчера видел барыню… товарища… — поправился он. Это слово так необычно прозвучало в его устах, что я невольно улыбнулся. Но пожалуй, скорее от радости, что услышал добрую весть о своих близких — значит, они живы-здоровы. Кошмарные видения, навеянные ночью горячечным бредом, развеялись.

— Когда освободили село?

— В конце ноября. Но линия фронта долго проходила здесь. Селу здорово досталось.

— Немцы обстреливали село из-за Надьхедеша, — пояснил другой парень. — Русские переселили всех жителей в соседнюю деревню.

— Только к рождеству вернулись.

Я зашагал к селу, но Пишта успел еще крикнуть мне вдогонку:

— А все-таки вам надо будет явиться к товарищу Кордашу!

«Ну и порядки же тут! Строгие, ничего не скажешь, — подумал я, посмеиваясь в душе. — Должно быть, тот самый старик Кордаш?»

— Он командир у вас?

— Он председатель сельской директории!

«Председатель директории? Ну и ну! — удивился я. — А это еще что?» Но тут же я почему-то улыбнулся и почувствовал, что мне стало совсем хорошо.

Солнце поднималось все выше и выше. Оно уже пригревало. Солнечное тепло, словно живительная влага, наливавшая стебли растений, медленно проникало в мои жилы, постепенно разливаясь по всему телу. Кругом царила тишина. Но это кажущееся безмолвие было наполнено бесчисленным множеством еле уловимых звуков, шорохов. Легкое дыхание почвы, копошащиеся букашки и червячки, тихое шуршание осыпающихся крохотных комочков земли, сливаясь воедино, создавали неслышный и вместе с тем наполняющий все окрест таинственный шорох. А над полем, где-то в поднебесье, щелкал, заливался жаворонок, выводя свои трели. Макушки пригорков уже были озарены утренним солнцем, а в ложбинках и в низинах земля еще отливала буроватой влажностью. Снег, должно быть, растаял здесь совсем недавно. Но весна уже вступила в свои права. Благодатная, отрадная для души, она отогревала все закоченевшее и рождала живительные соки для вечного обновления и роста молодых побегов жизни. Одолев зиму, весна стала животворной силой.

Меня крайне поразило, что на полях и виноградниках не видно было ни души. Не только поля и виноградники, но и село оказалось безлюдным. Я дошел уже до главной улицы и никого не встретил. Солнце пригревало все ласковее и действовало умиротворяюще. Молочно-белесая дымка тумана плыла в воздухе, и это придавало строениям и изгородям призрачные, расплывчатые, как на подернутой рябью водной поверхности, очертания. От нескольких домов остались лишь развалины. Крыши многих из них походили на полуобщипанного ошалелого каплуна с взъерошенными перьями.

Безмятежное чувство, переполнившее меня там, в поле, где я уловил скрытые шорохи пробуждающейся земли, понемногу становилось тревожным, как у той вон девушки, что вышла из дому — это, кажется, дом Шёрёшей! — в шлепанцах на босу ногу. Какое-то мгновение она пристально смотрела на меня. Затем, вздрогнув, словно вспугнутая лань, стремглав бросилась к воротам соседнего дома. Прошмыгнув в калитку, она захлопнула ее за собой.

Я как раз остановился перед нашим домом, вернее, домом семьи Балла, когда по улице промчался двуконный барский экипаж. Это была коляска помещика Вёльдеши. Меня бросило снова в жар, и в глазах запестрело. На заднем сиденье восседал Кордаш. Поравнявшись с усадьбой Юхошей, он приподнялся немного с сиденья и дважды выстрелил в воздух из пистолета или из какого-то другого огнестрельного оружия.

Марта, завидев меня, обмерла, и слезы покатились у нее из глаз. Она долго не могла произнести ни слова. А придя в себя, только и твердила:

— Дорогой ты мой!.. Дорогой ты мой!.. — Она сжимала меня в объятиях, осыпала поцелуями. — Ой, как ты плохо выглядишь. Чуяло мое сердце, что ты болен!.. Почему же не написал, хоть бы коротенькую весточку прислал! — Град ее упреков не иссякал. Но мне было приятно; ведь слова ее выражали не укоризну, а горячие, искренние чувства. Она немного похудела, и на ее лице явственно отпечатались следы перенесенных невзгод и тяжелых переживаний.

Девчурки мои заметно вытянулись и тоже похудели. Поначалу они смотрели на меня как-то отчужденно, а потом Марта никак не могла отогнать повисших на мне детей:

— Оставьте в покое отца! Разве не видите, как он слаб?

У меня навернулись на глаза слезы. Марта подошла ко мне вплотную и загородила, чтобы дети не заметили моих слез.

— Полно, милый… ведь все хорошо… дурачок ты мой! — нежно успокаивала она меня.

Марта поставила на очаг большие кастрюли с водой.

Семейство Балла разглядывало меня, словно чудо какое. Тетушка Балла, как только в бурных излияниях семейной радости наступали короткие паузы, тотчас вставляла неизменный вопрос:

— Ну а как Геза?

— Жив-здоров, — говорил я. — Все хорошо. — «Может, рассказать о нашей встрече на улице Казинци? А вдруг — что вполне возможно — это лишь призрачное видение в горячечном бреду». И чтоб избежать дальнейших расспросов, я в свою очередь поинтересовался: — А как Шандор?

— В сельской управе. Целыми днями пропадает там.

Марта втащила большую лохань и всех выставила из комнаты. Раздев меня, она велела мне стать в лохань с теплой водой и принялась мыть меня с головы до пят. Как малого ребенка. Трет мочалкой и одновременно без умолку говорит. Рассказывает о проходившем здесь фронте, об эвакуации. Но ни единой жалобы не проронила, ни одного плаксивого слова. Словно они и горя не хлебнули вовсе! Мол, мучился, переносил невзгоды только я. И, преисполненная сострадания, она не переставая выражала мне свое сочувствие, неумолчно ворковала, заливалась радостным смехом, щебетала, как весенняя пташка, и шутливо проказничала. Ткнув кончиком пальца в выпиравшее ребро, она притворно взвизгнула:

— Ой, больно! — И сунула палец в рот, словно укололась до крови.

Тщательно вытерев досуха, она уложила меня в постель под перину. Все мои протесты, заверения, что хорошо, мол, себя чувствую, ни к чему не привели.

На улице грянули два выстрела, затем до моего слуха донесся стук колес промчавшегося за окнами экипажа. Снедаемый чувством тревоги, смешанной с любопытством, я приподнялся в постели.

— Это старик Кордаш, — смеясь пояснила Марта. — Возвращается в контору сельской управы.

— В экипаже? А пальба к чему?

— Ах, милый мой! Он нагоняет страх на классового врага. У нас же диктатура пролетариата. Военный коммунизм. Не что-нибудь, а вёльдешская советская республика, — рассмеялась она.

— Старик ошалел, что ли?

— Да, есть немного. Но он порядочный человек. А теперь поспи! — И она укрыла меня периной. — Я потом тебе все расскажу. — Снятое с меня белье она расстелила и стала пристально рассматривать: — Ты случайно не прихватил квартирантов? Пожалуй, не мешает прожарить в печке.

По всему телу разлилась усталость и чувство приятной расслабленности. В полусне я скорее услышал, чем увидел, как Марта на цыпочках вышла из комнаты и очень осторожно, тихонечко прикрыла за собой дверь.

Разбудил меня какой-то шорох — кто-то, шаркая туфлями, копошился возле постели. Я думал, что вернулась Марта. Но оказалось, это была тетушка Балла.

— Вы спите, миленький? — шепотом спросила старушка.

Что я мог ей ответить?

— Нет, тетушка, еще не сплю.

— Уж не серчайте, что потревожила. Но кто-то пустил слух по деревне, будто мой старшенький, Геза, и красавица барышня… вроде бы поженились. Небось брешут, все это сплетни одни, а? — Она запнулась, выждала немного. Тихо кашлянула, прикрыв рот платком. — Нынче люди больно много болтают. — Чутье подсказало мне: старуха хочет, чтобы я рассеял ее сомнения, ей не терпится услышать подтверждение правдивости слухов.

— Нет, не сплетни, тетушка.

— Нет? — Она глубоко вздохнула.

— Нет… Мне хотелось сделать вам приятный сюрприз.

— О господи! И что только не творится нынче на свете!

Фронтовая обстановка, ужасы войны, невзгоды эвакуации, крушение целого мира — все это она принимала как должное. Так уж угодно судьбе, приходится ей покоряться, безропотно переносить ее удары. Супружество Гезы и «красавицы барышни» — вот что стало для нее мерилом исторических перемен. Исторические перемены? Но и к ним она подошла тоже со своей меркой, толкуя их по-своему:

— Барышне Шари здорово повезло. Какое счастье ей привалило — стать женой моего Гезы! Ведь как-никак он человек ученый. Работник искусства! Мы, правда, дали ему все, что могли, ничего для него не жалели. — Затем осторожно полюбопытствовала: — Кстати, не знаете, миленький, венчались они в церкви?

— Не знаю. Не думаю, — ответил я, приминая перину. — Не те теперь времена, до того ли им было там, в Пеште.

— Может, здесь они надумают сходить?

— Возможно. — Это слово я, совершенно изнемогая, смог произнести лишь шепотом. Тетушка Балла, увидев, что я совсем осоловел, спохватилась и стала скороговоркой оправдываться и пробираться к выходу, но в дверях остановилась:

— Этот помешанный Кордаш… Поговаривают, будто он задумал землю раздать крестьянам.

— Декрет такой есть, тетушка Балла.

— Значит, правда?

— Правда.

— А этот… как его, декрет… всякой земли касается? — Мне думается, старуха явно тревожилась за долю наследства своей невестки Шари.

Меня одолевала непреоборимая сонливость, истома, и все же я долго не мог снова заснуть. Память воскрешала множество впечатлений и переживаний, это рождало новые мысли, они роились в голове, сменяя друг друга. Во мне клокотала, словно в жилах горячая кровь, буйная радость: мы выжили. Собрались вместе всей семьей, все живы-здоровы. Как все будет теперь? Начнем наконец-то новую жизнь, о которой втайне мечтали многие годы. А порой даже и мечтать о ней не смели. Новая жизнь! Как это высокопарно звучит, но она уже здесь во всей своей реальной ощутимости. Разве это не чудесно? Все кажется невероятным, непостижимым.

Я лежал с открытыми глазами, всматриваясь в бревенчатый потолок, покрытый коричневой краской. Какой уютный дом. И какие милые, сердечные люди здесь. Переполнявшее меня чувство тихой радости озаряло мягким светом весь дом: в своем воображении я представил под этим кровом всех его обитателей — дядюшку и тетушку Балла, Шандора, его жену… Не иначе тетушка Балла уже успела шепнуть им о своем счастье. Должно быть, она уже достала из комода черный шелковый платок и рассматривает, не изъеден ли он молью. Ведь в нем она пойдет в церковь…

Меня немного мучили угрызения совести: уж слишком категорично я заверил ее, что это вовсе «не сплетни». Но Геза сам вполне серьезно сказал о женитьбе.

Это было в начале декабря, когда я зашел к ним на Вышеградскую улицу. Конспиративное общежитие на Розовом холме раскрыли. Бела Сёке, нилашист, провалился — дознались, что он только выдавал себя за него; всей компании пришлось срочно покинуть пристанище. С часу на час их могли накрыть. Студенты коллегии поступили в «Кишку», представлявшую собой нечто вроде полувоенной дружины, служившей прибежищем для дезертиров. Я на несколько дней нашел приют в семье Пишты Вирагоша. Геза оказался прав: нилашистские соседи после недавней потасовки притихли, ничего не предприняли. Они просто исчезли из дому, по всей вероятности захватили более комфортабельное жилье. Пишта все же нервничал; оставаться у них дольше мне не следовало. В сущности, он был прав. Я на него не в обиде. Пришлось ютиться ночь то у одного, то у другого знакомого. Лили? В то памятное утро, когда пришлось срочно «испариться» из квартиры на Розовом холме, она, взяв свой чемоданчик, отправилась в город, погруженный в туман. Я проводил ее до парадного и долго смотрел ей вслед. Посредине улицы она остановилась, оглянулась и, махнув рукой на прощание, зашагала дальше. Вскоре она исчезла в тумане. В то утро густой туман окутал весь город.

Я пошел к Гезе, а может, к Шари? Или к обоим? Не ради себя. Нашей подпольной группе нужна была «белая» квартира — надежная явка. Группа Сопротивления… С Дюси я имел постоянную связь. Получал от него различные задания — встретиться там-то с тем-то… передать зашифрованное извещение тому-то… пачку листовок… Он никогда ничего лишнего не говорил, кроме прямых указаний, что было вполне оправданно. Но из заданий — с кем мне предстоит встретиться, кому передать то или иное — я мог составить себе некоторое представление о действиях организации, о том, что ведутся переговоры с какой-то группой офицеров.

Для деловой встречи понадобилось отыскать совершенно нейтральное место — «белую» квартиру.

Я назвал Дюси Чонтошу адрес Гезы, вернее, Шари. Тот усмехнулся.

— Трогательный брачный союз. Неужто ему суждено стать символом сплочения передовых сил нации?

Но более надежного места явки он не мог предложить и согласился, чтобы я позондировал почву.

Без особого желания и с каким-то очень неприятным осадком после этого разговора я направился на Вышеградскую улицу.

Накануне вечером я побывал в одной квартире на четвертом этаже Дворца Клотильды и передал поручение. Сравнительно беспрепятственно и без особого риска я передвигался по затемненному городу, где было введено столько всяких запретов, что соблюдать их просто не представлялось никакой возможности. Меня снабдили довольно надежным удостоверением. Не поддельным, а подлинным документом, подписанным начальником особого отдела генерального штаба. Хотя лишь господу богу было известно, что значит надежный документ, кто против кого конспирирует, в чью пользу шпионит. Улицы были почти безлюдны и полностью затемнены. Казалось, линия фронта застыла. Нам было известно, что русские стоят где-то между Вечешем и Юллё. В сущности, это было расстояние одной зоны пригородной электрички…

Меня предупредили, как звонить в ту квартиру, что на четвертом этаже. Там собралось многолюдное общество. Женщины, мужчины. Они пили, играли в бридж. Окна наглухо были задернуты шторами. По-моему, в Пеште никогда не выпивали столько спиртного, как в те недели.

Собравшиеся не должны были знать, кто я такой и зачем пришел. Да я и не предполагал, что застану там столь многолюдную компанию. Когда я вошел, все присутствующие с нескрываемым любопытством уставились на меня. Стало как-то неловко и очень досадно. Какая-то красотка, с поразительно белой кожей и с рыжими, как ржавчина, волосами, в коротком вечернем платье, воскликнула:

— А вот и посланец нового мира! Смир-но! — На нее зашикали и поспешно увели, хотя она и сопротивлялась. Пела, хохотала и даже ухитрилась помахать мне рукой: — Доброй ночи… милый лейтенантик… доброй ночи! — Она пела модную песенку периода воины из репертуара известной шансонетки Каталин Каради.

Я уже решил было повернуться и уйти, но тут ко мне подошел какой-то капитан и, взяв под руку, отвел в сторону:

— Мне кажется, вы ищете меня… Я барон Тибор Ференци.

Да, действительно я искал его.

Барон был рослый, хорошо сложенный мужчина, с резкими чертами лица и холодными синими глазами, — в общем, красавец средних лет, в полном расцвете сил. Левая рука у него была на перевязи. Хорти и его клика еще задолго до 15 октября 1944 года предприняли зондаж по различным каналам у союзников. Им удалось перебросить через линию фронта, обманув бдительность немцев, одну или две неофициальные делегации для переговоров с советским командованием. В этом начинании принял участие и барон. Но когда они возвращались, система обеспечения безопасности не сработала и их обстреляли уже по эту сторону фронта, где они поставили свое сторожевое охранение. Тогда-то его и ранило. Впрочем, он пользовался репутацией исключительно храброго человека, к тому же ненавидящего нацистов.

— Помилуйте, господин капитан, в такой шумной компании? — сказал я негодующе. — Я рассчитывал встретиться с вами в иной обстановке. Нехорошо получилось!

Барон был под хмельком. С виду вроде бы не очень, но по его дыханию я почувствовал, что выпил он изрядно. Сначала оторопев немного, он затем снисходительно опустил здоровую правую руку мне на плечо и иронически заметил:

— Эти, мой друг? — И обвел компанию глазами в красных прожилках. — Эти-то пуще ваших масс мечтают, чтобы самое трудное осталось поскорее позади.

Он сообщнически подмигнул мне, оставаясь вместе с тем надменным, грубоватым, какими обычно бывают захмелевшие люди. Но возможно, он и не был так уж пьян. Вдруг он отдернул руку, словно опасаясь, как бы не испачкать ее о мое плечо. Правда, я понял, что это движение прямого отношения ко мне не имело. И все же я с удовольствием смазал бы его по красивой физиономии. Возможно, он инстинктивно почувствовал рефлекторное движение моих мускулов, потому что тут же обхватил меня за плечи так, чтобы прижать мою руку.

— А все же выпьем по стаканчику, не так ли, боевой товарищ? Все равно дела нашей распрекрасной Венгрии чертовски плохи! Все пошло прахом!

Он чуть ли не силой заставил меня выпить стакан вина.

Передав ему сообщение, я сразу же распрощался. Пока я говорил, он рассеянно кивал, словно речь шла о приглашении на ужин.

Спустя несколько недель барона Тибора Ференци, после провала Дюси Чонтоша, схватили. Чрезвычайный военный трибунал нилашистов приговорил его к смертной казни. Приведен был в исполнение приговор или нет — документально не подтверждено, но он как в воду канул, его никто и никогда больше не видел.

У самой двери, в передней, ко мне привязался какой-то молодой щеголь в смокинге, с моноклем в глазу.

— Вирагош… Помнишь? Вирагош… — таинственно шептал он мне на ухо что-то похожее на пароль.

Мне показалось это весьма подозрительным. Но вдруг я понял: он произносил имя Пишты Вирагоша, настойчиво напоминая о нашей встрече с ним у Пишты несколько лет назад. Я что-то смутно припоминал, хотя в той сложной обстановке ни в чем не был уверен. Больше всего мне хотелось как можно быстрее очутиться за дверью. Но он не пускал меня, удерживал за руку и все жужжал в ухо, дескать, в последнее время он для отвода глаз кинулся вправо и даже постарался втереться в доверие к нилашистам; сейчас он играет кое-какую роль в их прессе. Но это, мол, камуфляж. Из тактических соображений. В интересах дела.

— Ленин говорил: мы всегда должны быть в самой гуще масс. — И многозначительно посмотрел мне в глаза. Даже монокль снял. Предложил поддерживать контакт, обещал во многом помочь.

Когда я, спустившись вниз, вышел из Дворца Клотильды, то сразу попал в объятия холодной, непроглядной и безмолвной ночи, словно очутился в пустынном глубоком подземелье. На площади Аппони мрачно возвышалась статуя Вербёци. Лишь изредка показывался на улице прохожий или трамвай, совершенно затемненный, еле двигающийся по рельсам в кромешной тьме. Город казался вымершим. Только патрули расхаживали по улицам: полицейский с винтовкой и нилашистский дружинник с нарукавной повязкой со скрещенными стрелами, вооруженный автоматом.

Я почти уже добрался до площади Францисканцев, когда со стороны Университетской улицы послышались сильные взрывы. Вслед за ними застрекотали автоматные очереди, раздались крики, вопли.

Я побежал в ту сторону.

В глубине улицы стояла колонна немецких военных грузовиков. Должно быть, с боеприпасами, потому что, как только они, как факелы, запылали, ракеты с ослепительно-белым светом взмыли в небо, разбрызгивая яркие искры. Улица огласилась оглушительным грохотом взрывов, стрекотом автоматов. В призрачном свете в невообразимой панике метались немецкие солдаты. Из-за угла переулка их обстреливали из автоматов. Я видел, как один солдат схватился за живот и, скрючившись от боли, присел на корточки, затем вытянулся на мостовой во весь рост.

И тут у меня возникло твердое убеждение, что за углом притаились Андраш и его боевые друзья. Это они подорвали автоколонну, и стреляют тоже они. Не знаю, откуда взялась у меня эта убежденность. Ведь я даже не знал, где скрывался в подполье Андраш: с пятнадцатого октября нам не довелось встретиться. Но я готов был поклясться, что там, за углом, он с партизанами. Притаившись за выступом стены, я стал следить за переулком. Подсознательно я надеялся, что он выйдет из засады. Но рассудком я понимал, что это немыслимо. Вскоре стрельба прекратилась. Очевидно, партизаны скрылись. А я все стоял, прижавшись к стене, и ждал чего-то. Меня все еще не покидало чувство омерзения от посещения Дворца Клотильды. О, как мне хотелось встретиться с Андрашем и остаться с ним!

Сделав крюк, я пошел назад, к Дунаю. А вдруг они побежали в эту же сторону? Нужно поскорее уносить отсюда ноги, тем более что полицейские и нилашистские дружинники устремились к горящим машинам, туда же ринулись солдаты немецкой полевой жандармерии с бренчавшими на груди стальными бирками. Издали доносился вой сирены пожарной машины.

Разумеется, я никого не встретил.

Выйдя на улицу Ваци, я зашагал по направлению к площади Вёрёшмарти.

Перед Цепным мостом, на площади Франца-Иосифа, меня задержал людской поток. Это длинными колоннами гнали евреев из Пешта в Буду через мост. Вероятно, их вывели из гетто. Двигалась масса людей. Мужчины, женщины, старые, молодые, дети, младенцы на руках матерей. Хоть и было темно, но безлунное небо все же излучало тусклый свет, словно Дунай отражал невидимые лунные лучи. Люди брели с тяжелыми узлами за спиной. Узлы на спинах их казались в темноте огромными горбами. Не слышно было ни единого звука, кроме топота ног. И пожалуй, самым жутким было именно это безмолвие. По обе стороны шествия шагали в десяти метрах друг от друга нилашистские конвоиры с винтовками на изготовку.

Вдруг где-то в колонне заплакал ребенок.

— Тихо! — рявкнул охранник.

В Буде на вершине крепостной горы, словно приподнятый гигантской рукой в поднебесье, на фоне небосвода вырисовывался силуэт крепостного дворца. Эта картина была пленительно-прекрасной. Панорама Будапешта, полюбившаяся с детства.

Я стоял с края этого людского потока. Стоял так близко, что, протянув руку, мог бы коснуться гонимых. Кто-то зарычал на меня:

— Назад! — И грубо оттолкнул.

Мимо меня прошла женщина, она несла маленького ребенка. Ребенок приглушенно плакал. Мать, напевая вполголоса, успокаивала его: «Зайчик отправился в тридевятое царство…» Она напевала про зайчика, а ребенок все равно плакал.

«Борка! Маленькая Марта! Где вы?!» Мне хотелось взвыть, но я тоже безмолвствовал.

Чуть подальше от меня вполголоса запели хором по-еврейски. Я узнал молитву, пели «Кол Нидре».

— Молчать! Перестаньте голосить!

Я почувствовал чье-то теплое дыхание на затылке.

— У меня шведская охранная грамота. Но может, мне встать к ним в колонну? — Оглянувшись, я даже в темноте узнал Миклоша Биркаша, известного музыковеда. По тому, как дрожал его голос, я понял, что он плачет.

— Дурак! — в негодовании процедил я сквозь зубы. — Ты бы лучше ружье раздобыл. — Затем, устыдившись, я незаметно отошел в сторону. По какому праву я разговариваю с ним таким тоном?

Над Будапештом тяжелым металлическим куполом опускалась темная ночь. Вспышки орудийных залпов, словно отдаленные отблески молний, приходили из необозримых космических далей.

Я находился во власти гнетущего впечатления этой ночи и весь следующий день, когда позвонил у дверей квартиры Шари, не зная, застану ли еще там Гезу.

Дверь открыл мне он сам, полуодетый.

— Наконец-то отыскал сюда дорогу. Где ты пропадал столько времени? — Выглядел он веселым и вполне уравновешенным. — Небось пронюхал насчет свадьбы? — Обернувшись, он громко крикнул: — Один свидетель нашелся, Шари!

Вскоре появилась Шари. Она вышла из ванной, на ней был мохнатый купальный халат. Волосы, схваченные обручем, свободно ниспадали на плечи. Она выглядела пленительно прекрасной.

— Представьте, мы женимся! — улыбнулась она мне. — Теперь пусть приходят русские. Дворцы и хижины помирились.

— Но Бела — мой свидетель! Классовая солидарность должна еще существовать хоть в этом. Ты тоже подыщи себе!

Игриво настроенные, они перебрасывались шутками; но я уловил в их тоне оттенок скрытой растроганности. Признаться, меня удивила эта неожиданная перемена. И все же мне стало теплее от радости, исходившей от них обоих. Скверное настроение как рукой сняло.

— Только у меня фальшивые документы. Буду лжесвидетелем.

— Именно такой нам и нужен! — притворно обрадовался Геза. — По крайней мере я смогу расторгнуть брак, как только мне надоест жена.

— Сударь, вы изобличили себя в неблаговидных намерениях, — повернулась к нему спиной Шари. — С этой минуты я вас не знаю и знать не хочу.

— Ах, значит, до вашей милости не дошло, что это всего лишь шутка?

— Злая шутка, что и говорить!

— За свой поступок я должен быть наказан! Где моя бритва? Я как следует побрею себя своею собственной рукой.

— Нет! Подобного злодейства я не могу допустить.

Вот так они мило дурачились, резвились, у обоих было прекрасное настроение. Казалось, они так увлеклись, что даже забыли о моем присутствии. Мне же не терпелось рассказать Гезе с глазу на глаз, зачем я, собственно, пришел. Но они и не думали прекращать забаву. В сущности, я искренне радовался счастью Гезы и несколько смягчился, более благосклонно стал относиться и к Шари. А что, если я все-таки ошибался? Может быть, в действительности она лучше, чем ее репутация? Кто способен так самозабвенно, от души веселиться, тот не может быть таким скверным.

Дурачеству положил конец раздавшийся в передней звонок.

Это пришел Лаци Вёльдеши, брат Шари, облаченный в военную форму поручика. С самого лета, когда мы с Гезой побывали в их усадьбе, я не видел его. С тех пор он заметно возмужал. Хотя, возможно, эту перемену придавал ему мундир. Во всяком случае, военную форму он носил с явным чувством собственного превосходства. Шинель его была сшита великолепно, что называется с иголочки: ни одной лишней складки, начищенные сапоги сверкали. Он был несколько смущен, хотя и старался скрыть это. Всем своим видом он как бы говорил: поручика венгерской королевской армии, тем паче что его имя Ласло Вёльдеши, ничто не может смутить. Трудно сказать, что так смутило его: то ли что он застал у Шари чужих мужчин, причем одного из них в неглиже, или то, что ими оказались именно мы. Особенно пристально он приглядывался к Гезе, почти не скрывая своей антипатии. Шари он поцеловал в щеку, нам только сухо кивнул. Руки не подал.

В комнате создалась атмосфера неловкой натянутости, некоторой нервозности. Даже Шари пришла в замешательство. И чтобы как-то разрядить обстановку, она заговорила в прежнем игривом тоне:

— Представлять господ друг другу, пожалуй, излишне! Не правда ли? Ведь вы уже имели удовольствие познакомиться под сенью древнего замка наших славных предков. — Она с обворожительной нежностью обхаживала своего брата. — Сними же шинель! Присаживайся! Выпьешь чего-нибудь? Мы можем угостить тебя даже кофе, настоящим. Без цикория. — Слово «мы» она произнесла несколько подчеркнуто.

Но Вёльдеши-младший не сбавлял спеси. Он стоял подтянутый и позволил себе лишь ноги поставить в положение «вольно».

— Я заскочил только на минуту. Я проездом; хотел повидаться с тобой. Тебе известно что-нибудь о наших?

— Ничего. Бабушка изолировала их от внешнего мира. От меня, думаю, уже отреклась, лишила наследства. — И деланно засмеялась. — Ты куда едешь?

— Моя часть передислоцируется в Задунайщину.

— Ты все еще не дал тягу? — Шари всплеснула руками.

— Но помилуй, Шаролта…

— Хорошо, я знаю, ты, братик мой, доблестный воин. Но теперь уже и младшим пора перестать корчить из себя героев… Не только старшим. А грудь колесом будешь делать во время утренней зарядки по радио. — Она снова была прежней, задиристой, шаловливой. — Получишь штатскую одежду. Да и необходимые бумаги. Верно, Бела? — И обернулась ко мне. — Какую ты хочешь фамилию, с игреком или без оного[77]?

— Благодарю, Шаролта. Я ни в чем не нуждаюсь. — Его нарочитая сдержанность, напыщенность становились комичными. Но, не замечая этого, он продолжал сохранять серьезность.

— Уж не присягнул ли ты на верность этому бесноватому Салаши? Но ведь ты всегда питал к нему отвращение, презирал, как мне помнится.

— Это совсем другое дело. Но я не крыса, не побегу с тонущего корабля. — Все это он изрек с суровым, мужественным пафосом.

— Ладно, братик. Ты блестяще отрапортовал. За это тебе причитается поцелуй. А может, все же останешься?

К тому же требуется второй брачный свидетель. — И лукаво, заговорщически покосилась на Гезу, который кусал губы и, прищурившись, смотрел на Лаци Вёльдеши. — Да будет тебе известно: я выхожу замуж. За него! — И показала на Гезу.

Вёльдеши-младший сделал вид, будто не слышал этого сообщения; он подтянулся, давая понять, что собирается распрощаться.

— К сожалению, мне пора.

— Значит, ты не удерешь?

— Нет. Во всем мире у людей нашего круга сложился традиционно-изысканный вкус. Это их к чему-то обязывает. — По его тону можно было понять, что эта сентенция относится уже не столько к тому, удерет он из своей части или нет. Чтобы внести полную ясность, он добавил: — И тебе это тоже надо было бы знать, Шаролта.

В Гезе прорвалось наружу сдерживаемое до сих пор негодование, и он вскипел:

— Насчет изысканного вкуса и традиций, мой милейший будущий шурин, не совсем ясно… Нельзя ли это проиллюстрировать каким-нибудь примером? — И он шагнул к Лаци Вёльдеши. — Тогда это утверждение произвело бы большее впечатление. Человек моего круга тоже способен уразуметь его значение! — Он сильно подчеркнул при этом слова «человек моего круга». Геза побледнел, пальцы его сжались в кулаки.

— Не будем устраивать драматических сцен, Гезочка! — вмешалась Шари с присущей ей легкой развязностью. Затем обратилась к брату: — В таком случае ступай помирать, милый братец. Во имя того пресловутого изысканного вкуса, по долгу чести. Но прежде благослови наш брак. Как единственный досягаемый в данную минуту член семьи. Потому что в Вёльдеше, как мне думается, уже давно водворились русские. — Немного помолчав, как бы припоминая что-то, она продолжала: — Да, вот еще что! Твои пророчества не очень-то сбываются! Или ты забыл поставить о них в известность англичан?

Вёльдеши-младший не придал особого значения словоизвержению Шари и, обращаясь к Гезе, сухо изрек:

— Сказанное мною означает, милостивый государь, что порядочный человек не может бросить на произвол судьбы свое сословие, которому предстоят величайшие испытания…

Он, наверно, продолжал бы свою тираду, если бы Шари не зашикала:

— Ш-ш! Цыц! Я переведу на общепонятный язык! Сие значит, Гезочка, что мне именно сейчас непозволительно разделить брачное ложе с мужицким отродьем. В другое время — пожалуйста. Но теперь — ни в коем случае. А то, чего доброго, могут подумать, что я, как крыса, бегу с тонущего корабля… и хочу спастись в чьей-то постели. А это граничит с пошлостью. Ну-с! Конечно, об этом можно бы сказать и проще; но что поделаешь, не позволяет традиционно-изысканный вкус. — Она блистала остроумием, в ее бойких словах звучала разящая ирония. Сейчас она решительно нравилась мне. Брату она сказала еще: — Но, увы, ты опоздал со своими назиданиями…

Вёльдеши-младший, резко повернувшись кругом по всем правилам, гулким шагом вышел из комнаты.

Шари посмотрела ему вслед с легкой гримасой презрения, затем смеясь спросила Гезу:

— А что, если и у твоей семьи тоже обнаружится какой-нибудь традиционно-исключительный вкус?

Я вспомнил слова, сказанные Шандором летом, но промолчал, разумеется, чтобы не портить им настроение, и лишь украдкой покосился на Гезу: не пробудят ли в нем эти слова воспоминание? Но его лицо оставалось непроницаемым, и прочесть на нем что-либо не представлялось возможным. Он стал угрюмым, его, вероятно, оскорбило высокомерие и наглость Лаци Вёльдеши. Шари заискивающе, с умильной ласковостью повисла на шее Гезы:

— Уж не принял ли ты все это близко к сердцу, глупенький? Я давно предостерегала: обдумай хорошенько свою женитьбу! Потому что в нашей семье каждый по-своему сходит с ума. Откровенно говоря, бедняга Кальманка, пожалуй, самый нормальный. Ну, засмейся же наконец!

Когда нам все-таки удалось остаться вдвоем, я рассказал ему о цели своего прихода.

Он выслушал меня с кислой миной, потом сморил колючим взглядом.

— Тебя прислал Дюси Чонтош?

— Нет. Мне самому пришла в голову эта мысль. Но он знает об этом.

— Передай ему, что я весьма польщен оказанным мне доверием. — По его лицу я не мог определить, иронизирует он или говорит серьезно. Его выдала, скорее, интонация, с которой он произнес эти слова. — И еще скажи, что я не отказываюсь ни от какой драки. Если пришлет динамит, еще раз взорву памятник Гёмбёшу[78]. Но для сборища, на котором свора позеров станет разглагольствовать о национальном единстве, я не предоставлю даже своей квартиры, ибо из этой затеи все равно ничего путного не выйдет. — Он язвительно усмехнулся. — Поступить иначе мне не позволяет мой традиционный-изысканный вкус! — Затем добавил: — К тому же и квартира не моя.

Мы расстались довольно холодно, и к разговору о том, чтобы я был свидетелем при бракосочетании, мы больше не возвращались.

В конце концов мне все-таки удалось заснуть. И должно быть, я проспал довольно долго, ибо, когда проснулся, в комнате было уже совсем темно. На кухне же горела лампа. В светлом квадрате застекленной двери с занавеской, как на экране, мелькали, сновали взад и вперед какие-то тени. Они быстро сменяли друг друга, должно быть, собралось много людей. Разговаривали.

Временами все заглушал дробный, частый стук швейной машины. Это Марта торопливо строчила на ней. Помимо специальности наладчицы в типографии, которой она, как и ее отец, в совершенстве овладела, Марта была искусной портнихой. Теперь это мастерство пригодилось — деревенские девушки и женщины ходили в сшитых ею платьях. Они приносили ей за это всякую снедь. Полагаться лишь на гостеприимство семейства Балла не особенно-то приходилось.

С кухни донесся чей-то женский голос. Женщина честила Шёрёшиху, дескать, сколько всякого добра ухитрилась она выманить у русских солдат. Даже дочке хватит на приданое.

— Ну и пусть, вам жалко, что ли? — с озорной ноткой в голосе вступилась за Шёрёшиху Марта. — Зато она на совесть поработала за это добро.

Разразился оглушительный хохот.

«Ай да Марта! Ну и шутку отмочила!» А между прочим, она терпеть не могла всяких двусмысленностей, тем более скабрезных.

Голос ее звучал жизнерадостно, молодо, словно несся над весенними лугами, орошенными дождем. Приятно было его слушать. И приятно потягиваться под теплой периной. В детстве я всегда укрывался периной. Была у меня перинка в красную полоску, мать ее неправильно скроила — она получилась одинаковой в длину и ширину. Сколько мы смеялись по вечерам, когда пытались установить, какая сторона длиннее. Ноги вечно торчали из-под нее. «Перину уже не удлинишь, придется твои ноги укоротить, — смеялась мать и восклицала: — Гам, откушу сейчас!» — И щекотала пятку. Я укладывался под ней, только свернувшись калачиком. С той поры так и сплю всегда. «Ну ты, вопросительный знак!» — обычно подтрунивала Марта, забираясь в постель и прижимаясь ко мне. Я часто пробовал спорить с ней, требуя укрываться периной, но она упорно настаивала на одеяле. «Будь уверена, милая, — думал я сейчас про себя, вспоминая давнишние споры, — теперь-то уж я ни за что не расстанусь с периной!» Пешт, осада города, больница — все это отошло, казалось, в далекое прошлое. Куда ближе стояла перед мысленным взором пора детства с ее врезавшимися в память событиями, воспоминания о которых согревали сердце.

Доносившийся из кухни веселый гомон убаюкал меня — я снова уснул.

И проснулся только утром. В постели я лежал один, хотя смутно припоминал, будто Марта вечером, нырнув под перину, шепнула мне на ухо: «Подвинься ты, вопросительный знак!» На другой кровати еще спали дети. Я чувствовал себя бодрым, отдохнувшим. «Пора вставать», — решил я. Марта, каким-то чутьем угадав, что я проснулся, уже несла завтрак. Следом за ней шел Шандор, высоко подняв бутылку с палинкой.

— Сначала глоточек палинки больному! Она как рукой снимет всю хворь, — рассмеялся он, пожимая мне руку. — Мы уже думали, братец, что придется выпить только на твоих поминках!

С осени он заметно похудел, и мне показалось, будто в его волосах блеснули сединки. Но выглядел он веселым и бодрым. А между тем, как я узнал из его короткого рассказала, горя они хлебнули немало, когда фронт проходил здесь и им пришлось эвакуироваться. Скотины почти всей лишились, хлев, конюшня опустели. Из прошлогоднего невиданно богатого урожая удалось сберечь только самую малость, и теперь нелегко будет перебиться до нового урожая. Но он отнюдь не собирался сетовать на невзгоды, жаловаться на свою судьбу, а просто, без прикрас обрисовывал положение.

— А вот твоя жена, — продолжал он, — настоящая героиня. Село многим обязано ей…

Я не стал расспрашивать, в чем дело, словно знал обо всем и будто для меня геройство Марты было чем-то само собой разумеющимся, обыденным явлением. Я слегка кашлянул, как человек, смущенный чрезмерной похвалой. Но где-то в глубине души меня согревало, окрыляло теплое чувство и распирала гордость. Вот так же распирает парус, надуваемый свежим ветром в погожий летний день. Палинка, что «снимает всю хворь», приятно разлилась по телу. Как же было мне хорошо! Я прямо-таки блаженствовал. Мою радость омрачало только одно: при утреннем свете я заметил, до чего же оголенной, опустошенной стала комната.

Шандор, когда я спросил, что с ним стало «после» (о расстреле, учиненном жандармами, ни один из нас не упоминал), ответил очень односложно. Присев возле моей кровати, он закурил и теперь уже стал расспрашивать сам: о Пеште, об осаде города, о военной обстановке («Есть ли уверенность, что немцы не вернутся?»), о политике. Я отвечал как мог. Но странно: о Гезе он не спросил ни слова.

На улице, как и вчера, где-то вдалеке прогремел выстрел; затем послышался стук колес промчавшегося экипажа.

— Ну и чудеса! Что за чертовщина у вас творится? — И я, до пояса вынырнул из-под пышной перины, как сирена из морской пучины, и облокотился о край кровати.

Шандор только хмыкал, вертел головой — он явно чувствовал себя неловко и хотел бы умолчать об этом.

— Разве я тебе не говорила? — задорно, как бы поддразнивая, ответила вместо него Марта, только что вошедшая в комнату. Она принесла мне чистое белье — уже успела выстирать и погладить. — Вёльдешская советская республика! Пожалуй, ни к чему нам переселяться обратно в Пешт: правительство из Дебрецена сюда переедет.

— Ну, это ты уж слишком… — пробормотал смущенно Шандор.

— А он — заместитель президента республики! — указала на него пальцем Марта и вызывающе засмеялась. — Он тоже в ответе!

Шандор не принял шутки.

— Я говорил ему… Да разве втолкуешь старику. Без конца твержу, мол, брось к черту свою езду в коляске. Как-то я его спрашиваю: «Сколько шагов до вашего дома, дядюшка Янош? Сотни четыре, поди?» А он мне в ответ: «Это политика, братец! А в таком деле шаги не считают!» Вот и попробуй убедить его! Мы уже разругались из-за этого.

— Может быть, он и в барские покои вселился?

— Да нет, не такой он человек. Живет на старом месте.

— В дворовой хибаре?

— Конечно. Только вот эта блажь… с экипажем… — И Шандор застенчиво улыбнулся, словно речь шла о нем самом.

— А реквизиция? — вмешалась Марта. — Коммуна? Представь себе, — продолжала она, обращаясь ко мне, — старик Кордаш провел форменную реквизицию: объявил принудительный сбор одежды, постельных принадлежностей, запасов продовольствия, где обнаруживались излишки.

— Эта мера была, по-моему, справедливой, — вскинул брови Шандор. — Многие наши односельчане всего лишились, стали совершенно нищими. Вот и пришлось поделиться с ними тем, у кого что-то осталось.

— А революционный трибунал?

— Ну и что ж, — упрямо мотнул головой Шандор. — Большой беды ни с кем же не случилось.

— А разве старик не вздумал казнить Бени Вёльдеши?

— Но он ведь жив-здоров остался. Впрочем, не мешало бы каналью…

— Вёльдеши здесь живут? — поинтересовался я.

— Здесь, черт бы их побрал! — процедил Шандор.

— Ну а арест правительственного уполномоченного? — перечисляла дальше Марта.

Я слушал и только диву давался на все, что творится тут.

— Ах ты! — вскочил Шандор, чем-то встревоженный. — Наверняка позабыли про беднягу. — И он почесал затылок. Потом сам себя успокоил: — Впрочем, старик Сито небось дал ему поесть…

Невозможно было удержаться от смеха, глядя на испуг Шандора, вызванный том, что наверняка позабыли про беднягу правительственного уполномоченного, который сидит в каталажке. Марта захохотала. Я еще никогда не видел, чтобы она так заразительно смеялась.

— Современный узник Раби[79]? — спросил я. — А за что вы посадили его? — Шандор не ответил и, взглянув на Марту, тоже рассмеялся. Борка и маленькая Марта приподнялись в постели. Их разбудил громкий смех матери. Они щурились, протирали глаза, кривили губки, не зная, что сделать: заплакать или засмеяться. Победил смех, ведь мать так заразительно смеялась. Они не понимали, чем вызван ее смех, но хохотали звонко, заливисто.

— Наверняка позабыли, что он в каталажке! — вторила Шандору Марта, задыхаясь от смеха.

Шандор поддался общему игривому настроению и, чтобы поддержать веселье, скорчил еще более кислую мину, придал своему лицу совершенно растерянное выражение и так отчаянно стал скрести затылок, что даже слышно стало.

— А распределение по партиям? — подзуживала Марта, еле сдерживая новые приступы смеха. — Представь себе… учредили партии… Он… он… — показывала она пальцем на Шандора, с трудом выговаривая слова из-за душившего ее смеха. — Он стал гражданским демократом! — Ее смех перешел в сплошной визг. — Разве додумаешься до такого? Вёльдеш — столица. В ней есть и гражданско-демократическая партия! — Слезы катились из ее глаз.

— Ну… — покачивал Шандор головой с пышной шевелюрой. — Раз не нашлось желающих…

— Этой партии, — заметил я, — даже нет в правительственной коалиции. Возможно, она еще и не создана.

— Неужели действительно нет? Как же так? — захлебывалась от смеха Марта. — Ну, Шандор, придется тебе распрощаться с постом вице-президента! Твоя партия, оказывается, не входит в коалицию!

— Не знаю, с чего старику взбрело в голову, — сокрушался Шандор.

— Гражданский демократ!

Шандор встал и, выйдя на середину комнаты, начал ораторствовать.

— Достопочтенные граждане… уважаемые крестьяне!.. — начал он, грассируя на аристократический манер и поглаживая невидимую бородку. Он явно кого-то копировал, а может быть, по-медвежьи неуклюже высмеивал немного и самого себя. Не знаю почему, но вдруг я представил на его месте Гезу, и сердце мое сжалось.

На пороге стояли тетушка и дядюшка Балла, Юлишка, жена Шандора, и их сынишка — все домочадцы. Ораторствуя, Шандор как бы обращался к ним. Они тоже смеялись. Тетушка Балла передником вытирала глаза, будто плакала. У нее и на самом деле текли слезы от смеха. Какое-то буйное нелепое веселье царило здесь; казалось, еще немного, и новый необузданный порыв смеха того и гляди приподнимет бревенчатый потолок. А может, только мне все это казалось нелепым? В атмосфере безудержного веселья любое слово вызывало взрыв смеха.

— Узелок… — И Марта уже ничего больше не могла произнести, все покатывались со смеху.

— А телка!.. — вклинил слово дядюшка Балла, с трудом пропустив его между седеющими усами.

Буйное веселье достигло еще большего накала: смех перешел в какой-то гомерический хохот. Тетушка Балла не удержалась и тоже приняла участие в общей забаве.

— А нижняя юбка с кружевами… — прошамкала она беззубым ртом, прикрывая его передником. Эта нижняя юбка была, должно быть, предметом особой потехи, потому что всех охватил новый взрыв судорожного раскатистого смеха. Милая крошка Борка с падавшими на плечи белокурыми волосенками сидела на постели и тоже закатывалась, неистово хлопая в ладошки.

Я продолжал лежать под пышной периной и смеялся вместе со всеми. Но мой смех был несколько наигранным, натянутым, ибо я не совсем понимал, над чем, собственно, они смеялись. Может быть, этот веселый смех явился для них завершением чего-то, разрядкой после сильного напряжения? И вдруг я почувствовал себя сиротой, которого обделили. Я пытался перехватить зажигающий взгляд Марты, чтобы уцепиться за него, как за спасательный круг. Но она даже ни разу не взглянула на меня.

— Телега… паприка… — говорила она, продолжая стоять посреди комнаты, как дирижер перед оркестром.

— Мамуля! Телочку!.. — визжала маленькая Марта. — Еще разок телочку!..

Мне стало невмоготу от сознания своей отчужденности.

Сбросив с себя перину, я вскочил с постели и в пижаме выбежал на середину комнаты. Юлишка, жена Шандора, стыдливо отвернувшись, вышла за дверь.

— Пажи! Денщики! Где мой мундир? — воскликнул я, подхватив сползающие пижамные штаны. — Где мои регалии? Где моя сабля? — И, приседая, похлопывал себя по бедрам. — Я хочу предстать пред ясны очи его превосходительства президента Кордаша! А то, чего доброго, он еще упрячет меня в кутузку за то, что я не нанес ему визита вежливости. Подайте мой парик! Так приказал Пишта Верок!

Я имел большой успех.

Марта, как мне показалось, даже позавидовала мне, потому что, запечатлев, подобно героине средневековой рыцарской драмы, прощальный поцелуй на моем челе, прошипела мне на ухо:

— Ты бы хоть брюки надел!

Дверной проем загородила чья-то громадная фигура, на какое-то мгновение заслонив собою свет, проникавший через него. Это пришел Михай Юхош, тесть Шандора.

— Можно войти? — Поздоровались. — Нельзя ли полюбопытствовать, что здесь за потеха, с чего бы такое веселье? Я тоже бы не прочь малость посмеяться. — В его манере держаться, говорить, как и прежде, сквозила этакая панибратская высокомерность, оттенок горделивого превосходства, но былой самоуверенности уже не было, чувствовалась какая-то натянутость, нарочитость.

Марта попыталась и его вовлечь в общее веселье.

— Дядюшке Михаю закрыт доступ в партию мелких сельских хозяев, — смеясь, сказала она, указывая на Юхоша, — ему не дал на то разрешения товарищ Кордаш.

Но Юхош не засмеялся.

— А, это о моем свойственнике? — процедил он с нескрываемой неприязнью и даже с оттенком презрения. — Чертовски башковитый мужик. Ума палата. Только надолго ли хватит? Неровен час, и к ответу призовут, а заодно вправят мозги и его пособникам. Вот ведь в чем дело-то! — Предостережение явно адресовалось Шандору, однако тот пропустил его мимо ушей. Тогда Юхош обратился прямо к нему: — Ты бы сказал Кордашу, что перед моим домом он зря палит. Все равно не устрашит. Я не из пугливых. От страха разбегаются разве только те несколько кур, что по его милости мне оставили. Бедняжки перестали даже нестись с перепугу.

Марта чуть было не прыснула со смеху над этой тирадой, но сразу же осеклась, не встретив ничьей поддержки. Все молчали. Тетушка Балла опасливо поглядывала то на сына, то на Юхоша. А Юлишка, вернувшаяся в комнату вслед за отцом, тихонько всхлипывала.

— Не реви! Чего нюни распустила! — одернул ее Шандор.

Веселье сразу как ветром сдуло.

Юхош пожал мне руку:

— Из Пешта прибыли? Из Пешта, значит? Не мешало бы вам присмотреться ко всему, что здесь творится.

Я невнятно пробормотал, что, мол, у меня нет никаких официальных полномочий, но он сделал вид, будто не расслышал.

— Окажите милость, ответьте мне, можно так сделать или нельзя? Зять одно твердит, дескать, ни в коем случае нельзя! — И стал доказывать, что за ним полагается оставить по декрету не меньше двухсот хольдов земли. Поскольку он-де крестьянин-землевладелец. (Судя по всему, он вдоль и поперек проштудировал декрет о земельной реформе. И я никак не мог понять, каким образом ему удалось так досконально изучить его.) Правда, столько земли у него отродясь не было. Но вот барыня предложила добавить ему хольдов сто пятьдесят.

Шандор, досадуя и все больше нервничая, слушал рассуждения тестя и то и дело бросал реплики: «Да помилуйте, отец!», «Перестаньте же, право!», «И как только может прийти в голову разумному человеку такое?»

Но Юхош не обращал на его реплики никакого внимания и знай твердил свое. Отношения между ними никогда не отличались особой близостью, ну а теперь вконец испортились.

Михай Юхош, когда я принялся убеждать его, что о подобной дарственной записи и речи быть не может, ибо это будет означать не что иное, как обход декрета, и на меня стал смотреть исподлобья, подозрительно. Он упрямо повторял, что ему полагается по декрету двести хольдов земли и он, дескать, знать ничего больше не знает… Хоть и слыл он человеком понятливым, но сейчас оказался неспособным уразуметь простейших вещей. Шея его вздулась, побагровела, глаза налились кровью, и он упорно твердил свое. Привяжется к одной фразе и повторяет ее без конца. Вот вроде этой, например:

— Вы полагаете, что сумеете разделить землю? Награбленное никто не возьмет!

На щеках Шандора вспыхнули два красных пятна, как тревожные сигналы. Юлишка с мольбой в глазах приникла к нему и держала за руку.

Юхош пригрозил, что поедет в Дёндёш, там, мол, у него есть адвокат, тот сумеет постоять за справедливость.

— Как бы не так… Поедете… — заметил Шандор сдавленным голосом и сделал паузу. — Если выпустим из деревни. — Он так и сказал: «Если выпустим».

Юхош остолбенел и, еще больше выпучив глаза, заорал:

— Выходит, эта мразь тебе дороже своей семьи? Нет, я не стану плакать, если тебя вздернут заодно с ним! — И, загрохотав сапогами, выбежал из комнаты.

Когда смолк звук его шагов, наступила жуткая тишина. Борка с маленькой Мартой приняли это за продолжение веселой забавы и захихикали, но Марта шикнула на них. Юлишка, беззвучно всхлипывая, вышла из комнаты. Шандор последовал за ней.

— Подожди меня! — окликнул я его. — Сходим вместе в сельскую управу.

Марта стала удерживать меня, просила пока никуда не ходить, отдохнуть. Но я уже не мог лежать в постели и, наскоро одевшись, вышел из дому.

Шандор всю дорогу молчал, не проронив ни слова. Я видел: что-то терзало его душу.

Село сейчас выглядело оживленнее, чем в день моего приезда. По главной улице, громыхая, ехало несколько подвод, нагруженных плугами и увесистыми мешками. Впряжены в них были, как это ни странно, коровы. Лошадей не было, одни коровы, а они еще не привыкли ходить в ярме, и их приходилось вести. Но и это не всегда помогало: они нет-нет да остановятся, оглашая ласковое солнечное утро, подернутое молочно-белой дымкой, жалобным мычанием. Очертания горы Надьхедеш смутно проступали в туманном марене.

Возле сельской управы, точнее, против нее, на противоположной стороне, толпился народ. Оттуда люди глазели на окна управы, оживленно обсуждая что-то. Увидев нас, все тут же замолчали.

— Эй, мужики, бабы, почему не заходите? — окликнул их Шандор. Некоторые двинулись было вперед, но большинство осталось на месте, провожая смельчаков взглядом.

Резиденцией старика Кордаша был кабинет бывшего старшего писаря сельской управы. Кроме него, там находилось еще несколько человек, в том числе Габор Йенеи. Очевидно, это и была «директория».

Старик принял меня с необычайным радушием, как почетного гостя. Он начал с извинений за вчерашнюю проверку документов и, как бы оправдываясь, сказал:

— Небось мы знаем вас, товарищ, как видного деятеля искусств… Можно сказать, вы у нас свой человек, нашенский.

— Ваши молодцы заявили: даже у самого Иисуса Христа приказано проверить удостоверение личности, ежели невзначай забредет сюда.

— Это так, для красного словца сказано, — смутился Кордаш. Мне показалось, ему стало неловко из-за упоминания Иисуса Христа, как бы, чего доброго, я не понял это в превратном смысле. И он поспешил переменить тему разговора: — Так вот, дорогой товарищ, у нас все идет как по маслу. Как положено согласно установке. — И, словно считая себя обязанным дать полный отчет обо всем, что произошло со времени нашей осенней встречи, он начал по порядку: — Того товарища, раненого советского солдата, удалось-таки спасти. Ваша любезная супруга выходила сердечного. Потом Шандор с дружками взяли его с собой в горы… Нынче проводим запись на земельные наделы… — Сделав паузу и уже совсем другим тоном, обращаясь скорее к Шандору, чем ко мне, старик продолжал: — Но желающих не густо. Я же говорил…

Шандор слушал невеселый, даже мрачный.

— Вон толпятся на улице, на той стороне, — буркнул он.

— Неужто! — оживился старик. С поразительной легкостью он подскочил к окну, распахнул его и зычно крикнул: — Товарищи, чего не заходите? Какого черта боитесь? Это же не прежняя сельская управа. Нынче аккурат пришло самое время заколотить гвозди в крышку гроба феодализма! А ну, давай заходи! — Вот и вся его речь. Закрыв окно, он немного задумался: — А господ Вёльдеши все-таки надо бы вытурить из усадьбы, — высказал он вслух свою заветную мечту. Затем обратился ко мне: — Классовый враг, товарищ, бесчинствует без зазрения совести! — И должно быть, вспомнив что-то, тотчас спросил: — А все же… продумано ли это как следует, товарищ? Вроде мы приумножаем класс частных собственников-единоличников.

Я невольно рассмеялся:

— Уж такова установка, дядюшка Кордаш. Как же иначе зарыть нам в могилу феодализм!

Старик захмыкал, как человек, которого все еще не совсем убедили.

— Комитет по рассмотрению заявлений желающих получить землю… все же надо бы образовать.

— А зачем? — метнул Кордаш хмурый взгляд на Шандора. — Сами справимся!

Вошла высохшая, сморщенная старушка, спросила, где Кордаш. Увидев его, она старчески запричитала, жалуясь на то, что дома нечем топить, нет ни харчей, ничего, хоть шаром покати. Зять — в солдатах, о нем ни слуху ни духу, а дочь с внучком хворают. Весь дом лежит на ней, измаялась от забот…

Кордаш внимательно слушал нескончаемые жалобы старухи. На лице его не отразилось ни малейшего признака нетерпения; более того, он даже как бы поощрял ее своим сочувственным взглядом: дескать, говори, выкладывай все, что наболело на душе!.. Все его существо выражало искреннее сочувствие старухе.

Глядя на этого преисполненного сострадания человека, так близко к сердцу принимающего чужое горе, я проникся к нему глубокой симпатией.

— Ладно, тетушка Ванцак. Не горюй, поможем! — И ласково погладил заострившиеся плечи старушки, словно перед ним стояла его мать. — У нас еще есть что-нибудь на складе? — спросил он Габора Йенеи.

— Все распределили подчистую.

— В таком случае заготовь две бумажки на реквизицию. Одну в барскую усадьбу, другую Юхошу. И пошли с ней двух человек.

Шандор, все еще молча стоявший у стола, шевельнулся:

— Почему туда?..

— А куда же? — бросил старик колючий взгляд на него. Мне стало ясно, что в отношениях этих людей не все ладно, не иначе черная кошка между ними пробежала. — Мы можем посылать своих людей только туда, где есть что реквизировать.

— Да не про то я… — замялся Шандор. — Но если пса без конца дразнить, он не только огрызаться, но в конце концов и кусаться начнет.

— Тогда мы ему клыки выбьем…

Шандор молча вышел.

Кордаш, качая головой, посмотрел ему вслед, хотел было что-то сказать мне, но передумал и промолчал.

В управе становилось все оживленнее. Входили преимущественно мужчины, но пришли и несколько женщин. Бедно одетые, они принесли с собой пахнущую землей и весной свежесть мартовского дня. На их лицах я тоже заметил отпечаток нетерпеливой оттепели, предвещавшей весеннее пробуждение: видно, отлегло от сердца, страх прошел. Люди выстроились у соседнего стола и, все еще робея и переминаясь с ноги на ногу, подталкивали друг друга, дескать, иди ты первый.

— Может, я могу быть чем-нибудь полезен? — спросил я Кордаша.

Но старик вместо ответа стал подбадривать людей, становившихся в очередь.

— Смелее, товарищи! Записывайтесь на землю!

В управу в сопровождении двух вооруженных стражников вошел Пишта Пейко, известный на все село сквернослов; у него забористое словцо в любую минуту готово было сорваться с языка, ибо от самой непристойной брани у него, как говорится, было «тесно во рту».

Пишта орал во всю глотку:

— Кто я вам такой, в господа бога вашего?.. Жулик, что ли? Ишь чего удумали — вести меня под стражей, как вора! — И он разразился отборными ругательствами. Я поздоровался с ним, но он даже не ответил. Видимо, был слишком поглощен смачной руганью либо и меня причислил к сонму своих недоброжелателей — виновников его неслыханного позора.

— Тише! — рявкнул старый Кордаш, перекричав даже не в меру расшумевшегося Пишту Пейко, и со всего маху ударил ладонью по столу, покрытому зеленым сукном. Из сукна пыль поднялась столбом. — Как ты ведешь себя перед директорией?! Разве ты посмел бы так безобразничать при старом начальстве управы?! При старшем писаре?!

— Но вы не старший писарь и не указ мне! Вы всего-навсего… — И он выпалил крайне непристойное ругательство. Выстроившиеся у соседнего стола женщины стыдливо отвернулись. Даже Пишта, по-видимому, понял, что переборщил, и немного сбавил тон: — Какое преступление я совершил?

— Ты орал на все село, мол, не стану записываться на землю, — сурово сказал Кордаш.

— А коли я не желаю? Разве обязательно?

— Земля у тебя есть?

— Вы же знаете, что нет ни клочка!

— В таком разе почему не хочешь записаться?

— Не желаю, и все тут!

— А соображает ли твоя дурья башка, что, отказываясь, ты становишься пособником классового врага? — Кордаш встал и угрожающе приставил свой указательный палец к груди Пишты. — А знаешь, что за это полагается? — Всем своим видом с указующим перстом он напомнил мне грозную фигуру на известном плакате памятного 1919 года с надписью: «Притаившийся в потемках контрреволюционер, трепещи!»

Обвинение в пособничестве классовому врагу, казалось, несколько озадачило Пишту. Он пустился в пространные рассуждения, дескать, он и не говорит, что земля ему не нужна, но не желает получать подачку. Ему-де земля по праву полагается! По справедливости! Потому как деда его — старшего пастуха у бар Вёльдеши — при расчете подло надули. Кругом обошли, ни с чем оставили. Так вот ему, мол, за это и причитается земля. Зачем же ему записываться? Ему земля без записи полагается, по справедливости!

— По-твоему, получается, наделение землей — несправедливость? — рявкнул на него Кордаш. — Выходит, ты подпевала классового врага, заодно с ним?

Среди желающих записаться началось беспокойное движение, стоявшие первыми незаметно отодвигались назад, норовя выдвинуть вперед других и краем уха прислушиваясь к разговору.

— Мне не нужна подачка!

— Никто тебе даром и не дает. Заплатишь выкуп!

— Платить не буду. Мой дед уже расплатился! — вконец заупрямился Пишта. Он стоял, опустив голову и широко расставив ноги.

Кордаш терял терпение и бурчал себе под нос:

— Вот чертов мужик, дурья башка, такого и сам господь бог не убедит.

«Так дело не пойдет!» — подумал я. Во мне заговорило чувство ответственности, и оно заставило меня включиться в разговор. Я стал объяснять Пиште, вернее, пожалуй, не столько ему, сколько стоявшим в очереди, в чем состоит историческая справедливость распределения земли. Не раз повторяя эти слова, я, как мне казалось, приводил самые убедительные доводы, способные произвести неотразимое впечатление и сломить даже сопротивление Пишты. Я упоминал Дьёрдя Дожу[80], раскаленный железный трон, на котором он принял мученическую смерть, Вербёци и тысячелетнюю борьбу обездоленных. Но чем больше я агитировал, тем отчетливее сознавал, что слушателей все меньше убеждают мои слова. Они не рассеяли сомнений ни Пишты Пейко, ни других. Скорее, наоборот, возымели противоположное действие. Особенно недоверчиво люди отнеслись к моему сообщению о сожжении Дожи на раскаленном троне. Они задирали головы, словно принюхиваясь, не пахнет-ли в воздухе жареным мясом. Кое-кто крадучись стал уходить.

Думается, моя высокопарная речь не очень-то понравилась и старому Кордашу, ибо он резко бросил Пиште:

— Иди ко всем чертям! Убирайся подобру-поздорову, пока цел.

Пишта тут же ретировался, даже забыв попрощаться.

Я чувствовал себя прескверно, даже уши горели. «Черт меня дернул ораторствовать! Никогда ведь я не имел склонности к краснобайству». По выражению лица Кордаша нетрудно было догадаться, что старика так и подмывало одернуть меня. Чтобы как-то спасти свой авторитет, я попытался настроиться на веселый лад и добродушно заметил:

— Да, кстати, насчет директивы… По-моему, не все идет у вас в соответствии с ней.

Старик вскинул голову:

— Уже не на барский ли экипаж намекаете? — Между тем я и в мыслях не держал затрагивать эту тему. — Это, дорогой товарищ, относится к психологической войне. — Старик так и сказал: «психологической». Он держался весьма самоуверенно, как человек, пользующийся непререкаемым авторитетом, и продолжал беззлобно поучать меня: — Классовому врагу завсегда надобно напоминать, что мы здесь начеку!

— А директория? Это же незаконно. Теперь повсюду действуют национальные комитеты.

— Разве не все равно, как их называть?

Ну что было на это возразить! Я уже подыскивал какую-нибудь подходящую заключительную фразу, нечто вроде концовки, которой можно было бы завершить мое посещение, как вдруг дверь распахнулась. Оттолкнув вооруженных стражников, на пороге появился Михай Юхош. Его могучая фигура казалась в эту минуту еще более внушительной. Словно бурлившее в нем негодование увеличило его и без того высокий рост. Он обвел глазами комнату, сделал несколько шагов вперед и остановился перед столом с зеленым сукном. Старый Кордаш поднялся со своего места. Сухопарый жилистый старик выглядел невзрачным рядом с этим великаном. У меня было такое ощущение, что в следующее мгновение Юхош протянет руку через стол и вытащит оттуда за шиворот тщедушного худощавого Кордаша.

Но тут Кордаш выдвинул ящик письменного стола, достал оттуда большущий кавалерийский пистолет и положил на стол перед собой.

Юхош немного оторопел.

В конторе воцарилась мертвая тишина. Стоявшие в очереди подались к выходу.

— Что, сват, аль беда какая стряслась? — спросил наконец Кордаш. Голос его звучал спокойно, почти мягко. — В наших краях, коли случается зайти куда-нибудь, принято здороваться. И шляпу к тому же… Ты что, и раньше не снимал здесь шляпу?

— Послушай, — сдавленным голосом прохрипел Юхош, — ты, пустомеля. Думаешь, я испугаюсь твоего пистолета? Можешь пугать им тех паршивых кур, что еще оставил нам.

— Ну что ж, успокой их, Михай Юхош, вижу, ты бравый, не то что твои куры.

— А это что прислали мне опять? — потрясал Юхош бумажкой, зажатой в кулак. — Или ты решил, что со мной можно делать все что угодно! Вы же начисто обобрали меня… ободрали как липку… Я вам вилами кишки выпущу, если еще раз сунетесь ко мне на двор! — Он задыхался, отрывисто выкрикивая слова.

— Глядя на тебя, не скажешь, что тебя обобрали. На других тебе, конечно, наплевать, пусть подыхают с голоду, так, что ли? Ты никогда не рассуждал иначе. Но те времена кончились, почтеннейший сват. — Старик говорил все еще спокойно, не повышая голоса, но ненависть уже сквозила в его сдержанном тоне. Слова «почтеннейший сват» он особо выделил.

Это задело-таки Юхоша за живое.

— Сам черт тебе сват, а не я.

— Значит, отрекаешься от родни? С барами стакнулся? Думаешь, мне не известно, что вы там замышляете?

— Не твое собачье дело!

— Смотри, как бы тебе за все твои делишки не лишиться всей земли, неровен час, уплывет она из твоих загребущих рук.

— Скорее вы все околеете! — взревел Юхош.

— Ты, Михай Юхош, барский прихвостень!.. А теперь убирайся отсюда! — Взяв со стола пистолет, он наставил его на Юхоша. — Вон, говорю, да живее! — Выйдя из-за стола и держа пистолет перед собой, он приблизился к Юхошу. — Околеем, говоришь? — прошипел он. — Вот бы небось обрадовался ты нашей погибели, не так ли? Но ты все-таки раньше околеешь! Вражий ублюдок — вот ты кто! Красногвардейцы! Взять классового врага! Связать, бросить в подвал! — Он все время держал оружие направленным на медленно отступавшего Юхоша, пока стражники с нарукавными повязками не схватили его.

Я счел бесполезным вмешиваться, особенно после моей неудачной высокопарной речи.

За дверью, в смежном помещении, служившем прихожей, вдруг раздались громкие крики, возня, ругань:

— Банда анархистов… Разве это революция?.. Это же бандитизм, разбой на большой дороге.

В дверь ввалился, в бешенстве потрясая кулаками, Янчи-Жаннетт, весь помятый, грязный, с лицом, заросшим щетиной, со слипшимися всклокоченными волосами. Его подвижное, как у белки, лицо перекосилось от ярости. Что и говорить, вид у него действительно был жалкий. За его спиной показался Шандор.

Появление Янчи было столь неожиданным, до такой степени поразительным, что в мгновение ока тягостное напряжение с меня как рукой сняло. «Так вот оно что! Значит, узник Раби — это ты?» И, словно подхваченный каким-то могучим порывом, я разразился оглушительным хохотом.

По сути дела, я уже закончил туалет, осталось только завязать галстук, но узел никак не получается. Я и так и сяк прилаживаю концы, завязываю, снова развязываю — ни в какую. Галстук превратился уже в тряпку. Тугой, аккуратный узел не удается. Меня, правда, вполне устроил бы и такой, какой выходил, — по меньшей мере с кулак. Марту тоже. Ведь я именно так завязывал галстуки с тех пор, как помню себя. Когда-то такие узлы были в моде. Это, считалось элегантным. Но я боюсь дочери. Маленькая Марта наверняка напустится: «Неужели ты в таком виде собираешься идти?» Она не то что накричит. Наоборот, спросит кротко. Но в кротости маленькой Марты сквозит столько леденящей душу холодности, что от одной мысли об этом меня мороз по коже продирает.

«Вот уж придумали на мое горе эти идиотские узлы треугольником!»

Но сейчас это меня не расстраивает всерьез. С тех пор как я принял решение насчет завтрашней поездки, мною овладело приятное ощущение покоя. Эта поездка, если уж на то пошло, в сущности, начало работы над фильмом. «С председателем производственного кооператива — как бишь его? Ференц Тот? — надо непременно поговорить». Утром, когда совершенно неожиданно даже для самого себя я сказал Андрашу, что задумал сделать фильм о Гезе, мне, признаться, стало немного страшновато. Идея, выраженная в словах, становится реальностью, подобно появившемуся на свет ребенку. За его судьбу уже нужно отвечать — он живет, дышит, хочет есть. И когда у человека впервые появляется чувство ответственности, его охватывает трепет. Я уже преодолел в себе это состояние и заранее радуюсь фильму. Все мое существо пронизывает та приятная внутренняя дрожь, какую вызывают в человеке угадываемые, мерцающие в призрачном тумане видения, суть которых он уже постиг. Сколько раз я испытывал подобное ощущение? О, часто!.. А чем оно обычно кончалось? Отвращением и неудовлетворенностью. Не так ли получится и на этот раз? Нет! Категорически нет! Я это чувствую! Как это принято говорить у нас, творческих работников кино? Ах да: «Ухватил бога за ногу». Какой же будет первый кадр? Быть может, именно Янчи-Жаннетт, современный узник Раби?.. Нет, не подойдет… пожалуй, его не втиснешь в рамки фильма… Или вчерашние похороны… «Возлагали на тебя столько надежд…»

Мне становится стыдно. Неужели я уже могу вот так размышлять об этом? Выходит, Марта права, утверждая, что мы, художники, садисты? Причем садисты и циники одновременно. Метром измеряем самые сокровенные человеческие переживания и ловко ими оперируем, используя как драматургический материал: «У меня есть удачный конфликт…» Нет, все-таки она не права. На метрах целлулоидной ленты есть отпечаток и наших страданий. Наша вера и разочарования. Наши неудачи и успехи. Если я пытаюсь разобраться в судьбе Гезы, не пытаюсь ли я тем самым осмыслить и свою собственную судьбу, судьбу всего моего поколения? Моего народа? Разве я не разведчик будущего? Не исследую перекрестки счастья и несчастья? Чтобы грядущие поколения, идущие на смену нам, не блуждали?..

Я ловлю себя на том, что вслух размышляю и спорю. Вдобавок еще декламирую. Словно я уже участвую в дискуссии у нас в Союзе. А узел все еще завязан плохо.

Открывается дверь; кажется, идет Марта.

— Этот проклятый галстук… — оправдываюсь я. Пусть думает, будто я воевал с ним.

Но пришла не Марта, а Янчи.

— Послушай, — обращаюсь я к нему, — ты умеешь завязывать узел по-модному?

— Умею.

— И не только на себе?

— Что ж… давайте попробую. — И, завязывая мне галстук, говорит: — Дядя Бела, я хотел бы с вами побеседовать.

Странно звучит его обращение ко мне «дядя Бела». Правда, на его пальце еще не красуется обручальное кольцо (маленькая Марта заявила: «И не будет, потому что это мещанский обычай!»). Но в сущности, он уже форменный жених. И как бы член семьи. «А как же ему иначе обращаться ко мне? Папа? Папочка? Вот еще не хватало!» — ухмыляюсь я про себя.

— Вы что, поссорились?

Он не говорит ни да, ни нет, но по лицу его вижу, что именно так. Люблю этого парня. И не только потому, что его любит маленькая Марта. Геза был не прав. Парень серьезный, пожалуй даже слишком серьезный. На его по-девически красивом лице, оттененном длинными ресницами, часто видна печать какой-то затаенной грусти. Мне кажется, это вызвано неурядицами в семье, хотя мы никогда не говорим на эту тему. Его отца, Фери Фодора, в разговорах мы никогда не касаемся. Правда, Марта не раз повторяла, что рано или поздно придется пригласить родителей Янчи; но я в таких случаях делаю вид, будто не слышу. И почему непременно нужно приглашать их? Отношения молодых — их личное дело, а какие чувства питают родители жениха и невесты друг к другу — это особая статья. Ну, допустим, придут… если вообще это возможно… женщины расцелуются, сядут за стол и… Вот вздор!..

— Из-за чего вы поссорились?

— Из-за красоты, — отвечает Янчи, явно уходя от прямого ответа.

— Из-за чего?

— По поводу понятия прекрасного.

Я чуть было не расхохотался. Но делаю над собой усилие и сохраняю серьезность.

— Стоило ли ссориться из-за такого пустяка. Определение Канта, я полагаю, вы отвергаете. Марксистская же эстетика еще не внесла ясность в эту проблему. Я как раз недавно читал, что в Советском Союзе возобновилась дискуссия по этому вопросу. — Я изрекаю все это страшно серьезным тоном, но Янчи умен, проницателен: он улавливает веселые нотки, сквозящие в моей напускной серьезности.

— Не в том аспекте… не по этому поводу… — запинаясь, уточняет он смущенно.

— А по какому же?

— Насчет того, в чем проявляется красота жизни. В чем суть счастья.

К моему благодушно-игривому настроению примешивается оттенок растроганности. «Значит, и вы, ребята, затеяли споры? Выходит, извечно все возобновляется, начинается сначала?» И я уже настойчиво требую от Янчи продолжения рассказа. А сам думаю: вот растут подле нас дети… Дети ли? Мы и не заметили, как они повзрослели… и почти ничего не знаем о том, чем они живут, что их волнует. О чем они спорят. Возможно, даже терзаются в сомнениях.

— А ты как думаешь?

— Мне думается, красота заложена в самой жизни. Она, так сказать, органически слита с ней… — «Так сказать» — любимое выражение Янчи. Я же терпеть его не могу. В сочинениях его отца я частенько встречал это набившее оскомину словосочетание. Я усматриваю в нем нечто вроде позерства, бахвальства. Вот и сейчас оно раздражает меня. Но я внимательно прислушиваюсь к словам Янчи. Он с увлечением излагает мне свои мысли. И эта вдохновенность так идет ему. — Словом, красота органически связана с жизнью. Но каждому человеку приходится заново открывать ее для себя. В этом секрет счастья — уметь найти красоту, гармонию в окружающей жизни. Каждый человек — кузнец своего счастья, он должен найти его в самом себе, создать его своими руками, пользуясь тем строительным материалом, который дает повседневная жизнь. Разве нет? — И заблестевшими глазами он с явным любопытством смотрит на меня.

— Что ж, пожалуй, — невнятно бормочу я. — Вроде бы так… Да, мысль любопытная… — Я киваю, хмыкаю, однако остерегаюсь высказать определенное мнение. — А маленькая Марта? Она с тобой не согласна?

— Нет. Она говорит, что это пассивно-созерцательная точка зрения, игра в диалектику. От нее, мол, несет душком оппортунизма!.. — Здесь Янчи, немного помявшись, уточняет: — В ней-де потенциально заложен зародыш моего оппортунизма…

— Вот как!

— Она считает, что счастье можно строить, как какой-нибудь мост или небоскреб.

Я так и не уловил разницы между этими двумя точками зрения, но и не склонен был дальше расспрашивать: галстук завязан, да и теперь уже действительно пора идти. Схожу сейчас за Мартой, по крайней мере взгляну на малыша. Надеюсь, он еще не уснул. Он меня уже узнает: как только увидит — обязательно улыбнется мне. Правда, по мнению Марты, эта улыбка предназначена отнюдь не мне, а вызвана новым впечатлением. Но думаю, она не права. Ведь, в конце концов, «новое впечатление» — это и есть я!

— Словом, вы поссорились на этой почве, — резюмирую я. — А маленькая Марта готова? Пора отправляться.

Но Янчи становится передо мной.

— Дядя Бела, какого вы мнения о моем отце? — спрашивает он сдавленным голосом, но настойчиво. «Итак, назрел и этот вопрос». Признаться, я этому не особенно рад.

— Послушай, дружок, — говорю я, — сейчас не совсем подходящий момент для такого серьезного разговора…

Янчи прерывает меня:

— Знаю. Но все же давайте поговорим об этом завтра же, если можно. — В его голосе звучит настоятельная просьба. И пожалуй, чуть заметная нотка требовательности, чего я прежде никогда не замечал за ним. И как бы вскользь, чтобы дать мне пищу для размышлений до завтрашнего дня, он добавляет: — Я не разделяю его взглядов… Но многое понимаю. Во всяком случае, стараюсь понять. Ведь как-никак он мой отец. Опустошенный человек. Я это знаю. Но меня интересует и другое: что довело его до жизни такой, как он стал таким. — Янчи вопрошающе смотрит на меня, он хочет знать, согласен ли я с ним. — Маленькая Марта утверждает, будто я проявляю оппортунизм. Потребный для идеологического обоснования житейского комфорта — благоустроенного быта и мещанского уюта, которые предоставляет семейный очаг…

Янчи умолкает, так как из смежной комнаты появляется маленькая Марта. Юная, сияющая, прелестная. Янчи восхищенно любуется ею. Но неужели она так беспощадна, так безжалостна в своих суждениях? А может, она все-таки права?

— Ну что, поехали? — спрашивает маленькая Марта. Как видно, от ее внимания не ускользнуло некоторое смятение Янчи при ее неожиданном появлении. Пытливо взглянув на нас, она презрительно кривит губки: — Ты даже такой пустяк не в состоянии пережить один! — бросает она Янчи.

Янчи краснеет; мне становится жаль парня.

— Нельзя быть такой несправедливой, доченька.

— Не вмешивайся, папа. Ты не знаешь, в чем дело.

Входит Марта, веселая, улыбающаяся. На ее лице отблеск улыбки малыша.

— До чего же милый малышка! — восторгается она. — Ты много потерял, что не зашел.

Пока мы выходим и направляемся к машине, я наскоро рассказываю Марте о Вёльдеше. О завтрашней поездке. Марта удивляется:

— Но ведь вы вчера ночью, только вчера ночью вернулись оттуда.

— Да, конечно… но не следовало бы так сразу удирать. Бедные старики… — И добавляю: — Ты тоже поедешь.

— Я? — еще больше удивляется Марта.

— Тебя там так ждали!

— Ты же знаешь, что я не могла поехать.

— Знаю. А теперь съездишь. Возьмешь отпуск на два дня. — Я даже пытаюсь шутить: — Попросишь у своего начальства, у мадам Солат. Насколько мне известно, она отзывчивая женщина.

— Нет, сейчас это совершенно исключено. До рождества надо выпустить уйму книг. А у нас все время трудности с бумагой.

— Всего два дня, милая! — Знаю, что все мои потуги напрасны, но, словно все теперь зависит лишь от моей настойчивости, делаю последнюю попытку. И говорю сквозь смех: — «Телочка», «Нижняя юбка с кружевами»…

Марта недоуменно смотрит на меня; вижу, до нее не доходит.

— Сейчас невозможно! — повторяет она. Что-то холодеет у меня внутри, тоска сжимает мое сердце. «Значит, и тут ничего не вышло». Заметив мою удрученность, она добавляет: — Поедем потом, на рождество. Это будет даже интереснее. — Но я ничего ей на это не отвечаю.

Садимся в машину. Маленькая Марта демонстративно садится впереди, рядом со мной…

Андраш с семьей все еще живет в служебной квартире, в доме, принадлежащем машиностроительному заводу. Некоторые считают это неразумным пуританством. В известной мере я тоже разделяю их мнение. Когда с Андрашем заговаривают об этом, он только смеется:

«А если погорю? Снова переселяться?»

«Если погоришь, думаешь, вернешься сюда директором?»

«Перед тем как погореть, назначу себя», — шутит он.

По жилищному вопросу даже Марта вступала с ним в спор и подбивала Вильму перебраться куда-нибудь в Буду. У молодоженов — Лаци ведь уже женился — скоро родится ребенок; надо бы приобрести особнячок, где они могли бы жить все вместе. Вот мы, мол, очень хорошо устроились. Что бы стала делать бедняжка Борка одна?

Но Вильма в таких случаях только сдержанно улыбалась: ее, дескать, вполне удовлетворяет то, чего хочет Андраш…

На заднем сиденье Марта с Янчи оживленно беседуют. Часто слышу имя Патриса Лумумбы; очевидно, они обсуждают драматические события, разыгравшиеся в Конго.

Маленькая Марта упорно отмалчивается. Только когда переезжаем Цепной мост, она замечает:

— Мотор стучит. Не мешало бы проверить зажигание.

Может, она и права. Возможно, неполадки в моторе не из-за масла. Маленькая Марта разбирается в этом.

— Есть у тебя преподавательница… Как бишь ее… — Я делаю вид, будто припоминаю. — Лехел? Доктор Лехел?

— Ах, тетя Илонка! — Ее лицо озаряется восторженной улыбкой. — Правда, она не любит, когда мы называем ее тетей. Ты знаешь ее?

— Меня познакомил с ней дядя Дюси Чонтош. Она пишет какой-то научный труд… Хотела бы получить от меня некоторые материалы. — Я ловлю себя на том, что стараюсь быть равнодушным. И как раз за это злюсь на себя.

— Замечательная женщина. Она мой идеал.

— Ты никогда не рассказывала о ней. Или об идеале, достойном подражания, не принято говорить? — рассмеялся я. — Что же ты нашла в ней замечательного?

— Она настоящая коммунистка.

— Разве это редкость? Мало ли настоящих коммунистов! — поддразниваю я ее.

— Я имела в виду не то. — Но, немного помолчав, она говорит: — Впрочем, нет, я подразумевала именно то!

Я с любопытством искоса поглядываю на нее. В ее голосе звучит что-то необычное, поражающее меня. Я не мучаю ее расспросами, не лезу ей в душу. Знаю, что вчера она пережила серьезное потрясение: на нее сильно подействовали похороны. Ведь она очень любила Гезу. Быть может, прежде эта привязанность была вызвана влюбленностью девочки-подростка. Она часто заступалась за него в спорах с матерью, а порой даже и со мной. Октябрьские события контрреволюционного мятежа ее тоже чрезвычайно взбудоражили, вызвали смятение в душе. В жарких спорах, возникавших между нами, она чаще всего становилась на сторону Гезы. Хотя в следующую минуту уже говорила, что, если бы компартии пришлось уйти в подполье, она немедленно изъявила бы готовность принять участие в нелегальной работе. Ее больше всего занимал моральный аспект самоубийства Гезы. Услышав об этом трагическом случае, она тут нее заперлась в своей комнате. Мы тщетно ее звали. Она вышла лишь спустя много часов. Бледная, измученная, но все же не сломленная несчастьем. Она спросила лишь: «Кто уверен в своей правоте, тот не может чувствовать себя несчастным, правда ведь, папа? А кто счастлив, тот не покончит с собой?» Меня поразила эта удивительная логика, я не знал, что ответить ей. Впрочем, она, как мне показалось, и не ждала ответа. Ей важно было высказать мучившие ее вопросы. У нее вздрагивали веки, затем она смежила их, словно собралась броситься в пропасть, и тогда лишь со страхом в голосе спросила: «Или все-таки тот, кто знает, что он прав, может быть несчастным?»

Не знаю, о чем она сейчас думает, но вдруг я ощущаю ее теплую ладонь на своей руке, держащей баранку.

— Я очень люблю тебя, — проникновенно, тихим голосом признается она.

Андраш с женой прямо заждались нас. Вильма взволнована, сетует, что все уже перепрело на плите. Однако вскоре выясняется, что причина ее волнения отнюдь не в том. Звонил сын Лаци. Час назад он отвез жену в родильный дом. Вильма ведет себя прямо как заправская бабушка или, во всяком случае, проводит генеральную репетицию перед тем, как стать ею: хлопочет, суетится, носится, все приготавливает, а главное, тревожится, готовы ли эти взрослые дети — Лаци с женой — к приему аиста с младенцем в клюве. Андраш по-всякому успокаивает ее, уверяет, что все будет в полном порядке, но этот рослый детина и сам охвачен волнением. Вильма журит нас за опоздание, а через минуту сама же предлагает подождать Лаци, он, мол, заедет сюда из родильного дома.

— Ладно, Вильмушка, будь по-твоему, дождемся его.

Маленькая Марта выходит вместе с ней на кухню, приветливая, оживленная, раскрасневшаяся. Она тащит с собой и Янчи. Словно между ними ничего не произошло. У меня такое ощущение — даже не знаю, как сформулировать, — что ее укротило пробуждение инстинкта материнства.

— Пойдем яйца высиживать[81], — озорно смеется она, приглашая его всего-навсего перепробовать все вкусное, что приготовила хозяйка.

Дело в том, что Борка, когда была маленькой, шепелявила и неизвестно почему всегда вместо «пробовать» говорила «яйца высиживать». С тех пор в семье и бытовал этот забавный каламбур.

Девочки и по сей день обожают Вильму. Правда, по мнению Андраша, скорее, ее кулинарное искусство, но это неверно. Сердечная, ласковая, всегда улыбающаяся, переполненная чувством материнства, эта спокойная женщина удивительно располагала к себе, ее просто нельзя было не любить. Применительно к ней даже каламбур с наседкой был метким сравнением: неизменно хлопоча, не зная усталости, она сновала по квартире, но в любой момент, казалось, готова была распластать крылья, если бы они у нее были, и бережно накрыть ими своих птенцов.

Впрочем, мы застали у них и гостя. Гостя ли? Пожалуй, хозяина дома — Шандора Мартина, нынешнего директора завода тяжелого машиностроения. Со дня нашей последней встречи он раздобрел, отрастил брюшко.

— Ну как, Белушка? — спрашивает он, чокаясь со мной.

Вильма, должно быть, в связи с предстоящим семейным торжеством подала на стол вино. Выпить позволено даже Андрашу. Андраш лукаво подмигивает, чтобы я не проболтался о нашей послеобеденной выпивке, о том, что мы пропустили с ним по стопке коньяку.

— Ну, Белушка? Из твоей затеи сделать фильм теперь-то уж наверняка ничего не выйдет. — И, комично сокрушаясь, он ощупывает себя. — Я, пожалуй, даже на экране не умещусь.

— Ничего! — подтруниваю я над ним. — Для такого случая специально ввели широкий экран.

Толстяк от души раскатисто хохочет, и так заразительно, что невольно смеешься вместе с ним.

Здесь, надо сказать, удивительно непринужденно себя чувствуешь: у Андраша и Вильмы всегда приятная обстановка. Я понемногу оттаиваю, скверное настроение постепенно проходит.

Во время беседы выясняется, что Шандор Мартин и в самом деле в полном смысле этого слова присутствует здесь как хозяин. Андраш с женой переезжают-таки. Они как раз уточняли сроки и все остальное.

— Стало быть, — обращаюсь я к Андрашу, — свое положение ты считаешь прочным, устойчивым.

Андраш, смеясь, парирует:

— Кто же может так считать? Просто весьма маловероятно, чтобы я вернулся сюда директором.

— А если бы ты раньше послушался меня? — выговаривает ему Марта. — Вы бы уже жили вместе с семьей Лаци. И младенца привезли бы прямо на новую квартиру.

— Ай, сестричка! В таком случае мне не сварганили бы внучонка. А Лаци с женой постоянно заимствовали опыт у Борки и ее супруга! — Андраш громко хохочет и тут же примирительно обнимает Марту за плечи. Марта, дуясь, выскальзывает из его объятий.

— Ух и бесстыдник же ты, Андреас! — Она каждым своим движением выражает неудовольствие, мнимую обиду.

В подобных случаях Марта обыкновенно называла брата Андреасом. Это имя я услышал лет двадцать пять назад, когда мы впервые встретились в Гёде, на берегу Дуная. Смуглая, худенькая девушка частенько кричала: «Андреас! Андреас!» В один из воскресных дней меня направили туда выступить перед молодыми рабочими с докладом на тему «Новое видение мира в современном изобразительном искусстве». Помню, доклад мой прошел как нельзя лучше. Рабочих очень заинтересовали новые веяния в изобразительном искусстве.

В памяти у меня, собственно, сохранилась лишь единственная впечатляющая картина, достойная кисти художника. Я как сейчас вижу перед своими глазами длинноволосую, стройную девушку в выгоревшем на солнце купальном костюме, бегающую наперегонки с рослым сильным парнем. Разумеется, у нее возникла потребность порезвиться после моей лекции. Она прыгала, носилась, скакала по буграм прибрежной речной гальки, звонко пела, и ветер далеко разносил ее голос: «Андреас! Эй, Андреас!» Эта девушка в синем выцветшем купальном костюме, когда день был уже на исходе, обмыла мою окровавленную спину своим платком, смоченным дунайской водой. А вышло это так: парни, участники туристского похода, демонстрировали на песчаной отмели гимнастические упражнения. Мне тоже не хотелось отставать от них. Правда, моя лекция о проблемах изобразительного искусства снискала мне некоторый авторитет, но все же было нежелательным, чтобы кто-нибудь из ребят обронил замечание: «Ох и увалень же он…» И тут я вспомнил, как в триполисских песках и на песчаных пляжах Обуды мне не раз удавалось сальто назад. Вот я и решил блеснуть своей ловкостью. Моя попытка кончилась неудачно. Возможно, потому, что я всего лишь недели две назад вышел из пересыльной тюрьмы, где донельзя отощал. Неловко опрокинувшись через голову, я упал на спину и до крови содрал кожу. Ссадина сильно кровоточила. И вот эта девушка в синем стареньком купальнике подбежала ко мне и принялась обмывать мою спину своим платком, смоченным дунайской водой, а сама тем временем напевала:

Видно Дюла,

Видно Гёмбёш

В лужу сел!..

В ту пору мы уже знали популярную песенку из «Трехгрошовой оперы» Брехта; на мотив этой песенки она и напевала. Я так и не понял, над Гёмбёшем или надо мной она подтрунивала…

Служебная квартира, где живет Андраш, находится на значительном расстоянии от цехов, но все же приглушенный шум машин доходит сюда, а особенно удары большого парового молота: от них то и дело содрогаются стены. Создается такое впечатление, будто где-то в глубине, в недрах земли, бьется ее живое сердце. Этот ритмичный, повторяющийся стук отнюдь не неприятен, ничуть не раздражает! Скорее, наоборот, вызывает у человека приятные ощущения. Я понимаю Андраша, почему ему нравится здесь жить. Теперь и на меня как-то успокаивающе действуют неумолчный перестук машин, ритмично повторяющиеся удары парового молота. И эти звуки не только успокаивают, но и взбадривают, придают силы.

— Знаешь, а ты и по сей день пользуешься популярностью здесь, на заводе, — доброжелательно говорит Мартин Андрашу. — Ко мне приходила сегодня целая депутация. Рабочие просили, чтоб я тебя убедил не переезжать.

— Да полно тебе… — бурчит Андраш. Он уверен, что его разыгрывают, но все же ему льстят слова Мартина.

— Я им сказал, что ты окончательно решил переехать. Рабочие сильно огорчились. И в конце концов в упор спросили о самом главном, затаенном: намечается ли все же участие коллектива завода в прибылях. — И Мартин так раскатисто хохочет, что даже брюшко его колышется от смеха.

Мы все смеемся. И громче всех Андраш.

— Ты понимаешь, разумеется, что такая постановка вопроса равносильна критике твоих методов руководства заводом!

Мартин огорошен репликой Андраша, лицо его принимает растерянное выражение, и это вызывает новый взрыв смеха.

Вскоре Мартин, попрощавшись, уходит.

Мы болтаем о всяких пустяках. Андраш с любопытством искоса поглядывает на меня. Я делаю вид, будто не замечаю этого. Вдруг, подмигнув, он говорит:

— Похоже, ты собрался с духом. Иногда полезно окунуться в самую гущу трудящихся масс — Помолчав немного, он спрашивает: — Завтра приступаешь к съемкам?

— Нет, — отвечаю я очень спокойно. — Фильм делать не буду.

Андраш поражен. Сразу становится серьезным, мрачным.

— Значит, не будешь?

— Нет.

Марта внимательно прислушивается.

— О чем это вы?

Андраш смущенно моргает, виновато смотрит на меня.

— Так о чем же вы беседуете? — еще раз спрашивает Марта.

— О том, — отвечаю ей, — что я бросаю работу над фильмом. Прекращаю дальнейшие съемки. Совсем.

Маленькая Марта, только что вошедшая в комнату с блюдом соленого печенья, ставит его на стол и застывает в неподвижности. Смотрит широко раскрытыми глазами то на меня, то на мать.

— Совсем прекращаешь?

— Совсем.

— Почему? Что случилось?

— Ничего особенного. Просто хочу заняться другим. — Я говорю это спокойным, почти равнодушным тоном.

Все же атмосфера в комнате сгущается. Марта ценой немалых усилий пытается остаться невозмутимой, но в голосе ее сквозит ирония.

— Хочешь начать новую жизнь? — смеется она, делая попытку сохранить непринужденный, шутливый тон. И чтобы смягчить свои слова, вернее, тон, каким они были сказаны, добавляет: — Ладно, Белушка! Все это мне знакомо. Ничего, проспишься! А там видно будет — утро вечера мудренее. Как, бывало, говаривал старик Боронкаи: «Понижение барометрического давления». — И она гладит меня по голове.

— Фильм этот делать не буду.

Оцепенев, она вся напрягается.

— Я не допущу такой безответственности с твоей стороны!

— Как знаешь. Но фильм делать все равно не буду.

— Папа прав! — вмешивается в разговор маленькая Марта, щеки ее пылают.

— А ты не встревай! — резко одергивает ее мать. — И вообще выйди вон! — Но маленькая Марта не двигается с места. — Разве ты не слышишь? Выйди вон!

Маленькая Марта медленно уходит, но в дверях оглядывается и ободряюще смотрит на меня.

Справка об авторе

© Издательство «Прогресс», 1975.

Йожеф Дарваш (1912—1973) — видный венгерский прозаик, драматург, публицист; дважды лауреат премии имени Кошута; с 1959 по 1973 год бессменный председатель Союза венгерских писателей.

Среди наиболее известных произведений Й. Дарваша следует отметить повесть о классовом расслоении в старой венгерской деревне «От крещения до Нового года» (1934) и роман на эту же тему «Черный хлеб» (1934);

социографическое исследование «Самая большая венгерская деревня» (1937);

исторический роман о борце за независимость Венгрии, национальном герое Яноше Хуняди — «Победитель турок» (1938)[82];

документально-публицистическую хронику «История одной крестьянской семьи» (1940);

автобиографический роман «В сентябре он вышел в путь» (1940)[83];

роман «Колокол в колодце» (1942);

эссе «Город на трясине» (1945)[84];

сборники статей и очерков «По венгерской Сахаре» (1961), «Собирательная линза» (1968);

роман о первом этапе строительства социализма в стране «Пьяный дождь» (1963).

Й. Дарваш является также автором ряда пьес:

«Небо в копоти» (1959)[85],

«Пожар на рассвете» (1961)[86],

«Пьяный дождь» (1963)[87] и других.

Примечания

1

Йожеф Дарваш, «Пьяный дождь», «Прогресс», М., 1967, стр. 8.

2

Якорцы — стелющиеся растения с колючими плодами. — Здесь и далее примечания переводчика.

3

Ливер — трубка для переливания жидкости, в том числе вина.

4

Комитат — административно-территориальная единица в Венгрии, область.

5

Хольд — венгерская мера площади, равная 0,57 га.

6

Кошут, Лайош (1802—1894) — венгерский политический деятель, один из организаторов национально-освободительной борьбы венгров в период революции 1848 года.

7

Вербёци, Иштван (около 1458—1541) — ярый защитник крепостнических порядков и сословных привилегий венгерского дворянства; зверски подавил крестьянское восстание 1514 г. Составленный им свод крепостных законов действовал до революции 1848—1849 гг.

8

Тиса, Кальман (1830—1902) — венгерский политический деятель, один из лидеров парламентской оппозиции, выступал в начале 60-х годов прошлого столетия против политики безоговорочного сотрудничества Венгрии с Габсбургской династией, но впоследствии, будучи главой венгерского правительства, проводил реакционную политику, угодную венскому двору.

9

В отличие от сельского старосты, возглавлявшего сельское самоуправление, мирской старшина представлял сельскую общину в случае аренды земли у помещиков, а также при найме пастухов и расчетах с ними.

10

Перевод А. Голембы.

11

Перевод А. Голембы.

12

Рожа, Шандор (1813—1878) — атаман бетяров из венгерских степей. Во время революции 1848—1849 гг. принимал участие в боях за свободу и независимость Венгрии против австрийского гнета.

13

Бетярами называли в старой Венгрии разбойников, а также бунтарей-крестьян, дезертировавших из австрийской армии или бежавших от гнета помещиков-феодалов.

14

Венгерское народное название созвездия Плеяд. По народному поверью, интенсивное мерцание звезд этого созвездия предвещает дождливую погоду.

15

Мыт — острое инфекционное заболевание у молодых лошадей, ослов и мулов.

16

Перевод А. Голембы.

17

Имеется в виду 1848 год — начало революции и национально-освободительной борьбы венгерского народа против австрийского гнета.

18

Перевод Р. Казаковой.

19

Тешшедик, Шамуэль (1742—1820) — известный венгерский ученый-агроном.

20

В старину для дворянских грамот в Венгрии использовался специальный пергамент, который изготовлялся из собачьей кожи.

21

Шмерлинг, Антон (1805—1893) — австрийский реакционный государственный деятель, ярый противник независимости Венгрии.

22

Палфи, Мориц (1812—1897) — венгерский граф, адъютант душителя венгерской освободительной борьбы Хайнау, затем наместник австрийского императора в Венгрии (1860—1861).

23

Гонведами назывались солдаты венгерской национальной армии в период революции 1848—1849 гг.

24

Пешт до объединения в 1873 году Пешта, Буды и Обуды в один город — Будапешт — был самостоятельным городом.

25

Радаи, Гедеон (1829—1901) — шеф жандармов, учинивший жестокую расправу над бетярами в районе Сегеда.

26

Азартная карточная игра.

27

Перевод А. Голембы.

28

Имеется в виду компромиссное соглашение, заключенное между Австрией и Венгрией в 1867 г., по которому абсолютистская Австрийская империя превратилась в дуалистическую конституционную монархию — Австро-Венгрию.

29

Деак, Ференц (1803—1876) — венгерский политический деятель, проводивший политику сотрудничества венгерских господствующих классов с Габсбургской монархией.

30

Имеется в виду почерневшая от времени икона богородицы в старинном храме этой части города.

31

Вешелени, Миклош (1796—1850) — сторонник Кошута, выступавший до революции 1848 г. за проведение прогрессивных реформ и много сделавший в интересах подъема сельского хозяйства и животноводства в Венгрии.

32

Клапка, Дёрдь (1820—1892) — венгерский полководец в период революции и национально-освободительной борьбы 1848—1849 гг. После подавления революции эмигрировал за границу, в 1867 году вернулся в Венгрию.

33

Тюрр, Иштван (1825—1908) — герой национально-освободительной борьбы итальянского народа, сражавшийся во главе венгерского легиона на стороне Гарибальди. После амнистии 1867 года вернулся на родину.

34

Кёрёш — приток Тисы.

35

Перевод А. Голембы.

36

Рабочие окраины старого Будапешта.

37

В предвидении неизбежного разгрома гитлеровской Германии правящие круги хортистской Венгрии в августе 1944 года поставили во главе правительства генерал-полковника Гезу Лакатоша, пытавшегося вывести страну из воины. Под давлением гитлеровцев 16 октября 1944 г. он был смещен с поста.

38

Согласно преданию, гуси, обитавшие в крепости на одном из холмов Древнего Рима — Капитолии, подняли гогот, возвестив о приближении врага.

39

Стихотворение классика венгерской поэзии Кароя Кишфалуди (1788—1830).

40

15 октября 1944 года главарь венгерской фашистской партии «Скрещенные стрелы» Ференц Салаши при поддержке гитлеровцев в результате государственного переворота захватил власть и установил в стране кровавую фашистскую диктатуру. В тот же день регент-правитель Венгрии Миклош Хорти выступил по радио с воззванием, в котором объявил о своем решении запросить перемирия с целью сепаратного выхода Венгрии из войны.

41

Итальянский военный и государственный деятель, маршал. После падения фашистской диктатуры Муссолини — премьер-министр (июль 1943 г. — июнь 1944 г.).

42

Человека-эстета (лат.).

43

Карточная игра.

44

Военный министр фашистского правительства Салаши. В 1946 году казнен как один из главных военных преступников.

45

Телеки, Пал — политический деятель, дважды был премьер-министром Венгрии. Весной 1941 года в знак протеста против того, что регент Хорти предоставил фашистской Германии территорию Венгрии для нападения на Югославию, застрелился.

46

Автор иронизирует, ибо Берегффи по происхождению был немец, изменивший свою фамилию на венгерский лад.

47

Венгерские фашисты — члены партии «Скрещенные стрелы» носили зеленые рубашки.

48

Разновидность коршуна, тотемистическая птица у древних венгров.

49

Шереди, Юстиниан — кардинал, глава католической церкви в Венгрии до 1945 года.

50

Имеется в виду Трианонский мирный договор, навязанный Венгрии державами Антанты в 1920 году.

51

Чехословацкий реакционный политический деятель, подписавший в 1939 году в Берлине акт, лишивший Чехословакию независимости.

52

Йожеф Аттила, «Элегия». Перевод Л. Мартынова.

53

Руднаи, Дюла (1878—1957) — видный венгерский художник, график, представитель критического реализма. Лауреат премии имени Кошута.

54

Знаменитый нидерландский живописец, рисовальщик и гравер XVI века, один из основоположников реалистического голландского и фламандского искусства.

55

Герой исторической драмы классика венгерской литературы Йожефа Катоны «Бан-Банк».

56

Венгерский колледж (лат.).

57

Так называли друг друга члены фашистской партии «Скрещенные стрелы».

58

В июне 1953 года состоялся пленум ЦК ВПТ, на котором были подвергнуты критике ошибки, допущенные в руководстве партией и страной.

59

Здесь, в крепости, в конце 1944 года находилась нилашистская тюрьма, где казнили патриотов.

60

Живописная дачная местность на берегу Дуная.

61

Так в период Венгерской Советской Республики 1919 года назывались органы исполнительной власти, осуществлявшие диктатуру пролетариата на местах.

62

Хуняди, Янош (ум. в 1456 г.) — легендарный венгерский полководец, одержавший ряд блестящих побед над турецкими захватчиками.

63

«Денеш» — бесплатный (венг., арго).

64

Так коммунисты приветствовали друг друга после освобождения Венгрии от фашизма.

65

Приветствие, которое было принято между социал-демократами.

66

На улице Конти помещался ЦК Социал-демократической партии Венгрии.

67

Кружок имени Петёфи был создан в 1955 году и имел своей целью пропаганду политических знаний среди молодежи. Использовался силами контрреволюции для подготовки мятежа.

68

Площадь перед зданием парламента.

69

Мункачи, Михай (1844—1900) — венгерский художник-реалист.

70

Барток, Бела (1881—1945) — венгерский композитор, пропагандист венгерской национальной музыки.

71

6 октября 1849 года в Араде австрийские интервенты казнили 13 патриотов — генералов венгерской революционной армии.

72

Австрийский фельдмаршал, палач венгерской революции 1848—1849 годов.

73

Пленум ЦК ВПТ, состоявшийся в июле 1956 года, снял с поста генерального секретаря ЦК М. Ракоши и принял решение об исправлении ошибок и недостатков, имевших место в руководстве партией и государством.

74

Арпад — вождь венгерских племен, под водительством которого в конце IX века была завоевана Тисо-Дунайская равнина, где они основали свое государство.

75

Неполноценно, низкопробно (нем.).

76

5 марта 1946 г. для борьбы против реакции был создан левый блок в составе компартии Венгрии, СДП, национально-крестьянской партии и профсоюзов.

77

В старой Венгрии дворянские фамилии писались с буквой «игрек» на конце.

78

6 октября 1944 г. венгерские партизаны взорвали памятник генералу Дюле Гёмбёшу (1886—1936), бывшему премьер-министру, ярому стороннику гитлеровцев. Взрыв памятника, символизировавшего союз с германским фашизмом, возвестил начало вооруженного сопротивления фашизму.

79

Герой одноименного романа классика венгерской литературы М. Йокаи.

80

Дожа, Дьёрдь (1475—1514) — вождь венгерского крестьянского антифеодального восстания в 1514 году, жестоко подавленного наемными войсками.

81

Здесь игра слов: «kotlóskodni» (венг.) — «высиживать яйца» и «kóstolni» (венг.) — «пробовать».

82

«Победитель турок». «Художественная литература», М., 1971.

83

«В сентябре он вышел в путь». Гослитиздат, М., 1960.

84

В сборнике «Вихрь». Воениздат, М., 1973.

85

«Небо в копоти». «Искусство», М., 1962.

86

«Пожар на рассвете». «Искусство», М., 1962.

87

«Пьяный дождь». В сборнике «Новые венгерские пьесы». «Искусство», М., 1967.

Content

Колокол в колодце. Пьяный дождь

Йожеф Дарваш и его герои

Колокол в колодце Роман

Часть первая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

Часть вторая

1

2

3

4

5

6

7

8

Пьяный дождь Роман

От автора

1

2

3

4

Справка об авторе

Примечания