Колода без туза

КОЛОДА БЕЗ ТУЗА

С Лениным в башке

И с наганом в руке.

Владимир Маяковский

Помимо стремления к справедливости, ничто не определяет моих действий.

Из письма Председателя ВЧК Феликса Дзержинского к сестре Алдоне

В синей вышине, печально крича, плыли косяки журавлей.

Рдели в палисаднике прихваченные морозцем листья осин.

Был тихий день прозрачной дальневосточной осени.

Холодное полуденное солнце освещало облупившуюся вывеску «СТ. ВОСКРЕСЕНСКЪ» на приземистом каменном здании железнодорожного вокзала, давно не чищенный сигнальный колокол, тощих кур, бродящих по пустому захламленному перрону.

Лениво метущая перрон толстая рябая баба в старых калошах на босу ногу подняла голову: со стороны близкого леса нарастал тревожный воющий звук.

Баба перестала мести, поднесла ко лбу ладонь.

Из-за поворота железнодорожного полотна, круто под уклон идущего от леса к станции, выскочила обшарпанная ручная дрезина и, набирая скорость, понеслась к вокзалу.

Дрезина промчалась мимо перрона, с грохотом ударилась о тупиковый рельс, укрепленный на столбах поперек пути, и, едва не вывернув из земли заграждение, остановилась.

Баба, любопытствуя, осторожно подошла.

Людей на дрезине не было. Между скамьей и рычагами управления высилась покрытая брезентом бесформенная куча.

Баба с опаской отогнула брезент и в ужасе отпрянула.

На дрезине лежали два зверски изрубленных тела в окровавленной красноармейской форме. Из живота одного криво торчала казачья шашка. К ее эфесу был пришпилен кусок картона с каллиграфически выполненной надписью:

«ПОКЛОН КОМИССАРУ КАМЧАТОВУ ОТ ЕСАУЛА МЕЩЕРЯКОВА!»

Шли последние месяцы гражданской войны…

Хоронили убитых сумрачным слякотным утром. По главной улице уездного городка Воскресенска медленно двигалась похоронная процессия: две телеги, на каждой по гробу, обтянутому кумачом, а за гробами — одиннадцать красноармейцев в длиннополых кавалерийских шинелях с карабинами за плечами. Впереди шел темнолицый кряжистый командир с маузером в деревянной колодке у пояса. Юный веснушчатый горнист, привыкший трубить лишь сигнал к атаке, старательно, но неумело выводил «Вы жертвою пали». Торжественная скорбная мелодия, то и дело прерываясь, тонко дрожала в холодном осеннем воздухе.

Хлюпали сапоги по глубоким лужам.

Месили грязь копыта усталых коней.

Скрипели немазаные колеса телег.

Печальное шествие медленно миновало церквушку со спиленным крестом и потускневшим куполом, приземистое здание городского банка с потрескавшимися колоннами и ржавым крюком на месте двуглавого царского орла. Редкие прохожие провожали процессию сочувственными взглядами. Старухи крестились вслед.

— Так и перещелкают по одному, — вздохнул молоденький щуплый красноармеец.

— По два, — мрачно поправил пожилой, костистый.

— Болота проклятые, вот они и гуляют, — не унимался молодой. — Попробуй обложи гадов, ежели их против нашего впятеро.

— Обложить, конечно, можно, — мрачно не согласился пожилой и объяснил: — Только матом.

Отряд догнали двое: голубоглазый курносый блондин двадцати годков в ладной шинели, лихо перетянутой в талии щегольским офицерским ремнем с пистолетом в новенькой кожаной кобуре, и полноватый сорокалетний военный с простым открытым лицом. Обойдя красноармейцев, они присоединились к командиру.

— Проверка в тюрьме была, товарищ Баранов, — объяснил ему полноватый. — Никак раньше не могли.

Баранов сказал задумчиво, будто самому себе:

— Который месяц этот Мещеряков с бандой вокруг Воскресенска рыщет, за кордон не уходит… Знать бы, что их держит…

Помолчали.

— Жалко ребят, — тяжело вздохнул полноватый.

— Жалко, — подтвердил Баранов.

— Слышь, товарищ Баранов, вы когда еще пополнение получите, — сказал голубоглазый курносый блондин. — Надо, чтобы мой взвод охраны вам помощь оказал.

— Это ты, Ямщиков, здорово придумал, — серьезно кивнул Баранов блондину и повернулся к полноватому: — У тебя там, Важин, сколько беляков сидит?

— Триста семьдесят шесть персон, — отрапортовал Важин.

— Вот вы их завтра же соберите, растолкуйте обстановку, — серьезно посоветовал Баранов. — Так, мол, и так, вы, ребята, посидите пока смирно, не разбегайтесь, хоть фронт рядом, а стража отлучится ненадолго, Мещерякова вашего ловить. Они — люди культурные, поймут.

— Шутки шутить и я умею, — насупился Ямщиков.

Важин укоризненно взглянул на Баранова.

— Да ты, Володя, не обижайся, — Баранов примирительно положил руку Ямщикову на плечо. — Сколько ни лютуй Мещеряков, все одно никуда ему от нас не деться.

На последней телеге рядом со стариком возницей примостился мальчонка лет десяти. Повернувшись к старику, он спросил:

— Деда, а ты помнишь, когда войны не было?

— Забыл, — односложно отозвался старик.

Шествие поравнялось с двухэтажным зданием ЧК — бывшим купеческим особняком. Возле украшенного каменными львами крыльца прохаживался иззябший часовой с винтовкой на ремне.

В одном из кабинетов пожилой чекист, сухой сутулый мужчина в круглых металлических очках и в потертом демисезонном пальто с маленьким бархатным воротником, присев на корточки, подбросил в «буржуйку» влажных березовых дров. Печь задымила. Сутулый мучительно закашлялся. Размяв худые плечи, он подошел к окну, прислонился к раме. Одно из стекол было заменено листом фанеры, другое, уцелевшее — в мутных дождевых потоках.

За окном вдоль улицы тянулась похоронная процессия — те же две телеги и отряд позади. Сутулый отвернулся от окна.

— Полюбуйтесь, гражданин Куницын, — сказал он спокойно.

Тот, кого назвали Куницыным, в кургузом драповом пальтеце и нелепо сидящей на голове мятой шляпе, встал, подошел к окну.

— Ребята косили сено, — без выражения сказал сутулый. — Мещерякову мало было их убить. Он их еще и четвертовал.

Лицо Куницына подергивал едва заметный тик. Он мрачно смотрел в окно. Уходила все дальше в сырую мглу похоронная процессия.

Сутулый подошел к письменному столу, поскреб небритый подбородок, свернул самокрутку и спросил Куницына:

— Почему вы решили прийти к нам в ЧК?

Куницын ответил не оборачиваясь:

— Я же знал, что будете проверять: кто?.. откуда?.. почему?.. Лучше уж самому прийти… У меня нет причин вас любить, но и ненавидеть не за что… — Куницын поежился, ему стало холодно, помолчал. Потом тихо, будто самому себе, сказал: — А если попросту, гражданин Кузнецов, я чертовски устал… Пять лет окопов, два года мышиных нор. Чего боялся, сам не знаю. Хватит.

— Хочу верить, — с сочувствием глядя на Куницына, сказал Кузнецов. — Но, понимаете… — Он замялся. — Какое-то время вам придется… гм… пожить без особых удобств.

— На иное не надеялся, — кивнул, обернувшись от окна, Куницын. — Однако знаю твердо: проверите и отпустите.

— Буду рад, — сказал Кузнецов и, снова склонясь над «буржуйкой», пошуровал дрова. Ярко вспыхнул огонь.

Кузнецов, глядя на пламя, зябко повел плечами. Он подумал о том, что его товарищ Федор Камчатов, начальник Воскресенской ЧК, продрогнет на кладбище до костей.

Клонился к вечеру сумрачный осенний денек. Сеял мелкий тоскливый дождь. Молча сидели на могильных крестах мокрые нахохлившиеся вороны. У входа на городское кладбище плотная толпа рабочих — мужчин и женщин — слушала стоящего на опрокинутом ящике приземистого крутоплечего человека лет пятидесяти в потертом кожаном реглане и старом кожаном картузе с красной металлической звездой. Это и был начальник ЧК Камчатов.

— В городе второй месяц Советская власть, но банда есаула Мещерякова все еще рыщет вокруг, сея смерть, — волнуясь, говорил оратор. — Призываю вас к революционной бдительности и клянусь светлой памятью всех товарищей, павших от рука белых палачей, — выступавший сдернул с головы картуз, — мы разгромим банду, а Мещерякова возьмем живым и будем принародно судить!

На столе в комнате без окон натужно стучал старенький телеграфный аппарат. Над ним склонился чекист Маслаков — молодой человек в картузе со звездочкой, с маузером в деревянной кобуре у пояса. Юноша внимательно считывал с ползущей бумажной ленты текст:

«ЧИТИНСКОЙ КРАСНОРЕЧЕНСКОЙ ВОСКРЕСЕНСКОЙ ЧК ТЧК СОГЛАСНО ОПЕРАТИВНЫМ ДАННЫМ ВАШЕЙ ТЕРРИТОРИИ СКРЫВАЕТСЯ ОСОБО ОПАСНЫЙ ВРАГ НАРОДА КАПИТАН ОВЧИННИКОВ ТЧК ФОТОГРАФИЯМИ НЕ РАСПОЛАГАЕМ ТЧК СЛУЧАЕ ЗАДЕРЖАНИЯ ПРОСИМ ЭТАПИРОВАТЬ НАШЕ РАСПОРЯЖЕНИЕ ТЧК СОБЛЮДАТЬ ПРЕДЕЛЬНУЮ ОСТОРОЖНОСТЬ ТЧК ПОДТВЕРДИТЕ ПОЛУЧЕНИЕ ТЧК ЗАМ НАЧ ИРКУТСКОЙ ЧК РОСЛЯКОВ 01 ОКТЯБРЯ 1922 ГОДА ТЧК».

Аппарат замер. Маслаков оторвал ленту с текстом, двинулся к выходу. В дверях столкнулся с вернувшимся с кладбища начальником ЧК, протянул ему сообщение:

— Срочно, товарищ Камчатов.

Камчатов взял ленту, пробежал глазами текст.

— Еще одна сволочь на нашу голову, — сказал он с досадой.

Опускалось за темную кромку леса холодное солнце. На караульной вышке — три шага туда, три обратно — прохаживался иззябший часовой. Под ним на окраине города среди обширного заросшего пожухлой травой пустыря высились обнесенные надежным каменным забором корпуса старого каторжного централа, сложенные из потемневших от времени ноздревых каменных глыб. По углам забора возвышались еще три сторожевые вышки.

В дальнем конце просторного мощенного булыжником двора стояли одноэтажный длинный дом тюремной канцелярии из темно-красного кирпича и серое двухэтажное здание солдатской казармы, где помещалась тюремная охрана. Посреди двора начальник тюрьмы Важин принимал двух новых арестованных. В руках он держал две одинаковые тонкие папки с пришпиленными к ним фотографиями анфас и в профиль. Каждая из этих папок вмещала целую человеческую жизнь. Важин приблизил к глазам первую папку.

— Ерофеев! — громко прочитал он фамилию на обложке.

Крепкий седоусый старик в генеральской шинели с красными отворотами, но без погон сделал четкий шаг вперед. Начальник тюрьмы сличил фотографии на обложке с оригиналом, заглянул в папку. Потом коротким жестом приказал генералу отойти в сторону. Тот повиновался. Подошел голубоглазый командир взвода охраны Ямщиков, остановился рядом с Важиным. Тот поднес к лицу вторую папку:

— Куницын!

Добровольно явившийся к чекистам Куницын шагнул вперед. Важин опять старательно сравнил снимки на обложке с лицом арестанта и заглянул зачем-то в папку. Снова взмах руки, Куницын присоединился к генералу, и оба, сопровождаемые надзирателями, двинулись к тюремному корпусу. Ямщиков пристально смотрел им вслед.

— Волнуешься перед представлением? — сочувственно улыбнулся Важин.

— Есть малость, — кивнул Ямщиков, не поворачивая головы.

— Приду, посочувствую, — пообещал Важин и с папками под мышкой направился к зданию канцелярии.

Ямщиков продолжал смотреть вслед арестантам, за которыми уже закрывалась дверь тюремного корпуса. Важин с порога канцелярии обернулся и крикнул Ямщикову:

— Зайди за мной! В клуб вместе двинем!

Ямщиков в ответ снова кивнул, не поворачивая головы. Важин затворил за собой дверь канцелярии.

Ямщиков некоторое время постоял в нерешительности и вдруг стремительно зашагал ко входу в здание тюрьмы.

Попавшийся ему на пути огненно-рыжий веснушчатый паренек в красноармейской форме остановился, робко спросил:

— Товарищ комвзвода, можно я на представление приду?

— Валяй, Распутин, — рассеянно бросил на ходу Ямщиков.

Он постучался в тюремный корпус. Открылся «глазок», грохнул засов, отворилась тяжелая дверь. Командир взвода вошел внутрь и стал подниматься по лестнице на второй этаж.

Ямщиков медленно шел по сводчатому коридору мимо одинаковых железных дверей камер с номерами, засовами, огромными висячими замками. Он внимательно наблюдал, как в глубине коридора коренастый с круглым крестьянским лицом надзиратель отпер дверь одной из камер, распахнул ее перед Куницыным. Бывший генерал стоял, дожидаясь, пока надзиратель запер за Куницыным дверь, потом двинулся следом за круглолицым дальше по коридору. Едва они исчезли за поворотом, Ямщиков быстро подошел к камере Куницына, отодвинул заслонку «глазка», заглянул внутрь. Куницын сидел на нарах, безучастно разглядывал противоположную стену. Ямщиков закрыл «глазок», настороженно огляделся. Коридор был пуст. Тихонько сняв щеколду, Ямщиков распахнул в дверях камеры «кормушку» — деревянную форточку, через которую заключенный получает от раздатчика пищу, — и наклонился к отверстию. В это время круглолицый надзиратель, замкнув дверь камеры за генералом, вышел из-за поворота коридора. В его конце он с удивлением увидел склонившегося к распахнутой «кормушке» Ямщикова, который, судя по позе, о чем-то беседовал с арестованным. Надзиратель нахмурился и поспешно двинулся к Ямщикову. Тот, увлеченный оживленным разговором с обитателем камеры, не слышал приближающихся шагов. До надзирателя донеслись обрывки фраз, и лицо его отразило изумление. Он подошел, тронул Ямщикова за плечо. Тот вздрогнул от неожиданности, поднял голову. Увидев круглолицего, быстро разогнулся. Весь его вид выражал крайнюю степень смущения. Надзиратель решительно захлопнул дверцу «кормушки», наложил щеколду, строго посмотрел на Ямщикова:

— Товарищ комвзвода, вы ведь знаете: разговаривать с арестованными запрещено.

Ямщиков, не слушая круглолицего, что-то сосредоточенно обдумывал. Потом, ничего не ответив надзирателю, повернулся к нему спиной и хмуро пошел прочь. Надзиратель пристально смотрел ему вслед.

У аляповатого помпезного подъезда городского клуба — бывшего купеческого собрания — тусклый, колеблющийся на ветру керосиновый фонарь освещал большую рисованную афишу:

«1 ОКТЯБРЯ ЛЮБИТЕЛЯМИ ДРАМАТИЧЕСКОГО ИСКУССТВА БУДЕТ ПРЕДСТАВЛЕНА ПЬЕСА ФРАНЦУЗСКОГО ПИСАТЕЛЯ Д’ОБЬЕ «СИЛЬНЕЕ СМЕРТИ».

К клубу неторопливо собиралась публика. Подкатил извозчик. Пухленький кавалер принял ручку дамы. Дама взглянула на афишу, сморщила носик:

— Говорила ведь, рано едем!

— Тут буфет хороший, — успокоил даму толстяк.

В клубе тем временем готовились к спектаклю. Горели свечи над облупленным трельяжем красного дерева. Перед тусклым потрескавшимся зеркалом гримировалась красивая сероглазая женщина лет двадцати пяти. Ее густые пепельные волосы были уложены в высокую старомодную прическу.

— Родиться бы тебе, Ниночка Петровна, на век раньше, — сочувственно вздохнул стоящий в дверях гримуборной Важин.

— Лучше — на два, — нервно отозвалась Нина.

— Ты не волнуйся так, — посоветовал Важин. — Не будешь психовать — все как по маслу сойдет.

— У меня никогда не было такой сложной роли, — пожаловалась Нина.

— Так и я прежде начальником тюрьмы не служил, — усмехнулся Важин. — Время такое, все мы новые роли исполняем.

Пока Нина беседовала с Важиным, в другой гримерной, озаренной колеблющимся светом коптящего свечного огарка захламленной комнатенке, где на стене висели выкрашенные серебряной краской картонные рыцарские латы и шлем, в пыльном настенном зеркале оглядывал себя Ямщиков. Он был уже в пышном мундире с золотыми погонами и витым аксельбантом. Лишь ремень с пистолетом в новой кожаной кобуре остался на нем от прежнего командира взвода тюремной охраны. В дверь деликатно постучали.

— Войдите, — сказал Ямщиков и повернулся к зеркалу спиной.

Дверь отворилась. На пороге стоял руководитель драмкружка Алмазов — рыхлый брыластый человек в черной бархатной «артистической» куртке с пышным алым бантом на шее.

— Нина Петровна просила вас зайти, — с достоинством произнес он, грассируя, звучным «поставленным» баритоном. — Ей нужно еще с вами порепетировать.

Вышли в коридор. Издали уже доносился глухой гул заполнявшей зал публики. У красного деревянного щита с баграми и топорами стояли Важин и костлявый седоусый дед в латаном овчинном зипуне, в ослепительно сияющей медной пожарной каске. Алмазов исчез за дверью, ведущей на лестницу. Ямщиков, смущенно кашлянув, сделал знак Важину. Тот подошел.

— Пускай Распутин — кровь с носу — букет для Нины Петровны добудет, — тихонько сказал ему Ямщиков.

Важин кивнул. Ямщиков направился к гримуборной Нины.

— Ты, Володя, не робей, — ободрил его вслед Важин.

Ямщиков не ответил. Робко постучавшись, он вошел в Нинину гримуборную. Важин повернулся к пожарному.

— Не надумал, Башмаков, в надзиратели? — спросил старика.

— Мне птичек-то в клетках держать совестно, — отмахнулся Башмаков, — а то людей…

— Не людей, а врагов народной власти, — строго поправил пожарного Важин.

В это время Ямщиков уже стоял в гримуборной на коленях перед Ниной и гневно восклицал:

— Если вы оттолкнете меня, я застрелюсь на ваших глазах!

— Мальчик!.. — почти ласково сказала Нина. — Я старая усталая женщина… А у вас впереди еще не одна любовь!

— Любовь бывает только одна! — с пафосом прервал ее Ямщиков. — Жизнь без вас лишена для меня смысла! — Он выхватил из кобуры браунинг. — Прощайте!

Нина кинулась к Ямщикову:

— Сейчас же перестаньте! Что за глупая шутка!

Но Ямщиков уже приставил пистолет к виску и нажал на спуск. Раздался негромкий сухой щелчок, и Ямщиков словно подкошенный повалился на пол у ног Нины. Рядом упал браунинг. Женщина, словно окаменев, стояла над «трупом» «самоубийцы». Продолжалось это недолго. Ямщиков энергично поднялся. Отряхивая мундир, проворчал:

— Хоть бы подмел кто…

Внезапно Нина устало опустилась в кресло.

— Владимир, сердце схватило… — проговорила она через силу и, задыхаясь, показала на грудь. — Пожалуйста, воды… Там… — Нина протянула руку в сторону двери, но не договорила, лишившись сознания.

Ямщиков схватил со стола пустой графин и опрометью выбежал из гримуборной в коридор.

— Стряслось что? — озабоченно спросил Башмаков, но Ямщиков лишь отмахнулся и кинулся вниз по отчаянно скрипящей лестнице. Встревоженный старик, подхватив полы зипуна, поспешал следом.

Навстречу им по лестнице вальяжной поступью поднимался величественный Алмазов.

— Вы куда, Ямщиков? — недовольно свел брови руководитель драмкружка. — Сейчас ваш выход.

— У Нины Петровны сердце… Приступ… — бросил на ходу расстроенный Ямщиков.

Алмазов, видимо, хотел спросить еще что-то, но Ямщиков и пожарный стремительно скатились вниз и скрылись под лестницей. Алмазов сразу заторопился, быстро одолел оставшиеся ступени, миновал пустой коридор, огляделся, осторожно юркнул в Нинину гримуборную и тихонько притворил за собой дверь.

Под лестницей Ямщиков с помощью Башмакова, чертыхаясь, насилу раскрутил заржавелый кран, из которого с устрашающим фырканьем тоненькой прерывистой струйкой полилась вода, наполнил графин до половины и, не закрывая крана, через три ступеньки бросился обратно. Старый пожарный, не отставая, заторопился следом. Когда они вбежали в гримуборную, Алмазова там уже не было. Нина в прежней позе сидела в кресле с закрытыми глазами. На звук отворившейся двери она с трудом открыла глаза, слабо, через силу улыбнулась и тихо, виновато сказала Ямщикову:

— Вроде отошло…

— Ну и слава богу, — с облегчением произнес пожарный. Он снял каску, утер рукавом зипуна вспотевший лоб и вышел в коридор.

— Не надо так волноваться, все будет хорошо, — успокоил Ямщиков Нину, наливая воду в стакан.

— У вас-то, Володя, все будет хорошо, — Нина, вздохнув, пригубила воду, поднялась с кресла. — Отыграете свою первую и единственную сцену, а мне после вас играть и играть…

За неплотно притворенной дверью гримуборной сердобольный старик Башмаков прислушивался, не понадобится ли его помощь.

— Вообще-то пьеса глупая, — говорила в зеркало успокоившаяся Нина стоящему за ее спиной Ямщикову. — В жизни так давно уже не бывает. — Она вдруг кокетливо улыбнулась. — Вот вы, Володя, говорите, что любите меня, а ведь не застрелитесь же…

Ямщиков отошел от Нины, странно, словно издалека, посмотрел на нее в зеркало и, недолго помолчав, серьезно сказал:

— Вот возьму и застрелюсь. Вам назло.

Нина мгновенно согнала с лица улыбку, зябко повела плечами:

— Не смешно… Извините, завела дурацкий разговор…

Пока шел этот диалог, в кабинет начальника ЧК Камчатова стремительно вошел принявший телеграфное сообщение о розыске Овчинникова молодой чекист Маслаков.

— Товарищ Камчатов, надзиратель из тюрьмы звонил, — озабоченно произнес юноша. Начальник взвода охраны Ямщиков о чем-то секретно беседовал с арестованным Куницыным.

— Ну и чего ты всполошился? — неохотно оторвавшись от бумаг, без интереса спросил Камчатов.

— Так Ямщиков называл Куницына Плюсниным, — сказал Маслаков.

— Плюсниным? — Камчатов сразу насторожился, встал из-за стола. — Интересно… Надзиратель сказал об этом кому-нибудь? — расхаживая по комнате, спросил он Маслакова.

— Только мне, — уверенно произнес тот.

— Где сейчас Ямщиков? — спросил Камчатов.

— На спектакле в клубе, — доложил Маслаков.

— Живо дуй туда! — приказал Камчатов. — Выясни подробно, что у них за знакомство.

Маслаков кивнул и быстро вышел из кабинета.

Тем временем уютный зал воскресенского клуба до отказа заполнила разношерстная публика — вчерашние гимназистки, бойкие торговки и торговцы, барыньки из «бывших», степенные рабочие в люстриновых пиджаках и косоворотках, их жены и подруги в пестрых косынках. Потолок недавнего купеческого собрания все еще украшали старательно выписанные пузатенькие розовощекие купидончики с луками и стрелами, благостно парящие в кудрявых голубых облаках, но на стенах уже висели большие красочные портреты Карла Маркса, Максима Горького и Демьяна Бедного. Сверху без толку свисала огромная электрическая люстра с множеством пыльных хрустальных подвесок: помещение было скудно освещено чадящими керосиновыми лампами. Вдоль стены, оглядывая зрителей, пробирался Важин. Он остановился, поманил Распутина. Огненно-рыжий красноармеец выбрался из ряда, подошел к начальнику тюрьмы. Важин что-то пошептал ему на ухо. Распутин озабоченно кивнул, направился к выходу, а Важин уселся в кресло.

Пошел занавес. Задник сцены был густо украшен яркими лозунгами и транспарантами. Одни призывали ликвидировать неграмотность, другие — оказать помощь бедствующим губерниям республики, третьи — как можно скорее завершить восстановление разрушенной белыми электростанции. На этом фоне стояли небольшой колченогий столик с поломанными инкрустациями, красное бархатное кресло с сильно траченной молью обивкой, отдельно — вырезанный из некрашеной фанеры камин. Все вместе должно было изображать аристократическую гостиную.

Ямщиков, стоя на коленях перед сидящей в кресле Ниной, гневно восклицал:

— Если вы оттолкнете меня, я застрелюсь на ваших главах!

В последнем ряду зрительного вала пухленькая барышня, доедая пирожное, тихо млела от увиденного на сцене.

— Мальчик!.. — почти ласково сказала Нина. — Я старая усталая женщина… А у вас впереди еще не одна любовь!

Рабочий паренек из первого ряда внимательно смотрел на сцену.

Из-за кулис худосочный длинношеий парнишка, готовый ударить в устрашающих размеров облезлый барабан, во все глаза следил за действием. Внезапно за спиной юного барабанщика появились озадаченный Алмазов и запыхавшийся сосредоточенный Маслаков. Алмазов глазами указал Маслакову на Ямщикова и беспомощно развел руками:

— Придется ждать антракта.

Маслаков отрицательно покачал головой.

— Ямщиков! — громким шепотом решительно позвал он из-за кулисы. — Ямщиков!

Ямщиков недоуменно оглянулся, увидел Маслакова, энергичными жестами зовущего его к себе, отрицательно покачал головой и снова повернулся к Нине. Маслаков, не сводя хмурого взгляда со строптивого Ямщикова, негромко спросил Алмазова:

— А скоро антракт?

— Скоро, скоро, — попытался успокоить его Алмазов. — Сейчас он только застрелится, и все…

— Как застрелится? — испугался Маслаков.

— Да нет, по пьесе, — Алмазов улыбнулся. — А что случалось, товарищ Маслаков?

Маслаков ничего не ответил, с досадой посмотрел на часы, раздраженно снял картуз, вытер платком вспотевший лоб и стал нетерпеливо наблюдать происходящее на сцене. Алмазов обиженно пожал пухлыми плечами.

— Любовь бывает только одна! — гневно говорил Ямщиков Нине. — Жизнь без вас лишена для меня смысла! — Он выхватил из кобуры браунинг. — Прощайте!

Нина кинулась к Ямщикову со словами:

— Сейчас же перестаньте! Что за глупая шутка!

Но Ямщиков уже приставил пистолет к виску. Увидев, что он нажимает на спусковой крючок, длинношеий парнишка закрыл со страху глаза и оглушительно бухнул в барабан. Ямщиков как подкошенный повалился на пол у ног Нины. Рядом упал пистолет. Зал вспыхнул громкими аплодисментами.

— Вот и антракт, — сухо сообщил Алмазов Маслакову.

Руководитель драмкружка важно подошел к барабанщику, картинно положил пухлую руку с массивным серебряным перстнем на худенькое плечо парнишки и, барственно грассируя, с иронией произнес своим звучным «поставленным» баритоном:

— Перестарался, Мещанкин, он ведь не из пушки стрелял.

Мещанкин засмущался. На сцене Нина, словно окаменев, стояла над неподвижным телом Ямщикова. Все было в точности, как на репетиции в гримуборной. И вдруг произошло явно непредвиденное в спектакле: Нина, в ужасе заломив руки, истерически закричала и кинулась за кулисы. Пошел занавес. Публика вовсю аплодировала. Над неподвижно лежащим Ямщиковым склонился Алмазов:

— Вставайте, Владимир, бросьте дурить!

И внезапно мертвенно побледнел.

Быстро подошел Маслаков. Наклонясь над Ямщиковым, он увидел: из пробитого пулей виска командира взвода медленно вытекает тонкая струйка крови, образуя на полу черную лужицу.

Был поздний вечер. Клубная сцена с вновь распахнутым занавесом и пустой зрительный зал были уже погружены в полутьму: большую часть керосиновых ламп погасили. В первом ряду кресел сидели Важин и рыжий Распутин с пышным букетом ярко-красных гладиолусов. Стоял над ними, прислонясь спиной к сцене, сосредоточенный Маслаков.

— Вы говорите, что провели с Ямщиковым весь день, — сказал чекист Важину. — Как он себя вел? Вас ничего не насторожило?

— Обычно все было, товарищ Маслаков, — пожал плечами Важин и вздохнул. — Разве что волновался Володя перед спектаклем.

— У него не было неприятностей по службе? — спросил Маслаков. — Ничего его не угнетало?

— Да его все любили! Образцовый парень! — уверенно произнес Важин. — Ну, знал я, что он в Нину Петровну до смерти влюбился, все знали, но чтоб вдруг такое?.. — он развел руками.

Маслаков внимательно слушал, прохаживаясь вдоль кресел.

— Он совсем простой был и всегда сочувственный, — взволнованно сказал Распутин. — Обещал фамилию мне сменить, чтоб я одинаково с царским прихвостнем не прозывался.

Неподалеку от Важина, Распутина и Маслакова в углу сцены сидели на штабеле горбыля пожарный Башмаков и чекист Кузнецов, недавно разговаривавший у себя в кабинете с Куницыным. Опустив металлические очки на самый кончик носа, Кузнецов внимательно смотрел на Башмакова. Смущенный пожарный неловко вертел в руках каску.

— Вы ясно слышали, что Ямщиков обещал Нине Петровне застрелиться? — тихо спросил Кузнецов.

— Так в калидоре кажное слово слыхать, — вздохнул пожарный.

— Они ведь про это пьесу репетировали, — напомнил Кузнецов.

— Липетировали, товарищ Кузнецов, — снова вздохнул Башмаков. — А после он еще от себя говорил: мол, застрелюсь вам назло.

— И что Нина Петровна? — спросил чекист.

— Барышня-то? — пожал плечами пожарный. — Бросьте, говорят, свои глупые шутки.

— Во время обморока к ней входил кто-нибудь, кроме вас и Ямщикова? — спросил Кузнецов.

— Вот этого не скажу, — покачал головой Башмаков. — Мы ведь сразу с Володей за водой кинулись.

Керосиновые лампы чадили. Настала ночь. Но чекисты все еще продолжали опрашивать свидетелей. В одной из кулис нервно прохаживался из угла в угол бледный Алмазов, говорил севшим от страха, прерывающимся голосом:

— Я ничего не знаю и ничего не понимаю. Ничего!.. Когда я подбежал к нему, он был уже мертв. Да вы и сами видели…

Маслаков, примостясь на старом барабане и внимательно разглядывая носы своих до блеска начищенных хромовых сапог, спросил:

— Он что, товарищ Алмазов, в самом деле был в нее влюблен?

— Наяву, можно сказать, грезил! — печально усмехнулся Алмазов. — Не скрою, я и сам некогда был в нее влюблен… гм, не с большим успехом… — Он вздохнул, задумчиво расправил байт на груди, развел руками: — Однако, как видите, я жив!

— Вы были при обмороке Нины Петровны? — спросил будто невзначай Маслаков.

— Избави бог! — замахал руками Алмазов. — У самого сердце больное!

Кузнецов тем временем беседовал с Ниной в ее гримуборной. Пламя оплывших свечей освещало Нинино осунувшееся лицо. Сидя у зеркала, заплаканная женщина говорила бесцветным голосом:

— Разве могла я принять его слова всерьез? — Ее лицо исказила гримаса боли. — Несчастный мальчик…

Кузнецов поднялся с места. Застегивая пальто, сказал:

— Не казните себя, Нина Петровна. Не ваша вина, что вы не могли ответить на его чувство. Простите за вторжение.

Кузнецов тихонько вышел из гримуборной, осторожно притворил за собой дверь и увидел поджидавшего его у окна Маслакова. Они медленно двинулись по гулкому пустынному коридору клуба.

— Черт знает что, — с досадой проговорил Кузнецов. — Простой вроде парень — и вдруг такой театральный конец! Мало публичного самоубийства — решил любимой женщине цветы с того света прислать.

— Какие цветы? — не понял Маслаков.

— Распутину букет заказал, — объяснил Кузнецов.

— Цветы, несчастная любовь, нашел дураков! — презрительно усмехнулся Маслаков. — Не в любви дело, а в Плюснине. Он знает что-то скверное о прошлом Ямщикова, вот и все. Сегодня утром в тюрьме Ямщиков уговаривал Плюснина молчать. Тот не захотел. Вот Ямщиков и застрелился.

— У тебя есть доказательства, что все обстоит именно так? — сухо спросил Кузнецов.

— Застрелился — вот доказательство, — твердо сказал Маслаков.

— Больно ты прыток, — Кузнецов неприязненно поморщился.

Маслаков пожал плечами.

— В тюрьму надо податься, поспрошать про Ямщикова, как да что, — подумав, сказал Кузнецов.

— Я Важина домой отпустил, — засомневался Маслаков.

— Обойдемся, — сказал Кузнецов.

В коридоре появился Распутин с пышным букетом красных гладиолусов. Пожаловался:

— Заплутал я, товарищи чекисты. Из залы-то все двери запертые.

— Товарищ Распутин, ты когда в тюрьме командира своего напоследок видел? — спросил Кузнецов.

Красноармеец чуть подумал и стал загибать пальцы:

— Значит, так… Арестованных примали — не было его сперва. Под конец из корпуса вышел, постоял немного и обратно. Минут так через двадцать вернулся сумной какой-то — и бегом в канцелярию. Вышли вскоре с Важиным — и со двора…

Кузнецов кивал, отмечал что-то в записной книжке. Маслаков же не слушал Распутина: ему и без того все было ясно. Распутин замолчал, взгляд его затуманился. Потом, глядя в пространство, он тихо, прерывающимся от волнения голосом произнес:

— Как же так?.. Мы ж с им сколько вместе воевали, а он сам себя… Эх, товарищ Ямщиков… Обещал фамилию мне сменить…

На глазах Распутина выступили слезы, и он, стыдясь их, неуклюже вытер лицо рукавом френча. Кузнецов смотрел на рыжего паренька с сочувствием. Отчужденное лицо Маслакова было непроницаемым.

— Цветы-то теперь куда? — Распутин опустил недоуменный взгляд к гладиолусам, будто только что увидел их впервые.

— Ты ведь их для Нины Петровны принес? Верно? — спросил Кузнецов и положил руку Распутину на плечо. — Вот ей и отдай.

Распутин недоверчиво посмотрел на чекиста.

— Отдай, отдай, — повторил Кузнецов.

Распутин кивнул и сглотнул ком. Маслаков осуждающе посмотрел на Кузнецова и отвернулся.

Через полчаса, цокая подковками сапог по металлу, Кузнецов и Маслаков медленно поднимались узкой тюремной лестницей с окованными ступенями и круглыми железными перилами. Остановились на площадке. Кузнецов сказал:

— Теперь я — на второй этаж, ты — на третий. Разошлись.

На втором этаже керосиновая лампа, подвешенная к потолку, едва освещала пустой сводчатый коридор. Уходили во мглу одинаковые железные двери камер с номерами, засовами и висячими замками. Кузнецов остановился. Он увидел, что в глубине коридора показался из-за поворота коренастый круглолицый надзиратель. Позванивала в его руках связка ключей, гулким эхом отдавался цокот кованых сапог по цементному полу. Чекист дождался надзирателя и молча протянул ему свой мандат. Надзиратель, шевеля губами, внимательно его прочитал.

— Слушаю, товарищ Кузнецов, — произнес уважительно, возвращая удостоверение.

— Насчет Ямщикова, — сказал Кузнецов.

— Так я же объяснил, — с готовностью откликнулся надзиратель. — Вот, у шестьдесят девятой он стоял. — Круглолицый кивнул на дверь камеры.

Он хотел продолжать, но Кузнецов жестом остановил его, подошел к двери с номером 69, отодвинул заслонку «глазка», заглянул в камеру и недоуменно обернулся к надзирателю:

— Она ж пустая!

— Само собой, пустая, — кивнул надзиратель. Его румяное лицо отразило работу мысли. — Так что Куницына час назад в семьдесят седьмую перевели, к Синельникову. А Сердюка, что с Синельниковым сидел, — на первый этаж, в одиночку.

— Как ты их всех помнишь, — удивился Кузнецов.

— У меня на фамилии память, — просиял польщенный надзиратель. — Потому и Плюснина запомнил.

Кузнецов кивнул, подошел к «глазку» семьдесят седьмой камеры, заглянул внутрь. На нарах играли в шашки могучий старик с коротко подстриженными гвардейскими усами и тот, кто в ЧК назвал себя Куницыным. Не отрываясь от «глазка», Кузнецов поманил к себе надзирателя. Тот подошел, и чекист тихонько спросил:

— Который Куницын?

— Молодой, — шепотом сообщил надзиратель.

Чекист кивнул, отошел от двери. Прищурясь, вполголоса еще раз уточнил:

— Значит, Ямщиков его Плюсниным называл? Не путаешь?

— Точно, Плюсниным, — уверенно подтвердил надзиратель.

— Давай, товарищ, условимся, — Кузнецов положил руку надзирателю на плечо, — о нашем разговоре — ни одной душе. Лады?

— Не сомневайтесь, товарищ Кузнецов! — произнес надзиратель, ощутив волнующий холодок приобщения к тайне. — Чего-чего, а помалкивать умеем! — Он судорожно проглотил набежавшую слюну и, набрав в легкие побольше воздуха, радостно продолжал: — Я, значится, что хочу сказать…

Кузнецов предостерегающе поднял руку, и круглолицый, от неожиданности поперхнувшись, обиженно умолк.

Рассветало. За окном упоенно ворковали голуби. Осень была им нипочем.

— Рисковый малый этот Плюснин, — рассуждал вслух начальник ЧК Камчатов, расхаживая по своему кабинету, тоже с «буржуйкой», как у Кузнецова. — Каратель с бронепоезда «ЦЕСАРЕВИЧ АЛЕКСЕЙ», до этого — контрразведка в Белецке, личное участие в расстрелах. При таком раскладе нужно, как говорят в Одессе, иметь большой интерес, чтобы самолично полезть в тюрьму. Н-да…

Начальник ЧК подошел к окну, остановился в раздумье. Голуби продолжали неистовствовать.

— А если Плюснина послал Мещеряков? — сказал Кузнецов. — Не зря он здесь вертится, за кордон не уходит. Что-то его держит.

— Есаул ищет связь с тюрьмой? — продолжая размышлять о своем, рассеянно, будто издалека проговорил Камчатов. — Гм… Интересное соображение… — Он сделал паузу, потом спросил Кузнецова: — Как с Ямщиковым?

— Что Ямщиков, — пожал плечами Кузнецов. — С тринадцати лет на железной дороге вкалывал, потом с белыми дрался, именную саблю заработал, ранен тяжело. Здесь по службе одни только благодарности.

— И такой парень застрелился, от революции дезертировал, — задумчиво произнес Камчатов. — Странно… Неужели его так напугали появление Плюснина и твой приход в клуб? — Начальник ЧК посмотрел на Маслакова. — Возможно, их в самом деле что-то связывало, в прошлом… — Он медленно прошелся из угла в угол, потом решительно сказал: — Значит, так: надо выяснить, где и когда пересеклись пути Плюснина и Ямщикова. — Подошел к Кузнецову: — Поедешь в Белецк. Узнаешь о Плюснине все. А ты, — он повернулся к Маслакову, — дуй на родину Ямщикова. Парень, похоже, с секретом.

— А по-моему, напрасно это, товарищ Камчатов, — покачал головой Маслаков. — Плюснину все равно «вышка». А с Ямщиковым и так ясно. Работал раньше на Плюснина, потом замаскировался под красного. Теперь испугался разоблачения.

Лицо Камчатова потемнело. Он тяжело посмотрел на Маслакова:

— У тебя что, есть доказательства?

— Застрелился — значит виноват, — твердо сказал Маслаков.

Кузнецов даже крякнул от полноты чувств. Он больше не смотрел на Маслакова. Камчатов помолчал, потом спросил:

— Тебе сколько лет, Маслаков?

— Вы же знаете, восемнадцать, — пожал тот плечами. — А что?

— А то, что смолоду запомни: для революции не только жизнь, но и честь человека свята, — сурово сказал Камчатов. — Нам не все равно, почему застрелился Ямщиков. Может, он и виноват, но пока мы этого не знаем. А самое малое сомнение обязаны проверить. Надо будет — ногтями землю рыть станем, чтоб до правды докопаться. Когда равнодушие начинается — революция кончается.

Камчатов отошел к окну. Маслаков, подобравшись, глядел на него и ждал продолжения.

Камчатов подошел к Маслакову, гневно произнес в упор:

— А если ты человека без всяких доказательств за здорово живешь во враги записываешь — беги из ЧК со всех ног! Сам беги, пока не погнали!

Камчатов судорожно закашлялся. В минуты сильного волнения приступы мучительного кашля порой напоминали о далекой зиме девятьсот седьмого года. Двадцатидвухлетнего Федора с партией политкаторжан гнали тогда этапом из орловского централа в Нерчинск. Шли сибирской степью, мороз стоял лютый. Под вечер конвоир, красномордый казак в романовском тулупе и башлыке до бровей, стал измываться над худенькой курсисткой. Девчушка в пальто на рыбьем меху и в строгих кандалах падала от изнеможения, а дюжий конвойный говорил ей все новые гнусности. Камчатов в то время еще не научился владеть собой. Руки и ноги были скованы, поэтому, изловчась, он что было сил ударил казака головой в переносицу. Тот взвыл от боли, брызнула кровь. Строй остановили. Федора раздели догола, очертили штыком на снегу круг, предупредили, что выход из него равносилен побегу: огонь будет открыт без предупреждения. Спокойно дымя цигарками, казаки дождались, пока окоченевший арестант, потеряв сознание, рухнул на снег и лишь тогда до полусмерти избили его коваными прикладами. Месяц провалявшись в бреду на новониколаевской пересылке, Камчатов чудом выжил, но мучительный кашель в минуты сильного волнения остался навсегда.

Речь начальника ЧК не произвела на Маслакова особого впечатления. Ни один мускул не дрогнул на его спокойном лице. Невозмутимо дождавшись, когда Камчатов перестал кашлять и вытер платком взмокший лоб, молодой чекист энергично поправил пояс и упрямо произнес:

— Для меня, товарищ Камчатов, самоубийство — лучшее доказательство. Пошептался Ямщиков с палачом и пустил себе пулю в лоб. И ведь нет, чтобы, скажем, к нам с повинной прийти или деру дать, авось не найдем, нет, сразу отрубил, как меня в клубе увидел. Уж так, видно, перед Советской властью виновен, что верной «вышки» ждал. Вот и решил — сам. Ясно здесь все, товарищ Камчатов. И не к лицу нам, чекистам, врага выгораживать, хоть и мертвого.

Теперь Камчатов смотрел на Маслакова с холодным интересом.

— Вот ты, оказывается, какой… — ровно начал он, но не смог договорить: его прервал настойчивый стук в дверь.

— Войдите! — сказал Камчатов.

Дверь отворилась. В кабинет вошел рыжий Распутин.

— Разрешите, товарищ Камчатов? — озабоченно спросил он.

— Вообще-то я занят. — Начальник ЧК нетерпеливо поморщился, но, увидев на простодушном лице красноармейца огорчение, спросил: — Что ты хотел? Только быстрее.

Распутин обрадованно достал из-за отворота буденовки вчетверо сложенный лист бумаги, развернул его и решительно протянул Камчатову:

— Вот. Заявление. Личное.

Камчатов взял лист, с возрастающим недоумением пробежал глазами неровно выписанный текст, потом, поглядывая на Распутина, прочитал вслух:

— «ПОСКОЛЬКУ Я, КРАСНЫЙ БОЕЦ, НЕ ЖЕЛАЮ НОСИТЬ ОПОЗОРЕННУЮ ЦАРСКИМ ХОЛУЕМ ФАМИЛИЮ РАСПУТИН И ВСКОРЕ НАМЕРЕН УЧАСТВОВАТЬ В МИРОВОЙ РЕВОЛЮЦИИ…» — Он сделал паузу.

Распутин слушал внимательно, с видимым удовольствием.

— «…ПРОШУ ЗАМЕНИТЬ ЕЕ НА РОБЕСПЬЕР», — закончил Камчатов.

Озадаченный начальник ЧК поднял глаза на Распутина, который с трепетом ждал решения своей участи. Кузнецов надел очки и, едва сдерживая улыбку, перевел взгляд с Распутина на преувеличенно серьезного Камчатова.

— Нет больше мо́чи никакой, — скорбно пожаловался Распутин Камчатову. — Ребята проходу не дают: ты Гришке Распутину с царицей кто — сын или внук?

Камчатов положил заявление на стол, озабоченно спросил Распутина:

— Робеспьер?.. Это кто ж такой? Я что-то подзабыл.

— А это главный французский революционер, никому поблажки не давал, нам вот товарищ Маслаков объяснял, — Распутин радостно кивнул в сторону Маслакова.

— Робеспьер, значит, — начальник ЧК внимательно посмотрел на Маслакова, — вон оно что.

Маслаков твердо встретил взгляд Камчатова.

— Так ответ какой будет? — спросил, волнуясь, Распутин.

— Согласен… — Камчатов что-то быстро черкнул в углу листа, подошел к Распутину и, возвращая заявление обрадованному рыжему, все так же серьезно закончил: — …если, конечно, научишься по-французски разговаривать.

Распутин, опешив, молча смотрел на Камчатова.

— А иначе какой ты Робеспьер? — невозмутимо спросил тот.

Распутин постоял, что-то соображая, почесал в затылке, сунул заявление в карман шинели и решительно вышел из кабинета.

— Этот научится, — без улыбки сказал Камчатов.

Кузнецов усмехнулся. Потом, возвращаясь к делу, сказал уже серьезно:

— На Белецк неделя уйдет, товарищ Камчатов. Путь-то дальний.

— Значит, так: в Белецк я поеду сам, — решительно сказал Камчатов Кузнецову. — А ты — на родину Ямщикова.

Маслаков поднялся. Привычным движением поправил ремень.

— Маслаков останется здесь, — в упор глядя на молодого человека, добавил Камчатов. — Не созрел пока.

— Вы не правы, товарищ Камчатов, — упрямо возразил Маслаков.

— Кончен разговор, — отрезал Камчатов. — Был бы ты постарше, я б с тобой по-иному обошелся.

Маслаков поджал губы, хмуро отвернулся. Весь его вид выражал активный протест.

— Свободен, — сурово сказал Камчатов. — Понадобишься — вызову.

Маслаков, наклонив голову, быстро вышел из кабинета. Камчатов походил взад-вперед, подумал, потом сказал Кузнецову:

— Плюснина пока тревожить не будем.

Низко летели рваные тучи. Дул холодный сырой ветер. Вдалеке хрипло перекликались паровозы. На железнодорожных путях у привязанного веревкой шлагбаума стояли Кузнецов и худой высокий старик в замасленном картузе, с разноцветными флажками за поясом старого продранного ватника.

— Помните жандармского ротмистра с бронепоезда «ЦЕСАРЕВИЧ АЛЕКСЕЙ»? — спросил Кузнецов старика. — В восемнадцатом он здесь у вас месяц свирепствовал.

— Это Плюснина-то? — Стрелочник сразу разволновался, покраснел. — Как эту сволочь не помнить!.. Согнали тогда казаки народ к церкви, коммунистов связанных — шесть человек — выстроили и всех разом из винтарей порешили. А Плюснин самолично саблей добивал, кто недостреленный. До гробовой доски его не забуду. А вы зачем спрашиваете?

Кузнецов, не ответив, расстегнул замок старенького парусинового портфеля, достал оттуда и протянул старику стопку тюремных фотографий анфас и в профиль. Попросил:

— Посмотрите, пожалуйста, нет ли его здесь.

Стрелочник старательно вытер о ватник измазанные солидолом руки, осторожно взял снимки. Медленно перебирал он фотографии, внимательно разглядывая каждую из них. На снимке Куницына-Плюснина старик уверенно остановился:

— Вот он, сволочь, только усы были!

Кузнецов внимательно смотрел на стрелочника.

— Еще у него лицо дергалось вот так, — старик неловко подергал правой щекой. — Неужто поймали?

— Ямщиков знал этого человека? — спросил Кузнецов.

— Кого? Плюснина? — Старик очень удивился вопросу. — Так ведь как не знать. Плюснин у Ямщиковых на фатере стоял.

— Вон как, — сказал Кузнецов.

— Дом у их справный был, места много, — обстоятельно объяснил стрелочник. — А народу — Володька с матерью, других на войне поубивали. Жандарм и облюбовал под жилье.

— Ямщиков выполнял поручения Плюснина? — спросил Кузнецов.

— А кто его знает, — вздохнул стрелочник. — Володька сызмала не из болтливых, а уж Плюснин — подавно. Вроде не ругались, не слышно было. Так что, может, сполнял… Жаль, мать Володькина летось померла от тифу, она бы вам все как есть обсказала. А вы, товарищ Кузнецов, еще с народом потолкуйте.

Стрелочник вернул чекисту фотографии, и тот спрятал их в портфель.

— Спасибо вам за помощь, — сказал он старику.

— Не на чем, — показал тот в улыбке прокуренные зубы. — Только бы толк был.

Промозглым осенним днем закопченный паровозик с высокой трубой, астматически хрипя, подтащил ободранный пассажирский состав к железнодорожной станции с вывеской «СТ. БЕЛЕЦКЪ». Толпа пассажиров с мешками и баулами густо хлынула на разбитый перрон, по которому старый бельмастый цыган в зеленой плисовой жакетке и с серебряной серьгой в ухе понуро вел в поводу грустного гнедого коня. В глазах человека и лошади застыла одинаковая покорность судьбе. Пьяненький редкозубый гармонист с лихо выпущенным из-под фуражки русым чубом, привалясь спиной к пыльному станционному палисаднику, безжалостно терзал мехи трехрядки и, нещадно фальшивя, выводил высоким голосом первую строку романса:

— Я встретил вас, и все былое…

Дальше этой фразы дело никак не шло. Закончив ее, певец каждый раз переводил дух и старательно начинал сызнова. Двое мальчишек, заливисто хохоча, пронеслись наперегонки с весело лающим лопоухим псом. Пробежал, топоча, вспотевший мужичонка с закинутым за спину мешком, в котором визжал и бился поросенок.

Камчатов сошел с поезда, поправил картуз, двинулся в город.

Вскоре он уже стоял у изножья полуразвалившейся зубчатой башни рядом с молодым вихрастым чекистом Осокиным, бывшим студентом Томского технологического института, одетым в начищенные хромовые сапоги, кожаную куртку. На руины старой крепости спускались сумерки. В поросших кустарником остатках стен носились стрижи. Внизу, под холмом, раскинулся город.

— Жестокости этот Плюснин был необычайной, животы безопасным лезвием вспарывал, — волнуясь, рассказывал Осокин. — Во всем подражал своему предшественнику Овчинникову.

— Простите, — Камчатов насторожился, — вы сказали — Овчинникову?

Осокин кивнул.

— Капитан Овчинников? — уточнил Камчатов.

— Капитан, — удивился Осокин. — А вы откуда знаете?

— Получили из Иркутска ориентировку о его розыске, — объяснил Камчатов.

— Любопытный экземпляр, — продолжал Осокин. — Голубая кровь, Пажеский корпус окончил, на фортепьянах умел. Офицеры на допросах рассказывали: в подвале рояль стоял, Овчинников во время допроса всегда Моцарта играл, «Турецкий марш». Людям кости ломают, а он знай себе музицирует. Так Плюснин, представляете, специально музыке учился у своей жены, чтоб и в этом на Овчинникова походить. Прямо влюблен был в него, хоть не видел никогда.

— Почему не видел, товарищ Осокин? — заинтересовался Камчатов. — Кумира — и не видел?

— Овчинникова перевели в Иркутск прежде, чем в Белецк приехал с назначением Плюснин, — объяснил Осокин. — Но слух остался.

— Связи Плюснина известны? — спросил Камчатов. — Знакомые, друзья?

— Одних мы расстреляли, другие сгинули куда-то, — пожал плечами Осокин.

— А родня? Вы сказали — жена?

— Он ее с юга привез. — Осокин снял пенсне, стал протирать носовым платком. — Кажется, подобрал под Новороссийском во время деникинского отступления. Дамочка, что называется, с прошлым. А уж венчались здесь, в Белецке.

— Где она сейчас? — нетерпеливо спросил Камчатов.

— Понятия не имею, — виновато вздохнул Осокин.

Белецкая церковь была тиха, прохладна и погружена в полутьму. Таинственно мерцали на иконостасе загадочные лица угодников. Пахло сыростью, мышами и ладаном. Где-то едва слышно капала вода.

Отец Никодим, костлявый седобородый священник в ветхой подпоясанной веревкой рясе, равнодушно наблюдал, как Камчатов, устроившись на подоконнике — единственном относительно светлом месте, терпеливо водил прокуренным коричневым ногтем по испещренным затейливым бисерным почерком страницам пухлого, оправленного в кожу фолианта с плотными пожелтевшими листами.

Вдруг палец застыл. Камчатов недоуменно нахмурился, потом его сухое суровое лицо озарила неожиданная, по-детски радостная улыбка. Захлопнув книгу, он передал ее священнику:

— Дай вам бог здоровья, святой отец.

Отец Никодим истово перекрестился и, сильно окая, серьезно произнес:

— Все было, а чтобы чекист здоровья желал да еще бога поминал добром — не доводилось.

Камчатов рассмеялся и встал с подоконника.

Часом позже Камчатов и Осокин, подняв воротники, прогуливались по низкому пустынному берегу бурливой мутной реки. Спускалась ранняя осенняя ночь. Порывистый ветер нагонял тучи.

— Ну, с Плюсниным я вроде разобрался, — проговорил Камчатов, — а вот насчет его кумира… Есть у вас фотография Овчинникова? Из Иркутска почему-то не прислали.

Осокин отрицательно покачал головой:

— Как-то на молебне в честь тезоименитства императора фотограф щелкнул его со всем начальством. Так он, знаете, повесил бедолагу как шпиона, а фотографии и негативы сжег. Ненавидел сниматься.

— Понимал: будут искать, — кивнул Камчатов.

— Предусмотрительный, — кисло улыбнулся Осокин.

— Ну а люди, которых он допрашивал? — спросил Камчатов. — Они смогли б его описать?

— Те, кого он допросил хоть раз, уже ничего не скажут, — покачал головой Осокин.

— Не густо, — поморщился Камчатов.

— Чем богаты, — Осокин развел руками.

— Ладно, — Камчатов улыбнулся. — На том спасибо. Все же не зря приезжал.

По двору Воскресенской тюрьмы гулял холодный октябрьский ветер. На сторожевых вышках переминались с ноги на ногу часовые.

В камере было сумрачно. У гнезда, прилепившегося к оконной решетке, возились ласточки. Плюснин отошел от окна, стал нервно мерить шагами камеру. Его сокамерник Синельников, сидящий на нарах в накинутой на плечи шинели могучий старик с подстриженными гвардейскими усами, укоризненно покачал головой:

— Нервы, нервы беречь надо, молодой человек.

— Сколько может длиться пустяшная проверка? — раздраженно пожал плечами Плюснин. — Ну три, ну пять дней… Двадцать прошло! Двадцать!..

— Война, ничего не поделаешь, — успокаивал Плюснина Синельников. — Почта работает скверно, запросы идут медленно. Выпустят, дело верное.

Плюснин, продолжая вышагивать по камере, посмотрел на старика с сомнением и промолчал.

Тем временем в тюремной канцелярии шла своя жизнь. На длинной деревянной скамье у стены сидели рядом начальник тюрьмы Важин и стройный, с тонким волевым лицом щеголеватый блондин в форме командира Красной Армии.

— С жильем устроились? — заботливо спросил Важин.

— Поживу пока в гостинице, — сказал блондин.

— Квартиру найдем, — уверенно пообещал Важин.

В дверях показался Камчатов.

— Здорово! — Он протянул руку начальнику тюрьмы и настороженно-вопросительно посмотрел на блондина. — Разговор есть интересный.

Блондин поднялся со скамьи, одернул френч, щелкнул каблуками.

— Знакомьтесь, — почтительно представил его Важин. — Новый командир взвода охраны Дроздов. Из Читы, прямиком из госпиталя.

Дроздов коротко, с достоинством поклонился, показав безукоризненный пробор.

— А это, — Важин кивнул на Камчатова, — начальник Воскресенской ЧК товарищ Камчатов.

— Рад знакомству, — Камчатов широко улыбнулся и крепко пожал руку Дроздову. — Слыхал о вас. Геройски воевали в Крыму. Сидите, от вас секретов нет.

Дроздов снова сел на скамью.

— Только вчера сдали в архив дело вашего предшественника, прямо на сцене застрелился, на глазах у зрителей, — сообщил ему Камчатов и повернулся к Важину. — Наш Кузнецов на родину Ямщикова ездил. Оказывается, не так там все просто. Может, и прав Маслаков. — Он вздохнул.

— Все равно жаль Володьку, — грустно проговорил Важин.

— Теперь не вернешь, — жестко произнес Камчатов. — Ладно. Я не за тем пришел. Куницына помнишь, что сам к нам явился?

— Куницын, Куницын… — силился вспомнить Важин.

— Поручик, молодой такой, щека дергается, — помог Камчатов.

— Вспомнил! — Важин сразу оживился. — Ну и что?

— А то, что никакой он не Куницын, — сказал Камчатов. — Жандармский ротмистр Плюснин, вот он кто. Каратель. Палач.

Дроздов безучастно слушал разговор.

— Как же он в ЧК сунулся? — Важин от изумления рот раскрыл.

— Куницын, за которого он себя выдал, перед Советской властью невиновен, Куницына мы бы отпустили, так что рассчитал Плюснин верно, — объяснил Камчатов. — Скорее всего он убил Куницына и завладел его документами.

— Понятно… — кивнул пораженный Важин.

— А вот зачем Плюснин явился, — Камчатов сделал ударение на слове «зачем», — надо непременно выяснить, прежде чем его трибунал к стенке прислонит. Я это к тому вам обоим рассказываю, чтобы стерегли как зеницу ока. — Он посмотрел на Дроздова.

Дроздов сосредоточенно кивнул. Важин озабоченно склонился над столом, принялся водить пальцем по схеме тюремной «рассадки»:

— Гляну, с кем сидит… Куницын, Куницын… Вот, нашел: со штабс-капитаном Синельниковым.

— Дай-ка дело Синельникова, — попросил Камчатов.

Важин порылся в папках, вытянул одну, передал ее Камчатову. Тот мельком глянул на пришпиленные к обложке фотографии анфас и в профиль могучего старика с подстриженными гвардейскими усами, бегло просмотрел содержимое формуляра и вернул папку Важину, равнодушно заметив:

— Ничего особого.

— Может, этого карателя в одиночку перевести? — озабоченно спросил начальник тюрьмы. — Пост у камеры выставить?

— Не суетись, — сказал Камчатов. — Пусть пока думает, что мы его Куницыным считаем. Так спокойнее.

Важин кивнул.

— Возможно, еще один прячется у вас под чужим именем, — предупредил его Камчатов. — Капитан Овчинников из белецкой контрразведки. — Начальник ЧК досадливо поморщился. — Ишь, взяли, сволочи, манеру: от розыска по тюрьмам скрываться.

— Фотографии есть? — заинтересовался Дроздов.

— В том и дело, что нет, — покачал головой Камчатов. — Есть особая примета: длинный сабельный шрам на левой стороне груди. Пусть надзиратели в бане людей посмотрят.

— Сделаем, товарищ Камчатов, — заверил Важин. — Прямо сегодня и начнем.

— Только аккуратно, — предупредил Камчатов. — Это похуже Плюснина зверь. Понятно?

— Как не понять, — кивнул Важин.

Камчатов повернулся к Дроздову, с улыбкой сказал:

— Осваивайтесь, товарищ Дроздов. Понадобится помощь — заходите без стеснения. Ну, бывайте!

Он нахлобучил картуз и вышел из канцелярии.

— Правильный человек! — уважительно сказал ему вслед Важин.

Во дворе у крыльца тюремной канцелярии Камчатова давно поджидал, нервно расхаживая взад-вперед, озабоченный Распутин. Увидев начальника ЧК, стремительно подошел.

— Выучил французский? — с улыбкой спросил Камчатов.

Распутин отрицательно покачал головой, произнес хмуро:

— Я насчет могилы товарища Ямщикова… Мы с ним вместе воевали…

Камчатов сразу стал серьезным, насторожился.

— Памятник какой-никакой поставить надо, — угрюмо продолжал Распутин. — Разве же он от революции дезертир, если на фронте кровь за нее проливал?.. А Важин говорит — не положено.

— Верно говорит! — отрубил Камчатов, резко повернулся и размашисто зашагал к вахте.

Растерянный Распутин с тоской смотрел ему вслед. Между тем в канцелярии продолжали разговаривать оставшиеся вдвоем Важин и Дроздов.

— Четыре года эту публику рубил, а теперь… — Дроздов невесело усмехнулся. — Сосватали назначеньице.

— Здесь у нас, понимаешь, и городок-то вроде плюнуть да растереть, а централ на всю Сибирь знаменитый, триста семьдесят восемь голов наивреднейшей контры сидит, — озабоченно объяснил Важин. — За ними глаз да глаз, а тут фронт рядом, да еще вокруг города Мещеряков с бандой шастает, человек шестьдесят. — Он вздохнул. — Сельсоветы жжет, активистов вешает, наших вот двоих зарубил, сено косили… Войска-то в Воскресенске — отряд чекистский, двенадцать сабель, да твой взвод охраны, к тюрьме намертво привязанный. — Важин почесал затылок. — Мещерякову тюрьмы не взять, а нам к нему из-за болот в лесу не подступиться. Так в прятки и играем. И пополнение неизвестно когда получим. Вот и вертись.

— Не жизнь — малина, — хмуро пошутил Дроздов.

— Ладно, бог не выдаст, свинья не съест, — махнул рукой Важин. — Вот победим, войска с фронта вернутся — никуда Мещеряков не денется. Пошли в цейхгауз.

Вышли в коридор. Важин стукнул в обитую железом дверь. Грохнула внутри задвижка, отворилось в дверях окошко, выглянул крепкий темнолицый старик с аккуратно подбритыми седыми усами.

— Я, Мартьяныч, нового комвзвода охраны привел, вооружить его требуется, — сказал старику Важин.

Мартьяныч неспешно оглядел Дроздова и, видимо, остался доволен. Оконце затворилось, снова грохнула задвижка, и тут же звякнула другая щеколда, тяжелее первой. Дверь распахнулась. Дроздов и Важин вошли в освещенное керосиновыми лампами просторное помещение без окон. Старик тщательно запер дверь.

— Любую осаду вытерпите, — Дроздов с улыбкой кивнул на мощный кованый запор.

— Закон порядок требует, — строго произнес Мартьяныч, не принимая шутливого тона.

Дроздов осмотрелся. На просторных деревянных полках в образцовом порядке стояли тускло блестящие смазкой ручные и станковые пулеметы иностранных фирм «Максим», «Шварцлозе», «Льюис», «Хочкис», пирамиды новеньких винтовок и карабинов всевозможных систем, деревянные ящики с гранатами и цинковые коробки с патронами.

— Откуда такое богатство? — уважительно спросил Дроздов.

— Прошлый год цельный вагон отбили, — с гордостью пояснил Мартьяныч. — На полк хватит.

— Бери выше, — сказал Важин. — На дивизию с избытком.

Оружейник поманил Дроздова к полке. В продолговатом ящике рядком лежал десяток одинаковых новеньких пистолетов. Дроздов восхищенно покачал головой.

— Любой бери, — разрешил старик.

Дроздов наугад взял один из пистолетов, полюбовался, привычно передернул затвор.

— Бельгийский браунинг, второй номер. — Он ласково погладил вороненую рукоятку. — С германской в руках не держал.

— У наших командиров у всех такие, — сообщил Мартьяныч. — Маузеры мало кто таскает, тяжелы больно.

— У меня тоже такой браунинг, — Важин похлопал по своей кобуре. — Безотказная пушка.

Мартьяныч взял у Дроздова пистолет, приблизил его к настольной лампе, аккуратно внес заводской номер браунинга в амбарную книгу и, подняв глаза на Дроздова, спросил:

— За кем записывать?

— Дроздов Алексей Евгеньевич, — отрекомендовался новый командир взвода.

Мартьяныч неторопливо записал, вернул оружие Дроздову, достал из другого ящика и протянул ему три густо отливающие маслом полные обоймы патронов:

— Держи припас, товарищ Дроздов.

Дроздов взял магазины, загнал один из них в полую рукоять браунинга, сунул пистолет в свою пустую кобуру, застегнул ее, две запасные обоймы положил в карман шинели.

— Владей, Алексей Евгеньевич, рази врагов революции! — торжественно произнес Важин.

— Я постараюсь, — серьезно сказал Дроздов.

Зябко и неуютно было в сыром осеннем лесу. Стлался по земле между стволами клочковатый предвечерний туман. Далеко в чаще кукушка тоскливо высчитывала остаток чьего-то чужого века. По берегу глухого таежного ручья, тихонько позвякивая шпорами, прохаживались двое: широкоплечий приземистый азиат в черкеске с погонами корнета и смуглым неподвижным лицом убийцы и атлетического сложения высоколобый есаул с желтыми лампасами забайкальских казаков, с нездоровыми мешками под глазами, орлиным носом над злым тонкогубым ртом. На руке есаула висела нагайка. Рядом с ним, шаг в шаг, мягко ступала, высунув розовый язык, ухоженная немецкая овчарка величиной с теленка. Корнет меланхолически зевнул и тоскливо произнес:

— Скучно живем, есаул. Рубим, стреляем. Надоело… Вот у нас в дикой дивизии врага сразу не кончали. Сломают хребет и оставят в степи. Двинуться не может, лежит долго-долго. Беркут глаза выклюет, а он все живет. Потом зной сожжет либо волки сожрут. Попробуем, а, есаул?.. Все веселей.

Он без надежды уставился на есаула.

— Замолчи, Кадыров, — раздраженно сказал горбоносый, не поворачивая головы.

Азиат равнодушно смолк. Потом, усмехнувшись, сказал:

— Нервничаешь, есаул. Уходить надо.

Горбоносый в сердцах хлестнул нагайкой по стволу осины, оставив на нежной голубоватой коре глубокий шрам.

— Нельзя за кордон пустыми уходить! — сказал он с лютой тоской, глядя в пространство. — Кишки выпустят в Маньчжурии за невыполнение приказа!

— Как же это? — глухо спросил Кадыров. — Ты ведь всю головку харбинскую знаешь. Разве наша вина, что сорвалось?.. А, Мещеряков?.. Что молчишь?.. Может, помилуют?..

— Не помилуют, — жестко, словно приговор, произнес Мещеряков. — Им виноватые нужны.

Верный пес, учуяв в голосе хозяина беду, подошел к нему вплотную и, умильно виляя хвостом, потерся боком о надраенное до зеркального блеска хромовое голенище есаула.

— Худо, Шериф. — Мещеряков грустно посмотрел в преданные глаза овчарки и ласково потрепал ее по холке. — Худо, хоть в петлю полезай.

Шериф сочувственно глядел в глаза есаулу.

Этим же пасмурным осенним днем Дроздов и Важин прогуливались по главной улице Воскресенска. Дроздов равнодушно разглядывал огромные пестрые вывески всех мыслимых расцветок и фасонов. В витрине парикмахерской «Куафер Альберт» красовались тщательно завитые женские парики — рыжие, темно- и светло-русые, цвета воронова крыла. Сквозь стекло было видно, как тщедушный прилизанный маэстро, усердно щелкая ножницами, мотыльком порхал вокруг вольготно развалившегося в кресле здоровенного красномордого дяди. В витрине магазина «Радость для всех» стройные длинноногие с осиными талиями манекены соблазняли прохожих костюмами и платьями новейших фасонов. У прилавка краснощекая комсомолочка в алой косынке и застенчивый малый в очках робко приценивались к детскому матросскому костюмчику.

— Тоска у вас… — вздохнул Дроздов, откровенно оглядывая встречных женщин.

— Освоишься, — беспечно успокоил его Важин.

Во двор закусочной «Встреча друзей» въехала расхлябанная ломовая телега с ящиками лимонада. Возница — добродушный усатый дед, попыхивая громадной козьей ножкой, лениво нахлестывал концом вожжей крепенькую пегую кобылку. Навстречу Важину и Дроздову бодро промаршировали строем человек двадцать молодых рабочих с кирками и лопатами на плечах. Впереди двое парнишек гордо несли плакат: «ВСЕ НА ВОССТАНОВЛЕНИЕ ЭЛЕКТРОСТАНЦИИ!». Фотоателье «Восторг» завлекало клиентов портретами томных дам с прическами «фокстрот» и волооких провинциальных щеголей с демоническими улыбками и проборами ниточкой. С афиши кинотеатра «Одеон» сурово глядел в глаза прохожим облаченный в белый смокинг жестокий смуглый красавец с громадным дымящимся кольтом в руке.

У витрины магазина-мастерской «Шляпы. Парижские моды» Дроздов остановился. То, что он увидел внутри сквозь стекло, его явно заинтересовало. Возле стола с круглыми деревянными болванами, утыканными портновскими булавками, и разноцветными фетровыми колпаками, сидела Нина. Ее волосы, уложенные во время спектакля в старомодную прическу, теперь были небрежно подколоты. Нина усердно обводила широким коротким ножом круглое металлическое лекало, лежащее на куске розового фетра, и вполуха слушала стоящего у стола брыластого Алмазова, который, патетически прижав к черной бархатной груди пухлые ладони и закатив под лоб глаза, что-то с подъемом вещал.

— Знаешь, вот эта, пожалуй, на «три с плюсом» тянет, — после краткого раздумья сообщил Дроздов Важину.

— Нина Петровна, артистка наша? — обиделся Важин. — Это она-то на «три с плюсом»?.. Да в нее тут, считай, все подряд влюблены, только без толку! — Он таинственно понизил голос и сделал страшные глаза. — Ямщиков-то ведь из-за нее… — Важин поднес правую руку к виску и проделал указательным пальцем движение, будто нажимает спусковой крючок пистолета.

— Однако, — Дроздов усмехнулся и покачал головой. — Значит, амплуа «вамп»?

— Чего, чего? — не понял Важин.

— Роковая женщина, — объяснил Дроздов.

— Вроде того, — согласился Важин и с готовностью предложил: — Хочешь, могу познакомить. Зайдем?.. — Он кивнул в сторону входа в мастерскую и выжидательно посмотрел на Дроздова.

— Кавалер там у нее, — покачал головой тот.

— Это Алмазов-то? — Важин пренебрежительно махнул рукой. — Пустой человек!

— Все равно неловко, — не уступал Дроздов.

— Как знаешь, — разочарованно пожал плечами Важин. — Тоже нашел с кем деликатничать, с Алмазовым.

Двинулись дальше по улице прежним прогулочным шагом.

— Слышь, Алексей, а можно в клубе! — вдруг обрадованно предложил Важин. Он, оказывается, не оставил своего намерения развлечь спутника. — У них каждый вечер репетиция. Французская драма из старинной жизни.

— А что? — оживился Дроздов. — В клубе — другое дело!

Важин посмотрел на часы:

— Отлично. Встречаемся в клубе в семь.

Он кивнул Дроздову и бодро зашагал прочь. Приближалась вечерняя проверка в тюрьме, и Важин торопился к месту службы. Дроздову торопиться было некуда, и он неспешно направился в сторону гостиницы. До условленной встречи оставалось больше часа, можно было немного отдохнуть. Пройдя несколько кварталов, Дроздов оказался у старого здания с облезлой вывеской «Отель Версаль». Осторожно миновав стойко пропахший кислыми щами полутемный гостиничный коридор, вошел в свой узкий, убого обставленный номер. Щелкнув фитильной зажигалкой, засветил стоящую на столе керосиновую лампу «молния». Снял и повесил на гвоздь шинель и буденовку. Зябко поежившись, прошел к подоконнику, накачал стоящий там примус, поджег его горелку, поставил на огонь медный закопченный кофейник. Скинул на кровать кожаную амуницию, снял френч и рубаху. Подошел к приткнувшемуся в углу комнаты мраморному умывальнику, стал, фыркая, с удовольствием умываться. В овальном зеркале, врезанном в стойку умывальника, виден был его загорелый мускулистый торс. А еще в зеркале был отчетливо виден длинный причудливой формы багровый шрам на левой стороне груди…

Вечерело. У входа в клуб рядом с вылинявшей от непогоды афишей, извещавшей о спектакле «Сильнее смерти», теперь висело новое красочное объявление: «Доклад о международном положении». Важин и Дроздов вошли в гулкий пустынный вестибюль. По мраморной лестнице с темными дубовыми перилами и пустыми медными кольцами, куда прежде вставляли прижимавшие ковер металлические прутья, поднялись на второй этаж. В тускло освещенном фойе висел яркий лозунг: «КТО НЕ УМЕЕТ ОТДЫХАТЬ, ТОТ НЕ УМЕЕТ РАБОТАТЬ!» Разномастная публика, человек тридцать, плотно рассевшись на длинных скамьях без спинок, внимательно слушала информацию о положении на фронте.

— Дни последнего оплота контрреволюции сочтены, — горячо говорил пожилой черноволосый докладчик в роговых очках, старательно водя деревянной указкой по старой, утыканной флажками карте. — Наши войска штурмом взяли Волочаевку и, освободив Хабаровск, движутся на Владивосток. Окончательная победа близка, двадцать второй год станет последним годом гражданской войны…

Важин и Дроздов вдоль стены тихонько пробрались к входу в зрительный зал. Важин приложил палец к губам и с трудом приоткрыл тяжелую резную дверь с изрядно облупившейся позолотой. На полуосвещенной сцене собралась вся труппа любителей. Нервно расхаживал взад-вперед Алмазов в неизменной черной бархатной блузе с алым бантом на шее. Остановился он возле Нины.

— Дорогуша! — Алмазов привычным жестом прижал к груди пухлые ладони. — Я здесь человек новый, а вы… за месяц не нашли замены Ямщикову! Роль крохотная, по ее же не вымараешь!..

Нина молчала, зябко кутаясь в шаль. Дроздов не сводил с нее глаз.

— Жди здесь, — покровительственно приказал Дроздову Важин.

Он вошел в зал, тихонько притворил за собой тяжелую дверь. Дроздов обернулся. Пока он и Важин наблюдали происходящее на сцене, лекция в фойе закончилась. Разошлись слушатели, ушел лектор. Лишь старая географическая карта с флажками, обозначившими линию фронта, осталась висеть на стене. Дроздов медленно, нерешительно подошел к стоящему в углу видавшему виды концертному роялю и стал задумчиво вычерчивать на его открытой пыльной крышке пять нотных линеек. Изобразил скрипичный ключ. Начал было рисовать ноты, но вдруг остановился, присел на табурет, открыл клавиатуру… Он увлеченно играл и не слышал, как за его спиной тихонько отворилась дверь и из зрительного зала вслед за Важиным дружно высыпали участники драмкружка.

— О, более, неужели это не сон? — завопил экзальтированный Алмазов. — Какое блаженство! Я чувствую себя королем Лиром, которому вернули трон! Волшебный Моцарт! Я слышал «Турецкий марш» в тринадцатом году в Петербурге во время гастролей самого великого Каскетини! Кто вы, кудесник?

Он стремительно направился к Дроздову. Тот смутился, поспешно захлопнул крышку и встал. Алмазов подошел, с экспрессией представился:

— Очень, очень рад. Алмазов. — Он молодецки щелкнул стоптанными каблуками. — Бывший артист бывших императорских театров. А ныне… — он скорбно развел руками, — руководитель местного драматического кружка.

Дроздов не успел ответить экспансивному Алмазову, за его спиной раздался бодрый голос бесцеремонного Важина:

— Алексей, познакомься!

— Простите, — сказал Дроздов Алмазову и обернулся.

— Гордость наша и краса — Нина Петровна, — почтительно представил Нину Важин. Она равнодушно смотрела на Дроздова.

Дроздов поклонился Нине, показав безукоризненный пробор:

— Дроздов.

— Вы уж извините, дела, — бойко ретировался Важин.

Увидев, что поглощенный Ниной Дроздов не обращает на него никакого внимания, разочарованный Алмазов тоже направился к выходу. За ним потянулись остальные кружковцы. Фойе сразу опустело.

— Почему ему захотелось нас познакомить? — с вызовом спросила Дроздова Нина.

— Я попросил, — серьезно сказал Дроздов. — Я вас днем видел.

Нина удивленно подняла брови.

— С улицы, через витрину, — объяснил Дроздов. — Вы за стеклом — как рыбка в аквариуме.

— Скорее я как белка в колесе, — неожиданно грустно проговорила Нина. — А вы музыкант? — она кивнула на рояль.

— Да нет, любитель, — печально сказал Дроздов.

— Устала я от любителей, скучно с ними, — поморщилась Нина. — Хоть бы раз встретить человека, который что-то умеет делать по-настоящему.

— И мне нравятся профессионалы, — вздохнул Дроздов. — Но разве все зависит от нас? Я вот три года клавиш не касался… А музыку люблю, сколько себя помню…

— Наверно, кто-нибудь в семье играл? — спросила Нина.

— Мама была пианисткой, — кивнул Дроздов. — Я никогда не уставал ее слушать.

Было уже поздно, когда Нина и Дроздов вместе вышли из клуба. Шли медленно пустынной улицей, облитой неживым светом луны. Чавкала под ногами грязь. Где-то далеко лениво брехали собаки.

— Говорят, под городом какая-то банда… Ночами страшно… — Нина вздохнула. — Единственное мое утешение здесь — этот жалкий драматический кружок. — Она грустно улыбнулась. — Но сейчас и он может распасться, нет актера… Послушайте, спасите нас! — Нина вдруг радостно спохватилась, умоляюще взглянула на спутника: — Всего одна сцена!..

— Никогда не пробовал лицедействовать, — покачал головой Дроздов. — Вряд ли смогу вам помочь.

— А если я встану на колени? — Нина сделала вид, что собирается выполнить свое намерение.

— Ради бога, не надо! — притворно испугался Дроздов, подхватывая ее под руку. — Падать на колени — привилегия мужчин.

— Ловлю на слове! — рассмеялась Нина. — В нашей пьесе получите такую возможность. Кстати, только что вы совсем неплохо сыграли испуг. Экспромтом. Без репетиций. Так что решайтесь. Возможно, в вас живет великий актер. Никто не знает себя до конца.

— Я подумаю, — после паузы пообещал Дроздов.

Некоторое время Нина и Дроздов шли молча. Мимо них проехал извозчик с подгулявшей парой. Мужчина тщетно пытался запеть, женщина громко смеялась. Когда цокот копыт, пение и смех затихли вдали, Нина задумчиво проговорила:

— Вот вы сказали, что ваша страсть — музыка… Так, может быть, лучше служить революции не пулями, а искусством?

— «Когда говорят пушки, музы молчат», — сказал Дроздов.

— А вы не устали… служить пулями? — печально спросила Нина. — Столько крови вокруг…

— Дед мой был декабристом, отец — жандармским полковником, — сказал Дроздов. — Как видите, в нашей семье революции служат через поколение. Сейчас — мой черед.

— И как служится? — полушутя-полусерьезно допытывалась Нина.

— Неплохо, — невесело усмехнулся Дроздов. — Мне тридцать три, возраст Христа, и уже дослужился до комвзвода.

— А музы? — грустно напомнила Нина.

— Музы подождут… если жив останусь… — сказал Дроздов.

Нина остановилась у калитки одноэтажного деревянного дома со скворечником:

— Вот и пришли. Слава богу, завтра воскресенье…

— Белка сможет отдохнуть? — улыбнулся Дроздов.

— Белке туфли нужны, — вздохнула Нина. — А завтра базар. Кстати, это главное городское развлечение. Хотите взглянуть?

— А что! — заинтересовался Дроздов.

— Тогда встретимся у входа в девять, — предложила Нина.

Дроздов кивнул.

Следующим утром на базаре в молочном ряду Дроздов и Важин с аппетитом ели варенец из темных глиняных корчажек.

— Тут прошлый год на переезде коровенка заплутала, ее дрезиной и шандарахнуло, — с подъемом рассказывал Важин. — Враз солдатики голодные сбежались. Один примудрился, чуть не ведро у покойницы выцедил. А нынче — глянь! — Он с удовольствием кивнул на бесконечный ряд румяных дебелых молочниц. — Одно слово — нэп!

Важин с наслаждением облизал последнюю ложку варенца. Дроздов откинул полу шинели, достал часы, большую серебряную «луковицу», глянул на циферблат.

— Я с Ниной Петровной условился у входа встретиться, — озабоченно сообщил он Важину, захлопывая крышку часов.

— Вот хитрец, слова не сказал! — укоризненно воскликнул Важин. — Ну, пошли!

Они стали с трудом пробиваться сквозь плотную толпу. В ней продавали и покупали все: сало, граммофоны, арбузы, кровельное листовое железо, сотовый мед, довоенные кашемировые шали, хрустящие на зубах малосольные огурцы, воздушные дамские чулки «паутинка», розовых молочных поросят, заграничные туфли «шимми», задумчивых годовалых бычков, швейные иголки, пудовых осетров, подозрительное снадобье для ращения волос, пугливых курдючных овец и надменных щеголеватых гусей. К покосившемуся забору смущенно жалась молодая женщина с красивым измученным лицом в мятой шляпке со стеклярусом. Через ее руку было переброшено шелковое мужское белье. Дроздов задержался возле женщины, нежно погладил кончиками пальцев прохладную скользкую ткань. Важин внимательно посмотрел на спутника и, не проронив ни слова, тоже остановился в некотором отдалении.

— Совсем новое, молодой человек, — с робкой надеждой сказала женщина Дроздову, почувствовав в нем настоящую заинтересованность. Ей явно было не по себе в базарной суете. — Мужа убили, так ни разу и не надел…

— К сожалению, не по карману, — Дроздов бросил на женщину сочувственный взгляд. — Простите.

Женщина покорно вздохнула и отступила к забору. А Дроздов двинулся вместе с Важиным дальше сквозь разноликую колышущуюся массу торгующих и торгующихся. Все, без исключения, продавцы и покупатели тщетно старались не только перекричать один другого, но и заглушить отчаянно визжащую, ревущую, хрюкающую, блеющую и гогочущую живность. Шум стоял совершенно невообразимый.

— Прямо сумасшедший дом, — неодобрительно покачал головой педантичный Важин. — Никакого порядка.

— Частная инициатива, — вяло усмехнулся Дроздов. — Кто кого раньше съест.

— Ладно, пускай торгуют, коль позволили, — великодушно махнул рукой Важин. — Лучше скажи, у тебя-то как?

Он смотрел на Дроздова с нескрываемым любопытством.

— Что — как? — не понял Дроздов.

— Таишься? — Важин весело подмигнул. — Как наша дама?

— Мила, — сдержанно произнес Дроздов.

— Мила? — возбудился Важин. — Чудо! Интересуюсь, так сказать, из лучших чувств.

— К кому? — спросил Дроздов.

— К вам обоим, — энергично объяснил Важин.

— Если серьезно — я несчастных женщин побаиваюсь, — сказал Дроздов. — Не готов их утешать. Увы! — Он развел руками.

— Гляди, Ниночка уже идет! — радостно воскликнул Важин и тут же огорчился: — Ну что ты будешь делать, опять этот охламон с ней!

Нина с туфлями под мышкой и Алмазов стояли возле увитой алыми лентами деревянной арки базарных ворот рядом с хлопочущим у своего ящика разбитным уличным фотографом. «Пушкарь» целился в клеенку с намалеванным стройным джигитом в черкеске с серебряными газырями на груди и огромным кинжалом у пояса, держащим под уздцы роскошного белого аргамака. В дыре под папахой джигита застыла потная напряженная физиономия толстощекого небритого дяди с закрытыми глазами и плотно сжатыми губами. Он едва втиснул обширный живот между забором и изнанкой клеенки.

— Ну снимемся, Нинон, умоляю, — канючил Алмазов, прижимая к груди пухлые ладони. — Ну снизойдите!

— Надоели, Алмазов, — тоскливо сказала Нина. — Сколько можно повторять…

Алмазов шумно, по-коровьи вздохнул, в глазах его отражались обожание и безнадежность.

— Спокойно, гражданин! Откройте глаза, не бойтесь, сейчас кинарейка вылетить! — бойко скомандовал фотограф небритому дяде. — Спокойно, снимаю!

Клиент испуганно выпучил глаза и широко открыл рот.

— А рот-то зачем? — с досадой всплеснул руками «пушкарь». — Ну, до чего же вы, гражданин, непонятливые… Рот закройте!

Дядя тупо смотрел на фотографа и не мог взять в толк, чего тот добивается от него. Подошли Важин и Дроздов.

— Здравствуйте, красавица, — почтительно улыбнулся Важин Нине.

— С добрым утром, — сдержанно сказал Дроздов и учтиво поклонился Нине и Алмазову.

— Готово, — сообщил «пушкарь» опостылевшему клиенту и бесцеремонно приказал: — Вылазьте из пейзажа, гражданин.

Измученный «джигит», отдуваясь, выбрался из-за клеенки и с облегчением стал утирать пот с лица.

— Вот уговариваю Нину Петровну сняться, а она никак, — с долей кокетства пожаловался Алмазов Дроздову.

— Разве только всем вместе?.. — Нина неуверенно взглянула на Дроздова.

— Ну нет, пожалуйста, без меня, — решительно попросил Дроздов.

— Что так? — удивилась его категоричности Нина.

— Нет ничего мертвее фотографий, — поморщился Дроздов. — Сегодня снялся, а завтра ты уже другой, и не лучше, а хуже. Простите.

— Да брось ты, снимемся все вместе на память! — с опозданием оживился Важин. Его неожиданно зажгла идея группового портрета.

Чуткий фотограф, чья профессия сделала его психологом, внимательно прислушивался к разговору. Решив, что благоприятная ситуация назрела, он резво снял с забора клеенку с джигитом и конем, тут же заменил ее новым «задником» — грубо намалеванным на рядне ядовито-зеленым броневиком с колесами разной величины и кривой башней, торжественно увенчанным развевающимся алым стягом. Резво проделав эту операцию, «пушкарь» выжидательно уставился на разговаривавших, однако не услышал ничего утешительного.

— Я тебя, товарищ Важин, и так не забуду, — улыбнулся Дроздов. — А снимался в последний раз, когда первую гимназическую форму сшили. И то родители заставили.

— Эх, Алексей, скучный ты человек, — разочарованно протянул Важин и укоризненно покачал головой. — Сниматься не хочешь, новоселье зажал…

— Почему зажал? — удивился Дроздов. — Хоть сегодня! Вечером прошу всех ко мне.

— Благодарствуйте, Алексей Евгеньевич, — заулыбался Алмазов, округло потирая пухлые ручки. — А пока — в клуб, порепетируем. Нина Петровна говорит — вы согласны?

Дроздов сразу поскучнел, неопределенно пожал плечами.

— Завтра порепетируем, — решительно отмахнулась от Алмазова Нина и попросила Дроздова: — Пожалуйста, проводите меня.

На прощанье она небрежно кивнула Алмазову и Важину.

— До вечера, — с облегчением простился с ними Дроздов.

Неунывающий «пушкарь», завидев нерешительно бредущего по базару молодого краснощекого крестьянина в овчинном полушубке и картузе с лаковым козырьком, мгновенно заменил броневик испытанным безликим горцем и радостно протянул руки навстречу потенциальной новой жертве:

— Прошу, молодой человек, специально для вас — героическая сцена из кавказской жизни!

Крестьянин остановился и, с сомнением глядя на клеенку с жутковатой фигурой без лица, нерешительно почесал в затылке.

— Не сомневайтесь, вьюнош, перед такой карточкой ни одна невеста не устоит! — наддал фотограф.

Аргумент оказался решающим. Крестьянин вздохнул, покорно скинул шубу, снял картуз и, тяжело сопя, молча полез за размалеванную клеенку. Миг — и его испуганное лицо возникло в дыре под папахой джигита.

Нина и Дроздов между тем медленно пробирались сквозь густую толпу к выходу с базара.

— А ну, королева, судьбу узнай! — предложил Нине веселый одноногий инвалид в надвинутой по самые брови мохнатой маньчжурской папахе и залатанной солдатской шинели. На фанерном ящике, с помощью ремня укрепленном на его плече, тоскливо зябла морская свинка. — Узнай, сероглазая, не робей!

Дроздов протянул инвалиду монету. Инвалид ткнул зверька носом в ящик, и тот резво вытянул сложенную вчетверо замусоленную бумажку. Одноногий осторожно вынул бумажку изо рта свинки и с улыбкой передал Нине. Нина развернула бумажку, прочитала вслух:

— «Не пройди мимо своего счастья!»

Рекомендация была универсальной и потому беспроигрышной. Нина рассмеялась:

— Я и не прошла. «Лодочки» у цыгана за полцены купила.

Дроздов улыбнулся, кивнул инвалиду и повел Нину дальше, к выходу с базара. Алмазов с тоской смотрел им вслед.

— Остынь, Алмазов, — неприязненно сказал ему Важин. — Не по себе дерево рубишь.

— Товаришшок, огоньку не найдется? — искательно обратился к Алмазову сухопарый остроносый шатен с незажженной папиросой в руке.

Алмазов, не сводя глаз с Нины, машинально нашарил в кармане блузы коробок со спичками и, не глядя, передал его Остроносому. Тот закурил и, поблагодарив кивком, протянул спички Алмазову.

— Возьмите, у меня есть, — рассеянно отмахнулся Алмазов.

— Благодарю. — Остроносый положил коробок в карман и исчез.

Нина и Дроздов тоже пропали в толпе.

— Пошли домой, — грустно сказал Важину Алмазов, которому все здесь сразу стало неинтересно.

— Я поброжу еще, — не согласился Важин. — Встретимся вечером у Дроздова.

Алмазов уныло кивнул и мимо многочисленных подвод, распряженных лошадей, неторопливо жующих овес, ящиков и корзин с товаром, мимо неутомимо галдящих продавцов и покупателей понуро направился к выходу с базара. Из-за бакалейного ларька вслед ему пристально смотрел Остроносый с погасшей папиросой в руке.

В глубине овощного ряда обстоятельно выбирал арбуз юный чекист Маслаков. Крестьянская баранья свитка, смазные сапоги и надвинутый на глаза картуз делали его совершенно неузнаваемым. Продавец, дочерна прокаленный солнцем дед, будто вырезанный из цельной дубовой колоды, уважительно наблюдал, как Маслаков умело сдавливает арбузы и подносит их к уху в надежде услышать желанный глухой треск. Дед не замечал, что покупатель время от времени бросает из-под низко надвинутого на лоб козырька короткие цепкие взгляды куда-то в сторону. Между тем Маслаков, выбиравший арбуз лишь для вида, в действительности давно наблюдал за Алмазовым. Когда тот, простясь с Важиным, тронулся к выходу, Маслаков внезапно потерял всякий интерес к полосатым красавцам. Он равнодушно положил на прилавок арбуз, который держал в руках, и, не взглянув на деда, неприметно ввинтился в толпу. Блюдя дистанцию, чекист двинулся за руководителем драмкружка. Загорелый дед сначала лишь рот раскрыл при виде такой откровенной покупательской наглости, потом смачно выругался вполголоса и в сердцах плюнул вслед Маслакову.

Не теряя из виду черную бархатную спину Алмазова, чекист неотступно следовал за ним в толпе.

Накрапывал дождь. Нина и Дроздов медленно вошли в тяжелые чугунные ворота безлюдного кладбища и молча двинулись по узкой тропке мимо заброшенных могил. Потом Нина тихо заговорила:

— Я благодарна вам, что пошли со мной… Не могла решиться одна… Бедный мальчик… Умереть от неразделенной любви… Если б он только знал!.. — Она вздохнула и замолчала.

— Что — знал? — спросил Дроздов.

— Как я несчастна… — тихо сказала Нина.

— С начала войны не встречал счастливых женщин, — горько усмехнулся Дроздов.

Они подошли к свежей могиле. Ни памятника, ни венка, ни имени не было на ней. Лишь маленькая фанерная табличка с номером.

— Могилка у него какая убогая, — грустно сказала Нина.

— Самоубийца, — пожал плечами Дроздов.

— Он был такой чистый, этот мальчик, — Нина вздохнула. — Женщины таких не любят, они таких только жалеют. — Она боролась со слезами. — А я и пожалеть не могла, выжжено во мне все…

— Так уж и все, — не поверил Дроздов.

— Одно только и осталось… До сих пор люблю мужа… — Нина глядела в пространство. — Хоть и тяжко было с ним… Люблю, хотя не знаю, жив ли он, увидимся ли мы когда-нибудь…

Дроздов молчал. Они двинулись к воротам.

— Знаете, он ведь никому не верил, всех считал людьми со «вторым дном», — проговорила Нина.

— Порой «второе дно» помогает выжить, — неожиданно жестко сказал Дроздов. — Если, конечно, твердо знаешь, что ненавидеть и что любить. А без бога в душе нельзя, жутко.

— Мне жутко… — задумчиво сказала Нина. — И все же я — его невольница… Навсегда…

— Невольница — вы? — удивился Дроздов. — Как-то не похоже.

Нина печально усмехнулась:

— А вы представьте: глухой деревянный городишко, зимой сугробы, летом жара, грязь непролазная… Отца убили японцы, мать сутками стирает чужое… Тоска, безысходность… Оставалась придуманная жизнь: французские романы, гимназический драмкружок, королева Марго… Ночами плакала, ждала принца… Подруги смеялись, а я верила: придет!.. Увидела его — упало сердце: он!.. И словно в омут головой с обрыва…

Нина замолчала, вся в прошлом. Словно наяву, военный духовой оркестр играл вальс, в мерцающем свете елочных свечей влюбленно кружились юнкера с гимназистками, таинственно скользили по стенам причудливые тени, пахло духами, нагретым воском, хвоей — пахло счастьем. Господи, да было ли это когда-нибудь?.. Из раздумья ее вывел голос Дроздова.

— Вы были тогда девочкой, — осторожно сказал он.

Нина вздрогнула, очнулась.

— Я и сейчас люблю его, словно встретила вчера… — по-прежнему глядя в пространство, будто всматриваясь в одно ей видимое, сказала она. — Это мой крест… Пошлет на смерть — пойду как на праздник… — Она вдруг грустно улыбнулась. — Мы, бабы, во все века могли жить только любовью, а вам ее одной всегда мало…

Глаза ее были отсутствующими. Дроздов смотрел на нее с сочувствием и молчал. Да и что мог он сказать ей?

В лесу было сыро и пасмурно. Накрапывал дождь. Остроносый аккуратно погасил папиросу о ствол сосны, бережно сунул окурок в карман. Рядом с ним на берегу глухого таежного ручья стояли корнет Кадыров и есаул Мещеряков. Они ждали, пока догорит испещренный бисерными буковками листочек бумаги, который держал за краешек есаул. Когда бумага испепелилась, Мещеряков тщательно стряхнул пепел с ладони, вернул Остроносому подаренный ему на базаре Алмазовым спичечный коробок и спросил:

— На словах он ничего не передавал?

Остроносый связник отрицательно покачал головой.

— Неужели повезло? — задумчиво спросил есаул Кадырова.

Азиат улыбнулся, не разжимая рта. Только уголки его губ загнулись кверху.

Древние напольные часы знаменитой фирмы «Павел Буре», загадочным путем попавшие из какого-то барского особняка в полутемный коридор воскресенской гостиницы, натужно прохрипели семь раз. Хмурая костлявая баба, до глаз укутавшись пуховым платком, с помощью ялового сапога истово раздувала меченный множеством медалей пузатый двухведерный самовар. Кто-то из постояльцев, с размаху больно грохнувшись в полумраке о зловеще загудевшее оцинкованное корыто, поминал вслух его владельцев с многочисленной родней по восходящей линии. Тягуче и заунывно заплакал пробудившийся младенец. Во дворе радостно заржала отдохнувшая лошадь. Начинался новый день.

Юркий конопатый мальчонка, высунув от усердия язык, расставлял у номеров разнообразнейшую обувь. Возле одной из дверей он со стуком поставил две пары начищенных до блеска хромовых командирских сапог. Полуодетый Дроздов, услышав стук, приоткрыл дверь, забрал из коридора сапоги и оглянулся — владелец второй пары спал на диване, укрывшись с головой шинелью.

Дроздов надел сапоги. Стараясь не шуметь, подошел К окну. До отказа накачал стоящий на подоконнике примус, поджег зажигалкой горелку, поставил на огонь закопченный медный кофейник. Проделав все эти привычные операции, подошел к приткнувшемуся в углу мраморному умывальнику, скинул рубаху, стал умываться. Зеркало, врезанное в стойку умывальника, отчетливо отражало длинный багровый шрам на левой стороне его загорелой груди.

— Доброе утро, — раздался за спиной Дроздова голос Важина.

Быстро повернувшись к Важину правым боком, Дроздов ловко натянул рубашку, обернулся, кивнул на пустые бутылки в углу комнаты, болезненно поморщился:

— Не очень-то доброе. Как после новоселья голова?

— Пока на плечах, — ухмыльнулся Важин, надевая сапоги.

— Слышал ночью скандал в коридоре? — спросил Дроздов.

— Не слыхал, — сказал Важин. — Однако пару раз просыпался, со спины на бочок ваше превосходительство переворачивал.

— Неужели храпел? — удивился Дроздов. — Вот не замечал за собой. Извини.

— Не существенно, — снова ухмыльнулся Важин. — Храп — он от образованности и чинов независимый.

— Верно, — рассмеялся Дроздов. — Генералы всегда храпят сильнее своих денщиков.

— Это вы точно подметили, — насмешливо согласился Важин.

— Чего ты вдруг на «вы» пошел? — удивился Дроздов.

— Так это я с Дроздовым на «ты» был, — ровно сказал Важин. — А с вами считаю неудобным. Я вам не ровня, господин Овчинников.

Овчинников вздрогнул, побледнел, зверем зыркнул по лицу Важина, кинулся к своей постели, рывком сунул руку под подушку.

— Не извольте беспокоиться, браунинг ваш у меня, — Важин ехидно улыбнулся и похлопал себя по карману галифе. — А то не ровен час… Мужчина вы решительный, наслышаны.

Овчинников опустился на кровать, обессиленно привалился спиной к стене, в изнеможении закрыл глаза.

— Рубашечку вы, ваше высокоблагородие, зря надеть торопились, шрамик я еще ночью разглядел, — издевательски-небрежно проговорил Важин. — Теперь ясно, почему фотографироваться не захотели на базаре. Только ведь от знающего человека все равно не укроетесь, господин Овчинников.

Овчинников не реагировал. Он сидел словно неживой. Глаза по-прежнему были закрыты, лицо сразу осунулось, помертвело.

— То-то, гляжу: пробор, поклон, манеры — ох, нет, не пролетарские, — продолжал ерничать Важин. — И на базаре к бельишку шелковому потянуло. Естество, можно сказать, взыграло. Тем более продавала-то офицерская вдова, родная душа.

Овчинников не шевелился и не открывал глаз. Настороженно кося на него взглядом и держась так, чтобы не оказаться к нему спиной, Важин неторопливо подошел к столу, оглядел остатки немудреного пиршества, подцепил вилкой толстый ломоть мяса, стал с аппетитом есть.

— И дорого вам за меня заплатят ваши друзья-чекисты? — подняв веки, с бессильной ненавистью спросил Овчинников.

Важин явно не торопился отвечать. Он дожевал и проглотил мясо, отправил следом за ним пышный соленый груздь, отложил вилку, неспешно измерил Овчинникова холодным оценивающим взглядом.

— За вас?.. — Важин, сделав паузу, утвердительно кивнул. — Дорого, господин Овчинников. Очень дорого. Не сомневайтесь. Сами изволили видеть, какая у них из-за вас суматоха поднялась. Камчатов, можно сказать, ночей не спит. Очень уж, видно, повидаться с вами охота.

Овчинников через силу улыбнулся. В лице его не было ни кровинки. А Важин, неожиданно став серьезным, сказал примирительно:

— Зря расстроились. У меня совсем другие друзья, господин Овчинников. И другие враги. Те же, что у вас.

Он не сводил испытующего взгляда с Овчинникова. Изумленный Овчинников смотрел на Важина во все глаза.

— И мы дадим вам возможность снова служить России, — выдержав паузу, не без торжественности произнес Важин.

Овчинников выпрямился на постели, хрипло спросил:

— Почему я должен вам верить?

— Я мог бы давно свистнуть чекистам, — пожал плечами Важин. — Вы у них свои девять граммов да-а-авно заработали.

— А если вы, прежде чем шлепнуть, хотите вывернуть меня наизнанку? — уже спокойнее спросил Овчинников. — Другу это легче, чем врагу.

— Мы ни о чем вас не собираемся спрашивать, — покачал головой Важин. — С нас довольно и того, что для красных вы — Дроздов.

Овчинников, просветлев лицом, поднялся на ноги, взял со спинки стула френч, надел его, застегнулся, сухо спросил:

— Что от меня требуется?

— Это вам скажет тот, кто отдает приказы, — Важин вытянул из кармана галифе разряженный браунинг и обойму к нему, передал то и другое Овчинникову. — Я эти приказы только выполняю, господин капитан. И докладываю об исполнении.

Важин подошел к подоконнику, по-хозяйски погасил примус, снял с него кофейник с давно закипевшим кофе, разлил кофе в чашки. Одну чашку, словно закрепляя новые отношения, протянул Овчинникову. Тот взял, кивком поблагодарил. Важин утвердил в растопыренных коротких пальцах блюдце, налил в него кофе и стал шумно прихлебывать. Наблюдавший за ним с откровенным отвращением Овчинников презрительно усмехнулся:

— Еще одно потрясение: кофе лакают с блюдца.

Важин от неожиданности поперхнулся:

— Разве нельзя?

— Можно. — Овчинников поморщился и небрежно махнул рукой. — Вам, Важин, все можно… Когда я встречусь с главным?

— Сегодня вечером. — Важин допил кофе, отставил блюдце. — Слушайте внимательно и запоминайте…

Горели свечи на трюмо в гримуборной. Шумела за окнами осенняя непогода. Овчинников наблюдал, как Алмазов, стоя на коленях, с «театральным» подвыванием взывал к Нине:

— Любовь бывает только одна! Жизнь без вас лишена для меня смысла! — Он сделал вид, будто выхватывает пистолет. — Прощайте!

Нина кинулась к Алмазову:

— Сейчас же перестаньте! Что за глупая шутка!

Но Алмазов уже приставил к виску согнутый указательный палец правой руки, крикнул «бом!» и грузно повалился к ногам Нины. Неподвижная Нина скорбно стояла над ним. Алмазов попытался встать, но схватился за поясницу, застонал.

— Радикулит проклятый, — пробормотал он смущенно.

Нина и Овчинников кинулись к Алмазову и, бережно подхватив его под руки, помогли подняться. Алмазов перевел дух, спросил Овчинникова:

— Сможете?

— Попытаюсь, — скромно ответил Овчинников, опустился перед Ниной на колени и, старательно копируя Алмазова, с тем же завыванием произнес: — Любовь бывает только одна! Жизнь без вас лишена для меня смысла!

— Прощайте, — подсказал Алмазов.

— Что? — не понял Овчинников.

— Ну, «прощайте» он еще говорит, — объяснил Алмазов.

— Хорошо, прощайте, — равнодушно согласился Овчинников и встал с коленей. — Только падать я пока не буду. Извините.

— Падайте, не падайте… — Алмазов махнул рукой и вздохнул.

— Моцарта вы играете лучше, — Нина рассмеялась.

— Ладно, сойдет, — великодушно объявил Алмазов. — Главное — спектакль спасен. А текст — еще пара репетиций, и все будет в ажуре. Благодарю вас. Свободны.

Руководитель драмкружка кивнул на прощанье Овчинникову, поцеловал руку Нине. Овчинников подал ей пальто, надел шинель и буденовку, распахнул перед женщиной дверь гримуборной.

Нина и Овчинников спустились по лестнице в вестибюль и вышли из теплого клуба в промозглую уличную мглу.

— Брр… — поежилась женщина и взяла спутника под руку. — Прямо жить не хочется в такую погоду.

Проводив Нину, Овчинников направился в тюрьму. Ему предстояло выяснить у Важина, получил ли тот подтверждение относительно вечерней встречи с главным. Овчинников вошел в канцелярию в тот момент, когда на стене залился жалобной трелью телефон. Начальник тюрьмы взял трубку.

— Важин, — произнес он в микрофон и после паузы зачастил: — Не беспокойтесь, товарищ Камчатов, непременно всех осмотрим, обязательно найдем, если он здесь! Бывайте здоровы.

Важин повесил трубку и с ухмылкой сказал Овчинникову:

— Ишь, неугомонный, вынь да положь ему Овчинникова.

Овчинников, не принимая игривого тона Важина, сухо спросил:

— Как вечером? Ничего не изменилось?

— Все как условились. — Важин сразу стал серьезным. — Идите отдыхайте, господин капитан. Боюсь, спать вам этой ночью не придется.

Через два часа Овчинников неторопливо спустился по скрипучей гостиничной лестнице в полутемный вестибюль. За высокой стойкой в свете тусклой керосиновой лампы уютно чаевничал старичок портье с мохнатой бородавкой на вислом сизом носу. Овчинников кивнул старичку, положил на стойку ключ от номера. Портье широко зевнул и повесил ключ на доску позади себя. Внезапно вестибюль ярко осветился: зажглась под потолком пыльная хрустальная люстра.

— Выходит, товарищи не только рушить умеют, — удивленно сказал портье. — И чинить вроде обучились.

— Обучились, обучились, — строго проговорил Овчинников. — Чем ехидничать, лучше бы люстру вон протерли.

Портье с опаской посмотрел на Овчинникова и стал искать под конторкой тряпку. Неожиданно Овчинников широко улыбнулся старику, заговорщически подмигнул, чем привел портье в полное замешательство, и вышел на улицу. Было сыро, холодно, темно. Овчинников глянул на часы, в задумчивости остановился у края тротуара. За его спиной два электрических фонаря освещали облезлую вывеску «Отель «Версаль». Подкатила пролетка. Извозчик выжидательно смотрел на Овчинникова. Тот, продолжая о чем-то размышлять, машинально достал папиросу, трижды стукнул ее мундштуком о крышку портсигара. Извозчик по-прежнему пристально наблюдал. Овчинников задумчиво сунул папиросу в рот, но тут же опомнился, глухо чертыхнулся и с отвращением швырнул ее в лужу.

— Не жаль добра? — негромко спросил извозчик и оглянулся.

— Курить никак не брошу, — тихо пожаловался Овчинников.

Извозчик глазами указал ему место позади себя. Овчинников решительно уселся в пролетку. Лошадь резво взяла с места: путь предстоял долгий.

В начале ночи, когда из-за облаков уже вышла хилая луна, извозчик остановил пролетку у поворота лесной дороги. Обернулся к Овчинникову. Кивком головы указал ему на крестьянскую телегу у разбитого молнией дерева, и седок молча пересел из пролетки в телегу. Возница — остроносый мещеряковский связник — завязал ему глаза полотенцем, взял вожжи. Телега со скрипом тронулась по лесной дороге. Спряталась за тучи луна.

Они ехали по темному лесу не меньше часа. Потом далеко впереди сквозь дремучую чащобу замерцал во влажной ночной мгле тусклый светлячок: оконце глухой лесной заимки.

Там, на заимке, ясно теплилась в красном углу горницы неугасимая лампада перед богатым серебряным киотом. Уютно верещал в подполье бессонный сверчок. Висели на бревенчатых, мхом конопаченных стенах вязки лука, пучки целебных трав, красный текинский ковер со старинной казачьей шашкой в серебряных чернёных ножнах, колючая кабанья шкура. На полу, уперев мертвый черный зрак в проем входных дверей, стоял новенький английский пулемет. У стола, выхваченные из мрака светом керосиновой лампы, сидели Мещеряков и Кадыров. Есаул методично чистил шомпольным ершом разобранный маузер. У ног его, преданно глядя на хозяина, лежал Шериф. Корнет напряженно вслушивался в доносящиеся снаружи звуки — тревожный шум осеннего ветра в кронах сосен и жалобный плач выпи на болоте. Внезапно в ночи гулко заухал филин. Уши овчарки мгновенно встали торчком.

— «Кричит сова, предвестница несчастья, кому-то вечный сон суля»… — продекламировал есаул, глядя задумчиво на огонь лампы, и после паузы, тяжело вздохнув, добавил: — Был, Кадыров, такой поэт — Шекспир.

— А если все же попытаться штурмом тюрьму взять? — думая о своем, спросил Кадыров, и глаза его загорелись. — Ночью. А, Мещеряков? Лестницы на стены, часовым ножи в горла — и во двор. Нам бы только своих внутрь впустить, а уж там!.. — Он по-звериному втянул воздух раздувшимися ноздрями.

— Снова за свое! — раздраженно прервал есаул Кадырова. — Сколько повторять: на лестницах нас как куропаток перещелкают! Там стены до неба!

— Рисковать надо, есаул, — упрямо произнес Кадыров. — В Харбине свои наверняка разменяют, а тут все же шанс. Тюрьму не возьмем, так хоть в бою ляжем, не у стенки в подвале.

Он замолчал, прислушался: снаружи донеслись лошадиное ржание и скрип подъехавшей телеги. Пес встал с пола, мягко подошел к двери и остановился у порога, подняв голову.

— Нет, Кадыров, штурм не шанс. — Есаул решительно отложил вычищенный собранный маузер. — Вот он, единственный шанс, — Мещеряков кивнул на дверь. — Другого у нас нет.

На крыльце, потом в сенях раздались нетвердые гулкие шаги, скрипнула и отворилась дверь, пугливо метнулось пламя за стеклом лампы. Остроносый связник ввел в горницу неловко переступившего порог Овчинникова. Овчарка принялась его обнюхивать. Провожатый снял с глаз гостя повязку. Мещеряков сделал знак Остроносому. Тот вышел из избы. Есаул встал, щелкнул каблуками, одернул френч.

— Добро пожаловать. — Он указал Овчинникову место за столом против себя. — Рад знакомству. Извините за вынужденную предосторожность. Я — есаул Мещеряков. Слыхали?

Овчинников кивнул. Осмотрелся. Снял и повесил на гвоздь у входа шинель и буденовку. Сел к столу. Есаул уселся напротив. Несколько мгновений он испытующе смотрел на гостя. Первым своим впечатлением Мещеряков остался доволен, а он хорошо разбирался в людях. Овчинников был высок, худощав, мускулист и выглядел лет на тридцать с небольшим. Черты лица его были правильными, вид — уверенным, невозмутимым. Он непринужденно откинулся на спинку скамьи, руки свободно опирались на столешницу. Мещеряков отметил, что этот человек знает себе цену и умеет собой владеть. Лишь глаза внушали есаулу смутное беспокойство. Мещерякову приходилось видеть бегающие глаза трусов, невидящие, словно подернутые пеленой глаза психопатов, суровые, настороженные глаза бывалых солдат. Ярко-синие глаза Овчинникова смотрели на мир прямо и открыто. Только дымчато-сизые, будто тронутые утренней изморозью радужные оболочки придавали им холодный, мглистый оттенок. Есаул поймал себя на том, что не может уловить их выражения, оно отсутствовало. И Мещерякову стало немного не по себе. Человек жестких правил, привыкший со времен кадетского корпуса подчинять других своей воле, есаул во всем любил полную ясность и определенность. А этот человек, сидящий перед ним, не подходил ни под один из известных ему типов. Он не укладывался в схему. Есаулу это не нравилось. Право быть загадочным он оставлял для себя. Что ж, он заставит гостя раскрыться. Вывернет его наизнанку, как выворачивал всякого, кто встречался на его пути, если в этом появлялась необходимость. Мещеряков делал это без колебаний и жалости, холодно-рассудочно, а потому всегда успешно. Сейчас есаулу было особенно важно знать точно, кто на ближайшее время станет в будущей игре его младшим партнером. Доподлинно выяснить, какие у того на руках карты и как он ими будет пользоваться. В случае, если это удастся, он сумеет навязать Овчинникову свои условия игры, выложит в нужный момент на стол козыри, о которых тот не будет догадываться до самого конца партии. А потом, когда Овчинников выполнит предназначенную ему строго ограниченную миссию, Мещеряков избавится от него, как неизменно избавлялся от каждого своего временного союзника, едва тот переставал быть нужным, и никогда в этом не раскаивался: чувства признательности у есаула не существовало, его заменяла строгая целесообразность, так было удобно и необременительно. Овчинников загадочен? Что ж, тем хуже для него. Мещеряков приветливо улыбнулся гостю, сказал:

— Слышал о вас много лестного. А сейчас восхищен. Как вам удалось проникнуть к красным?

— В поезде разговорился с неким Дроздовым, — невозмутимо объяснил Овчинников. — Его назначили после ранения командиром взвода охраны в Воскресенскую тюрьму. Такого случая помочь единомышленникам дважды не выпадает.

— Вы его?.. — Мещеряков резко полоснул себя ребром ладони по горлу и с интересом посмотрел на Овчинникова.

Овчинников кивнул и объяснил:

— Столкнул с поезда, спрыгнул следом, забрал одежду, документы. Дальше все просто.

Кадыров разглядывал Овчинникова с недобрым любопытством. Улыбка убийцы загнула кончики плотно сомкнутых губ корнета кверху, подчеркивая жесткие темные впадины под широко расставленными смуглыми скулами.

— В тюрьме вас могут опознать, — озабоченно сказал Овчинникову Мещеряков. — Там со всей России офицеры сидят.

— Вряд ли белый офицер на меня донесет, — сказал Овчинников.

— Но белый офицер может неверно истолковать вашу службу у комиссаров, — усмехнулся Мещеряков. — Не боитесь?

— Игры без риска не бывает, — сказал Овчинников.

Мещеряков внимательно посмотрел на гостя и, чеканя каждое слово, торжественно произнес:

— Я горжусь знакомством с вами, капитан Овчинников.

Кадыров широко зевнул и скучным голосом произнес:

— Если он капитан Овчинников, тогда я — пророк Магомет.

Мещеряков даже головы не повернул на замечание Кадырова. Он невозмутимо молчал, не сводя глаз с Овчинникова.

— Этот человек — провокатор или сумасшедший? — холодно поинтересовался Овчинников у есаула, тоже не взглянув на корнета.

— Мне искренне жаль, — печально вздохнул Мещеряков. — Но корнет Кадыров служил в белецкой контрразведке и знает капитана Овчинникова в лицо. Такая незадача… — Он развел руками.

— Ваш Кадыров — грязный самозванец. — Овчинников брезгливо поморщился и вдруг резко повернулся к нагло ухмыляющемуся корнету: — Сколько замков было на дверях вашего служебного кабинета в Белецке? Не думать! Живо! Сколько? Ну? Один? Два? Отвечать! Три!

«Ого, вот это хватка», — восхищенно подумал есаул.

— Ну, два, два, чего расшумелись? — Кадыров пренебрежительно усмехнулся, однако было видно, что эта улыбка далась ему с трудом.

— Замки защелкивались или запирались? — быстро спросил Овчинников. — Быстро!

— Один защелкивался, другой запирался, — иронически поморщился Кадыров, — по-прежнему стараясь быть невозмутимым. — Ну что, легче стало?

Он протяжно, с подвыванием нервно зевнул и с ненатуральной усмешкой уставился на бесстрастного Овчинникова.

— Благодарю, — Овчинников преувеличенно учтиво кивнул Кадырову, показав безукоризненный пробор, повернулся к Мещерякову и с откровенно издевательской ухмылкой сказал ему: — Так вот. Единственный замок в белецкой контрразведке был у меня. Единственный. Понимаете? Ни у одного из моих подчиненных запоров не было. Я всегда входил к ним внезапно и без стука. В любой час дня и ночи. Кадыров — жалкий лжец. На вашем месте я бы не стал ему доверять.

— Врешь, шакал! — заорал, побагровев, Кадыров, взвился со скамьи, выхватил из ножен шашку.

Овчинников и бровью не повел. Кадыров был ему больше неинтересен. Мещеряков предостерегающе поднял руку, укоризненно покачал головой и мягко попенял темпераментному подручному:

— На гостя не сердятся, Кадыров. У вас на Востоке говорят: «Нам каждый гость дарован богом». А ты?..

Кадыров вбил шашку в ножны и, скрипнув зубами, плюхнулся на скамью. Глаза его мрачно сверкали.

— Пожалуйста, не пытайтесь меня морочить, — спокойно сказал есаул Овчинникову. — Корнет несколько экспансивен, но верю я тем не менее ему, а не вам. Ясно?

— Тем хуже для вас, — усмехнулся Овчинников.

Мещеряков пропустил это его замечание мимо ушей.

— Знаете, а ведь вам, пожалуй, не в чем себя упрекнуть, все сделано чисто, — задумчиво проговорил есаул, почти благожелательно глядя на Овчинникова. — Просто не повезло. Как говорят, судьба-злодейка. Кто же знал, что здесь, на краю света, в дремучем лесу, совершенно случайно окажется человек, который вас сразу изобличит?

Овчинников невозмутимо молчал.

— Ничего не попишешь, издержки профессии, — сочувственно вздохнул Мещеряков. — Долго отрабатывали легенду?

Овчинников не реагировал. Кадыров глядел на него с ненавистью.

— У вас только две возможности, — хладнокровно проговорил есаул. — Первая: сказать о себе всю правду и стать моим агентом у красных. Дадите подписку о сотрудничестве и будете снабжать чекистов сведениями, полученными от меня. Вторая возможность: тупо твердить, что вы Овчинников и быть расстрелянным. Третьего не дано, как говорили латиняне.

Овчинников молчал. Кадыров не сводил с него глаз.

— И не надейтесь словчить, — сказал есаул. — Если согласитесь работать на меня только затем, чтобы выбраться отсюда, я переправлю подписку вашим коллегам-чекистам и найду верный способ убедить их, что этой ночью завербовал вас всерьез, а ваши попытки убедить их в обратном — ложь от начала до конца. Я сумею это сделать, не сомневайтесь. И тогда вас шлепнут они. Предупреждаю вас об этом, чтобы вы не питали напрасных иллюзий и смотрели на свое положение трезво.

Овчинников спокойно ждал продолжения.

— Видите, я загнал вас в угол, — проникновенно произнес Мещеряков. — Так что соглашайтесь. Плюньте на принципы. Жизнь дороже. — Он усмехнулся: — «Морали нет, есть только красота…»

Овчинников брезгливо поморщился:

— Не стоило привозить меня сюда, есаул, чтобы разыграть этот дурацкий фарс.

Мещеряков сладко зевнул, потянулся, встал из-за стола:

— Подумайте до рассвета, товарищ Дроздов или как вас там на самом деле. А ты, Кадыров, смотри, не обижай гостя.

Есаул вышел из горницы. Овчарка выбежала следом.

Белесые клочья предутреннего тумана, цепляясь за кроны мачтовых сосен, медленно оседали вниз, к стылой земле, густо усыпанной прелыми желтыми листьями. Босой Овчинников в белой рубахе и галифе осторожно ступал по скользкой листве. Кисть его задранной выше головы и согнутой в локте правой руки была заломлена сверху за спину и скручена с запястьем заведенной за лопатки левой. Рядом с Овчинниковым пружинисто вышагивал чисто выбритый щеголеватый Мещеряков. Возле хозяина весело трусил верный пес. Следом, шагах в десяти, зевая, сопя и почесываясь, грузно топали сапожищами шестеро непроспавшихся казачьих офицеров с карабинами за плечами. Жирно чавкал под их подошвами лесной перегной. Хрустели, ломаясь, сухие ветви.

«Дай-то бог, чтобы Мещеряков ломал комедию, — думал Овчинников. — Помучает, убедится, что я — это я, да и уймется. В этом случае к нему нет претензий. Не то время и не та ситуация, чтобы каждому сразу, без проверки верить на слово. Тем более, что понадобился я ему для чего-то серьезного. Иначе он не стал бы засвечивать мне Важина. Да и тащить бы в лес не стал. Зачем-то я ему очень нужен. Именно я. Только на это и надежда. Ну, ладно. А если все всерьез? Тогда как? Если, скажем, Кадыров почуял во мне соперника и, пользуясь патологической подозрительностью есаула, его руками решил избавиться от меня? Чего проще: узнав о моем появлении в Воскресенске, наплел Мещерякову про себя, что якобы работал когда-то в белецкой контрразведке, и, увидев вчера меня здесь, заявил ему, что я подставное лицо. Если есаул действительно верит ему во всем, — а любой маньяк кому-нибудь безоглядно верит, — тогда он и этому поверил. И плевать ему, что я поймал Кадырова на дверях без замков. Он ведь так и сказал: «Верю ему, а не вам». И ничего здесь не поделаешь. Логика против эмоций бессильна. Так неужели все же всерьез? Тогда худо. Шлепнут за милую душу и не поморщатся. А выход какой? Оговорить себя? Сказать, что чекист? Легенду придумать? Так ведь бессмысленно. Тем более расстреляют — как врага. Еще хорошо сразу. А то жилы тянуть станут. Новых подробностей требовать. Ну, сочиню я их, подробности эти, сколько смогу. А потом? Все равно к стенке. Или в самом деле, как Мещеряков предлагал, завербуют и заставят на себя работать. Ничего себе перспектива: чуть в чем-то засомневались — пуля. Как ни крути, выходит девять граммов. Нет, оговаривать себя не стоит. Останусь самим собой. Так хоть какой-то шанс есть. Вдруг все же водевиль разыгрывают. Ну а расстреляют — значит судьба… Главное всегда — сделать все возможное, чтобы не в чем было упрекнуть себя перед смертью. Да и кто сказал, что жить непременно нужно до ста лет? Тридцать три года вовсе не так уж мало».

Приняв решение, Овчинников сразу совершенно успокоился и насмешливо спросил Мещерякова:

— Где же ваш Кадыров? Неужели вы лишите его такого удовольствия?

— Знаете, азиаты любят долго спать, — доверительно поведал Мещеряков. — И потом Кадыров против расстрела. — Есаул загадочно усмехнулся. — У него свои способы наказания врагов. Я бы не пожелал вам умереть по его рецепту. Корнет, знаете ли, большой фантазер.

Они подошли к краю глубокого оврага. На дне его клубился сплошной туман. Есаул повернул Овчинникова спиной к обрыву. Офицеры остановились как шли, шагах в десяти, и стали, все еще мучительно зевая, лениво стаскивать с плеч карабины. Мещеряков скучным голосом спросил Овчинникова:

— Не надумали исповедаться, господин лазутчик?

Овчинников брезгливо поморщился:

— Мразь вы, Мещеряков. В Белецке я пристрелил бы вас в подвале, как шелудивого пса. И такие подонки служат великой белой идее…

Есаул не слушал Овчинникова. Он сосредоточенно думал о чем-то своем. Внезапно Мещеряков придвинулся вплотную к пленнику и, пристально глядя прямо ему в глаза, страстно зашептал:

— Слушайте внимательно и не удивляйтесь. Я размышлял всю ночь. Уйти за границу я не могу. Так сложилось, к несчастью. Война кончается, вернутся ваши войска и, рано или поздно, меня шлепнут. А я хочу жить. Жить — любой ценой. Понимаете?.. Лю-бой! «Морали нет, есть только красота…»

Есаул перевел дух. Неотрывно глядя в близкие расплывшиеся зрачки, какие бывают лишь у наркоманов, Овчинников настороженно ждал продолжения. Он понимал, что главное впереди. И не ошибся.

— Я дам вам сейчас бежать, — тихо проговорил Мещеряков. — В их карабинах всего по одному холостому патрону, но они этого не знают. Сразу после залпа вы падаете в овраг и в тумане пробираетесь к своим.

Пораженный Овчинников во все глаза глядел на есаула.

— Передайте: я согласен загнать отряд в ловушку, — шепотом продолжал тот. — Время и место засады пусть сообщат через вас. Красные уложат из пулеметов шестьдесят человек. За это пусть амнистируют меня одного. От такого предложения может отказаться только круглый идиот.

Дальнейшее произошло неожиданно и мгновенно. Овчинников резко наклонил вперед голову и пружинисто прыгнул на Мещерякова, громадный пес с грозным рычанием кинулся на Овчинникова, чтобы вцепиться ему в горло, есаул скомандовал собаке: «Шериф, назад!», ловко уклонился от нападавшего, с размаху ударил его ногой в солнечное сплетение, и Овчинников, скрючившись, по-рыбьи хватая ртом воздух, ткнулся лицом в землю. Невозмутимо стоял над ним Мещеряков. И следа в нем не осталось от талантливо сыгранной жертвы трагических обстоятельств, жадно алчущей спасения любой ценой. Теперь это был холодный человек с ясным твердым взглядом. Грозно рычащий пес, готовый в любой миг сорваться с места, не сводил с лежащего глаз. Густая шерсть на мощном собачьем загривке стояла дыбом.

— Шериф, сидеть! — строго приказал овчарке Мещеряков.

Овчинников, отдышавшись, поднял голову, прохрипел офицерам:

— Есаул вас красным продает! Его стреляйте, его!

Офицеры стояли будто изваяния.

— В шеренгу по одному! — скомандовал им Мещеряков.

Офицеры послушно выстроились с карабинами у ноги.

Овчинников зашевелился. Связанные руки мешали подняться, от зверского удара кружилась голова. Он трудно встал на колени. Преодолевая слабость, медленно поднялся на ноги. Прохрипел офицерам:

— Бараны! Он же предатель!

Офицеры застыли словно неживые.

— Вы уж простите, господин чекист, пошутил я насчет холостых патронов, — издевательски ухмыльнулся Овчинникову Мещеряков и скомандовал офицерам: — Готовсь!

Офицеры, словно роботы, разом передернули затворы и одновременно вскинули карабины к плечу. Шесть круглых черных дырок смотрели в лоб Овчинникову.

— Он и вас по одному перебьет! — заорал смертник офицерам. — Ямы друг другу рыть заставит!

Офицеры не реагировали. Есаул спокойно достал из кармана шинели небольшой мешок, аккуратно расправил его, рывком надел на голову обреченного. Колпак достал до плеч. Овчинников попытался резким движением шеи освободиться от серой маски, но плотная ткань сидела словно влитая. Мещеряков вынул из футляра маузер, взял его за конец ствола, занес тяжелую рукоять над головой Овчинникова. Офицеры без команды одновременно подняли стволы карабинов в серое предутреннее небо.

— Сними колпак, падаль! — сдавленно заорал смертник из-под мешка. — Сними, дай сдохнуть по-людски!

— За-а-алпом!.. — скомандовал Мещеряков. — Огонь!

Воздух рванул залп, и одновременно Мещеряков с силой обрушил рукоять маузера на голову Овчинникова. Словно подкошенный, рухнул тот на землю. Срезанные пулями ветви посыпались на него сверху. Офицеры с любопытством обступили лежащего. Есаул наклонился, содрал с него колпак. Серое лицо Овчинникова было неподвижно, глаза закрыты.

— Психологически он мертв, а, воскреснув, лгать не сможет, слишком велико потрясение, — бесстрастным тоном многоопытного профессора, читающего привычную лекцию студентам, разъяснил Мещеряков офицерам и с размаху ударил Овчинникова в бок носком сапога. Овчинников застонал, медленно открыл затуманенные глаза. Есаул ухмыльнулся:

— Думали, все кончено?.. Только начинается!..

Приказал:

— Встать!

Овчинников, сжав зубы, медленно сел. Пес, по-прежнему готовый к прыжку, не сводил с него глаз.

— Шериф, сидеть! — снова бросил Мещеряков собаке и скомандовал обступившим его офицерам: — В шеренгу по одному!

Офицеры отошли на прежнюю позицию и опять выстроились с карабинами у ноги. Овчинников, пошатываясь, мучительно поднялся с земли, с трудом выпрямился.

— Готовсь! — приказал есаул офицерам.

Те заученно передернули затворы и вскинули карабины к плечу. Опять шесть темных отверстий целили в лоб смертнику. От слабости, головокружения, а главное, от того, что вся безжалостная процедура казни, которую он только что уже один раз пережил, теперь во всех страшных подробностях повторялась сызнова, Овчинникову на миг показалось, что он утрачивает ощущение реальности происходящего и теряет над собой контроль, но холодный голос Мещерякова отрезвил его, сразу поставил все по местам, и Овчинников с облегчением подумал, что в самом деле нет худа без добра.

— Я выполню вашу просьбу, дам умереть с открытым лицом, — учтиво сообщил Овчинникову Мещеряков и бесстрастно скомандовал офицерам: — За-а-алпом!..

Он поднял руку для последней команды и сделал паузу.

— Стреляйте, скоты! — с ненавистью прохрипел офицерам Овчинников. — Вам ведь все равно, кого убивать! Учитесь умирать у столбового дворянина! А то в штаны наложите, прежде чем подохнуть! Огонь, холуи! Огонь!

Офицеры с карабинами у плеча стояли словно истуканы. Ничего нельзя было прочесть на их каменных лицах. Замер с поднятой для команды рукой есаул. В наступившей на короткое мгновение тишине стало слышно, как облетавшие с деревьев листья, шурша, медленно ложились на землю. Внезапно Мещеряков вздрогнул: Овчинников запел. Запел, шатаясь от слабости, исступленно и яростно:

Боже, царя храни!

Сильный, державный,

Царствуй на славу,

На славу нам!.. —

глухо и страшно выкрикивал обреченный слова государственного царского гимна.

На невозмутимых лицах офицеров проступило изумление, сменившееся растерянностью: такого они еще не видели никогда.

Нет, сказал себе есаул, так притворяться невозможно. Этот человек уже перешагнул последнюю черту. Он отрешился от всего земного и теперь стоит не перед ним, Мещеряковым, а перед богом. Всевышнему не лгут. Вот Овчинников и раскрылся. Затянувшаяся проверка закончена, задача решена, можно приступить к главному — тому, ради чего был устроен этот жестокий цирк. Но каков испытуемый!..

Мещерякова, всегда рационального и невозмутимого, сейчас переполняло чувство восхищения Овчинниковым, чья преданность государю дала ему великую силу презреть смерть. Есаул, правда, тоже ни в грош не ставил свою жизнь. Он лез очертя голову под пули на войне и на дуэлях. Но причиной тому было вульгарное стремление авантюриста, у которого ничего нет за душой, рассеять постоянную скуку, испытав в очередной раз ощущение смертельного риска. А беззаветная, незамутненная низменными соображениями практического свойства верность монархической идее, которую сейчас Мещеряков видел у Овчинникова во всем блеске, была не только не свойственна, но и недоступна есаулу. С царем он однажды встречался. На самой заре своей карьеры Мещеряков в числе офицеров, особо отличившихся при расстреле восставших рабочих Ленских золотых приисков, был высочайше зван в Санкт-Петербург и в парадных покоях Зимнего дворца получил прямо из августейших рук орден Святого Станислава третьей степени с мечами и бантом. К своему немалому огорчению, даже испугу, он не почувствовал волнения при виде императора — невзрачного рыжеватого полковника с нездоровым цветом лица и водянистыми голубыми глазами. Сколько бы тогда Мещеряков ни взвинчивал себя, все было напрасно. Он надеялся, что причиной тому гипнотизирующая его необычная обстановка, что преклонение перед монархом он ощутит позднее. Однако он жестоко ошибся. Вот уже долгих десять лет после того памятного дня Мещеряков, привычно хмелея от власти и крови, расстреливал, вешал, вспарывал животы, рубил головы внутренних и внешних врагов Российской империи, но так и не ощутил долгожданного прилива преданности государю, именем и во славу которого совершал свои деяния. А без благоговения перед царем, благоговения, способного, как он искренне полагал, омыть всю скверну с души и освятить любой поступок, подвиги Мещерякова — он был достаточно умен, чтобы с тоской сознавать это, — были обычной грязной работой рядового убийцы. Вот почему просто храбростью, пусть даже самой отчаянной, удивить есаула было нельзя. И лишь готовность бескорыстно погибнуть за высокий идеал могла потрясти этого ни в бога, ни в черта не верящего профессионального игрока, которому весь мир представлялся огромным ломберным столом для азартных схваток с судьбой. Только что он вдруг увидел то, о чем всегда тайно и тщетно грезил для себя, и был совершенно потрясен. Теперь Мещеряков отчетливо понимал, почему Овчинников в первый же момент своего появления прошлой ночью на заимке вызвал у него ощущение смутного беспокойства: благодаря своей внутренней убежденности пришелец был неизмеримо сильнее есаула, и Мещеряков сразу почувствовал это кожей, даже не успев еще осознать. Теперь же, став осознанным, чувство ущербности по отношению к Овчинникову неимоверно возросло. Есаул ясно понимал, что, не имея духовной опоры этого человека, сам он, оказавшись на его месте в сегодняшней ситуации, при всем своем бесстрашии не смог бы вести себя так же достойно, как вел себя тот. И за это он люто возненавидел Овчинникова. Однако ненависть не только не мешала Мещерякову безмерно восхищаться им, но лишь многократно усиливала это болезненное восхищение. Горячая волна восторга подступила к самому горлу есаула. В висках стучало. Увлажнились глаза. Накатывалась истерика. Имитация казни бумерангом обратилась против автора инсценировки. Нервный заряд испытуемого оказался не под силу испытателю. Мещеряков чувствовал, что вот-вот разрыдается. И вдруг сквозь застлавший мозг есаула плотный багровый туман ярко блеснула спасительная мысль: разве истерика — слишком большая плата за то, чтобы в самый трагический момент своей жизни получить в верные союзники самого капитана Овчинникова — этого железного человека?.. Эта неожиданная мысль мгновенно принесла полное успокоение, багровый туман отхлынул, и есаул взглянул на пленника с благодарностью.

…Царствуй на страх врагам,

Царь православный!.. —

отрешенно глядя в пространство, хрипло пел Овчинников. На его изможденном, странно просветлевшем лице неистовой первозданной верой сияли пронзительные ярко-синие глаза фанатика.

Есаул с трудом отвел взгляд от этих властно притягивающих бездонных глаз, тихо сказал офицерам:

— Отставить…

И медленно опустил руку, все еще поднятую для команды. Офицеры медленно опустили карабины. Толстый хорунжий с изрытым оспой лицом, в суеверном страхе глядя на Овчинникова, истово перекрестился. Овчинников в изнеможении замолчал. Его качало от страшной слабости, и он боком бессильно привалился к сосне. Мещеряков тяжело вздохнул и тихо, грустно проговорил:

— Простите, господин Овчинников, за гнусный спектакль. Простите ради святого дела, которому мы оба верно служим…

Есаул зашел за спину Овчинникову, осторожно развязал ему руки, бережно обнял за плечи. Поддерживаемый Мещеряковым Овчинников, теряя сознание, грузно сполз по стволу дерева на землю. Есаул сделал знак офицерам. Те живо забросили карабины за плечи, по трое с каждой стороны подхватили Овчинникова на руки и тихонько понесли обратно на заимку.

— Еще повоюем, Шериф, — улыбнулся Мещеряков овчарке и потрепал ее по холке.

Пес вильнул хвостом и потерся о его голенище.

Прошел час. В окна горницы сочился серый рассвет. Керосиновая лампа была погашена. За столом с остатками завтрака сидели друг против друга Мещеряков и Овчинников, оба с иссиня-черными подглазьями и изжеванными бессонницей лицами. У ног есаула дремал Шериф. На Овчинникове была прежняя форма красного командира.

— А я бы не смог притворяться врагом, — сказал Мещеряков. — Открытая сеча — это по мне.

— Каждому свое, — пожал плечами Овчинников. — Я не выбирал своей судьбы.

— Скажите, вам не страшно заиграться? — спросил Мещеряков. — Вдруг личина врастет в мясо намертво и станет вашей сутью? Когда долго думаешь и действуешь как враг, такое может случиться.

— Со мной не случится, — сказал Овчинников. — Чем больше я прячу ненависть и любовь, тем они сильнее.

— Это поразительно, — покачал головой есаул. — Подумать только, один человек живет одновременно двумя жизнями: своей и той, что определена ему легендой. И нельзя сегодня жить жизнью одного, а завтра другого. Два человека в тебе каждую минуту, а ты должен быть един в двух лицах. Не понимаю, как вам это удается.

— У меня нет другого выхода, — сказал Овчинников.

— Ну, дай вам бог удачи и нам с вами, — перешел к делу Мещеряков. — Вы должны устроить побег из тюрьмы моему человеку. Для этого вы мне и понадобились, капитан.

— Побег? — удивился Овчинников. — А Важин?

— Власть Важина только внутри тюрьмы, — объяснил Мещеряков. — Он не выведет арестанта за ворота. А вы внешняя охрана, вы сможете.

— Как? — продолжал недоумевать Овчинников.

— Со сменным караулом, — сказал Мещеряков. — Важин обманет надзирателей, оденет его красноармейцем и выведет во двор, а вы проведете через вахту как своего новобранца.

— Разве Важин не сможет провести его через вахту как надзирателя? — спросил Овчинников.

— Надзиратели — старослужащие, вахтеры знают их в лицо, — сказал есаул.

— Кто должен бежать? — спросил Овчинников.

— Синельников из семьдесят седьмой камеры, — сказал Мещеряков. — Вот видите, я вам совершенно доверяю.

— У меня наилучшая рекомендация: заочная высшая мера, — усмехнулся Овчинников и спросил: — Ваш человек в камере один?

— В камере двое. Но бежать должен один Синельников, — сказал Мещеряков. — Второй мне не нужен.

— Синельников, Синельников… — задумчиво произнес Овчинников, пытаясь вспомнить. — Где я слышал эту фамилию?.. Ну, конечно! Камчатов при мне называл ее Важину! Он штабс-капитан?

Мещеряков кивнул.

— Все верно, — с удовлетворением сказал Овчинников. — Синельников сидит с каким-то Плюсниным. А тот выдает себя за Куницына. Камчатов очень радовался, что раскрыл Плюснина.

— У вас хорошая память, капитан, — сказал есаул. — Важин докладывал об этом разговоре. Кстати, вам, возможно, будет любопытно узнать: Плюснин работал после вас в белецкой контрразведке.

— Он там работал вместе с Кадыровым? — невозмутимо поинтересовался Овчинников.

— Нельзя быть таким злопамятным. — Мещеряков улыбнулся. — Плюснин действительно работал в Белецке. Он мне и рассказал о дверях без замков. Кадыров разыграл пентюха и вынудил вас сказать нам о своей выдумке. Было ясно, что именно так вы попытаетесь уличить его во лжи. Если, разумеется, вы — это вы. Как видите, прием сработал безотказно.

— Какого же черта вы потом не угомонились? — грубо спросил Овчинников. — Мало вам?

— Мало, господин капитан, — спокойно кивнул Мещеряков. — Эту историю вы ведь могли и услышать. Услышал же ее Плюснин. Что знает кум, знает кумова жена, а за ней вся деревня. Ваша реакция на Кадырова была условием необходимым, но не достаточным. И убедила меня не сказанная вами правда, а поведение во время расстрела. Такого не придумаешь и не сыграешь. Это изнутри, от сути.

«В нелогичности его не упрекнешь», — подумал Овчинников.

— Что до дверей без запоров, которые вы изобрели, так их давно нужно было ввести по всей Российской империи, — недобро ухмыльнулся есаул. — Политическая охрана в любой час дня и ночи без предупреждения и стука входит к любому жителю державы, подпавшему под подозрение, и решительно требует немедленных доказательств политической благонадежности. В случае их отсутствия его тут же превентивно отправляют на каторгу. Просто, как все гениальное. Только выжившие из ума либералы могут молоть чушь о презумпции невиновности. Экие скоты. Полиции, видите ли, следует доказать вину арестованного. Как бы ни так. Это подследственный пусть докажет свою невиновность. Доказал — что ж, твое счастье. Иди, гуляй пока. Ну а не сумел — тут уж не взыщи, милейший: бубновый туз на спину — и айда по Владимирке, куда Макар телят не гонял. Додумайся мы до этого вовремя, никакой революции в России бы не произошло.

Овчинников смотрел на Мещерякова с почтительным изумлением. Самое удивительное заключалось в том, что тот говорил совершенно серьезно. Во взгляде его светилась тоска по несбывшемуся.

— Ну, знаете, такого бы мне в голову не пришло… — проговорил Овчинников.

— А жаль, — отрубил есаул. — Однако вернемся к Плюснину.

— Так, значит, это его попросить остаться в камере? — с сомнением спросил Овчинников. — Контрразведчики, видите ли, народ серьезный, могут возникнуть осложнения.

— Ну, в случае осложнений… — Мещеряков усмехнулся и полоснул себя ребром ладони по горлу. — Спишут на бежавшего.

Овчинников успокоенно кивнул.

— Это нужно быстро, — предупредил Мещеряков.

Овчинников кивнул.

— Будете готовы — дайте знать Важину, — сказал есаул.

Овчинников снова кивнул и с сомнением произнес:

— В тюрьме сидят заслуженные боевые генералы. Зачем вам какой-то штабс-капитанишка? Стараться — так уж не зря.

Мещеряков странно усмехнулся, взглянул на часы, встал из-за стола. Повелительно сказал:

— Вам пора. Мало ли где вы провели ночь, а в тюрьму на поверку опаздывать ни к чему.

— Вы правы, — Овчинников встал, одернул френч.

— До опушки вас довезут, — сказал Мещеряков. — Еще раз простите за экзамен. Как голова?

— Болит немного. — Овчинников надел шинель и буденовку. — Не беда, пройдет. Дело — прежде всего. На вашем месте я бы устроил проверку похлеще.

В середине того же дня Овчинников стоял на тюремной караульной вышке рядом с часовым и смотрел вниз. Прогулочные дворы, разделенные глухими дощатыми заборами, напоминали сверху ломти торта, нарезанного от середины к краям. В одном из отсеков, заложив руки за спину и сумрачно глядя в землю, одиноко прогуливался седоголовый генерал, поступивший в тюрьму вместе с Плюсниным. В другом загончике, жестикулируя, ожесточенно спорили на ходу подтянутый полковник и худой штатский с сухим породистым лицом. В третьем о чем-то деловито рассуждали Синельников и Плюснин.

Овчинников спустился с вышки, вошел в помещение вахты — бревенчатой избушки в тюремной стене рядом с дубовыми воротами. Перегородка с застекленным смотровым окном отделяла охрану в дежурке от ведущего со двора на улицу прохода, закрытого обитой металлом дверью. Эту дверь надежно запирал пронизывающий перегородку тяжелый засов, задвигавшийся из дежурки.

— Смена идет, товарищ командир, — предупредил Овчинникова вахтер.

Овчинников внимательно наблюдал, как оставляли тюрьму сменившиеся надзиратели: зоркий взгляд дежурного в оконце на лицо выходящего; гром отодвинутого дежурным засова; выходящий, толкнув дверь, оказывается снаружи; тугая пружина возвращает дверь на место; гремит задвинутый из дежурки засов. Затем появлялся следующий сменившийся надзиратель, и все повторялось снова в том же порядке. Что ж, подумал Овчинников, Мещеряков прав. Покинуть тюрьму под видом уходящего на волю надзирателя невозможно. Дежурный действительно помнит каждого из них в лицо. Здесь и мышь не проскочит. Придется придумать что-нибудь другое…

Овчинников вышел во двор. Его взгляд поочередно остановился на могучих тесовых воротах, намертво схваченных толстенными железными скобами и перегороженных изнутри окованным металлом длинным бревном, на высоченных каменных стенах, на вышках с часовыми, на забранных мощными прутьями решеток окнах камер. Ох и непросто будет вытащить отсюда узника незаметно…

— Товарищ командир! — раздалось за спиной Овчинникова.

Выведенный из раздумья Овчинников обернулся. Перед ним стоял озабоченный Распутин.

— Я, товарищ командир, насчет могилы товарища Ямщикова… — волнуясь и смущаясь, произнес рыжий паренек. — Воевали вместе… Памятник бы установить…

— А я при чем? — удивился Овчинников. — Я твоего Ямщикова в глаза не видел.

— Так вы ж заместо его присланы! — в отчаянии воскликнул Распутин. — Важин — «не положено», Камчатов — «не положено», к кому же теперь?..

— Не до памятников, — сурово сказал Овчинников. — Другие, брат, заботы. Так что извини.

Он кивнул расстроенному Распутину, пересек двор, вошел в помещение тюремной канцелярии, где из угла в угол нервно расхаживал хмурый начальник ЧК.

— Не раздевать же мне теперь каждого из-за шрама этого, товарищ Камчатов, — виновато говорил ему Важин. — А в бане еще не все помылись, каждая камера отдельно, как полагается по изоляции, очередь…

— Очередь! — огрызнулся Камчатов. — Сутками мой!

— Да, может быть, Овчинников давно в Харбине папиросами вразнос торгует, — вступился за Важина Овчинников.

— Защитничек! — взвился Камчатов. — Нет, чтоб помочь! А если здесь он?!

— Как я помогу? — удивился Овчинников.

— Как, как!.. — яростно передразнил окончательно вышедший из себя Камчатов. — Сам в бане спины три, а чтоб контру эту отыскать!

Важин озабоченно почесал в затылке и искоса метнул осторожный взгляд на Овчинникова. Тот невозмутимо глядел в окно. В комнате повисло тяжелое молчание.

— Ладно, не серчай, — тихо сказал Камчатов Овчинникову и виновато тронул его за рукав. — Третью ночь не сплю, сорвался.

Овчинников вздохнул и кивнул.

— Ты вот что, Алексей, — уже спокойно сказал ему Камчатов, — выделишь в ночь на пятницу из своего взвода десять человек с двумя пулеметами для охраны железнодорожного моста под Шмаковкой.

— А чего его охранять? — удивился Важин. — В кои веки товарный с дровами проползет.

— Эшелон из Читы на фронт проследует, — озабоченно объяснил Камчатов. — Войска, пушки. Под Владивосток. Для последнего удара.

— Понятно, — сразу посерьезнел Важин.

— Все равно нельзя полвзвода с тюрьмы снимать, — хмуро парировал Овчинников. — Мы здесь тоже не в куклы играем. Что случись — кто ответит?

— Придется снять, — Камчатов развел руками. — Случай-то, сам видишь, экстренный. Не приведи господь, Мещеряков про эшелон проведает. Представляешь?..

Овчинников недовольно кивнул подчиняясь. Он продемонстрировал Камчатову свою лояльность и теперь был спокоен.

— Да ты, Леха, не переживай, на одну ночь можно, — решил до конца прояснить ситуацию Камчатов. — Ну, бывайте.

Он нахлобучил картуз и вышел из канцелярии. Важин недобро наблюдал в окно, как начальник ЧК размашисто шагал по двору к вахте.

— Мне срочно нужен Мещеряков, — сказал Овчинников.

Важин удивленно повернул голову:

— Вас ведь предупредили: все, что необходимо, можете передать через меня. Если насчет эшелона — я сообщу сам.

— Я должен говорить с Мещеряковым, это очень серьезно, — настаивал Овчинников. — А у вас свои дела: искать в бане Овчинникова. Не так ли? — Он улыбнулся.

— Хорошо, этой ночью, — кивнул Важин и уважительно покачал головой. — И нервы же у вас, господин капитан.

Через полчаса Важин появился в центре города. Низко летели рваные тучи. По аллее пустынного сквера злой ветер гнал жухлый осенний лист. Важин присел на край мокрой скамьи, откинулся на ее спинку, закурил. Неприметно огляделся вокруг: никого… Он погасил спичку, бросил ее в стоящую рядом урну и быстрым движением засунул маленький бумажный шарик в тайник — щель под сиденьем скамьи. Выждал немного, швырнул в урну недокуренную папиросу. И, подняв от ветра воротник шинели, неспешно зашагал прочь.

В это самое время в нескольких кварталах от сквера, в здании Воскресенской ЧК, конвойный распахнул дверь в кабинет Камчатова, ввел Плюснина и вышел в коридор. Начальник ЧК кивнул арестованному и вежливо указал ему на стул у своего стола.

— Наконец-то, — Плюснин сел, с облегчением вздохнул.

— Ну вот, — приветливо произнес Камчатов. — Теперь мы знаем о вас почти все, гражданин… Плюснин.

Плюснин застыл. Мертвенно побледнел.

— Остался один вопрос, — будто невзначай сказал Камчатов. — К кому и зачем послал вас в тюрьму Мещеряков?

Плюснин молчал. Его лицо напоминало гипсовую маску.

— Мещеряков загнал вас в капкан, — сказал Камчатов. — Неужели вы будете хранить его тайну?

— Я не стану вам помогать, все равно меня расстреляют, — мертвым голосом произнес Плюснин. — Моих грехов на сто «вышек» хватит. — Он поднялся с места. — Так что не трудитесь вызывать.

— Как знаете, — равнодушно пожал плечами начальник ЧК. Плюснин церемонно поклонился и решительно двинулся к двери, в проеме которой его уже ждал конвойный.

Между тем события в центре города шли своим чередом. Опускался вечер. Начинал накрапывать дождь. Все так же пустынно и неуютно было в сквере. Остроносый мещеряковский связник опустился на край скользкой мокрой скамьи, где прежде сидел Важин. Закурил. На ощупь, не поворачивая головы, неприметно вытащил из щели бумажный шарик, оставленный недавно начальником тюрьмы. Сунул его в карман и неторопливо направился к выходу из сквера. Путь Остроносому предстоял долгий — в лес, к есаулу.

Пока связник месил сапогами грязь проселка, Овчинников, сняв буденовку и распахнув шинель, сидел на ветхом венском стуле и с интересом наблюдал, как за столом Нина, ловко насадив на круглого деревянного болвана колпак из розового фетра, тщательно закрепляет его портновскими булавками. За окном шляпной мастерской густели промозглые осенние сумерки, но здесь, внутри, кафельная печь источала блаженное тепло. Треснула в углу рассохшаяся половица.

— Приятно, должно быть, делать женщин красивыми, — мечтательно проговорил Овчинников.

Нина вогнала в дерево последнюю булавку, подняла на Овчинникова обиженный взгляд:

— Вы что, Алексей, издеваетесь? Бредить Комиссаржевской, а стать провинциальной модисткой?.. — Она тяжело вздохнула.

— Все может неожиданно измениться, — задумчиво проговорил Овчинников. — У вас в самом деле поразительный дар перевоплощения. Вот увидите, в конце концов судьба вознаградит вас за него.

— Вашими бы устами… — Нина взглянула на часы, спохватилась: — Мы опаздываем на репетицию!

Она энергично поднялась из-за стола. Овчинников быстро встал, подал ей пальто.

— Знаете, Нина, с каждым днем я все больше вхожу в роль. — Он смущенно улыбнулся. — Никогда не думал, что можно так глубоко вжиться в чужой образ. Жду не дождусь премьеры. Очень хочу испытать себя на публике. Прямо дух захватывает.

— Вот видите, — Нина взяла зонт, покровительственно усмехнулась. — А упирались. Кто знает, вдруг из вас еще получится великий артист?

— Я очень бы этого хотел, — серьезно сказал Овчинников.

Нина погасила в мастерской свет и вместе с Овчинниковым вышла в холодную сырую тьму улицы.

Во влажной мгле осенней ночи смутно мерцал сквозь дремучую чащобу тусклый светлячок оконца лесной заимки. Возница, сидевший в передней части телеги, хлестнул лошадь и обернулся к продрогшему Овчинникову:

— Вот и приехали. Сейчас согреетесь.

Овчинников ничего не ответил, лишь плотнее запахнул шинель.

Лошадь бойко затрусила к близкому дому.

Там, в горнице на заимке, чадящая керосиновая лампа освещала странный натюрморт: самовар, бутылку водки, неоконченный пасьянс и початый пирог с тремя воткнутыми в него зажженными свечами. Мещеряков плеснул Кадырову и себе водки, обернулся к застывшему у стола Шерифу. Ошейник пса густо украшали боевые царские ордена на ярких муаровых лентах: Святой Анны четвертой степени с мечами и бантом и надписью «За храбрость», Святого Станислава третьей степени с мечами и бантом, Святой Анны третьей степени с мечами и бантом, Святой Анны второй степени с мечами, Святого Станислава второй степени с мечами. Среди орденов висела светло-бронзовая медаль в память трехсотлетия царствования дома Романовых. Есаул серьезно сказал овчарке:

— За твою собачью жизнь, друг!

— За нашу, — поправил, невесело усмехнувшись, Кадыров, — собачью…

— Пошляк ты, Кадыров, — поморщился Мещеряков. — Ничего святого.

Выпили. С улицы донесся сопровождаемый лошадиным фырканьем скрип подъехавшей телеги.

— Вот и он, — сказал Мещеряков.

Пес, звеня регалиями, кинулся к дверям.

— Шериф, назад! — приказал хозяин.

Собака послушно вернулась на место возле хозяина. На крыльце, потом в сенях раздались гулкие шаги. Дверь отворилась. Вошел Овчинников.

— Добрый вечер, господа, — сказал он, потирая озябшие руки.

Мещеряков кивнул, поднялся, жестом пригласил гостя к столу. Овчинников сбросил шинель и шлем на лавку, подошел.

— У нас праздник, — сказал есаул. — Шерифу три года.

Он налил водки в пустую кружку, придвинул ее Овчинникову.

— Я не предупрежден, — сказал тот. — Неловко без подарка.

— Ничего, — успокоил Мещеряков и притянул к себе пса.

Забренчали на ошейнике награды. Во взгляде Овчинникова отразилось изумление.

— Я подарил ему сегодня все, что заслужил за три войны, — отвечая на немой вопрос, серьезно сказал есаул.

— Это не лучшая из шуток, — поморщился гость.

— Ну, о ваших-то шуточках я наслышан, — усмехнулся Мещеряков. — Одни расстрелы под Моцарта чего стоят. А я не шучу. Шериф единственный, кто не предаст.

На этот раз есаул не кривил душой и не рисовался. Он говорил чистую правду. Шериф в самом деле был единственным живым существом, которому он беззаветно верил и которое по-настоящему любил. Родители Мещерякова умерли от тифа, братьев и сестер не было, мужской дружбы он не признавал, женщин глубоко презирал. Впрочем, презирал и ненавидел он не только женщин, а всех без исключения людей. Да и вообще есаул считал, что человек — трагическая ошибка природы. Никогда не появлялось на земле создания более гнусного. Любое живое существо, кроме человека, ведет себя естественно: добывает пропитание и заботится о безопасности — своей и своих детенышей. Ни один хищник, даже самый коварный и свирепый, не убивает, когда сыт. И только человек, словно в насмешку названный венцом творения, постоянно губит себе подобных из жадности, зависти, властолюбия. Лишь человек бессмысленно уничтожает природу и животных, уродует и разоряет все вокруг, неся с собой смерть и запустение. Вот почему классическую формулу «все живое разумно» Мещеряков считал совершенно неверной в отношении человека. Поскольку существование этого гнусного создания приносит только вред, человек неизбежно вымрет, исчезнет с лица земли, как исчезли некогда игуанодон и птеродактиль, и его исчезновение станет высшим торжеством правды. Так какое же ощущение, кроме омерзения и ненависти, мог вызвать человек у есаула? И вправе ли сравниться то жалкое, фальшивое, неверное, что принято называть человечьей преданностью, с безоглядной воинствующей преданностью Шерифа, готового в любой момент без колебаний отдать за хозяина жизнь?..

Мещеряков поднял свою кружку и выжидательно посмотрел на Овчинникова.

— Что ж… — Овчинников тоже поднял кружку. — Тогда за верность, первую из добродетелей!

— Великолепный тост, — сказал есаул.

Овчинников выпил до дна, поставил кружку и, помолчав, сказал:

— Я ничего не принес Шерифу. Но у меня подарок для вас.

Мещеряков тоже выпил до дна и спокойно сказал:

— Если вы об эшелоне — я знаю. Мы вырежем охрану и взорвем состав на мосту. Там глубоко, и течение сильное. Никто не спасется.

— Я о другом, — сказал Овчинников. — Вывести из тюрьмы одного Синельникова невозможно…

Он сделал паузу, выжидательно глядя на Мещерякова. Лицо того словно окаменело.

— …но можно освободить сразу всех заключенных Воскресенской тюрьмы и одновременно уничтожить всех красных в городе, — невозмутимо продолжил Овчинников. — Тогда и Синельников — ваш!..

Лишь теперь Овчинников сел на скамью, откинулся на спинку. Мещеряков, не сводя с него настороженного взгляда, уселся напротив. Кадыров, по обыкновению недоверчиво глядя на Овчинникова, устроился рядом с есаулом.

— Осечки быть не может, я продумал все, — спокойно проговорил Овчинников. — Сейчас я изложу свой план. Возникнут сомнения, не стесняйтесь.

Мещеряков, не сводя с Овчинникова глаз, смешал карты неоконченного пасьянса и стал тасовать колоду.

— Итак, ваш человек, напившись в городе, кричит обидные для власти слова, — начал Овчинников. — Его забирают в ЧК для проверки. Протрезвев, он якобы со страху выбалтывает, что служит у вас порученцем, что вам известно об эшелоне и что в ночь на пятницу ваш отряд взорвет его вместе с мостом. Камчатов не удивится вашей осведомленности. Важину и мне он говорил, что в городе у вас есть уши. А такого верного случая расправиться наконец с вами красные не упустят.

— Баранов с двенадцатью саблями не рискнет напасть, — сказал есаул. — Мы вырубим их в четверть часа.

— Все верно, — Овчинников кивнул, усмехнулся. — Именно поэтому у красных один выход: на одну ночь придать Баранову весь мой взвод охраны.

— Не считайте их полными идиотами, — поморщился Мещеряков. — Обнажить тюрьму с государственными преступниками?.. — Он отрицательно покачал головой.

— Камчатов так вас боится, что уже приказал мне снять с тюрьмы десять человек, — сделав ударение на слове «уже», спокойно сказал Овчинников. — Это на всякий случай, для страховки. Так неужели они не снимут остальных, зная о вашем нападении точно?

— Ночь без стражи? — Есаул уже колебался.

— Попытайтесь встать на их место и вы увидите, что риск минимальный, — сказал Овчинников. — Октябрь, смеркается рано, светает поздно. Взвод уйдет вечером в темноте и к рассвету вернется. Никто этого не заметит. Но даже этот минимальный риск тысячу раз оправдан: покончить с вами внезапным ударом. Камчатов только об этом и мечтает. Ведь в открытом бою у него никаких шансов.

— Гм… Ну, предположим. — Есаул стал раскладывать новый пасьянс. — Предположим, взвод уйдет. Дальше что?

— Дальше — кроме Важина, в тюрьме останутся лишь шестеро надзирателей, по двое на этаж, и четверо часовых на вышках, — сказал Овчинников.

— Все равно одному Важину с ними не справиться, а штурмом тюрьмы не взять. — Мещеряков говорил, не поднимая головы от карт. — Численное превосходство хорошо в поле.

— Штурма не будет, существует военная хитрость, — сказал Овчинников. — Пока красные ждут у Шмаковки, вы в темноте подойдете к тюрьме. Часть ваших людей оденется красноармейцами и изобразит конвой. Другие спрячут оружие под шинелями и сыграют пленных. Важин без хлопот впустит отряд во двор. Останется перебить часовых и надзирателей и раздать освобожденным офицерам оружие из тюремного цейхгауза. Его там воз. Любого. Сам видел.

Мещеряков продолжал молча раскладывать карты. Потом, не поднимая глаз от пасьянса, кивнул:

— Пожалуй.

Лицо Кадырова было совершенно бесстрастным. Он смотрел на Овчинникова, не отрываясь и не произнося ни звука.

— И вот на красных у Шмаковки навалится уже четыреста пятьдесят человек с трофейными пулеметами, — спокойно продолжал Овчинников. — Дел — на десять минут. После этого ничего не помешает взорвать мост с эшелоном. Вот и все. В отличие от вашего пасьянса мой не может не сойтись.

— И мой сошелся. — Мещеряков смешал карты и поднял глава на Овчинникова. — К удаче. — Он улыбнулся. — Как вы додумались?

— Я закончил академию генштаба и шесть лет воевал — сначала с немцами, потом с красными, — сухо объяснил Овчинников. — Когда Камчатов сказал об эшелоне, я понял: вот она, удача!

Кадыров передернул плечами и, кивнув на Овчинникова, со злой усмешкой сказал Мещерякову:

— Он так рассчитал за красных, будто с ними советовался.

Есаул расхохотался.

— Просто, как все гениальное, — весело сказал Овчинникову. — Дети природы дьявольски проницательны: инстинкт вернее формальной логики.

Овчинников, не глянув на Кадырова, брезгливо поморщился:

— Предпочитаю все же формальную логику. Она для белых и для красных одна. Разумеется, ваше дитя природы о ней не слыхало. — Последовал пренебрежительный кивок в сторону Кадырова. — Жаль, что вы с ним играете на равных.

— Полно, господин Овчинников, неужели вы обнесены чувством юмора? — примирительно сказал Мещеряков.

— У нас не партия в покер, я не расположен шутить, — зло парировал Овчинников. — Надоели дурацкие ловушки. Думал, что после фальшивого расстрела вы угомонились. Вижу, что ошибся.

Мещеряков усмехнулся. Потом, уже серьезно, негромко произнес:

— Знаете, капитан, для меня наша встреча — большая удача.

— Для меня также, — успокоившись, сказал Овчинников. — Но, пожалуйста, держите своего подручного на короткой сворке.

Кадыров побледнел. Есаул сделал ему знак сидеть смирно. Помолчали. Потом Овчинников спросил Мещерякова:

— Как вы поступите, когда освободите тюрьму, уничтожите красных и взорвете мост? Если, конечно, это не секрет.

— От вас нет секретов, — почти торжественно произнес Мещеряков. — Я немедленно уйду с отрядом в Маньчжурию. В России больше делать нечего. Вмешиваться в нашу агонию под Владивостоком бессмысленно. Разумнее укрыться за кордоном. Собрать силы для новой схватки. Как сделал в восемнадцатом году адмирал Колчак. Потом мы, как он, снова перейдем границу Маньчжурии. Надеюсь, в остальном мы будем счастливее адмирала. И уж тогда — о, тогда на каждом столбе от Читы до Москвы будет болтаться по коммунисту!..

Ноздри Кадырова плотоядно дрогнули. Лицо Мещерякова от волнения побледнело.

— Сад, где на деревьях развешаны красные? — недоверчиво осведомился Овчинников. — А вы уверены, что вас поддержит народ? Одними солдатами войны не выиграть.

— В каждом городе есть наши люди, — сказал есаул. — У красных они вне подозрений. Эти люди — ножи в спину революции. Они наша надежда, а не народ. Народ — быдло. Лишь бы нажраться. Ему все равно, кто правит: царь в короне или комиссар в картузе. Историю делают одиночки, а не стадо.

— Красивые слова, — скептически поморщился Овчинников. — Всем надо оставаться здесь, а не уходить за границу. Оставаться и драться до конца.

— Так вы и намерены поступить? — осторожно спросил есаул.

— Разве вам не нужен еще один агент в их тылу? — вопросом ответил Овчинников.

— Нужен, — кивнул есаул. — Очень нужен. Да еще такой, как вы. Хороший агент в тылу врага стоит армии. Но наши люди надежно законспирированы. А вы слишком на виду, слишком рискуете. — Мещеряков покачал головой и с явной симпатией сказал: — Уходите с нами, капитан. Здесь вы пропадете. Ни за грош пропадете. Именно умение проигрывать отличает профессионала от любителя.

— Моя война не окончена, — сказал Овчинников. — Красные ценят военспецов. Командир взвода — первая ступенька. Поднимусь выше, а там посмотрим!

— Думаете, массовый побег из тюрьмы пройдет для вас бесследно? — с сомнением спросил есаул.

— Я в этом уверен, — ровно произнес Овчинников. — У моста меня ведь не будет. В четверг вечером в клубе премьера любительского спектакля с моим участием. Вы расстреливаете засаду из пулеметов, а я стою у рампы на коленях перед Ниной Петровной и палю себе в висок из незаряженного браунинга. Лучшего алиби не бывает.

— Что ж, вам виднее, капитан… — Есаул глядел на Овчинникова с грустью и словно бы уже издалека, с другого берега. — Очень жаль, что вы не уйдете с нами. Бог свидетель, я сделал все возможное, чтобы вас убедить.

— У каждого своя дорога, — твердо сказал Овчинников и встал из-за стола. — Спасибо за угощение. Рад, что план вам подошел.

Он надел шинель и буденовку. Уже в дверях обернулся и с улыбкой произнес:

— Подарок Шерифу — за мной.

Разговор этот происходил поздней ночью. А на следующий вечер Мещеряков стал претворять в жизнь так понравившийся ему план капитана Овчинникова.

В ресторанном зале сновали между столиками расторопные официанты, вовсю веселились раскормленные нэпманы и их стройные подруги. На эстраде чернявый малый в соломенном канотье, отбивая чечетку под аккомпанемент смело декольтированной пианистки с пышным бюстом, сипло пел:

Эх, Алла, Алла, кого ты обнимала

В горжетке, что тебе я подарил?

Иль я тебя не холил, иль я тебя неволил,

Иль я тебя, родная, не любил?..

Внезапно за столиком у окна словно граната взорвалась: подгулявший купчик с размаху швырнул о пол хрустальный фужер.

— Пей, гуляй, душа на полянку! — орал он. — Однова живем!

В зале наступила настороженная тишина. К скандалисту поспешил хозяин, толстяк в мятом смокинге. С опаской наклонился над купчиком:

— Прошу вас, потише…

— Сгинь! — ощерился гость. — За свои кровные гуляю!

И стал швырять на пол другие фужеры. Стекло брызнуло под ноги перепуганному ресторатору. Подбежал усатый милиционер:

— Перестаньте хулиганить, гражданин!

— И ты, гнида, туды же? — Пьяный повернул к блюстителю порядка белые от ненависти глаза и, схватив со стола тяжелую нераскупоренную бутылку с шампанским, бросился на милиционера. После короткой борьбы тот исхитрился завернуть хулигану руку за спину. Бутылка покатилась под стол. Милиционер потащил купчика к выходу.

— Недолго вам, иудам, править! — истошно орал скандалист. — Всех Мещеряков перевешает!.. Пер-р-ревешает!.. У-у-сех!..

У выхода он с размаху лягнул уставленный яствами стол. Стол опрокинулся. Зазвенела разбитая посуда, расползлись по полу салаты и заливные, вскочили с мест люди.

В вестибюле ресторана милиционер, крепко держа купчика, строго приказал бородатому галунастому швейцару:

— В ЧК звони. По их части карась.

Исполнительный швейцар принялся что есть сил накручивать ручку громоздкого настенного телефона.

— У-у-сех пер-р-ревешает!.. — с новой силой взвыл буян.

Швейцар, приложив к уху мембрану, испуганно объявил милиционеру:

— Так что — глухота! Спортился!

Блюститель порядка в сердцах чертыхнулся и стал выталкивать скандалиста на улицу. Тот энергично сопротивлялся, все норовя ударить милиционера ногой, но тот был настороже.

Столпившиеся на тротуаре прохожие с любопытством наблюдали, как из распахнутых швейцаром дверей ресторана «Версаль» багровый от натуги милиционер вытаскивал упирающегося купчика в суконной поддевке и лаковых сапогах «бутылками».

— Последние деньки доживаешь, сволочь краснопузая! — цепляясь за дверной косяк, истошно орал хулиган милиционеру.

Прохожие ежились, опасливо переглядывались, прятали глаза. Из переулка шагом выехала как бы случайно оказавшаяся здесь пролетка без седока. На козлах степенно возвышался возница, доставивший Овчинникова в лес. Обрадованный швейцар, суетливо размахивая руками, кинулся к экипажу. Извозчик остановился у ресторана. Милиционер вбил буяна в пролетку и, облапив его железной хваткой, пристроился на сиденье рядом.

— В ЧК гони! — возбужденно приказал он извозчику.

Тот равнодушно стегнул лошадь. Без интереса смотрел вслед отъезжавшей пролетке один из зевак — остроносый мещеряковский связник. Когда пролетка свернула за угол, он неторопливо направился прочь. Его ждали на заимке.

Наутро Маслаков с маузером в руке вывел из здания ЧК сильно потускневшего за ночь «купчика», передал тонкую папку с пришпиленными к ней фотографиями анфас и в профиль ждавшему у крыльца красноармейцу и строго сказал ему, указав на арестанта:

— Сдашь Важину под расписку.

Красноармеец кивнул, сунул формуляр за борт шинели и передернул затвор карабина. Маслаков вложил пистолет в футляр и вернулся в здание.

— Руки назад! — приказал конвоир «купчику». — Пошли!

Вчерашний буян покорно сложил за спину руки и, опустив голову, понуро двинулся серединой улицы. Красноармеец — карабин наперевес — следом. На углу переминался с ноги на ногу озябший продавец воздушных шаров в засаленном овчинном полушубке и рваном собачьем треухе — все тот же Остроносый, наблюдавший накануне вечером скандал возле ресторана. Связник скользнул по «купчику» безразличным взглядом. Конвойные смотрел в спину арестованному и не видел, как тот, чуть приподняв на миг голову, едва приметно мигнул Остроносому. Связной равнодушно отвел взгляд. Через два часа Мещеряков будет знать, что «купчику» удалось провести чекистов. Они схватили приманку. Операция против красных началась.

В решетчатое окно тюремной канцелярии светило неяркое октябрьское солнце. Чирикали воробьи на железном скате крыши.

— Протрезвел бандюга — едва со страху не помер, все вывалил как на духу, — с энтузиазмом рассказывал Важину и Овчинникову Камчатов. — Его, понимаешь, в город в разведку послали, а он — на тебе! — сорвался. Нервы, видать, отказали. Тоже ведь непросто в подполье крысой жить… Порученец он мещеряковский, так что сведения точные: они этой ночью мост под Шмаковкой рвать станут, по которому эшелон пойдет. Тут мы их и прищучим!

— Дознались-таки про эшелон, — хмуро проговорил Овчинников, демонстрируя начальнику ЧК искреннее огорчение.

— А я что говорил? — сказал Камчатов. — Как в воду смотрел!

— Повезло нам с этим порученцем! — радостно воскликнул Важин.

— Значит, так: действовать будем наверняка, — решительно произнес начальник ЧК. — Подключаем к Баранову весь взвод охраны.

— Рискованно, — усомнился Овчинников. Хотя капитан и уступил Камчатову в прошлый раз, сейчас он на всякий случай продолжал правдоподобно изображать ретивого служаку, в котором все инстинктивно восстает против непорядка на вверенном ему объекте. — Очень даже рискованно, товарищ Камчатов.

— Да ты что! — возбужденно парировал Важин, в свою очередь, отлично сыгравший взрыв боевого энтузиазма. — Такой шанс, можно сказать, один раз в жизни выпадает!

Овчинников хмуро молчал, имитируя колебания.

— В самом деле, не упускать же Мещерякова, — уверенно, как о решенном, сказал ему Камчатов и велел: — Как только стемнеет — строй во дворе людей. Пулеметы не забудь. С Барановым соединишься за городом. Вокруг Шмаковки тайга, укроетесь и есаула дождетесь. Гляди, Алексей, живым его взять!

— У меня сегодня вечером премьера в клубе, — сказал Овчинников.

— Не до премьеры, раз такое дело заворачивается, — отмахнулся Камчатов.

— Сами видите, у Мещерякова кругом в городе люди, — парировал Овчинников. — И в клубе наверняка кто-нибудь есть. Не явлюсь на спектакль — сразу неладное почуют.

— Есаул к началу представления давно у моста засядет, эшелон ждать, — возразил Камчатов.

— От клуба до Шмаковки рукой подать, — не уступал Овчинников. — Сбегать, предупредить — долго разве? А сорвется операция — будем потом локти кусать.

— Гм… — Камчатов заколебался, неуверенно посмотрел на Овчинникова.

— Товарищ Камчатов, да пускай помощник взвод поведет, так и так у Шмаковки Баранов командовать будет, — бодро проговорил Важин. — Дело верное, без Дроздова управятся. А то правда как бы не каяться после.

Овчинников скользнул по Важину благодарным взглядом.

— Ишь, спелись, — усмехнулся Камчатов, но решил: — Ладно, ваша взяла. И правда — береженого бог бережет. Дуй, Леха, в клуб. Обойдутся.

Овчинников с облегчением кивнул.

— Думаю, товарищ Камчатов, не разбежится контра за ночь? — вздохнул Важин.

— Не боись, переспит без охраны, — широко улыбнулся ему Камчатов и встал с места. — Жди к рассвету пополнения. Будет трибуналу работка.

Он нахлобучил картуз и решительно вышел из канцелярии.

— Проглотил крючок… — Важин с усмешкой наблюдал в окно, как Камчатов бодро шагает по двору к вахте. — Ишь, радостный, будто светится, и про Овчинникова не вспомнил. — Он повернулся к Овчинникову и весело подмигнул ему.

— Спасибо, что помогли его уломать, — сказал тот.

— Не за что. — Важин сразу погрустнел. — Зря остаетесь, господин капитан, ой зря.

Овчинников отрицательно покачал головой.

— В клубе я участвую только в первом акте, — задумчиво сказал он. — А вообще-то мой спектакль не скоро кончится. — И добавил после паузы: — Во всяком случае, я на это надеюсь…

В окно шляпной мастерской светило солнце. У стола с деревянными болванами и разноцветными фетровыми колпаками, устало подперев подбородок, сидела Нина. В дверях, собираясь уходить, стоял улыбающийся Важин.

— Волнуетесь перед спектаклем, красавица моя? — спросил он.

— Меньше, чем в первый раз, — бесцветным голосом сказала Нина. — Оказывается, ко всему можно привыкнуть.

— К сожалению, не смогу присутствовать, дела, — развел руками Важин. — Ну, ни пуха вам…

— К черту, — вяло отозвалась Нина.

Звякнув дверным колокольцем, Важин вышел из мастерской. Позади осталась броская вывеска: «Шляпы. Парижские моды». Важин оглянулся. Сквозь витрину была видна грустно сидящая в прежней позе Нина. Важин вздохнул и неторопливо двинулся по улице. Опередив его, у тротуара притормозила пролетка с извозчиком, увозившим Овчинникова от гостиницы в лес, а «купчика» — от ресторана в ЧК. Поравнявшись с возницей, Важин скосил глаза и, не поворачивая головы, тихо произнес:

— Передашь: все идет, как сговорились.

Извозчик стегнул лошадь. На опушке леса его ждал Остроносый. А на заимке в ожидании связника вышагивал по горнице Мещеряков. Глаза есаула светились холодным огнем. Он начал крупную игру и чувствовал себя на коне.

В лесу густела тьма. Шумели сосны. Где-то далеко в чаще монотонно куковала кукушка. Мещеряков в горнице раскладывал пасьянс. Кадыров лежал на лавке, подложив под голову руки, напевая тягучую мелодию родных степей. Привычно верещал в подполье сверчок. Ввалился усталый Остроносый в облепленных грязью сапогах, прямо с порога торопливо доложил:

— Важин передал: «Все идет, как сговорились».

Есаул кивнул, не отрываясь от карт. Связник вышел из избы. Кадыров сладко прищурился и улыбнулся, не раскрывая рта.

— Так и не уговорил Овчинникова с нами уйти, — оставляя пасьянс, с сожалением сказал Мещеряков. — Лихой малый. И умен, как дьявол. Сколько всякого народу в рай отправил, а его — жаль. Право слово — жаль. Уж очень бы он нам на той стороне сгодился.

— И мне жаль, — вздохнул Кадыров. — Храбрец. Джигит. — Он помолчал и с сожалением добавил: — А оставлять нельзя. Мертвый — вернее.

За окном было черным-черно. Шелестел по стеклам бесконечный унылый дождь. Уютно потрескивали в «буржуйке» сухие березовые чурки, наполняя кабинет Камчатова теплом.

— Тут, Важин, иркутская ЧК Синельникова зачем-то срочно требует, — говорил по телефону Камчатов. — Ну, помнишь, штабс-капитана, что с Плюсниным сидит… Во-во, того самого. Готовь документы — и на этап. Как раз к семнадцати тридцати успеешь, в красноярском вагон арестантский есть. Смотри, лично проследи…

В тюремной канцелярии Важин, выслушав длинное напутствие Камчатова, в сердцах швырнул на рычаг телефонную трубку и сокрушенно сказал Овчинникову:

— Городили, городили, и… на тебе! Без Синельникова вся затея ни к чему. — Он растерянно посмотрел на часы, пожаловался: — И времени в обрез. Мещерякова никак не предупредишь.

— Мне есаул голову снимет, — хмуро сказал Овчинников.

— Разве ж вы виноваты? — вздохнул Важин.

— Ему докажешь! — зло произнес Овчинников.

— И то правда, — уныло согласился Важин.

В комнате воцарилось гнетущее молчание, густо насыщенное ощущением безысходности. Важин потерянно смотрел в пространство. Овчинников устало привалился спиной к стене и, прикрыв набрякшими от усталости веками глаза, о чем-то сосредоточенно размышлял. Измученное лицо его было непроницаемым. Внезапно он встрепенулся, выпрямился, открыл глаза и решительно посмотрел на часы:

— Выход один: украсть Синельникова перед отправкой.

— А сумеете? — испуганно усомнился Важин.

— Жить захочешь — сумеешь, — мрачно произнес Овчинников, надевая шинель. — Свезу его в лес к есаулу. А там — дело его. Пусть, если хочет, остальных освобождает. Ч-черт!.. — спохватившись, он досадливо поморщился. — Теперь мне так и так за кордон, уходить придется. Пропади он пропадом, этот Синельников!

— А я как же? — забеспокоился Важин. — Вдруг Мещеряков не захочет других выручать?

— С него станется! — зло бросил Овчинников, застегиваясь.

Перепуганный Важин суетливо вскочил на ноги, стал в беспорядке хватать со стола какие-то бумаги, распихивать их по карманам:

— Нашли дурака! Я здесь один не останусь!

— Прекратите! — брезгливо процедил Овчинников. — На вас гадко смотреть.

— Вам хорошо говорить, — не прерывая своего занятия, огрызнулся Важин. — Уйдете, а меня красные к стенке!

— Да не уйдем мы без вас, — успокоил Овчинников.

Начальник тюрьмы перестал хватать документы, поднял на Овчинникова недоверчивый взгляд.

— Вот что, — подумав немного, решил Овчинников, — если в условленное время есаул здесь не появится — бегите в лес. Ждем вас на заимке. Договорились?

Важин успокоенно кивнул и с благодарностью посмотрел на Овчинникова. Этот человек вызывал у него восхищение.

— Нельзя так трусить, вы офицер, а не баба, — укоризненно сказал Овчинников и, надев шинель и буденовку, вышел из канцелярии. Нужно было действовать быстро.

Безлунный вечер был темен хоть глаз коли. Надоедливо сыпал мелкий дождь. Где-то жутковато подвывала собака. На сторожевой вышке хохлился иззябший часовой. На тюремном дворе, дымя цигарками, вполголоса переговаривались о чем-то красноармейцы взвода охраны. В углу двора стояла запряженная бричка, укрытая брезентом. Овчинников неторопливо подошел, хозяйственно поправил брезент, ласково потрепал по холке коня.

— Строй людей, помкомвзвода, — приказал худому востроглазому пареньку в ладной шинельке. — Оружие проверь, чтобы на ходу не звенело.

— Есть! — вытянулся помкомзвода и, бросив наземь окурок, направился к красноармейцам.

Овчинников пересек двор и постучался в тюремный корпус. Открылся «глазок», грохнул засов, отворилась железная дверь. На пороге стоял рыжий Распутин с пухлой растрепанной книжкой в руке.

— Боязно без охраны оставаться? — улыбнулся ему Овчинников.

— Ненадолго можно, товарищ командир. — Распутин в ответ тоже улыбнулся. — Зато к утру с добычей будем.

— Дай-то бог, — Овчинников кивнул пареньку и стал подниматься по окованным железом каменным ступеням.

Через несколько минут он уже быстро шел по тюремному коридору второго этажа. За поворотом, позванивая ключами, степенно прохаживался вдоль камер круглолицый надзиратель, с которым когда-то беседовал Кузнецов. Овчинников жестом позвал надзирателя с собой. У камеры с номером 77 они остановились. Овчинников кивнул. Надзиратель заглянул в «глазок», отпер замки, распахнул дверь. Плюснин и Синельников поднялись с нар. Овчинников поманил надзирателя, склонился к его уху и вдруг резко рубанул сбоку по шее ребром ладони. Тот без стона повалился на пол. Плюснин и Синельников изумленно наблюдали за происходящим. Овчинников втащил бесчувственное тело в камеру, быстро снял с пояса надзирателя ключи, спокойно сказал штабс-капитану:

— Простите, что без предисловий, господин Синельников. Время не терпит. И не пугайтесь моей формы. Я — капитан Овчинников. Для них я — краском Дроздов. Быстро переодевайтесь. — Он кивнул на неподвижно лежащего надзирателя. — Я доставлю вас к есаулу Мещерякову по его приказу.

Синельников продолжал обалдело смотреть на Овчинникова.

— Овчинников? — хрипло спросил Плюснин. — Простите, вы не…

— Да, Плюснин, в Белецке вы пришли на мою должность, — перебил его Овчинников и нетерпеливо повернулся к Синельникову: — Господи, да торопитесь же, вас должны отправить на этап, тогда конец!

— Где встретиться довелось, — потрясенный Плюснин не в силах был оторвать от Овчинникова глаз.

Синельников, очнувшись, стал лихорадочно сдирать одежду с неподвижного тела надзирателя.

— А я? — придя в себя от неожиданности, спросил Плюснин Овчинникова.

— О вас приказа не было.

— Меня расстреляют, — хрипло произнес Плюснин.

Овчинников равнодушно пожал плечами.

— Выведите меня из тюрьмы, господин капитан! — порывисто проговорил Плюснин. — Я всегда молился на вас!

— Не могу нарушать приказа Мещерякова, — сухо отчеканил Овчинников и, деловито глянув на часы, обернулся к Синельникову: — Пожалуйста, живее.

— Сейчас, сейчас, — бормотал тот, судорожно натягивая сапоги.

Лицо Плюснина погасло и сразу стало жестоким.

— Значит, раскрытый я ему не нужен. — Он отрешенно глядел в пространство. — Ну, ничего… Меня поставят к стенке, но и его в Маньчжурии шлепнут!

— Придержите язык! — угрожающе бросил Синельников.

Плюснин резко повернулся к нему, порывисто произнес:

— До сих пор я молчал, но теперь ваш секрет…

— Заткнитесь, вы, дерьмо! — рявкнул Синельников.

— Вспомните о присяге, ротмистр, — сурово сказал Овчинников.

— Красным на съедение оставил? — Плюснин уже никого не слушал, он закусил удила. — Я скажу Камчатову все! Он успеет раньше…

Плюснин не смог договорить. За спиной Овчинникова Синельников схватил тяжелую металлическую крышку параши и с неожиданной для своего грузного тела стремительностью прыгнул на сокамерника. Прежде чем Овчинников успел заслонить собой ротмистра, тот встретил Синельникова страшным ударом ноги в пах и, ловко подхватив выпавшую из рук нападавшего крышку, что было сил рубанул ее острым ребром по черепу штабс-капитана. Синельников, обливаясь кровью, рухнул на цементный пол и, коротко дернувшись, затих. Плюснин, застыв в смятении, смотрел на него. Овчинников упал на колени, ненадолго приник ухом к груди убитого, рывком поднялся и, бледный от ярости, пошел на Плюснина.

— Я защищался, господин капитан!.. — лепетал тот в страхе, пятясь. — Вы ведь видели…

— Из-за вас Мещеряков меня расстреляет! — с ненавистью сказал Овчинников и нанес Плюснину короткий удар в подбородок.

Ротмистр, выронив крышку, шмякнулся затылком о стену и сполз на пол. В его глазах метался слепой ужас. Овчинников сгреб крышку с пола и ринулся на Плюснина, но внезапно, остановленный какой-то новой мыслью, решительно отшвырнул ее в угол:

— Ну, нет, Плюснин! Я не стану отвечать за вас! Сами расскажете, как прикончили его! Переодевайтесь! Живо!

Во взгляде ротмистра блеснула сумасшедшая надежда. С опаской косясь на неподвижно стоящего у двери Овчинникова, он на четвереньках подполз к мертвому Синельникову и стал дрожащими руками неловко стаскивать с него форму надзирателя.

— Быстрее! — зло приказал Овчинников. — Пока я не передумал!

Четверть часа спустя Плюснин в красноармейской шинели и надвинутой низко на глаза буденовке уже шел с Овчинниковым по коридору второго этажа тюрьмы. Они завернули за угол. У распахнутых дверей на лестницу неподвижно лежал второй надзиратель. Овчинников взял его ключи, вышел с Плюсниным на лестничную площадку, запер за собой дверь. Стали спускаться по лестнице на первый этаж. Распутин сидел на табурете у выходных дверей и, старательно шевеля пухлыми детскими губами, читал толстую растрепанную книжку, которую прежде держал в руках. Услышав сверху шаги, он поднялся, отложил книгу обложкой кверху. Овчинников машинально отметил, что это русско-французский словарь петербургского издания 1918 года, и так же машинально удивился неожиданному чтению Распутина. А тот уже снизу вверх с сомнением вглядывался в полускрытое суконным шлемом лицо беглеца.

— Вроде я тебя, парень, не признаю, — сказал и с возрастающей тревогой посмотрел на Овчинникова: — Товарищ командир, это кто такой с вами?

Вместо ответа Овчинников коротким отработанным ударом ребра ладони в сонную артерию свалил Распутина на пол. Забрав его ключи, он вместе с Плюсниным вышел во двор, запер снаружи дверь тюремного корпуса. Надежно скрытые кромешной осенней тьмой и густой пеленой усилившегося дождя, Овчинников и Плюснин прошли в угол двора. Овчинников молча кивнул беглецу на бричку. Ротмистр живо забрался под брезент и затих. А Овчинников пересек двор, подошел к выстроенному в две шеренги взводу охраны.

— Смирно! — скомандовал помкомвзвода. — Равнение на середину!

Строй застыл. Все взгляды были в ожидании обращены на Овчинникова. Овчинников обвел главами сосредоточенные лица бойцов, сказал горячо:

— Товарищи! Сегодня наконец мы навсегда покончим с подлой бандой Мещерякова, мешающего строить новую жизнь. Приказываю: во что бы то ни стало взять его живым!

Затаившийся под тяжелым мокрым брезентом Плюснин слушал глуховатый от волнения голос Овчинникова и радостно думал том, что не напрасно столько лет заочно поклонялся этому ни знающему жалости и страха человеку, который, оказавшись теперь еще и большим артистом, сумел не только проникнуть под ненавистной личиной в логово красных, но и безукоризненно командовать ими. Впрочем, искреннее восхищение Овчинниковым вовсе не мешало неподвижно лежащему в укрытии Плюснину изо всех сил ломать голову над тем, как же теперь, чудом оказавшись с помощью Овчинникова на свободе, оседлать сумасшедшую удачу, парализовать ослепительным призраком внезапно свалившегося богатства ум и волю этого фанатически преданного белой идее человека, заставить его, презрев ради дела долг и честь, стать своим сообщником против Мещерякова, чтобы оставить того в дураках и подвести под пулю, а уж там избавиться от самого Овчинникова, и в финале, обманув и умертвив обоих, от души посмеяться над судьбой, загнавшей его так недавно на самое дно могилы, и выйти из неравного поединка с ней торжествующим победителем — единственным победителем. То, что спасенный Плюснин размышлял именно таким образом, было для него совершенно закономерно. Если бы он вдруг стал мыслить иначе, он просто перестал бы быть самим собой — по профессии и по призванию жандармом, для которого предавать так же естественно, как дышать. Потому и замышлял Плюснин виртуозное двойное предательство, затаясь под мокрым тяжелым брезентом и слушая глуховатый от сдерживаемого волнения голос Овчинникова. Изощренный мозг ротмистра работал быстро и точно, словно хорошо отлаженный механизм, мгновенно оценивая и отбрасывая все новые и новые комбинации, пока не выплыла единственно возможная, хотя и крайне рискованная. Впрочем, в положении Плюснина выбирать не приходилось.

— В колонну по четыре — становись! — послышалась команда и почти сразу вслед за ней — другая: — Шагом марш!

Взвод двинулся к воротам. Четверо красноармейцев первой шеренги — по двое с каждого конца — с трудом вытянули из массивных скоб длинное, тяжело окованное железом бревно-засов. Створки ворот бесшумно распахнулись. Строй вышел из тюремного двора. Следом выехал на бричке Овчинников. Беззвучно сошлись за его спиной половины ворот, глухо загремело водворенное надзирателями на место бревно-засов.

— Пойдете к Кривой балке в распоряжение Баранова, — приказал Овчинников помощнику. — Я догоню.

— Есть! — молодцевато козырнул помкомвзвода и приказал строю: — Прямо — шагом марш!

Взвод скрылся за густой пеленой дождя. Триста семьдесят семь белогвардейцев, способных на все, остались почти без охраны. Овчинников оглянулся на темную безмолвную громаду тюрьмы, словно прощаясь с ней, и тронул с места коня. Лошадь затрусила к опушке близкого леса.

Прошло около часа. Дождь лил не переставая. Тревожно шумели под ветром сосны. Овчинников, нахлестывая коня, гнал бричку темной таежной дорогой. Рядом с ним сидел Плюснин со скрученными за спиной руками.

— Господин капитан, ничего не потеряно, — умоляюще говорил Плюснин. — Синельников объяснил мне, где список!

— Какой список? — злобно огрызнулся Овчинников, не поворачивая головы. — Вы что несете? Совсем ошалели от радости.

— Список агентуры! — с жаром выдохнул Плюснин.

Овчинников неприязненно покосился на него, хмуро спросил:

— А вы, часом, не того?.. — Он выразительно повертел пальцем у виска.

— Неужели есаул ничего вам не сказал?.. — опешил Плюснин. — Вам, Овчинникову?.. Какая сволочь!.. — Ротмистр едва не плакал от досады, видя, что его не воспринимают всерьез. — Выслушайте меня, господин капитан! Отступая, мы в каждом городе проинструктировали прежнюю жандармскую агентуру… — с лихорадочной поспешностью заговорил беглец. — Испытанные люди… Ненавидят красных… Операцией руководил Синельников, он — полковник жандармерии… Ему одному известны клички, пароли, адреса… Под Воскресенском мы оказались в окружении… Выбрались… А Синельников попал в плен… Единственный список агентов успел спрятать в лесу… В тюрьме назвался штабс-капитаном… Его агентура — главный козырь в будущей борьбе с красными в этих краях… Мещеряков специально оставлен командованием, чтобы любой ценой добыть список… Он послал в тюрьму меня… Послал узнать у Синельникова, где список, и вернуться… Так бы и вышло, если бы меня не раскрыли…

— Чушь! — бесцеремонно перебил Овчинников. — Специально посылать вас, когда в тюрьме есть Важин?.. Чушь собачья!

— Но Важину Синельников ничего не хотел говорить! — уже в полном отчаянии воскликнул Плюснин. — Не хотел — и все, понимаете?.. Он его в первый раз видел! А я работал у полковника, мне он верил!..

— Послушайте, Плюснин, зачем вы рассказываете все это? — Овчинников устало зевнул. — Даже если это и правда — мне-то она к чему? — Он недоуменно передернул плечами и хлестнул коня.

— Как это к чему?.. Да мы с вами… Мы можем. — Плюснин глядел на Овчинникова с опаской и никак не мог решиться договорить. — Ну зачем нам Мещеряков, господин капитан?.. — Он сглотнул ком и, едва дыша от страха, хрипло выпалил наконец: — Мы продадим список в Маньчжурии японцам!.. — Сказал и сжался в комок.

— Что?! — Овчинников резко остановил коня и рывком повернулся к Плюснину. На его лице была написана такая ярость, что ротмистр инстинктивно качнулся назад и втянул голову в плечи, ожидая удара. — Вы, русский офицер, посмели мне?!. — Он рванул из кобуры браунинг.

— Что вы делаете! — заблажил, побелев, Плюснин. — Я — ваше спасение!

Овчинников, опомнившись, зверем зыркнул на ротмистра и сунул пистолет в кобуру.

— Пес с вами, — сказал он хмуро. — Пусть вас шлепнет есаул.

— Он шлепнет вас! Вас, а не меня! — завизжал Плюснин. — Я скажу, что Синельникова убили вы! Вы! Он не хотел с вами идти! Есаул поверит мне! Мне, не вам! Я ему нужен! Я знаю, где список! А вы не нужны! Не нужны! Вам — конец! Мещеряков — ваша смерть! Вы не доживете до утра!

Не на шутку озадаченный неожиданным поворотом событий Овчинников, с опаской глядя на Плюснина, хмуро спросил:

— Почему же вы предлагаете мне сделку?

— Вы спасли меня, а он — бросил на съедение комиссарам! — с жаром объяснил Плюснин, которого реакция Овчинникова несколько обнадежила. — Он — подлец! Я не хочу отдавать ему список! Пусть его в Харбине выведут в расход! А нам японская резидентура миллионы уплатит! Миллионы! Золотом!

— Готовая агентурная сеть в Сибири… — Взгляд Овчинникова смягчился, стал задумчивым. — Конечно, о таком любая разведка мечтает. А как же мы? Наша будущая война с красными?.. Согласен, есаул — последняя мразь, но цель-то святая.

Лошадь всхрапнула и переступила с ноги на ногу. Овчинников сошел с брички и стал подтягивать подпругу.

— Нет никакой цели! Нет! Все это для дураков! — с яростью выкрикнул Плюснин и спрыгнул на землю вслед за Овчинниковым. — И агентура не спасет! Из России нас вышвырнули навсегда! Возврата не будет! Неужели вы не понимаете?!

Овчинников, подтянув подпругу, разогнулся. Он уже смотрел на ротмистра с явным сомнением.

— Каждый думает о себе! — хрипло я страстно уговаривал его Плюснин. — Мещеряков потому охотится за списком, что спасает свою шкуру. Плевать ему на Россию и на нашу борьбу! Перестаньте наконец сомневаться, вы, идеалист! Дайте отплатить вам за спасение! Миллионы за благородство — такое раз в жизни выпадает!

— Я-то считал, что благородство награждается лишь в дурных пьесах, — нерешительно усмехнулся Овчинников. — Никогда не думал стать миллионером, да еще так внезапно.

— Вы им станете, едва мы окажемся за кордоном, — проникновенно произнес ротмистр. — Слово белого офицера. К рассвету мы будем в Маньчжурии. Грязь, кровь, тиф, блевотина — все останется здесь, у большевиков, будь они прокляты. Продадим списки — и в Париж, в Нью-Йорк, куда угодно. С миллионами весь мир наш! Забудем Россию, как страшный сон…

— Все равно никаких богатств не хватит, чтобы выкупить свое прошлое, — задумчиво проговорил Овчинников. Помолчал, пытливо глядя на Плюснина: — Впрочем, в вашем неожиданном предложении, кажется, действительно есть некоторый резон…

Он снова замолчал, уйдя в себя. Бледный Плюснин затаил дыхание. Ждал. Наконец Овчинников забрался в бричку, решительно указал ротмистру место рядом с собой:

— Садитесь. Говорите, куда ехать.

Плюснин, просияв, прыгнул в бричку. Счастье продолжало улыбаться ему. Он осуществил первую часть замысла и теперь был уверен, что сумеет привести в исполнение вторую его половину. Осталось совсем немного. Жизнь была прекрасна, несмотря ни на что.

— Пока прямо, дальше я покажу, — сказал ротмистр.

Овчинников хлестнул коня, и тот резво взял с места.

В то время, когда бричка катила через лес к обещанному Плюсниным кладу, у дорожной развилки с облезлым указателем «Шмаковка — 3 В» угрюмо мокли под дождем двенадцать кавалеристов Баранова. Постепенно в темноте возник и стал расти ритмичный звук множества тяжелых шагов.

— Идут, наконец-то, — тихо сказал кто-то.

Из-за поворота появился ступающий по лужам взвод тюремной охраны.

— Прибыли, товарищ Баранов, — бодро доложил помкомвзвода темнолицему кряжистому командиру с маузером в деревянной колодке у пояса. — В ваше распоряжение. Дроздов сказал — догонит.

— Ладно, топайте за нами, — приказал Баранов.

Конники рысцой затрусили по дороге. Следом грузно затопал усталый взвод.

— Пока к месту допилишь, как раз до костей вымокнешь, — проворчал помкомвзвода. — Хоть бы есаул проклятый быстрей явился.

— Амба есаулу, не сорвется о крючка, — сказал Баранов сурово. — Все, отпрыгался Мещеряков.

Из придорожной канавы, раскидав валежник, осторожно выбрался насквозь промокший и продрогший Остроносый. Связник постоял, поглядел вслед ушедшему ва поворот отряду и, ухмыльнувшись, скрылся в темной лесной чаще.

Тем временем бричка Овчинникова, дробно застучав колесами по обнаженным корням деревьев, бойко свернула с проселка в лес и, попетляв между могучими стволами, остановилась у полуразрушенного хутора. Дождь не ослабевал. Глухо шумел в соснах ночной ветер. Овчинников спрыгнул с брички, обмотал вожжи вокруг дерева, развязал руки Плюснину, достал из-под брезента фонарь «летучая мышь».

— Все верно, вон сарай, — осмотревшись, сказал Плюснин.

Дверь сарая едва держалась на одной петле. Они вошли в темный, густо пахнувший гнилью проем. Овчинников чиркнул фитильной зажигалкой, осторожно зажег фонарь. Тусклый огонек озарил густую паутину, запустение, тлен. Висели кое-где на замшелых стенах полуистлевшие потники, хомуты, валялась на сыром земляном полу поржавелая железная утварь.

— Кажется, сюда, — Плюснин прошел в угол. — В нижнем бревне должна быть щель.

Овчинников посветил. Плюснин нагнулся, присмотрелся внимательно, запустил палец в расщелину бревна, пошарил в ней и севшим от волнения голосом произнес:

— Есть!

Овчинников с огнем подошел поближе к Плюснину. Тот напрасно пытался выковырять что-то из трещины. Овчинников огляделся кругом. Взгляд его остановился на валявшейся возле стены старой лопате.

— Лопату возьмите, — сказал он Плюснину. — Вон, в углу.

Плюснин поднял с земли лопату, ее острием расширил щель в бревне и вытащил оттуда плоский серебряный портсигар. Внезапно две огромные летучие мыши, едва не задев Овчинникова, сорвались с потолка над их головами, с глухим шумом и писком пронеслись через сарай и замерли на противоположной стене. Плюснин дернулся, посерел, вытер рукавом шинели пот со лба.

— Дайте сюда, — ровно сказал Овчинников и протянул руку за портсигаром. — А вы, оказывается, пугливы, господин жандармский ротмистр. Вот бы не подумал. — Он усмехнулся. — Ну, давайте, давайте…

Плюснин метнул на спутника взгляд, в котором сверкнула жгучая ненависть, красноречиво предупреждавшая об опасности. Однако Овчинников, видимо, не заметил в темноте выражения глаз ротмистра. А, возможно, ему в этот момент было на до душевных переливов Плюснина. Во всяком случае, он спокойно взял у ротмистра портсигар и передал ему фонарь:

— Светите.

Плюснин придвинулся, поднял фонарь над головой. Овчинников поднес портсигар ближе к глазам. На крышке было затейливо выгравировано:

«Полковнику Отдельного Его Императорского Величества корпуса жандармов Иннокентию Павловичу Синельникову в день славного пятидесятилетия за многолетнюю беспорочную службу на благо отечества. Город Иркутск. 23 октября 1907 года».

Овчинников поднял взгляд на ротмистра:

— Бедняга Синельников. Подумать только, вы убили его в день шестидесятипятилетнего юбилея.

Плюснин не реагировал. Он завороженно следил за руками Овчинникова, сжимавшими портсигар. Овчинников усмехнулся, щелкнул крышкой, осторожно извлек из портсигара плотно скатанные листочки папиросной бумаги, бережно развернул их. Бумага была испещрена убористыми машинописными колонками сотен фамилий, кличек, адресов, каких-то условных значков — буквенных и цифровых.

— Знаете, ротмистр, а ведь неожиданно выглядят порой миллионы, — задумчиво проговорил Овчинников.

И сразу без видимой причины пружинисто прыгнул в сторону. Занесенная сзади над его головой лопата Плюснина, вместо того, чтобы раскроить череп Овчинникова, со свистом вспорола воздух и глубоко врезалась в гнилое бревно. Плюснин резко дернул лопату на себя, намереваясь повторить попытку, но не успел даже разогнуться. Овчинников свалил его навзничь страшным ударом ноги снизу в подбородок.

— Лицом вниз! — выдернув из кобуры браунинг, скомандовал Овчинников. — Руки на затылок!

Свободной рукой он поднял с земли упавший фонарь и, не сводя глаз с Плюснина, повесил «летучую мышь» на гвоздь в стене. Ротмистр, мыча от чудовищной боли в вывихнутой челюсти, повернулся на живот и сцепил руки за головой.

— Видите, я был прав, благородство награждается лишь в плохих пьесах, — бесстрастно произнес Овчинников, сунул портсигар с драгоценной начинкой в карман шинели и решительно передернул затвор пистолета: — Что ж, ротмистр, молитесь, коль в бога веруете.

Плюснин, не отрывая лица от земли, издал горлом короткий хрюкающий звук и вдруг глухо тоскливо завыл.

Пока на заброшенном лесном хуторе завершалась эта драматическая сцена, к безмолвной темной громаде тюрьмы медленно приближался со стороны леса сомкнутый пеший строй: безоружные пленные казаки, окруженные плотной четырехугольной рамой вооруженных винтовками красноармейцев. Ехали впереди строя двенадцать красных кавалеристов. Отряд остановился у тюрьмы. Передовой всадник подъехал вплотную к воротам. Висящий над ними электрический фонарь выхватил из непроглядной ночной тьмы его напряженное лицо в надвинутой низко на глаза буденовке. Это был Мещеряков в форме красного командира. Он вытащил из ножен шашку и постучал в ворота концом тускло блеснувшего клинка.

— Важин, живой? — негромко спросил есаул. — Беляков привели.

— Сейчас, сейчас! — послышался изнутри голос Важина.

Тяжело загрохотало в пазах бревно-засов. Медленно и бесшумно отворились внутрь массивные половины тяжелых дубовых ворот.

— Наша игра, есаул! — сжав эфес шашки, торжествующе прошептал сквозь зубы Кадыров и улыбнулся Мещерякову, не разжимая рта.

В полной тишине всадники, за ними «конвоиры» и «пленные» медленно, но неотвратимо втягивались в черную пасть тюрьмы. Вот оно, свершилось, подумал есаул. Полчаса здесь, час до Шмаковки, еще четверть часа там. И все. К рассвету мы будем в Маньчжурии, и я припишу себе план операции: мертвый Овчинников не сможет меня опровергнуть. Сердце Мещерякова бешено колотилось от радости. Это был его звездный час. И тут…

Едва последний «красноармеец» миновал ворота, как сразу на всех четырех сторожевых вышках, ощерившихся стволами пулеметов, ярко вспыхнули прожекторы. Пойманные в капкан белогвардейцы заметались в слепящих снопах мертвого белого света. Снаружи вплотную к распахнутым воротам уже стоял заслон — конники Баранова и взвод охраны с пулеметами на тачанках. Пулеметчики — ладони на гашетках — неподвижно приникли в прицелам. Чекист Маслаков крепче упер ствол тяжелого маузера в затылок связанного сзади по рукам Важина и вытолкнул его со двора наружу под прикрытие красного отряда. И тогда со сторожевой вышки раздался ровный повелительный голос:

— Говорит начальник ЧК Камчатов. Всякое сопротивление бессмысленно. Будете стрелять — уничтожим. Бросайте оружие. Вину каждого определит суд. Считаю до трех. Раз!..

Голос Камчатова не успокоил беспорядочно мечущихся по двору белогвардейцев, а, напротив, словно подстегнул их. Конники во главе с Кадыровым яростно пришпорили лошадей и, безжалостно настегивая их нагайками, вразнобой паля на ходу по воротам, вскачь кинулись к выходу. Следом плотной толпой устремились пехотинцы-«конвоиры» и выхватившие из-под шинелей оружие «пленные». Лишь один Мещеряков остался на месте, холодно наблюдая взрыв отчаяния обреченных людей. Есаул действительно умел проигрывать. Горячая людская лава, беспорядочно стреляя, неудержимо катилась к выходу. Когда она почти достигла ворот, глухо пролаяли хором все пулеметы красного заслона и караульных вышек. Срезанные очередями конники в корчах покатились с седел. Перепуганные храпящие скакуны без хозяев метнулись обратно во двор, крупами тесня откачнувшихся в панике от ворот пеших казаков.

— Два!.. — раздался сверху неумолимый голос Камчатова.

И сразу за ним снизу послышался долгий истошный рев обезумевшего от ужаса человеческого стада, бывшего лишь мгновение назад боевым воинским строем:

— Не стреляйте! Сдаемся! Не стреляйте!

— Бросать оружие, подходить к воротам по одному с поднятыми руками! — приказал Камчатов, и тут же во дворе тюрьмы настала мертвая тишина. — В случае беспорядка стреляем без предупреждения! Первый — пошел!

Первым, подняв руки, спокойно подошел к воротам Мещеряков. Не глянув на тела убитых кавалеристов, отстегнул и бросил наземь маузер и шашку. За есаулом по одному понуро потянулись остальные. Груда оружия на земле быстро росла. Толкая впереди себя пустую тачку, неторопливо подошел к воротам старый темнолицый оружейник Мартьяныч о аккуратно подбритыми седыми усами.

— Ошалел, дед? — изумился Баранов. — Тебя не хватало!

— Закон порядок требует, — сурово сказал Мартьяныч и стал обстоятельно грузить на тачку трофейное оружие.

К этому времени Овчинников уже был в клубе. Под потолком его гримуборной светилась пыльная электрическая лампочка. Овчинников в сценическом костюме — офицерском мундире с золотыми погонами и витым аксельбантом — достал из кобуры на поясе браунинг, оттянул защелку, вытащил из рукоятки пистолета обойму, высыпал из нее на подзеркальник боевые патроны, а пустой магазин вогнал в рукоятку, вложил браунинг в кобуру, застегнул ее, ссыпал патроны в ящик трюмо, задвинул его, вышел в коридор и, постучавшись, вошел в гримуборную Нины Петровны.

— Простите, я не очень опоздал? — спросил Овчинников бледную Нину в высокой старомодной прическе и в платье с декольте и с шлейфом. — Вы хотели еще раз пройти нашу сцену. Мы успеем до начала спектакля?

— Успеем, — через силу улыбнулась Нина. — Начинайте.

Пожарный Башмаков чуть раздвинул тяжелый плюшевый занавес. Зрители заполняли зал. На сцене шли последние приготовления к спектаклю: рабочий протирал запылившееся зеркало, реквизитор ставил на столик у плюшевого кресла бутылку из-под шампанского и два фужера. Все было в точности так, как перед прошлой несостоявшейся премьерой.

— Вроде и не случилось здесь ничего, — мрачно пробурчал Башмаков и ушел за кулисы.

В гримуборной Овчинников уже стоял на коленях перед Ниной.

— Жизнь без вас лишена для меня смысла! — патетически произнес он, старательно копируя Алмазова, и выхватил из кобуры браунинг. — Прощайте!

Нина кинулась к Овчинникову:

— Сейчас же перестаньте! Что за глупая шутка!

Но Овчинников уже приставил пистолет к виску и нажал на спусковой крючок. Раздался сухой щелчок, и Овчинников, словно подкошенный, рухнул к ногам Нины. Рядом упал пистолет. Нина, окаменев, стояла над «трупом» «самоубийцы». Овчинников с улыбкой поднялся на ноги, отряхнул мундир. Внезапно Нина устало опустилась в кресло.

— Алексей, сердце схватило, — проговорила она через силу и, задыхаясь, показала на грудь. — Пожалуйста, воды… Там… — Нина протянула руку в сторону двери, но не договорила, лишившись сознания.

Овчинников схватил со стола пустой графин и опрометью выбежал из гримуборной. В коридоре он столкнулся с Башмаковым.

— Опять ей плохо, что ли? — недоуменно спросил пожарный, но Овчинников лишь отмахнулся и кинулся вниз по отчаянно скрипящей лестнице.

— Точь-в-точь как было, — покачал головой старик, однако за Овчинниковым не бросился.

В гримуборной Нина открыла глаза. Настороженно осмотрелась. Бесшумно подкралась к двери. Прислушалась. В коридоре было тихо. Кошачьим движением она подняла с пола браунинг Овчинникова. Скользнула к трюмо. Уверенно оттянув защелку, вынула из рукоятки пистолета пустую обойму. Положила ее на подзеркальник. Достала из сумочки полный боевых патронов магазин и ловким ударом ладони привычно вогнала его в полую рукоять пистолета. Передернув затвор, дослала патрон в ствол. Порожнюю обойму сунула в сумочку. Протерла браунинг платком. Положила его на пол на старое место. Опустилась в кресло, закрыла глаза и приняла прежнюю позу.

Под лестницей Овчинников насилу раскрутил кран, из которого тоненькой прерывистой струйкой с фырканьем потекла вода, наполнил графин на треть и, не закручивая крана, стремглав бросился обратно. Нина явственно слышала, как скрипела лестница под его быстро приближающимися шагами. Когда Овчинников вбежал в гримуборную, она с закрытыми глазами неподвижно сидела в кресле. На звук отворившейся двери с трудом разлепила веки, слабо улыбнулась и тихо, виновато сказала Овчинникову:

— Вроде отошло…

— И чудесно, — ободряюще улыбнулся Овчинников, налил воду в стакан и протянул его Нине.

Нина пригубила воду, поднялась с кресла. В зеркало она видела, как Овчинников поднял с пола свой браунинг и сунул его в кобуру.

Пока все это происходило, разношерстная публика — вчерашние гимназистки, бойкие торговцы и торговки, барыньки из «бывших», степенные рабочие в люстриновых пиджаках и косоворотках, их жены и подруги в косынках — до отказа заполнила небольшой уютный зал Воскресенского клуба. Под потолком ярко переливались в электрическом свете заботливо промытые подвески хрустальной люстры. Максим Горький и Демьян Бедный в новом освещении как будто даже помолодели на своих настенных изображениях.

Пошел занавес, и гул в вале утих. Как и во время прошлого спектакля, задник сцены был украшен лозунгами и транспарантами, призывающими ликвидировать неграмотность и оказать помощь бедствующим губерниям республики. Но вместо лозунга, призывавшего завершить восстановление разрушенной белыми городской электростанции, теперь висел новый, еще более красочный плакат:

«ПРИВЕТ КОМСОМОЛЬЦАМ, ВЕРНУВШИМ ВОСКРЕСЕНСКУ ЭЛЕКТРИЧЕСТВО!»

На этом фоне, как и раньше, стояли небольшой колченогий столик с поломанными инкрустациями, красное бархатное кресло с сильно траченной молью обивкой, отдельно — вырезанный из некрашеной фанеры камин. По-прежнему все вместе должно было изображать аристократическую гостиную. Овчинников, стоя на коленях перед сидящей в кресле Ниной, гневно восклицал:

— Если вы оттолкнете меня, я застрелюсь на ваших главах!

— Мальчик!.. — почти ласково сказала Нина. — Я старая усталая женщина… А у вас впереди еще не одна любовь…

— Любовь бывает только одна! — прервал ее Овчинников. — Жизнь без вас лишена для меня смысла! — Он выхватил из кобуры браунинг. — Прощайте!

Из-за кулис все тот же худосочный длинношеий парнишка, готовый ударить в устрашающих размеров облезлый барабан, во все глаза следил за происходящим на сцене.

Нина кинулась к Овчинникову со словами:

— Сейчас же перестаньте! Что за глупая шутка!

Но Овчинников уже приставил пистолет к виску. Увидев, что он нажимает спусковой крючок, парнишка закрыл со страху глаза и оглушительно бухнул в барабан. Овчинников, как подкошенный повалился к ногам Нины. Рядом упал пистолет. Зал взорвался аплодисментами. К юному барабанщику важно подошел Алмазов, картинно положил пухлую руку с массивным серебряным перстнем на худенькое плечо парнишки и, как всегда барственно грассируя, с иронией произнес своим звучным «поставленным» баритоном сакраментальную фразу, чрезвычайно нравившуюся ему самому:

— Перестарался, Мещанкин, он ведь не из пушки стрелял.

Мещанкин привычно засмущался. На сцене Нина, «окаменев», стояла над неподвижным телом. И вдруг, в ужасе заломив руки, истерически закричала. И кинулась за кулисы. Пошел занавес. Публика аплодировала, не жалея ладоней.

— Неужто и этот? — обалдело спросил Башмаков Алмазова.

Тот, побледнев, диковато зыркнул на пожарного, с опаской приблизился к неподвижно лежащему Овчинникову, склонился над ним:

— Вставайте, Алексей Евгеньевич, вы что…

Нина, вбежав в гримуборную, судорожно схватила пальто, сумку, стремглав кинулась к выходу. Дверь распахнулась. На пороге стоял невозмутимый Овчинников. Нина в суеверном ужасе медленно попятилась, затравленно глядя на него, словно на привидение. Все ее самообладание, дававшееся ей в этот вечер с таким трудом, мгновенно рухнуло. Она чувствовала, что вот-вот уже по-настоящему лишится сознания. То, что произошло, было чудовищным, сверхъестественным и не укладывалось в голове. Овчинников спокойно смотрел на нее, не двигаясь с места. Лишь когда Нина уперлась спиной в трельяж и отступать дальше было некуда, Овчинников неторопливо подошел, осторожно взял у нее из рук сумку, аккуратно высыпал на подзеркальник содержимое. Отложил в сторону пустую обойму от своего браунинга, остальное деловито вложил обратно в сумку и положил ее возле зеркала рядом с Ниной. Нина в оцепенении продолжала глядеть на него, будто на выходца с того света.

— Удивляетесь, что я жив? — с иронической учтивостью осведомился Овчинников и, не ожидая ответа, достал из кармана снаряженный магазин. — Вот ваша обойма. Перед своим выходом на сцену я заменил ее пустой.

Овчинников не спеша выщелкал по одному из магазина и высыпал на подзеркальник семь боевых тупорылых патронов — семь масляно блестящих маленьких смертей — и неторопливо выстроил их в одну линию, словно оловянных солдатиков на параде.

— А ведь мне хватило бы и одного, — с усмешкой сказал ей. — Того, что вы загнали в ствол. С вашего позволения, я вынул его оттуда и вложил обратно в обойму, к другим.

— Убейте меня, господин Овчинников… — хрипло сказала Нина. — Убейте, я этого заслужила.

Овчинников отрицательно покачал головой. Один за другим методично вложил патроны обратно в магазин. Взял с подзеркальника пустую обойму. Сунул в карман оба магазина — пустой и полный. И лишь тогда ответил Нине:

— Убивать — не моя профессия. А вот за что вы хотели меня убить? — педалируя голосом слово «вы», он недоуменно пожал плечами. — Не понимаю… Что я вам сделал плохого?

— Важин приказал… — раздавленная, «потерявшая лицо», Нина говорила медленно, с трудом, не глядя на Овчинникова. — И этого несчастного Ямщикова тоже… Он перед спектаклем опознал в тюрьме моего мужа… Сказал об этом Важину… Важин ему обещал тут же сообщить в ЧК, а сам — ко мне… Объяснил: если от Ямщикова не избавиться, мужа расстреляют… А сегодня — вас приказал… Не знаю за что… Приказал — и все… Сказал, что опять ради мужа… Всегда ради мужа… Я — его жертва… Невольница… Рабыня… Я ведь говорила вам… Говорила…

— Говорили, говорили, — невозмутимо кивнул Овчинников и спокойно уточнил: — Значит, заменить обоймы велел Важин? Оба раза?

— Оба раза… — эхом откликнулась Нина. Зубы женщины стучали, ее била нервная дрожь. Глаза с расплывшимися зрачками невидяще смотрели в пространство, точно у сомнамбулы. Лицо было безжизненным, серым. — И магазины с патронами дал… И тогда, и сейчас… Все он… Он мной играл…

— В отличие от Ямщикова я не влюблен в вас, — сказал Овчинников. — На сей раз ЧК могла заподозрить, что магазин заменили.

— Теперь это все равно, — мертвым голосом произнесла Нина, все так же глядя мимо Овчинникова. — Сегодня ночью я ухожу за кордон с мужем… Он уже свободен… Он ждет меня… Простите, я не хотела… Меня заставили, поймите… Если вы не хотите меня убить — дайте мне уехать с ним… Пожалуйста… Будьте благородны до конца…

Овчинников покачал головой:

— Ваш муж не ждет вас, Нина Петровна.

— Почему, господин Овчинников? — Она в страхе подняла глаза.

Рядом с Овчинниковым стоял Камчатов.

— Это не Овчинников, гражданка Плюснина. Это чекист Дроздов, — сухо сказал Камчатов. — Собирайтесь. Спектакль отменяется. Вы свое отыграли.

Мгновение Нина бессмысленно смотрела на Дроздова. Слишком уж внезапным и страшным был этот последний удар. Мозг, инстинктивно защищаясь, пытался отбросить очевидное. Отказывался признать, что такая долгая, такая искусная ложь была напрасной, как напрасными были первое убийство и попытка убийства второго. Что ничего никогда уже не будет в ее жизни, все кончилось сразу, в один миг, пришла расплата и нет больше смысла притворяться. Ее ум не мог вместить всего этого. Но так продолжалось лишь мгновение. Потом вдруг лицо ее разительно изменилось. Теперь оно выражало лишь холодную жестокость. Душа проступила сквозь личину.

— Жаль… я не могу… вас всех… всех!.. — с тяжелой ненавистью хрипло сказала она, переводя взгляд с Дроздова на Камчатова и обратно: — Красная мразь!..

Камчатов невозмутимо обернулся к дожидавшемуся в дверях Маслакову. Тот вынул из колодки маузер и кивком позвал Нину. Нина, гордо подняв голову, вышла из гримуборной.

— Руки назад! — приказал Маслаков и повел ее по коридору.

Дроздов медленно провел ладонями по лицу, словно стирая с него маску, и улыбнулся Камчатову:

— Знаешь, Федор, не верится, что больше не Овчинников… Я ведь думал и то, как будто я — он… Даже когда на расстрел…

Он замолчал: вбежал бледный, запыхавшийся Алмазов.

— Что-нибудь случилось? — спросил испуганно.

— Случилось, Алмазов, — сухо сказал Камчатов. — После прошлого спектакля вы нам солгали, что не были при обмороке Нивы Петровны. Почему вы это сделали?

— Но я… Я не желал быть замешанным… — медленно бледнея, пролепетал Алмазов.

— И навлекли на себя подозрение в убийстве Ямщикова, — жестко проговорил Камчатов. — Поэтому на базаре мы едва не приняли вас за мещеряковского подручного. Вот что бывает, когда играют в жмурки с ЧК.

Алмазов из бледного стал пепельно-серым и плюхнулся в кресло. Камчатов и Дроздов вышли в коридор. Подскочил взволнованный Кузнецов. Лицо его сияло:

— Владивосток взяли!

— Ну, конец войне, — сказал Дроздов и улыбнулся.

— Только не нашей, — твердо проговорил Камчатов.

Наутро в окно струилось неяркое октябрьское солнце. Ветер срывал с деревьев последние желтые листья. У стола Камчатова сидел Дроздов в кожанке и в картузе со звездой. Начальник ЧК привычно мерил шагами кабинет из угла в угол. Привычка, оставшаяся со времени одиночного заключения в подвальном этаже орловского каторжного централа, где он отбывал заключение одновременно с Дзержинским. Так, на ходу, лучше думалось.

— В центр списки отправили с нарочным, — сказал Камчатов. — Не зря ты со смертью в орлянку играл. Хлебнули бы горя с этим подпольем. Целая армия.

Дроздов сдержанно кивнул. То, о чем говорил начальник ЧК, уже принадлежало прошлому, а Дроздов понимал, что вызвал его Камчатов по делу. По какому — он пока не знал. Камчатов отпер сейф, достал оттуда маузер, положил его на стол перед Дроздовым. На рукояти пистолета было выгравировано:

«Алексею Дроздову за Перекоп. Михаил Фрунзе. Ноябрь 1920 г.».

— Пушку свою не забудь, — сказал Камчатов.

— Ладно, Федор, не ходи вокруг. — Дроздов улыбнулся, — Говори, какая нужда.

— Тебя Мещеряков зачем-то повидать хочет, — сказал Камчатов. — Может, что и скажет. По дружбе.

— А что, молчит? — озабоченно спросил Дроздов.

— Вглухую, — Камчатов поскреб в затылке. — Все одно, мол, разменяете.

— Верно мыслит, — одобрил Дроздов.

— Его показаниям цены бы не было! — горячо произнес Камчатов. — Доверенное лицо. Все выходы на маньчжурскую эмиграцию знает. На самый верх. Представляешь, если б его «раскрутить»?..

— Представляю, — кивнул Дроздов.

— Постарайся, Леха, — попросил Камчатов. — На тебя вся надежда. Придумай что-нибудь.

— Что смогу. — Дроздов пожал плечами и встал из-за стола.

Через полчаса он постучался в тюремный корпус.

Открылся «глазок», грохнул засов, отворилась тяжелая дверь. На пороге стоял Распутин все с тем же русско-французским словарем петербургского издания 1913 года в руках.

— Бонжур, Робеспьер, — Дроздов крепко пожал руку радостно вспыхнувшему пареньку. — Не очень я тебя?.. — Он показал на шею.

Распутин отрицательно покачал головой и широко улыбнулся:

— Да нет, товарищ командир, я ведь упал сразу, как сговорились…

Он пропустил мимо себя Дроздова в корпус и запер дверь.

— Теперь можешь командиру своему памятник мастерить, — серьезно сказал Дроздов.

Распутин сосредоточенно кивнул.

— Есть его фотокарточка? — спросил Дроздов.

Распутин снова кивнул, бережно достал из кармана френча потертую записную книжку, извлек из нее любительский снимок и протянул его Дроздову. Дроздов взял фотографию. На снимке Распутин и Ямщиков в буденовках со звездами и в шинелях с «разговорами» на груди, картинно опершись на эфесы сабель с парадными темляками и обняв друг друга за плечи, радостно и беспечно улыбались в объектив. Дроздов перевернул снимок. На обороте старательно, но неумело было выведено буквами разной величины:

«Город Иркутск. Февраль 1920 года. Владимир Ямщиков и Николай Распутин. Дружба навек».

— Так вас же здесь двое, — осторожно сказал Дроздов, возвращая снимок. — На памятник вроде не очень подходит.

— Разрежу, — тяжело вздохнул Распутин, пряча фотографию в записную книжку.

— Не жаль? — спросил Дроздов.

— Для такого дела? — удивился Распутин.

Дроздов кивнул и стал подниматься по лестнице на второй этаж.

Он шел сумрачным тюремным коридором. Рядом поспешал знакомый надзиратель с круглым крестьянским лицом.

— Ох и долго ты на полу пролежал, — улыбнулся ему Дроздов. — Замерз небось без штанов?

— Раз надо — какой разговор? — отмахнулся круглолицый и озабоченно сообщил: — А этих по одному рассадили, чтоб не передрались.

Надзиратель остановился у двери камеры. Дроздов заглянул в «глазок». Постаревшая за ночь Нина неподвижно сидела на нарах. Дроздов заглянул в следующую камеру. Важин маятником шагал из угла в угол. Дальше, закрыв глаза, прислонился к стене Плюснин. Дроздов увидел Остроносого, увидел «извозчика», отвозившего его в лес. Увидел «купчика», буянившего в ресторане. А вот и камера Мещерякова. Дроздов удивился: есаул преспокойно раскладывал на нарах замысловатый пасьянс и был совершенно поглощен этим привычным занятием.

— Ему товарищ Камчатов карты разрешил, — со сдержанным осуждением объяснил надзиратель.

«Вот это нервы! — с невольным восхищением и одновременно с беспокойством подумал Дроздов. — Попробуй, «раскрути» такого. Н-да…»

Он закрыл заслонку «глазка». Кивнул круглолицему:

— Отопри. Потолковать надо.

Надзиратель впустил Дроздова в камеру, запер за ним дверь. Мещеряков поднял глаза от карт. Он смотрел на Дроздова с интересом, словно видел впервые. Дроздов снял картуз, присел на нары, сухо проговорил:

— Вы хотели меня видеть. У вас есть сообщить что-нибудь по делу? Я слушаю.

Есаул покачал головой.

— Понять хотел, как вам удалось. Люблю во всем ясность. А тут — туман.

— И за этим вы позвали меня? — усмехнулся Дроздов.

— Исключительно, — серьезно проговорил Мещеряков. — Вы, я вижу, разочарованы? — Он иронически поднял бровь.

— В какой-то степени, — поддержал его тон Дроздов.

— Ждали признаний? — продолжал изощряться есаул.

— Признаться, ждал, — улыбнулся Дроздов.

— Увы, — Мещеряков вздохнул и развел руками. — К сожалению, бессилен помочь. Так как насчет моей просьбы?

Дроздов пристально смотрел на Мещерякова и молчал. Перебрасываясь с есаулом пустыми фразами, он все время думал о том, что, кажется, привалила внезапная удача. Кажется. Надо только быстро все взвесить и принять единственно верное решение. Есаул побежден. Но не сломлен. Не сломлен ни на йоту. На этот счет у Дроздова теперь не осталось никаких иллюзий. Терять Мещерякову нечего. Смерти он не боится. А, значит, и рта не откроет. Если только его не вышибить из седла. По пути сюда Дроздов все время ломал голову над тем, как это сделать. Увидев есаула через «глазок», он почти отчаялся добиться своего. А теперь Мещеряков как будто сам дает такую возможность Пожалуй, Дроздов выполнит его просьбу. Позволит есаулу узнать подноготную своего крушения. Теперь это уже не принесет ни малейшего вреда. А пользу — пользу может принести. Да еще какую. Пусть Мещеряков вдруг ясно поймет, как давным-давно, словно осел за пуком сена, шел в приготовленное ему стойло. Похоже, что это открытие станет для есаула трагическим. Такого чудовищного унижения ему, мнящему себя великим стратегом, не вынести. Оно должно раздавить, уничтожить его, лишить способности к сопротивлению. Дроздов точно ударит в ахиллесову пяту Мещерякова — болезненно гипертрофированное самолюбие. Да, это будет совершенно точный удар. И — неожиданный. Уже дважды потрясение, вызванное внезапностью, помогло заставить врага заговорить. Плюснина раскрыло «неожиданное» появление «Овчинникова» в тюремной камере, связанное с возможностью «побега». Внезапное «воскрешение» партнера по спектаклю, вызвавшее шок у Нины, расшифровало убийцу Ямщикова. А сейчас настал момент использовать психологический удар против Мещерякова. Пусть с Плюсниным и Ниной эффект был подготовлен заранее, а сейчас предстоял экспромт. Дела это не меняло. Мещеряков должен заговорить. Вот что важно. Заговорить. Во что бы то ни стало. Слишком многое от этого зависело. Слишком многое. Итак, решено.

Все эти мысли молнией пронеслись в мозгу Дроздова и вылились в единственно верный вывод. Он пристально смотрел на есаула и молчал. Но теперь он был готов к действию и лишь ждал, чтобы противник сделал следующий ход.

— Служебная тайна? — усмехнулся есаул. — Я унесу ее в могилу.

— Ладно уж, коль пришел… — неохотно кивнул Дроздов. — Тем более, что все очень просто. Ваш Важин без видимых причин перевел Плюснина в камеру к Синельникову, а в тюрьме без причин не переводят. У Важина должен был быть какой-то серьезный резон для такого перемещения. Потом в белецкой церкви обнаружилось, что Плюснин женат на Нине. Заподозрили, что перед спектаклем она заменила пустую обойму на полную. Остается передернуть затвор — и патрон в стволе, а Ямщиков — самоубийца… Но доказать это было можно, лишь взяв преступницу с поличным. Мы сделали это, предвидев повторение ситуации о Ямщиковым в клубе. У вас не было лучшего способа избавиться от меня, слишком много знавшего, перед бегством за кордон.

Мещеряков слушал с непроницаемым лицом.

— Камчатов понял, что Плюснин полез к Синельникову в тюрьму за какими-то важными сведениями и что после провала Плюснина вы кинетесь искать выход, — продолжал Дроздов. — Вот я и «подставился» как Овчинников, Нина и Важин «высчитали» меня и передали вам.

— И вы были уверены, что не провалитесь? — спросил есаул.

— Все, кто служил у Овчинникова, расстреляны в Белецке, — сказал Дроздов. — Уличать меня некому. Так что ваш фарс с опознанием Кадыровым нельзя было принять всерьез. Впрочем, опасность все же существовала. Без риска в нашем деле не бывает, я уже говорил вам в лесу. Был риск и здесь. Вы ведь все время играете, Мещеряков, и при этом любуетесь собой. Могли заиграться и расстрелять меня. Хотя я был вам до смерти нужен, как вы полагали. Потом, конечно, сожалели бы, но я от этого живее бы не стал. К счастью, обошлось. Ну а что касается самого Овчинникова, которого я изображал, его нашли в читинской тюрьме под чужим именем.

— Вы хотите сказать, что Овчинников вам помог? — изумился Мещеряков.

— Очень помог, — кивнул Дроздов. — Правда, он об этом до сих пор не догадывается и, надеюсь, не догадается никогда. — Дроздов улыбнулся. — Он не знает, что мы раскрыли его.

— Вы и его провели? — без выражения спросил есаул.

Дроздов виновато развел руками: пришлось, мол, уж простите великодушно, деваться некуда было.

— Лично вы? — спросил Мещеряков.

Дроздов кивнул и сказал, словно оправдываясь:

— Должен же я был подготовиться к знакомству с вами. Пришлось стать его вторым «я». Не сделай я этого, наша с вами встреча могла кончиться для меня печально. Не так ли?

Некоторое время Мещеряков молчал, глядя в пустоту. Он, несомненно, был потрясен. «Все идет как надо», — подумал Дроздов. После паузы есаул потерянно спросил:

— Позвольте, а как же шрам? Вам что, специально его сделали?

— У Овчинникова нет никакого шрама, — ровно сказал Дроздов. — А я свой в Крыму заработал. Под Перекопом. Камчатов подсунул мою примету Важину, тот проглотил приманку, за ним вы…

Дроздов вдруг увидел на миг, словно наяву, ледяную рябь ночного ноябрьского Сиваша, который по горло в воде перешла в полном безмолвии дивизия Блюхера, чтобы, обойдя справа укрепления Турецкого вала, ударить Врангелю в тыл, увидел себя, привставшего в стременах с саблей над головой, с перекошенным в крике ртом, несущимся в конной лаве навстречу кавалерии белых, увидел полощущееся на ветру пробитое пулями алое знамя, услышал тысячеголосый рев — «Даешь!», топот и храп взмыленных лошадей, яростный стальной скрежет рубки и вновь, как два года назад, с пугающей реальностью ощутил страшный холод вошедшего в него под сердцем острого железа.

Мимолетное видение потускнело и исчезло так же внезапно, как возникло. Прошлое отхлынуло. Осталось настоящее: сидящий на нарах есаул. Лицо Мещерякова было бесстрастным. Лишь беспокойные пальцы игрока выдавали возраставшее волнение.

— Значит, любовь к Моцарту и отвращение к фотографии — тоже ваши фокусы? — спросил есаул.

— Разумеется, — сказал Дроздов и решил, что пора снова брать инициативу на себя. — Как мы и ждали, вы сделали на меня ставку, — ровно проговорил он. — Теперь списки, за которыми вы охотились, у нас. Плюснин сам привел меня к ним. Ох и ненавидит же он вас…

Пальцы Мещерякова замерли, судорожно вцепившись в рукав.

— Вот я вам все и рассказал, — проговорил Дроздов. — Позвольте теперь мне вопрос? Меня тоже кое-что интересует. Чисто психологически. Я не собираюсь спрашивать о ваших связях. Так можно?

Есаул едва заметно кивнул.

— Коль у нас откровенный разговор, скажите, на что вы надеялись, когда через Важина приказали Нине убить Ямщикова на сцене? — спросил Дроздов. — Неужели считали, что эту шараду нельзя разгадать? Ведь вы умный человек.

Смысл вопроса не сразу проник в сознание Мещерякова. Потом есаул медленно, словно через силу ответил:

— Разгадать можно все… Но я счел, что когда мир валится в тартарары и гибнут тысячи людей… Что в это время чекисты не станут копаться в истории юнца, застрелившегося из любви к экзальтированной гусыне… — Внезапно есаул истерически расхохотался: — Боже мой, я думал, что делаю дело, а вы… — Он просто изнемогал от смеха. — Вы дергали меня за нитки, как картонного паяца…

«Наконец догадался, — с облегчением подумал Дроздов. Теперь он готов. Задача решена».

Мещеряков перестал смеяться так же внезапно, как начал, бессильно привалился к стене, закрыл глаза. Есаул напоминал проколотый резиновый мяч, из которого вышел весь воздух.

— Ошибка в расчете, теперь я понял… — Он машинально скользнул взглядом по неоконченному пасьянсу.

«Он отлично понимает, что все потеряно, произошла катастрофа, и все же делает хорошую мину при плохой игре, хотя это бессмысленно и впереди никакого просвета, — подумал Дроздов. — Великая сила привычки к лицемерию…»

— Что ж, сегодня — ваш выигрыш, завтра — наш… — бесцветным голосом проговорил Мещеряков.

— Это в картах, — жестко произнес Дроздов и встал с нар. — А в жизни — в жизни мы всегда будем вас побеждать. Ваша колода без туза, Мещеряков. Пусто у вас внутри. Потому и отдали ордена псу. Вы ничего не поняли. Жизнь не пасьянс. Мы не уберегли Ямщикова от вашей пули. Но мы защитили его чистое имя.

Он двинулся к дверям.

— У меня просьба, — тихо сказал есаул ему в спину.

Дроздов остановился. Обернулся.

— На заимке остался Шериф, — не глядя на Дроздова, проговорил Мещеряков. — Он не виноват…

— Ч-черт, я ведь обещал ему подарок… — с досадой спохватился Дроздов. — Хорошо. Что-нибудь придумаю.

Он стукнул в железную обивку двери. Открылся «глазок». Дроздов кивнул надзирателю. Загремел ключ в замке. Дверь с грохотом отворилась и закрылась за Дроздовым. Мещеряков сидел неподвижно, все так же привалясь к стене, уронив на колени безжизненные руки, и тупо смотрел в пространство ничего не выражающим взглядом. Это был конченый человек.

Дроздов миновал коридор и лестницу, вышел из корпуса, пересек двор, вошел в тюремную канцелярию. Распахнул дверь бывшего кабинета Важина. На его месте сидела неказистая девица в очках и сосредоточенно стучала на стареньком «Ундервуде».

— Вам кого, гражданин? — Она строго посмотрела на Дроздова.

— Мне позвонить, — попросил он.

— Только недолго, — снисходительно-сурово предупредила девица и вновь принялась старательно барабанить по клавишам машинки.

— Я мигом, — кивнул Дроздов, поднял трубку настенного телефона, попросил: — Барышня, пожалуйста, ЧК.

Машинистка стрельнула по нему любопытным взглядом.

Дроздов услышал в мембране нетерпеливый голос Камчатова и весело сказал ему:

— Давай, Федор. Пока теплый.

И повесил трубку на рычаг.

— Спасибо, — поблагодарил девицу. — Видите, я быстро.

Девица кивнула, не поднимая глаз от текста.

Дроздов вышел в коридор. Стукнул в железную дверь цейхгауза. Грохнула задвижка, отворилось окошко, выглянул Мартьяныч.

— Разобрался с трофеями? — спросил Дроздов.

— Рассортировал, — с удовлетворением кивнул старик. — Почаще бы подбрасывали. А ты, слыхал, уезжаешь?

— Уезжаю, отец, сдаю оружие. — Дроздов протянул браунинг и три масляно блестящих магазина. — Запомню свою пушку.

— Так и возьми ее на добрую память, Ляксей Явгеньич, — широко улыбнулся оружейник.

— Не могу. — Дроздов тоже улыбнулся в хитро подмигнул Мартьянычу: — «Закон порядок требует».

Мартьяныч без охоты принял пистолет и обоймы. Увидев, что магазины полнехоньки, удивился:

— Ни одного патрона не спортил?

— Стрелять не люблю, — сказал Дроздов и вышел во двор.

Светило холодное солнце. Дроздов шел по тюремному двору к вахте. Навстречу двое: Распутин и худой чернявый незнакомец в распахнутой шинели. Из-под шинели виднелся орден Красного Знамени. Пустой левый рукав был пришпилен к поясу английской булавкой. Распутин что-то сказал спутнику. Поравнявшись с Дроздовым, оба остановились. Дроздов тоже остановился.

— Знакомьтесь, — Распутин представил Дроздову незнакомца, — новый командир взвода охраны.

Чекист крепко пожал руку командиру. Представился:

— Дроздов.

— Фесенко, — сказал командир.

— Где это вас? — Дроздов кивнул на пустой рукав.

— Под Спасском, — сказал Фесенко. — Сюда на отдых прислали.

— Нашли курорт, — усмехнулся Дроздов. — Ну, бывайте.

Он вошел в помещение вахты. Грохнул засов. Дверь на волю распахнулась и закрылась за Дроздовым.

— Рисковый человек! — восхищенно сказал Распутин, глядя ему вслед.

Вечерело. Моросил унылый дождь. Дул холодный ветер. В ворота безлюдного кладбища медленно вошли Камчатов и Дроздов в кожанках и картузах со звездами. За ними Распутин в шинели и буденовке бережно нес деревянный шест с алой фанерной звездой. Узкой тропой вдоль заброшенных могил чекисты прошли к безымянному ямщиковскому надгробию. Камчатов взял у Распутина памятник, примерился и с силой вогнал заостренный конец шеста в вершину рыхлого могильного холмика. Дерево глубоко ушло в землю. Камчатов тронул памятник рукой. Шест стоял прочно. На табличке под звездой хорошо читалась надпись:

«КРАСНЫЙ КОМАНДИР ВЛАДИМИР СТЕПАНОВИЧ ЯМЩИКОВ.

РОДИЛСЯ В 1903 г.

ПОГИБ НА БОЕВОМ ПОСТУ В 1922 г.».

Под табличкой была прикреплена застекленная, оправленная в металл половина распутинской фотографии: радостный, совсем живой Володя Ямщиков в командирской форме.

Вытянувшись, чекисты и Распутин молча замерли в почетном карауле. Потом Камчатов достал из кармана браунинг. Дроздов вынул из деревянного футляра на поясе именной маузер. Чекисты подняли вверх пистолеты и, салютуя, разрядили их в низкое черное небо. Распутин стоял неподвижно, приложив руку к козырьку шлема. По его щекам текли слезы, и он их не утирал. Дроздов спрятал оружие в кобуру, Камчатов — в карман. Распутин снял с головы буденовку и бережно положил ее на могилу друга.

— Придет время — из мрамора поставим, — сказал Камчатов.

Ежась под злым ветром, трое двинулись к воротам.

Машинист дал свисток, и древний паровоз окутали клубы пара. Ободранный состав дернулся и, лязгнув буферами, снова замер. Облепившая поезд толпа загалдела громче. По слабо освещенному ночному перрону шли Камчатов и Дроздов. Дроздов нес маленький фанерный чемодан с висячим замком.

— Шесть часов есаул шпарил, рука писать устала, а он никак не уймется, — сказал Камчатов. — Мол, наизнанку вывернусь — полегчает…

— Бывает такое, — сказал Дроздов.

Камчатов восхищенно покрутил головой:

— Ну, разложил ты его: все выходы дал!

Дроздов кивнул.

— После дела-то зачем ваньку валять? — Дроздов недоуменно передернул плечами. — Он и дальше житья не даст расспросами. Сказали бы: расстреляли — и амба.

— Рано, видно, Леша, концы рубить, — Камчатов покачал головой. — Я так думаю — ненадолго ты домой. Как бы в Харбин ехать не пришлось. Должны же мы знать, что против нас беляки замышляют. Ты теперь весь расклад знаешь. И в роль вошел. А путь в Маньчжурию с Овчинникова начнется. Так что, пожалуй, придется вам еще встретиться. — Камчатов рассмеялся: — Когда аппендицит вылечишь.

— Начальство пусть решает, — сказал Дроздов. — Ему виднее.

— Оно и решило с ним пока поиграть, — рассудил Камчатов. — Думаю — неспроста решило.

— Поживем — увидим, — сказал Дроздов.

Остановились у вагона.

— Там в лесу, на заимке, пес остался, сирота, Шерифом звать, — сказал Дроздов. — Ты возьми его себе, Федор, а?..

— Не загрызет? — с опаской спросил Камчатов.

— Тебя загрызешь, — Дроздов улыбнулся. — Договорились?

— Ладно. — Камчатов кивнул. — Возьму.

Молча стояли они на темном перроне, двое людей, успевших узнать и полюбить друг друга, и было им жаль расставаться, но разлука была неизбежной, как неизбежной была недавняя встреча, потому что и разлука, и встреча были вызваны непреложным законом их жизни — оперативной необходимостью. Есть в чекистской профессии такое будничное, но бесконечно емкое понятие. Оно может вместить и приказ, надев во имя торжества высшей справедливости личину врага, пойти, если понадобится, на пытки и даже на смерть. Оперативная необходимость потребовала от Камчатова и Дроздова встретиться в нужном месте в нужное время и спасти честь убитого врагами курносого голубоглазого паренька, двадцатилетнего командира взвода Володи Ямщикова, потому что он был мертв и не мог сделать этого сам.

И они встретились.

И спасли его честь.

Несмотря ни на что.

И было это для них так же важно и нужно, как добыть списки вражеской агентуры, как обезвредить банду Мещерякова, как победить в гражданской войне.

Потому что доброе имя одного человека так же свято для революции, как судьба всего народа и государства.

А мертвые больше не мертвые, если их воскрешают живые.

Камчатов и Дроздов сделали все, что было нужно.

Но теперь пришла пора расстаться.

И вот они стояли на темном перроне, смотрели друг на друга и молчали, хоть многое могли бы сказать.

Молчали потому, что о деле все было сказано, а настоящие мужчины говорят между собой только о деле, праздных слов стыдятся и отношение доказывают поступками.

Они молчали, но все между ними и так было ясно.

Без слов.

Паровоз пронзительно загудел.

— Ч-черт!.. — воскликнул вдруг Дроздов. — Мочалку в «Версале» забыл…

Поезд дернулся и тихонько пошел, набирая ход. Они обнялись. Дроздов вскочил на подножку.

— Бывай! — крикнул он Камчатову.

Камчатов помахал рукой. Холод пробирал до костей, но он еще долго, пока светились в ночной темноте сигнальные огни хвостового вагона, смотрел вслед уходящему поезду. Потом начальник ЧК поднял ворот кожанки, вышел на безлюдную вокзальную площадь, отвязал от столба вожжи, сел в бричку.

И поехал в лес.

Выручать Шерифа.

ОБ АВТОРЕ

Прежде чем прийти в литературу, Сергей Александров много и плодотворно работал в приключенческом кино. По его сценариям поставлены популярные фильмы «Свет в конце тоннеля», «Ключи от рая», «Третья сторона медали», «Стрельба дуплетом», «Прощальная гастроль Артиста», «Без видимых причин». Из общего числа наших приключенческих лент кинематографические работы Сергея Александрова выгодно выделяются тем, что острый сюжет в них не самоцель, а своеобразный инструмент, с помощью которого автор вскрывает сложные человеческие судьбы, глубинные нравственные конфликты. Он пишет своих героев выпукло и емко, и мы видим на экране не целлулоидные тени, а людей убежденных, ярких, мужественных. Именно за создание таких образов Сергей Александров в 1981 году был удостоен звания лауреата премии КГБ СССР в области литературы и кино.

Так поступает известный кинодраматург и в своем первом прозаическом произведении. Оно захватывает убедительным воссозданием далекой эпохи, когда в непримиримой борьбе закладывались основы нашей государственности, выковывалась наша мораль. Это за их торжество сражаются, постоянно рискуя жизнью, чекисты, храбрые, честные, бескомпромиссные герои Сергея Александрова — прозаика, так созвучные героям кинодраматурга Сергея Александрова.

Его первая прозаическая работа — хорошая заявка, шаг в большую литературу.

Эдуард ХРУЦКИЙ.

Content

Колода без туза

КОЛОДА БЕЗ ТУЗА

ОБ АВТОРЕ