Брайан Фейган

Малый ледниковый период: как климат вершил историю, 1300–1850

Памяти профессора Глина Дэниела и Рут Дэниел, археологов, и профессора Хьюберта Лэмба, климатолога

© Ефимова А.В., перевод на русский язык, 2022

© Турскова Т.А., перевод и составление указателя, 2022

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

Предисловие

Мы плывем на плоту вниз по реке по направлению к водопаду. У нас есть карта, но мы не знаем точно, где находимся, а значит, не можем определить расстояние до водопада. Некоторые начинают нервничать и хотят немедленно сойти на берег; другие утверждают, что можно спокойно плыть еще пару часов. Еще несколько человек настолько довольны путешествием, что отрицают само существование угрозы, хотя карта ясно показывает – впереди водопад… Как же избежать катастрофы?

Джордж Филандер, «Повышается ли температура?»[1]

Апрель 1963 года. Воды реки Блэкуотер в Восточной Англии, потревоженные ледяным норд-остом, стали свинцово-серыми. Над Северным морем нависли тяжелые снеговые тучи. Кренясь от усиливающегося ветра, судно лавировало вниз по реке вместе с отливом, а мы кутались до ушей в каждую складку одежды, имевшейся на борту. «Брисеида» скользила по волнам эстуария, поднимая холодные брызги, которые замерзали, ударяясь о палубу. За несколько минут палуба покрылась тонким слоем льда. Наконец нам удалось развернуться, пойти против течения и найти причал в Брайтлингси-Крик. Пока мы согревались теплым ромом с пряностями, за окном крупными хлопьями повалил снег. Наутро мы проснулись в незнакомом холодном мире, покрытом безмолвной белизной. На палубе лежал 15-сантиметровый слой снега.

Спустя тридцать пять лет я вновь оказался на Блэк-уотер, почти в то же время года. Было около 18 °C, мутная зеленая вода поблескивала в лучах послеполуденного солнца под бледно-голубым небом. На нас были лишь тонкие свитеры, мы шли под парусом с легким попутным зюйд-вестом и приливной волной, наслаждаясь теплом, более свойственным калифорнийской весне, чем апрелю в Северной Европе. Я вдруг содрогнулся от воспоминания о давнем жутком приключении и отметил, что у глобального потепления есть свои плюсы. Мои спутники согласились…

На протяжении всей своей истории человечество пребывало во власти климатических изменений. Постоянно приспосабливаясь, за последние 730 тысяч лет мы пережили по меньшей мере восемь, а то и девять периодов похолодания. Не менее блестяще наши предки начиная с конца ледникового периода адаптировались и к повсеместному, но неустойчивому глобальному потеплению. Они вырабатывали стратегии выживания в суровые погодные циклы, когда десятилетиями стоял пронизывающий холод и выпадали обильные осадки. Они разработали методы земледелия и скотоводства, которые преобразили жизнь человечества. Они создали первые доиндустриальные цивилизации в Египте, Междуречье, в Северной и Южной Америке. Но резкие климатические изменения часто оборачивались для наших предков голодом, болезнями и страданиями.

Малый ледниковый период кажется лишь смутным воспоминанием: от него остались только иллюстрации в школьных учебниках, на которых жители Лондона танцуют во время ярмарки на скованной льдом Темзе в славные дни правления Карла II, и легенды о том, как разношерстная Континентальная армия Джорджа Вашингтона зимовала в долине Вэлли-Фордж в 1777–1778 годах. Мы уже не помним, что всего два века назад Европа пережила череду крайне суровых зим, когда горные ледники в Швейцарских Альпах начинались ниже, чем зафиксировано в письменных источниках, а Исландия бóльшую часть года была окружена паковыми льдами[2]. В холодные зимы 1880-х в Лондоне умирали от переохлаждения сотни бедняков, а в 1916 году на Западном фронте насмерть замерзали солдаты Первой мировой. Смена поколений быстро стирает воспоминания о погодных катаклизмах – даже об аномально холодных зимах и сильнейших ураганах. Сухая статистика температур и осадков мало что значит, когда холод не чувствуется кожей, а под ботинками не чавкает грязь, в которую превратилось залитое дождями пшеничное поле.

За последнюю тысячу лет нынешнее глобальное потепление – самый долгосрочный погодный цикл. Беспорядочно расчищая земли, развивая сельское хозяйство в промышленных масштабах и используя уголь, нефть и прочее ископаемое топливо, люди впервые довели концентрацию парниковых газов в атмосфере до рекордно высокого уровня и изменили климат на планете. Температура поднялась настолько, что уже в 1995 году 65 видов птиц в Великобритании откладывали яйца в среднем на 8,8 дня раньше, чем в 1971-м; в 1998 году лесные пожары уничтожили 500 000 га пораженных засухой мексиканских лесов; а на Фиджи уровень моря в последние 90 лет поднимается в среднем на 1,5 см в год. Неудивительно, что погодные крайности малого ледникового периода кажутся нам бесконечно далекими. От климатических событий тех времен сегодня легко отмахнуться, но следует понимать, насколько сильно они повлияли на жизнь Европы на протяжении пятисот важнейших лет ее истории, ведь фактически именно в это время сформировался современный мир. Поняв эти события, мы сможем заглянуть в климатическое будущее.

При словах «ледниковый период» в сознании возникают кроманьонские охотники на мамонтов на открытых всем ветрам безлесных европейских равнинах. Однако малый ледниковый период совсем не похож на эту картину. Скорее, это своеобразные качели неправильной формы – резкие непредсказуемые климатические сдвиги, вызванные сложными и пока еще слабо изученными взаимодействиями атмосферы и океана. Раскачиваясь, они вызывали циклы особенно холодных зим и восточных ветров, которые резко сменялись годами сильных весенних и ранних летних дождей, мягкими зимами и частыми штормами в Атлантике или периодами засух, легких северо-восточных ветров и летнего зноя, испепелявшего покрытые мерцающей дымкой пшеничные поля. Малый ледниковый период представлял собой бесконечный зигзаг климатических тенденций, каждая из которых длилась не более четверти века. Нынешнее затяжное потепление – это аномалия.

Реконструировать климатические изменения прошлого крайне сложно, поскольку самым старым достоверным записям, основанным на показаниях приборов, всего несколько столетий – да и те касаются лишь Европы и Северной Америки. В Индии систематические наблюдения за погодой начались в XIX веке. Точные метеорологические записи в Тропической Африке ведутся немногим более 75 лет. Что же касается более ранних периодов, о них мы можем судить лишь по так называемым косвенным свидетельствам: неполным письменным источникам, годичным кольцам деревьев и ледяным кернам. Некоторые сельские священники и ученые мужи, располагавшие свободным временем, в течение долгих лет вели наблюдения за погодой. Исторические документы наподобие монастырских книг или дневников писателя XVII века Джона Ивлина содержат ценные записи о необычной погоде, но их польза для сравнительных исследований относительно невелика. Записи вроде «самая страшная гроза на моей памяти» или «сотни рыбацких лодок разбиты огромными волнами» нельзя назвать точными метеорологическими наблюдениями, даже если они были сделаны под сильным впечатлением. Шок от экстремальных погодных явлений проходит довольно быстро. Многие жители Нью-Йорка до сих пор живо помнят аномальную жару лета 1999 года – но и она скоро исчезнет из коллективной памяти, как исчезла Великая метель 1888 года, из-за которой сотни людей застряли на Центральном вокзале Нью-Йорка и десятки умерли от переохлаждения в глубоких заносах.

Еще лет тридцать назад у нас было лишь общее представление о климате малого ледникового периода, которое основывалось на записях, кропотливо отобранных из огромного массива исторических источников, и на нескольких последовательностях годичных колец деревьев. Сегодня у нас есть данные о годичных кольцах сотен деревьев со всего Северного полушария и из многих мест к югу от экватора; кроме того, мы получаем все больше информации о температурах прошлого благодаря ледяным кернам из Антарктиды, Гренландии, Перуанских Анд и других регионов. Мы приблизились к пониманию того, какими были годовые колебания летних и зимних температур на большей части Северного полушария еще в 1400 году н. э. В ближайшие годы у нас появятся надежные данные о климате раннего Средневековья и даже, вероятно, эпохи Древнего Рима. Сегодня малый ледниковый период представляется нам замысловатым гобеленом, на котором видны краткосрочные климатические сдвиги, происходившие в Европе во времена важных перемен – в те семь столетий, когда она выбралась из средневекового феодализма, прошла через эпохи Возрождения, Великих географических открытий, Просвещения, Французской и Промышленной революций и, наконец, обрела свой современный вид.

В какой степени климатические сдвиги повлияли на ход европейской истории? Многие историки и археологи скептически относятся к точке зрения, что изменения климата вызывают существенные изменения общества, – и у них есть на то основания. Экологический детерминизм – представление о том, что перемена климата была основной причиной таких серьезных достижений, как, скажем, появление сельского хозяйства, – на протяжении многих поколений считался в научных кругах моветоном. Конечно, нельзя утверждать, что именно климат двигал историю и служил непосредственной причиной свержения правительств. Однако точно так же нельзя заявлять, что изменения климата – нечто абсолютно несущественное. На протяжении всего малого ледникового периода и даже в конце XIX века миллионы европейских крестьян вынуждены были бороться за выживание. Их жизнь зависела от урожайности: циклы хороших или скудных урожаев, холодных или дождливых весен могли склонить чашу весов в сторону голода или изобилия, жизни или смерти. Достаток или нехватка пищи – мощный фактор, определяющий действия людей. Порой последствия этих действий могут проявляться в масштабе страны или целого континента десятилетиями. Эти климатические истины до сих пор актуальны для миллионов людей, живущих в не самых развитых регионах мира.

В этой книге я показываю, что люди всегда находились в существенной зависимости от природы и краткосрочных изменений климата. Игнорировать эти взаимосвязи значило бы пренебречь одним из важнейших факторов человеческого опыта. Вспомним, к примеру, продовольственные кризисы, прокатившиеся по Европе в малый ледниковый период: Великий голод 1315–1319 годов, унесший жизни десятков тысяч человек; нехватка пищи в 1741 году; 1816 год – «год без лета»… И это лишь малая часть. Сами по себе эти кризисы не угрожали существованию западной цивилизации, но они, несомненно, сыграли важную роль в формировании облика современной Европы. Порой мы забываем, что еще совсем недавно европейцы голодали из-за неурожаев. Одни кризисы были вызваны климатическими изменениями, другие – человеческой глупостью, недальновидной политикой или ошибочными методами ведения хозяйства, третьи возникали под действием совокупности этих факторов – как, например, картофельный голод в Ирландии в 1840-х. Жертвами той трагедии стали около миллиона человек, а ее политические последствия все еще налицо.

Допустим, экологический детерминизм несостоятелен. Но влияние климата все равно редко попадает в фокус внимания историков. Отчасти это объясняется давним и ошибочным представлением о том, что за последнее тысячелетие произошло мало серьезных климатических сдвигов, которые могли бы повлиять на развитие общества; отчасти – тем, что лишь немногие историки и археологи следили за революционными открытиями в палеоклиматологии, сделанными в последние 25 лет. Сегодня мы знаем, что на протяжении малого ледникового периода кратковременные климатические аномалии сказывались на жизни людей в Северной Европе, и можем соотнести конкретные сдвиги с экономическими, социальными и политическими изменениями, чтобы попытаться оценить истинные последствия колебаний климата. (На страницах книги я сосредоточусь на Северной Европе, поскольку в малый ледниковый период именно этот регион больше других зависел от атмосферных и океанических изменений, и именно здесь накоплено наибольшее количество данных о климате. Последствия климатических сдвигов для Средиземноморья до сих пор изучены довольно слабо.)

Эта книга – повествование о переменах климата за последние десять столетий и о том, как европейцы к ним адаптировались.

Книга состоит из четырех частей. Первая часть посвящена периоду средневекового климатического оптимума, который длился приблизительно с 900 по 1200 год н. э. За эти три столетия произошло немало событий. Норвежские мореплаватели освоили северные моря, заселили Гренландию и побывали в Северной Америке. Армия Вильгельма Завоевателя вторглась в Англию. Началось повсеместное строительство соборов. Эпоха средневекового климатического оптимума не была временем стабильного тепла: тогда, как и во все эпохи после ледникового периода, отмечались постоянные колебания температур и количества осадков. По меньшей мере одно из таких колебаний было вызвано извержением крупного вулкана в тропиках в 1258 году. В среднем европейские температуры были примерно такими же, как и сегодня, – или, возможно, чуть ниже.

Годичные кольца деревьев и ледяные керны указывают на то, что первое похолодание малого ледникового периода имело место в Гренландии и Арктике примерно в 1200 году. По мере продвижения арктических паковых льдов на юг норвежские мореплаватели сначала перестали путешествовать на запад и переориентировались на открытую Атлантику, а затем и вовсе прекратили дальние плавания. В северной части Атлантического океана и в Северном море участились штормы. С 1315 по 1319 год в Европе стояла холодная и сырая погода; тогда от голода умерли тысячи людей.

К 1400 году погодные условия стали еще более суровыми и непредсказуемыми. Период наиболее низких температур пришелся на последние десятилетия XVI века. В растущих городах, где постоянно возникали проблемы с поставками продовольствия, жизненно важным товаром была рыба. Сушеная треска и сельдь уже стали самым востребованным товаром в европейской рыботорговле, но из-за понижения температуры воды рыболовецким флотилиям приходилось уходить все дальше от берега.

Вторая часть книги – «Начинается похолодание» – рассказывает о том, как баски, голландцы и англичане создавали первые суда для ловли рыбы в открытом море, приспособленные к более холодной и штормовой Атлантике. Среди таких судов были английские доггеры, на которых можно было выходить в океан в февральские штормы, чтобы ловить рыбу у берегов Исландии и даже на Большой Ньюфаундлендской банке. Торговля треской заставляла рыболовецкие суда пересекать Атлантику и помогала поддерживать первых североамериканских колонистов.

В XVI веке Европа все еще была аграрным регионом с неразвитой инфраструктурой. Бóльшую часть населения составляли крестьяне, которые жили от урожая до урожая. В каждом государстве монархи пытались прокормить свой народ, а климатические бедствия принято было объяснять Божьим возмездием и людскими грехами. Холода, установившиеся в конце XVI века, особенно ударили по населению в Альпах, где ледники, спускаясь с гор в долины, уничтожали целые поселения и поля. Северная Европа переживала период сильнейших бурь. В августе 1588 года невиданные штормы уничтожили больше кораблей Непобедимой армады, чем все пушки английского военного флота.

Третья часть – «Конец „изобильного мира“» – посвящена аграрной революции в Северной Европе, которая началась из-за беспокойства о продовольствии в условиях роста населения. В ходе революции товарное земледелие стало интенсивнее, и началось выращивание кормовых растений для скота на залежных землях. Процесс начался во Фландрии и Нидерландах в XV–XVI веках, а во времена Стюартов распространился и на Англию. Это был период постоянных колебаний погоды и частых сильных холодов. Многие английские землевладельцы принимали новый уклад: крупные огороженные фермы меняли природные ландшафты, а новые культуры, такие как репа, спасали людей и скот от зимнего голода. Возросшая продуктивность сельскохозяйственных угодий позволила Британии начать самостоятельно обеспечивать себя зерном и мясом, тем самым спасаясь от зимнего голода.

Во Франции же аристократия мало заботилась об эффективности сельского хозяйства. За исключением отдельных регионов, в разгар ухудшения климата Франция отставала в аграрной сфере, из-за чего плохие урожаи случались все чаще. К середине и концу XVIII века, когда на большей части Европы производились большие объемы продовольствия, многие французские фермеры страдали от нехватки продуктов из-за краткосрочных изменений климата. Миллионы бедных крестьян и горожан жили на грани истощения и испытывали на себе тяготы малого ледникового периода не меньше, чем их предки в Средневековье. Но только после неурожая 1788 года сельская беднота наконец проявила политическую активность, и вслед за Великой французской революцией в стране начались реформы.

Извержение вулкана Тамбора в Юго-Восточной Азии в 1815 году привело к печально известному «году без лета» и повсеместному голоду. Холодная и непредсказуемая погода сохранялась и в 1820–30-х, когда в Ирландии появились первые признаки сельскохозяйственных проблем. В XVII–XVIII веках картофель был у ирландцев основным продуктом питания. В начале XIX века Ирландия экспортировала свой овес в Англию, и бедняки питались практически одним картофелем. С неотвратимостью, свойственной древнегреческой трагедии, после 1845 года урожаи картофеля уничтожал фитофтороз.

Четвертая часть – «Современный период потепления» – охватывает конец малого ледникового периода и устойчивое потепление Нового времени. Массовая эмиграция, спровоцированная голодом в Ирландии, была частью общей масштабной миграции из Европы малоземельных фермеров и других людей – не только в Северную Америку, но и гораздо дальше: в Австралию, Новую Зеландию и Южную Африку. Миллионы гектаров леса пали под топорами иммигрантов с 1850 по 1890 год, когда интенсивные методы сельского хозяйства распространялись из Европы по всему миру. Эти беспрецедентные расчистки привели к выбросу в атмосферу огромного количества углекислого газа, что вызвало первое спровоцированное человеком глобальное потепление. Древесина также активно использовалась в качестве топлива на ранних этапах промышленной революции в США, что дополнительно увеличивало выбросы парниковых газов. Средние температуры в мире начали постепенно повышаться после 1850 года. В XX веке они стали расти быстрее: стало активнее использоваться ископаемое топливо, что увеличило концентрацию парниковых газов в атмосфере. В начале 1980-х произошел резкий скачок температур; 1990-е ознаменовались небывалой летней жарой и мягкими зимами. Малый ледниковый период сменился новым климатическим режимом, характеризующимся длительным и устойчивым потеплением без каких-либо признаков похолодания в будущем. В то же время участились экстремальные погодные явления, такие как ураганы пятой категории и необычайно сильные Эль-Ниньо[3].

Малый ледниковый период преподал людям два урока. Во-первых, климат не меняется плавно и постепенно. Напротив, происходят внезапные переходы от одного состояния к другому – переходы, причины которых нам неизвестны и направление которых нам неподконтрольно. Во-вторых, климат будет влиять на историю человечества. Это влияние может быть огромным, порой даже решающим. Книга «Малый ледниковый период» – это хроника человеческой уязвимости перед лицом резких климатических изменений. Сегодня у нас есть автомобили с кондиционерами и ирригационные системы с компьютерным управлением, однако в целом мы не менее уязвимы, чем наши предки. Нет никаких сомнений в том, что мы снова сумеем адаптироваться и что цена, как всегда, будет высока.

Благодарности

Великий французский историк Эммануэль Ле Руа Ладюри однажды заметил, что существует два типа историков: «парашютисты» и «охотники за трюфелями». «Парашютист» обозревает прошлое свысока, неспешно опускаясь вниз. «Охотник за трюфелями» же очарован сокровищами на земле и стремится наблюдать за ней как можно внимательнее. В повседневной жизни некоторые из нас по своему темпераменту «парашютисты», а другие – «охотники за трюфелями», хорошо разбирающиеся в деталях. И этот багаж остается с нами, когда мы изучаем прошлое. В книге я сознательно обхожу жаркие исторические споры и для этого пользуюсь снаряжением «парашютиста». При написании я консультировался со многими коллегами, знающими историю гораздо лучше меня. Невозможно выразить здесь признательность всем, кто мне помогал. Надеюсь, что те, кто не упомянут далее, примут дань уважения от начинающего историка-«парашютиста».

Работая над книгой, я штудировал весьма непростые и объемные труды по многим дисциплинам и беседовал с учеными из разных областей. Я никогда не думал, что стану изучать малоизвестные подробности истории Компании Гудзонова залива, европейскую масляную живопись, Североатлантическую осцилляцию и способы защиты от наводнений в Нидерландах, но этот опыт оказался исключительно полезным. Я особенно благодарен коллеге-историку Сирсу Макги, который вдохновил меня на изучение серьезных книг по европейской истории и дал множество мудрых советов. Профессор Теодор Рабб любезно прочел черновик этой книги и высказал ценные предложения. Я благодарен Дэвиду Андерсону, Уильяму Кальвину, Яну де Врису, Питеру Грантфаттоку, Джону Херсту, Филу Джонсу, Терри Джонсу, Уильяму Честеру Джордану, Джорджу Майклзу, Тому Осборну, Кристиану Пфистеру, Пруденс Райс, Крису Скарру, Алексе Шлоэ, Эндрю Селькирку, Криспину Тикеллу, Уильяму Тракхаусу, Ричарду Унгеру, Чарли Уорду и многим другим за советы, поддержку и рекомендованную литературу. Стив Кук и Шелли Лоуэнкопф, как всегда, были моей надежной опорой, когда работа буксовала и я обнаруживал, что бьюсь головой о книжные стены. Я многому научился во время наших еженедельных встреч за кофе.

Я в особом долгу перед редактором Уильямом Фрухтом из издательства Basic Books. Он выступил удивительным слушателем, беспощадным критиком и незаменимым катализатором того, что в итоге оказалось увлекательным и чрезвычайно сложным проектом. Я преклоняюсь перед его проницательностью и редакторским мастерством. Джек Скотт придумал и нарисовал иллюстрации с присущим ему талантом. Мой агент Сьюзен Рабинер вдохновляла меня во всех сложных ситуациях. Наконец, я выражаю благодарность за терпение моей семье, а также нашим котам, которые, как всегда, с безупречной точностью садились на клавиатуру в самые неподходящие моменты. Я очень надеюсь, что это знаки одобрения, даже если подергивающиеся хвосты обычно говорят об обратном.

Примечание автора

Все размеры и расстояния в этой книге приводятся в метрических единицах. Метр немного длиннее ярда, а 16 км – это примерно 10 миль. Вода замерзает при 0 °C, а кипит при 100 °C. Идеальная температура воздуха – около 25 °C (77 °F).

Географические наименования даны в соответствии с наиболее распространенным написанием. Названия археологических памятников и исторических достопримечательностей приведены в том виде, в котором они чаще всего встречаются в источниках, использованных при написании книги.

Если вы не моряк и не метеоролог – обратите внимание, что ветры, согласно морской конвенции, называются по тому направлению, откуда они дуют. (Например, западный ветер дует с запада.) Однако морские течения именуются по тому направлению, куда они текут. Иными словами, западный ветер и западное течение движутся в противоположных направлениях.

Часть первая

Тепло и его последствия

Когда Апрель обильными дождями

Разрыхлил землю, взрытую ростками,

И, мартовскую жажду утоля,

От корня до зеленого стебля

Набухли жилки той весенней силой…

Тогда со всех концов родной страны

Паломников бессчетных вереницы

Мощам заморским снова поклониться

Стремились истово…[4]

Джеффри Чосер, «Кентерберийские рассказы»[5]

И о чудо! Некоторые из рыцарей, сидевших на конях в великолепной сбруе, отдавали коней и оружие за дешевое вино; и делали они это потому, что были ужасно голодны.

Германский летописец, 1315 год[6]

Крупные исторические и климатические события, 950–1500 годы[7]

Глава 1

Средневековый климатический оптимум

Я молю непорочного повелителя монахов

Указать мне путь;

Да будет конунг высоких небес

Простирать надо мной свою сильную руку.

Анонимный автор, «Песнь о морском пределе»(«Hafgerdinga Lay»)[8]

Туман навис над маслянистыми, медленно вздымающимися водами океана, слегка кружась в холодных воздушных массах, пришедших с севера. Перед вами безжизненный мир и беспомощно хлопающие паруса. С такелажа капает вода. Ни горизонта, ни границы между морем и небом; лишь окутанный серой пеленой нос корабля указывает путь вперед. Компас сообщает, что судно по-прежнему направляется на запад, прокладывая путь сквозь леденящий холод. Возможно, туман задержится над океаном на несколько дней, скрыв айсберги и признаки быстро формирующегося пакового льда. А может быть, через несколько часов холодный норд-ост наполнит паруса и разгонит мглу, открыв взору голубое небо. Тогда горизонт станет четким, похожим на покрытый солью нож, а море – синим с белыми шапками пены. Вдали на западе прорисовываются очертания заснеженных вершин; до них полдня пути – если сохранится ветер. По мере приближения к берегу пики окутывает туман, ветер стихает, а успокоившийся океан покрывается небольшими льдинами. Мудрый моряк ляжет в дрейф и дождется более ясной погоды и ветерка, чтобы лед не преградил путь и не раздавил корабль в щепки.

Айсберги беспорядочно перемещаются по северным морям. Ломаные цепи дрейфующих льдин покачиваются на океанской зыби. Далеко на севере над горизонтом мерцает полоса серовато-белого света – отблеск сплошных паковых льдов, рубежа арктического мира. Плыть вдоль него – значит следовать по грани между привычной реальностью и забвением. Ослепительная яркость неба и земли обостряет чувства и наполняет страхом перед неизведанным.

Сколько помнят себя европейцы, застывшие на краю мира ледяные бастионы севера казались им неведомым жутким царством и порождали в воображении фантастические истории об ужасных существах и причудливых ландшафтах. С северных морей приходили пронизывающие ветры, жестокие ураганы и смертельно холодные зимы. До поры до времени лишь горстка ирландских монахов и бесстрашные норвежцы отважились подплыть к ледяной границе. Говорят, что примерно в 1040 году король Норвегии и Англии Харальд Суровый[9] со своим флотом бороздил «просторы Северного океана так далеко от суши», что достиг паковых льдов трехметровой толщины. Он писал: «Наконец мы увидели перед собой мрачные пределы хрупкого мира»[10]. Но к тому времени другие отважные норвежцы уже переплыли северные моря, побывали в Исландии, Гренландии и достигли еще более далеких берегов. Все это они совершили в один из самых теплых летних периодов за последние 8000 лет.

Я нечасто совершал плавания на Крайнем Севере, но всякий раз меня пугала абсолютная непредсказуемость здешней погоды. Утром ваше судно идет под всеми парусами в спокойном море при отличной видимости. Вы сбрасываете с себя штормовку и греетесь на ярком солнце, оставшись в одном свитере. К полудню небо становится серым, ветер достигает 25 узлов и продолжает усиливаться, а с наветренной стороны образуется плотный туман. Свежий бриз сечет кожу, и вы кутаетесь в непродуваемую фуфайку. В сумерках вы уже в дрейфе, штормовой кливер обстенен, грот с тремя рифами поднимается и опускается под рев бури. Вы лежите в теплом полумраке каюты, прислушиваясь к бесконечному завыванию зюйд-веста в такелаже, готовясь к кораблекрушению и тщетно ожидая хоть каких-нибудь признаков затихания шторма. На следующий день от вчерашней бури не остается и следа, но спокойная серая вода, кажется, стала еще холоднее и вот-вот покроется льдом.

Только самые смелые из моряков-любителей рискуют выходить в арктические воды на небольших судах, да и то лишь вооружившись всеми чудесами современной электроники. В их распоряжении – метеорологические сводки, спутниковые снимки ледовой обстановки и регулярные радиопрогнозы. Но даже в этом случае постоянно меняющиеся ледовые условия вблизи Исландии и Гренландии, в проливе Дейвиса и вдоль побережья Лабрадора могут за считаные часы нарушить ваши планы и вынудить провести в море несколько дней в поисках свободных ото льда вод. Например, в 1991 году у берегов Лабрадора сложилась худшая ледовая обстановка за весь ХХ век, в результате чего путешествия к северу вдоль берега на небольших кораблях стали невозможными. Судоходство на севере зависит от ледовых условий, и если они суровы, то капитаны маломерных судов не выходят в море. Электроника может подсказать, где вы находитесь, и дать исчерпывающую информацию обо всем, что расположено вокруг вас и что ждет впереди. Но она не заменит морского чутья и глубокого знания капризных северных морей. Чтобы развить это чутье, требуются годы океанских плаваний на небольших судах. Им обладают поистине великие мореплаватели – особенно те, кто выходит в открытый океан.

У норвежцев было такое чутье. Они хранили свои традиции, передавая их от семьи к семье, от отца к сыну, поколение за поколением. Их знания о море нигде не записывались, но запоминались и обновлялись по мере накопления опыта. Жизнь норвежских моряков была тесно связана с ветрами и волнами. Благодаря частым плаваниям вблизи паковых льдов и постоянным наблюдениям за морем, небом и ледниками, они издалека по характерному мерцанию льда могли предсказывать ледовую обстановку. Каждый норвежский капитан следил за течениями, которые могли помочь кораблю в пути или сбить его с курса, за сезонными миграциями птиц и морских млекопитающих, а также за приметами надвигающейся непогоды. Они передвигались по морской зыби, всем телом ощущая даже самые незначительные изменения. Норвежцы были выносливыми и неустрашимыми мореходами. Дерзкий авантюризм сочетался в них с осторожностью и прагматичностью, а постоянное стремление к поиску новых торговых путей – с любопытством исследователей, жаждущих выяснить, что скрывается за горизонтом. Впрочем, их любопытство сдерживалось наблюдениями за ветрами, течениями и свободными проходами во льдах, а эти наблюдения оберегались многими поколениями как семейные тайны.

Вдали от суши норвежцы не испытывали нехватки продовольствия. Еще много веков назад их предки научились ловить треску в огромных количествах с беспалубных судов. Они потрошили и разделывали рыбу, а затем тысячами штук развешивали ее сушиться на морозном северном воздухе. Треска при этом теряла бóльшую часть веса, и ее было удобно хранить – как легкие щепы. Для скандинавов треска была чем-то вроде галет, которые можно было разламывать и жевать посреди бурного моря. Не случайно норвежские путешественники плавали в Исландию, Гренландию и Северную Америку вдоль ареала обитания атлантической трески. Треска и норвежцы были неразрывно связаны друг с другом.

Дальние плавания скандинавов, также известных как викинги или норманны, стали следствием перенаселенности, коротких сезонов урожая и скудных почв в труднодоступных фьордах. Каждое лето молодые гребцы уходили на длинных кораблях в море ради разбоя, торговли и приключений. На протяжении VII века они с поразительной уверенностью пересекали бурное Северное море, совершали набеги на города и деревни Восточной Британии, грабили уединенные христианские поселения и каждую зиму возвращались домой с добычей. Постепенно они распространили свои торговые сети на огромные северные территории. Скандинавы путешествовали и далеко на восток, спускались по Висле, Днепру и Волге к Черному и Каспийскому морям, несколько раз осаждали Константинополь и основывали города – от Киева до Дублина.

Пик их активности начинается после 800 года. Следствием набегов неизбежно становились постоянные заморские поселения, такие как лагерь датских викингов в устье Сены на севере Франции, где их мощная армия неоднократно разоряла незащищенные города. Датские войска захватили Руан и Нант и продвинулись далеко на юг, до Балеарских островов, Прованса и Тосканы. В 851 году датчане вторглись в Англию и опустошили значительную часть востока страны. К 866 году бóльшая часть Англии стала территорией действия датского права. Тем временем норвежские викинги заняли Оркнейские и Шетландские острова, а затем и Гебриды у северо-западного берега Шотландии. А к 874 году норвежские колонизаторы, воспользовавшись благоприятной ледовой обстановкой в северных морях, навсегда обосновались в Исландии, на пороге Арктики.

Расцвет Скандинавии, продолжавшийся приблизительно с 800 по 1200 год, был обусловлен не только социальными факторами: перенаселенностью, тягой к приключениям и развитием технологий. Великие завоевания и открытия викингов пришлись на период необычайно мягкой и устойчивой погоды в Северной Европе – так называемый средневековый климатический оптимум: это были четыре самых теплых столетия за последние 8000 лет[11]. Тогда потепление затронуло бóльшую часть Европы и некоторые регионы Северной Америки, однако остается открытым вопрос о том, было ли оно глобальным. На севере исторические последствия теплых столетий оказались особенно значительными. Из-за повышения температуры воздуха и воды на поверхности моря между 800 и 1200 годами площадь льдов была меньше, чем в предыдущие и последующие века, и ледовая обстановка между Исландией и Лабрадором необычайно благоприятствовала длительным путешествиям.

Главные течения в Северной Атлантике.

Норвежцы были не первыми, кто побывал в Исландии. Их опередили ирландские монахи, искавшие мирного пристанища вдали от родины с ее социальными и политическими потрясениями. В 700 году эти странствующие клирики поселились на Фарерских островах, а к 790 году доплыли до Исландии. Легенда гласит, что они добрались до суши, следуя за дикими гусями, которые весной мигрировали на север. Но эти выдающиеся мореплаватели не смогли сохранить постоянное поселение (или по крайней мере не стали этого делать). Норвежские корабли прибыли сюда три четверти века спустя, когда даже в январе паковые льды редко достигали северного побережья острова, а зимние и летние температуры были выше, чем в наши дни.

Океанические течения и метеорологические условия в окрестностях Исландии значительно влияют на температуру и количество осадков по всему северо-западу Европы. У исландских берегов теплые воды Атлантики встречаются с холодными водами Северного Ледовитого океана. Ветвь холодного Восточно-Гренландского течения проходит вдоль северного и восточного побережья острова. Более теплое течение Ирмингера огибает южный берег Исландии и представляет собой ветвь Северо-Атлантического течения, которое, в свою очередь, является продолжением Гольфстрима. В наши дни граница пакового льда с января по апрель, как правило, располагается примерно в 90–100 км от северо-западной оконечности Исландии. В теплые годы это расстояние увеличивается до 200–240 км, а в очень холодные зимы льды подходят вплотную к северному побережью – и даже к южному, огибая остров с востока. В 825 году ирландский монах Дикуил писал, что его собратья, жившие в Исландии, не видели льдов у южного побережья, но натолкнулись на них на расстоянии примерно дня плавания от северного берега. Там же паковые льды располагались и на протяжении большей части ХХ века. А в период сильных морозов между 1350 и 1380 годами морские льды подошли так близко к суше, что по ним до берега добрались гренландские белые медведи.

Маршруты первых путешествий в Исландию, Гренландию и Винланд.

Новые колонисты не смогли бы выжить, если бы зимы не стали мягче, чем в предыдущие века. Даже в благополучные годы исландцев кормила лишь скудная почва и суровое холодное море; в плохие же времена они терпели бедствие. В 1580 году Оддур Эйнарссон писал, что «исландцы, поселившиеся на северном побережье, никогда не будут защищены от этого самого страшного гостя… Иногда он покидает берега Исландии на долгие годы… Иногда его почти не видно целое десятилетие и дольше… А иногда он является чуть ли не ежегодно». В те годы, когда лед подходил близко к берегам Исландии (например, в 1180-х или 1287-м), люди голодали, особенно если несколько суровых зим следовали одна за другой. В чрезвычайно холодную зиму 1695 года лед сковал все побережье еще в январе и не отступал до самого лета. Источник того времени сообщает: «Те же морозы и суровая погода охватили бóльшую часть страны, в большинстве мест погибло множество овец и лошадей, а людям пришлось забить половину скота, чтобы сберечь сено и прокормиться самим, поскольку ловить рыбу было невозможно из-за толстого льда»[12]. Сельское хозяйство в Исландии и по сей день уязвимо перед лицом суровых зим. Например, сильное обледенение и низкие температуры зимой 1967 года снизили производительность фермерских хозяйств на 20 % – и это в эпоху эффективных методов растениеводства и животноводства, в условиях отапливаемых помещений и развитой транспортной инфраструктуры.

Скандинавы завезли в Исландию средневековое молочное хозяйство, подобное тому, что было у них на родине. Здесь оно дополнялось охотой на тюленей и добычей трески. Высокие летние температуры позволяли заготавливать на зиму достаточно сена и даже сеять ячмень неподалеку от северного побережья, где он культивировался до XII века. После этого фермерам в Исландии уже не удавалось выращивать ячмень вплоть до 1900-х.

* * *

В конце X века Эрик Рыжий и его отец Торвальд Асвальдсон покинули свой дом на юго-западе Норвегии «из-за нескольких совершенных убийств». Они отплыли на запад, в Исландию, где вынуждены были довольствоваться куда менее плодородными землями, чем прежде. Эрик был неуживчив и обладал характером под стать своим рыжим волосам. Он женился на исландке из влиятельной семьи, но после очередных убийств был изгнан на ферму на продуваемом всеми ветрами островке. Даже там он умудрился повздорить с человеком по имени Торгест, которому одолжил орнаментированную балку. После нового кровопролития Эрик был изгнан из Исландии на три года. На своем корабле он отважно поплыл на запад, чтобы исследовать некие загадочные острова, еще полвека назад запримеченные с дрейфующего судна, которым управлял его родственник.

Вооруженный бесценными знаниями о морских премудростях, накопленными поколениями его предков, Эрик направился в неизведанные воды в твердой уверенности, что найдет новые земли. Как и другие норвежские капитаны, он уже плавал в этих широтах и знал, как прокладывать курс по солнцу и Полярной звезде. Он также использовал «солнечный камень» (sólarsteinn) – деревянный или каменный диск со шкалой, с помощью которого, зная положение Солнца, можно определить направление по тонкой радиальной тени, отбрасываемой на диск. Эрик поплыл на запад – к снежным вершинам, которые показались на горизонте еще когда его судно было недалеко от берегов Исландии. Мореплаватели приблизились к суше, затем проследовали вдоль берега на юг и на запад, пока не добрались до извилистого берега, изрезанного глубокими фьордами, которые скрывались за прибрежными островами. Они достигли юго-запада Гренландии.

Эти земли с зелеными летними пастбищами и густыми зарослями ивы, дающими корм для скота и топливо, стали принадлежать им. Лето здесь было коротким и относительно теплым, а день длился дольше, чем в Исландии. Зимы оказались долгими и суровыми, но скандинавы привыкли к экстремальным климатическим условиям. Гренландские пастбища оказались богаче, чем на родине; кроме того, здесь в изобилии водились рыба, морские млекопитающие и промысловые птицы. Эрик вернулся в Исландию с восторженными рассказами о земле столь плодородной, что он назвал ее Гренландией, «ибо, сказал он, заманчивое имя должно привлечь туда больше людей»[13].

Должно быть, Эрик был весьма убедителен, потому что вместе с ним в Гренландию отправилось 25 кораблей с будущими колонистами. Четырнадцать из них достигли места, которое вскоре было названо Восточным поселением. Оно располагалось на защищенном юго-западном побережье, где ныне находятся города Юлианехоб (Какорток) и Нарсак. Эрик построил свое поместье в Братталиде («крутой косогор»), в самом сердце плодородных земель. Примерно в то же время другая группа колонистов продвинулась на север и основала Западное поселение, сосредоточенное вокруг фермы Саннес (Килаарсарфик) в районе современного города Готхоб[14], в глубине укрытого от штормов Амералик-фьорда. Жизнь в Гренландии была легче, чем на густозаселенных и неплодородных исландских землях. Столкновений с коренными жителями – инуитами – до поры до времени не случалось, еды было вдоволь, а погодные условия на море оказались суровыми, но сносными.

Вскоре норвежцы исследовали фьорды и острова вдоль западного побережья. Береговая линия летом чаще всего была свободна ото льда благодаря теплому Западно-Гренландскому течению, которое огибает западное побережье Гренландии и впадает в море Баффина. Благоприятное течение несло корабли поселенцев к островам и фьордам вокруг залива Диско. Эту местность они назвали Норорсетой; здешние воды изобиловали треской, тюленями и моржами. В Норорсете находились важные охотничьи угодья, где колонисты заготавливали продовольствие на зиму и добывали предметы торговли, в том числе бивни нарвалов и моржей, которые ценились очень высоко. Многие годы гренландские церкви выплачивали часть десятины норвежской епархии моржовой костью.

* * *

Гренландцы, плававшие в Норорсету, должны были быстро узнать о землях на западе – хотя бы потому, что именно туда несли их преобладающие течения в районе северных охотничьих угодий. Пролив Дейвиса в самом узком месте имеет ширину чуть более 325 км. Даже если отплыть не очень далеко от берегов Гренландии, при хорошей видимости можно разглядеть высокие горы на Баффиновой Земле. Скандинавы открыли Северную Америку благодаря неизбежному стечению обстоятельств: они заметили арктические острова и материк задолго до того, как ступили на западное побережье. Они прибыли в Норорсету в то время, когда летняя ледовая обстановка была менее сложной, чем в позднейшие века. Это позволило им обратить себе на пользу течения вдоль американского берега пролива.

Западно-Гренландское течение достигает моря Баффина и центральной части Норорсеты, где уступает место более холодным южным течениям. Холодные воды текут на юг вдоль Баффиновой Земли, полуострова Лабрадор и восточного побережья Ньюфаундленда. Такая схема циркуляции вод влияет на образование льда. На побережье Баффиновой Земли и Лабрадора ледяной покров толще, а море в течение года дольше сковано льдом, в то время как у берегов Гренландии морские льды формируются позднее и тают раньше. На восточной стороне пролива Дейвиса часто образуется прибрежная полоса свободной ото льда воды, тянущаяся до Северного полярного круга. Вероятно, средневековый климатический оптимум многие годы обеспечивал легкую летнюю навигацию между Баффиновой Землей и Лабрадором.

И все же первые задокументированные наблюдения были сделаны не во время таких путешествий на север вдоль побережья. Примерно в 985 году молодой купец и судовладелец Бьярни Херьюльфссон, «человек с большим будущим», который мечтал исследовать чужие края, прибыл из Норвегии в Исландию и был потрясен, узнав, что незадолго до этого его отец переселился в Гренландию с Эриком Рыжим. Он решил не разгружать корабль и немедленно отправился в Гренландию, воспользовавшись попутным ветром. Однако вскоре ветер изменился. Несколько дней Бьярни и его спутники плыли в тумане при северном ветре, не имея ни малейшего представления, где находятся. Наконец они увидели пологий лесистый берег, совершенно не похожий на тот, к которому направлялись, «ибо в Гренландии, как говорят, огромные ледники». Бьярни двигался вдоль берега на юг, периодически находя все новые земли. В конце концов сильный юго-западный ветер унес их от побережья. Через четыре дня они в сумерках причалили к мысу, где уже было пришвартовано судно, и таким образом наконец достигли первоначальной цели.

Соотечественники единодушно осуждали осторожного Херьюльфссона за то, что он не высадился на загадочную землю. Лейф Эрикссон, сын Эрика Рыжего, купил корабль Бьярни, собрал команду из 35 человек и отплыл на запад, к Баффиновой Земле. Самому Эрику пришлось остаться дома после того, как он получил травму на пути к судну. Лейф бросил якорь у скалистого, покрытого ледниками берега, а затем отправился на юг, к ровному, густо поросшему деревьями побережью с песчаными пляжами, которое «за его богатства» он назвал Маркланд («земля лесов»). Он причалил к полуострову Лабрадор чуть южнее северной границы леса, неподалеку от залива Гамильтона. Попутный северо-восточный ветер отнес путешественников еще дальше на юг, к устью реки Святого Лаврентия и территории, которую они назвали Винланд («винная земля») – вероятно, из-за обнаруженного там дикого винограда.

Известный археологический памятник Л’Анс-о-Медоуз на самом севере Ньюфаундленда может быть тем самым местом, где Лейф Эрикссон и его команда перезимовали и основали перевалочную базу, на которой выделывали меха и обрабатывали древесину перед отправкой в Гренландию. Археологи Хельге и Анна Стина Ингстад раскопали восемь строений с земляными стенами на террасе, возвышающейся над мелководной бухтой. В поселении имелись мастерская, кузница, а также склады и четыре лодочных сарая из дерна. Норвежцы знали, как выбирать место для зимовки. Л’Анс-о-Медоуз находится на стратегически удобном мысе над проливом Белл-Айл в устье реки Святого Лаврентия. Это место с трех сторон окружено водой, и здесь имеются обширные пастбища. Из Л’Анса, а возможно, и из других поселений, скандинавы странствовали во многих направлениях, но вопрос о том, как далеко они заплывали на юг вдоль побережья материка, до сих пор остается предметом споров.

Все сведения о Маркланде и Винланде хранились в семьях гренландских поселенцев, тесно связанных родственными узами. Они держали свои знания и маршруты плавания при себе – точно так же, как исследователи Атлантики XV и XVI веков. Позднейшие экспедиции конфликтовали с многочисленными коренными жителями, которые сражались так яростно, что норвежцы не решались создавать постоянные поселения в западных землях. И все же они регулярно наведывались туда за древесиной, которая была дефицитом в гренландских поселках и которую проще было привозить с запада, чем из далекой Норвегии. В течение двух или более столетий мореходы из Гренландии попадали в Северную Америку, направляя свои корабли на север и запад и позволяя южным океанским течениям нести их к месту назначения. Затем они возвращались домой при преобладающем юго-западном ветре.

Путешественников подстерегали самые разные опасности: враждебно настроенные коренные жители, белые медведи, айсберги, а также внезапные штормы в открытом море, где волны топили корабль прежде, чем рулевой успевал от них уклониться. Но главная угроза исходила от неожиданных скоплений морского льда, которые могли в считаные минуты сокрушить прочные торговые суда норвежцев. Даже летом матросы держали под рукой топоры, чтобы успеть сколоть ледяную корку с такелажа, пока корабль не стал слишком тяжелым. Благоразумные мореплаватели старались держаться подальше от ледяных полей, помня советы знакомых и собственный многолетний опыт навигации в гренландских водах. Некоторые наставления морякам известны нам из «Королевского зерцала» (Konungs skuggsjá) – сборника сведений о Гренландии и соседних землях, написанного в форме советов мудреца своему сыну примерно в 1260 году. Анонимный автор пишет: «К северо-востоку и северу от… [Гренландии] больше льда, чем к югу, юго-западу и западу; поэтому каждый, кто пожелает подойти к берегу, должен плыть вокруг этой земли на юго-запад и запад, пока не минует все места, где виден лед, и причалить с той стороны»[15].

Изобилие трески и несколько веков необычайно мягкого климата позволили гренландцам путешествовать в Северную Америку и свободно торговать с Исландией и Норвегией моржовой костью, шерстью и даже соколами. Их корабли часто перевозили ценные экзотические грузы. В 1075 году купец по имени Аудун доставил из Гренландии живого белого медведя в подарок датскому королю Свену II Эстридсену. Четыре столетия спустя никто не отважился бы везти подобный груз на восток. Если бы не средневековый климатический оптимум, возможно, прошли бы сотни лет, прежде чем кто-то колонизировал бы Гренландию и отправился дальше, за пределы ее фьордов.

* * *

В те времена, когда установился средневековый климатический оптимум и викинги добрались до Гренландии и Северной Америки, Европа представляла собой пеструю мешанину из феодальных государств и враждующих аристократов, объединенных только христианской верой. Король Карл Великий основал Франкскую империю в 800 году. В 962 году возникла Священная Римская империя, которая, однако, еще не могла обеспечить надежную защиту своих границ. Более двухсот лет норманны опустошали северное побережье Европы и в конце концов приобрели налет культуры тех стран, где успели обосноваться. Кнуд Датский, или Кнуд Великий (правил Англией в 1016–1035 годах), известный своими попытками повелевать приливами[16], правил Империей Северного моря, в которую входили Британия и Дания. Вильгельм Бастард, герцог Нормандии, завоевал Английское королевство в 1066 году (и стал Вильгельмом I Завоевателем). Он разделил новые владения между нормандскими аристократами и создал феодальное государство – плотную сеть договорных отношений, связывающих все слои населения, от высших до низших. Капризы погоды отнюдь не благоволили Вильгельму. Из-за неослабевающих северо-западных ветров ему пришлось отложить поход через Ла-Манш до октября. К тому же после двух веков теплого климата уровень моря заметно повысился. Неглубокий фьорд тянулся вглубь Восточной Англии до самого Нориджа. Болотистые английские низины превратились в лабиринт из мелких протоков и островов. Захватчикам было настолько трудно его преодолеть, что англо-датскому населению города Или, возглавляемому Херевардом[17], удавалось сдерживать нормандцев еще пять лет после 1066 года.

Несмотря на все завоевания и открытия, Европа оставалась сельскохозяйственным регионом. Задолго до того, как 2000 лет назад римляне покорили Британию и Галлию, европейская экономика была крепко привязана к земле и морю, а внезапные наводнения, засухи и суровые зимы серьезно сказывались на благосостоянии жителей. Несколько дождливых весен и холодных лет подряд, череда жестоких зимних штормов и наводнений, двухлетняя засуха – даже столь непродолжительные климатические отклонения угрожали жизни людей. От ежегодных урожаев зависело благополучие всех: от монархов и баронов до городских ремесленников и крестьян. Стабильная в целом погода периода средневекового климатического оптимума была безусловным благом для сельской бедноты и мелких фермеров[18].

Лето за летом теплая погода устанавливалась в июне и продолжалась в июле и августе, а также в беспокойные дни страды. Средневековая живопись рассказывает нам о щедрых урожаях. Во французской книге того времени изображены мужчины и женщины на мартовских полях в тени мощных крепостных стен. Небольшие поля во многих местах разделены на полосы. Женщины и дети, склонившись над пашней, выпалывают сорняки перед началом сева. На переднем плане мужчина в кожаной шляпе и в чулках пашет землю плугом с железным отвалом, который тянут два невозмутимых вола. Пастух с собакой гонят стадо овец через залежную землю к замку, а на огороженном участке под стенами замерли безлистные виноградные лозы. В нижнем углу картины крестьянин сыплет в мешок семена для посева.

Бедняки кормились от земли, ловили рыбу и охотились в густых лесах. Для богатых же охота была чем-то вроде спорта. «Книга об охоте» Гастона Феба, написанная во Франции в 1387 году, восхваляет мастерство автора в охоте на оленей с собаками. На иллюстрациях к ней изображены аристократы, преследующие добычу в лесах, и их собаки, бросающиеся на жертв. На других картинках сам Феб ловит сетями зайцев и лисиц, а его слуги старательно вьют тонкие веревки и плетут сети разных видов – самые мелкоячеистые использовались для ловли голубей и даже певчих птиц. После охоты аристократы собирались на изысканное пиршество под открытым небом; неподалеку паслись их лошади, а собаки подбирали объедки. Знатные люди особенно любили охотиться с ловчими птицами. На иллюстрации в книге о соколиной охоте, изданной на Сицилии в середине XIII века, два сокольничих в толстых кожаных перчатках демонстрируют своих птиц, одна из которых клюет свою опутенку (ремешок привязи на лапе).

Несмотря на войны, крестовые походы, церковный раскол и прочие неурядицы, период средневекового климатического оптимума был для Европы благодатным временем. В деревнях год за годом текла размеренная крестьянская жизнь, привязанная к бесконечным чередованиям времен года, посевам и сборам урожая, циклам хороших и плохих лет и неизменным отношениям между феодалами и крепостными. Бесчисленные деревеньки, по большей части самостоятельно обеспечивавшие себя всем необходимым, ютились в труднодоступных долинах и на окраинах дремучих лесов. Люди в них жили в тесной близости к природе: их кормила земля, их благополучие зависело от обилия летних урожаев.

Годы, как правило, выдавались урожайные, и еды хватало. Летние температуры в среднем были на 0,7–1 °C выше, чем в XX веке. В Центральной Европе летние месяцы были еще более жаркими – на 1,4 °C теплее нынешних. Майские заморозки, опасные для теплолюбивых культур, практически не случались между 1100 и 1300 годами. Летние месяцы выдавались настолько теплыми и сухими, что по всей Южной и Центральной Англии вплоть до Херефорда и границы Уэльса разрастались виноградники. Винодельческие хозяйства процветали на 300–500 км севернее, чем в XX веке. В эпоху климатического оптимума многие аристократы ценили превосходные английские вина, а французы даже пытались заключать торговые соглашения, чтобы не допускать их ввоза на континент.

В Средние века сельское и городское население резко увеличилось. На прежде не освоенных землях возникли новые деревни. Тысячи гектаров леса пали под топорами фермеров в ходе расчистки земель под пашню. Благодаря мягким зимам и теплым летним месяцам небольшие общины выращивали культурные растения даже на неплодородных почвах и на возвышенностях, например на высоте 350 м на холмах Дартмура на юго-западе Англии, на Пеннинских торфяниках на северо-востоке, где пастухи в XIII веке жаловались на попытки распахать ценные пастбища, и на вершинах Ламмермурских холмов на юго-востоке Шотландии (320 м над уровнем моря). Сегодня земли Дартмура и Пеннин малопригодны для растениеводства, а в Ламмермуре зерновые выращивают на куда меньших высотах, чем в 1250 году. В 1300 году у одной фермы, принадлежавшей аббатству Келсо в Южной Шотландии, было более 100 га возделываемой земли, 1400 овец и 16 пастушеских хозяйств – и все это на высоте 300 м над уровнем моря, гораздо выше нынешних границ земледелия. К тому времени тысячи фермеров обосновались на возвышенностях и неплодородных землях по всей Англии и Шотландии, тем самым рискуя разориться в случае неурожая.

В Скандинавии, в частности в Центральной Норвегии, поселения стали строиться в долинах и на склонах холмов на 100–200 м выше того уровня, который оставался неизменным более тысячи лет; там же расчищались леса и развивалось сельское хозяйство. Пшеницу выращивали в районе Тронхейма, а более выносливые злаки, такие как овес, – еще севернее, в Малагане, на 62° 30’ северной широты. Изменение высоты поселений и пахотных земель указывает на повышение летней температуры примерно на 1 °C, аналогичное тому, что происходило на другом берегу Северного моря, в Шотландии. Сельское хозяйство на Шотландском нагорье значительно упростилось, а леса постепенно распространились на прежде безлесные территории. Далеко на юге, в Альпах, границы леса резко поднялись, и фермеры начали уходить все дальше в горы. В доисторические времена в Альпах было множество медных рудников, но затем их накрыли наступающие льды. В позднее Средневековье, когда ледники отступили, некоторые из горных выработок были открыты вновь. На большей части Южной Европы и Западного Средиземноморья возросло количество атмосферных осадков. В результате некоторые сицилийские реки стали судоходными, что сегодня трудно себе представить. Над многими из них до сих пор стоят мосты, построенные в Средневековье (вроде того, что можно увидеть в Палермо), но теперь эти мосты кажутся слишком длинными, ведь 900 лет назад реки были шире.

* * *

В теории средневековое общество подчинялось строгому порядку. «У каждого человека должен быть сеньор», – гласил Верденский договор 843 года. Исключениями из этого правила были только римский папа и император Священной Римской империи в Константинополе: они считались вассалами Бога. На практике же иерархическое феодальное общество было чрезвычайно сложным и запутанным, со множеством противоречивых связей и зависимостей, с бесчисленными исключениями и освобождениями от обязанностей, из-за которых велись постоянные тяжбы. На местном уровне сеньор предоставлял каждому из своих крепостных земельный надел в обмен на неоплачиваемый труд в его имении. Закрепощение подразумевало контракт, по которому земля обменивалась на услужение, а покровительство – на лояльность. Социальный статус почти каждого сельского жителя в Европе был обусловлен сложными отношениями юридической и моральной зависимости, которые обеспечивали относительную безопасность, но не личную свободу. А благополучие всех людей, от знати до простолюдинов, зависело от хорошей погоды и урожаев, которые они приписывали Божьей милости.

В те религиозные времена судьба каждого, как считалось, была в руках Господа. Люди полагались на Его милость и были убеждены, что им поможет лишь вера, проявляющаяся в молитве и смирении. Благодарность Богу выражалась песнопениями, молебнами, щедрыми пожертвованиями и, конечно, активным строительством храмов. Деятельный Сугерий, аббат Сен-Дени, умерший в 1151 году, задавал тон в европейской политике, будучи королевским советником и даже правителем Франции, пока король Людовик VII участвовал во Втором крестовом походе. Он также способствовал становлению возвышенного готического стиля в архитектуре. В новых соборах каркасные структуры поддерживали высокие и тонкие стены с большими окнами; этим они отличались от прежних, более массивных нормандских церквей[19]. Готические храмы представляли собой величественные строения из каменных колонн и несущих конструкций, поддерживаемых снаружи арочными контрфорсами (аркбутанами). Зодчие блестяще использовали витражи с изображениями христианских сюжетов, а фасад собора украшали большим круглым окном. Каменный орнамент придавал ему форму розы, и яркое цветное стекло в свинцовом переплете символизировало человеческую любовь, превосходящую чувственную страсть. Изваяния на внутренних и наружных стенах церкви иллюстрируют библейские и евангельские сюжеты, в том числе сцену Страшного суда и др. Сам аббат Сугерий изображен в виде небольшой фигуры, молящейся на коленях в уголке одного из витражей аббатства Сен-Дени, которое тоже представляет собой шедевр готического искусства.

XII–XIII века были золотым временем для архитекторов, каменщиков и плотников, которые переходили от собора к собору, постепенно совершенствуя свои идеи. Они создали гениальные творения: собор Парижской Богоматери на острове Сите в самом сердце Парижа, задуманный епископом Морисом де Сюлли в 1159 году[20] и возводившийся в течение двух веков; воздушные культовые сооружения в Реймсе и Сансе; капеллу Кентерберийского собора, построенную в 1170-х; Линкольнский собор на севере Англии, заложенный в 1192 году[21] и известный своими готическими сводами. Непревзойденный эстетический эффект был достигнут создателями часовни Сент-Шапель в Париже, завершенной 25 апреля 1248 года. Хотя эта часовня уступает по размеру большим соборам, она стала «зданием утонченного изящества и света, с высокими вытянутыми окнами, заполненными сияющими витражами»[22]. Храмы никогда не бывают окончательно завершенными: они строятся, перестраиваются, достраиваются, восстанавливаются, а иногда забрасываются или разрушаются в ходе войн следующими поколениями. Но бурный всплеск строительства готических соборов, ставший возможным благодаря притоку избыточных ресурсов, денег и рабочей силы, в позднейшие века уже не повторялся.

Каждая цивилизация выражает себя через великие творения. Они становятся материальным воплощением того, что общество считает достаточно важным, чтобы расходовать на это дефицитные ресурсы. Египетские пирамиды в Гизе, строительство которых обходилось невероятно дорого, создавались как лестницы на Небеса для божественных фараонов, погребенных там 4500 лет назад. Ацтекские вожди древней Мексики поместили свою столицу XV века[23] Теночтитлан (в переводе с ацтекского – «место, где растут опунции»[24]) в центр огромной империи – как воплощение своего мировоззрения в камне и штукатурке. В наш век промышленности и коммерции мы строим университеты и музеи, огромные концертные залы и стадионы, прокладываем железные дороги и автомагистрали, создаем Всемирную паутину. Средневековые европейцы возводили храмы. Храм был выражением благочестия, удивительным памятником, музеем. Обладающие священными реликвиями, чудотворными образами и свидетельствами мученичества соборы в Кентербери, Йорке и Шартре становились осязаемыми символами близкого присутствия Бога. Даже в хорошие годы средневековые христиане беспокоились об урожаях, о плодородии земли, о течении самой жизни. Соборы, построенные по образу креста и тела Христова, были чем-то вроде Библии для неграмотных бедняков. Каждый храм представлял собой уголок Царства Божьего. Это были дорогостоящие проявления любви к Господу, своеобразные жертвоприношения из камня и драгоценностей, которые делались в надежде на божественную милость.

В 1194 году на севере Франции началось возведение Шартрского собора. Он был заложен на священном месте, где ранее располагалось шесть других церквей. Построенный всего за четверть века, Нотр-Дам-де-Шартр стал шедевром готической архитектуры, где христианский космос нашел чудесное воплощение в стекле и камне. Но собор – это еще и окна. Огромная витражная роза на западном фасаде символизирует саму Деву Марию, пробуждающуюся душу, вечность, Солнце и Вселенную. На других витражах собора изображены Богородица с младенцем, мученики, несущие слово Божие, евангелисты, а также раненый Христос в центре сцены Страшного суда на западном портале. В каждом окне используется один и тот же язык цвета, геометрических форм и символов. Свет, проникая сквозь окна Шартрского собора, словно превращается в драгоценные камни. Он создает неземные эффекты, способные исцелять и возвращать к жизни верующих, заполняющих высокий неф. На полу нефа выложен круглый мозаичный узор с розой в центре – это лабиринт, символизирующий путь человеческой души на земле. Лишь одна дорога ведет к центру лабиринта. Запутанность ходов отражает сложность земного жизненного пути, пролегающего через испытания урожаями и неурожаями, через войну и мор, через юность, зрелость и старость.

Как и другие храмы, Шартрский собор был средоточием средневековой жизни. В Шартре проживало всего около 1500 человек[25], но по большим праздникам в собор стекалось более 10 тысяч прихожан. Большие колокола звонили во времена радости и скорби. Их звук оповещал о торжествах и несчастьях. Каждую Пасху проводилась литургия Света – в ознаменование воскресения Христа и начала нового сельскохозяйственного года. Верующие зажигали тысячу свечей и несли их от деревни к деревне, из дома в дом в знак обновления жизни. Осенью сотни тяжело груженых повозок везли плоды щедрого жаркого лета в подношение Господу. Как и покорение новых земель скандинавами, активное строительство соборов стало возможным благодаря глобальному погодному феномену. Величественные храмы оказались долговечным наследием средневекового климатического оптимума.

* * *

На протяжении пяти столетий европейская погода радовала жителей устойчивым теплом[26]. Лишь изредка случались морозные зимы, холодные лета или запоминающиеся бури. Например, похолодание в 1258 году было вызвано извержением далекого вулкана, выбросившего в атмосферу большое количество мелкого пепла. Одно лето сменялось другим, и почти каждое из них было чередой длинных, освещенных сиянием солнца дремотных дней, суливших обильные урожаи. По сравнению с тем, что произошло дальше, эти времена были климатическим золотым веком. Конечно, и тогда то и дело случалась локальная нехватка продовольствия, средняя продолжительность жизни в сельских общинах оставалась невысока, а изнурительный труд никогда не прекращался полностью. И все же неурожаи случались достаточно редко, поэтому крестьяне и феодалы могли свято верить, что Бог милостив к ним.

Ничто не предвещало грядущей катастрофы. Но уже в XIII веке, пока люди работали днями напролет в теплые летние месяцы, температура на дальних рубежах средневекового мира начала стремительно падать.

Глава 2

Великий голод

Когда мир был на пять веков моложе, все жизненные происшествия облекались в формы, очерченные куда более резко, чем в наше время. Страдание и радость, злосчастье и удача различались гораздо более ощутимо… Бедствиям и обездоленности неоткуда было ждать облегчения, в ту пору они были куда мучительнее и страшнее. Болезнь и здоровье рознились намного сильнее, пугающий мрак и суровая стужа зимою представляли собою настоящее зло…

Но один звук неизменно перекрывал шум беспокойной жизни; сколь бы он ни был разнообразным, он не смешивался ни с чем и возносил все преходящее в сферу порядка и ясности. Это колокольный звон. Колокола в повседневной жизни уподоблялись предостерегающим добрым духам, которые знакомыми всем голосами возвещали горе и радость, покой и тревогу, созывали народ и предупреждали о грозящей опасности[27].

Йохан Хейзинга, «Осень Средневековья»[28]

Климат Европы зависит от сложных взаимодействий атмосферы и океана. Постоянно меняющийся градиент давления определяет климат Северной Атлантики и большей части Европы. Его влияние на севере столь же масштабно, как и влияние знаменитой Южной осцилляции в юго-западной части Тихого океана, от которой зависят Эль-Ниньо и климат многих тропических регионов. Североатлантическая осцилляция (САО) – это качели между постоянно высоким атмосферным давлением над Азорскими островами и стабильно низким давлением над Исландией. Все это может показаться научной заумью, если не знать, что именно САО определяет место возникновения и силу ураганов североатлантического пути циклонов, а значит, влияет и на осадки в Европе, особенно зимой.

Высокий индекс Североатлантической осцилляции.

Индекс САО[29] отражает постоянные сдвиги в погодных колебаниях от года к году, от десятилетия к десятилетию. Высокий индекс САО свидетельствует о пониженном давлении в районе Исландии и повышенном – у Португалии и Азорских островов, что приводит к возникновению устойчивых западных ветров. Вместе с сильными штормами они приносят тепло с поверхности Атлантического океана в самое сердце Европы. Те же ветры поддерживают умеренные зимние температуры, что радует североевропейских фермеров и обеспечивает сухие условия в Южной Европе. Низкий индекс САО указывает на меньший градиент давления, при котором западные ветры ослабевают, и в Европе начинается значительное похолодание. С севера и востока – с Северного полюса и из Сибири – надвигаются холодные воздушные массы, Европа покрывается снегом, и горнолыжники отлично проводят время. Зимние колебания САО ответственны за половину перепадов зимних температур в Северной Европе, а также заметно влияют на летние осадки. При высоком индексе САО лето выдается более дождливым, как это было после 1314 года.

Низкий индекс Североатлантической осцилляции.

Эффект «в Гренландии ниже».

Качели раскачиваются непрерывно, циклами, которые могут длиться от семи лет до нескольких десятилетий – а иногда гораздо меньше. Эти колебания внезапны и непредсказуемы. Крайне низкий индекс САО приводит к обмену зимними температурами между Европой и Гренландией. Когда атмосферное давление в Гренландии выше, чем в Европе (эффект «в Гренландии выше», ГВ), между Гренландией и Скандинавией формируются блокирующие антициклоны. В результате температура на западе Гренландии поднимается выше средних значений, а в Северо-Западной Европе и на востоке Северной Америки опускается ниже нормы. В этом случае Западную Европу ждет морозная зима. Если же давление над Гренландией ниже, чем над Европой (эффект «в Гренландии ниже», ГН), европейская зима будет мягче обычного.

Значительные колебания САО – часть сложной системы динамических взаимодействий атмосферы и океана в Северной Атлантике, включающей температурные аномалии на поверхности, влияние Гольфстрима, структуру атмосферных волн, расположение морских льдов и айсбергов. Эти взаимодействия плохо изучены, но почти не вызывает сомнений что зачастую колебания САО – результат изменения температур на поверхности воды в Северной Атлантике. Когда-нибудь компьютерные модели динамики температур океана и атмосферных взаимосвязей позволят метеорологам предсказывать количество зимних осадков в Европе на несколько лет вперед, и это станет очень важным научным прорывом.

Эффект «в Гренландии выше».

Хаос в атмосфере над Северной Атлантикой во многом определяет непредсказуемое поведение САО. Другой важный фактор – теплые воды Гольфстрима, которые текут на северо-восток от берегов Северной Америки, а затем переходят в Северо-Атлантическое течение, принося тепло на Британские острова и соседние побережья, вплоть до Исландии и Норвегии. На севере теплые поверхностные воды смешиваются с холодными и опускаются на дно, унося с собой атмосферные газы и избыток соли. Известно два основных места опускания поверхностных вод: одно находится к северу от Исландии, другое – в Лабрадорском море юго-западнее Гренландии. Там огромные массы более тяжелой, насыщенной солью воды опускаются глубоко под поверхность океана, откуда подводные течения уносят соль на юг. В северных морях тонет так много соли, что образуется своеобразный гигантский насос, перекачивающий теплую воду, которая нагревает океан на 30 % сверх того, что дает прямое солнечное излучение. Что происходит, если водообмен дает сбой? «Насос» сбавляет обороты, Северо-Атлантическое течение ослабевает и температура в Северо-Западной Европе быстро падает. Когда нисходящий поток восстанавливается, течение ускоряется и температура снова растет. Этот эффект подобен переключателю, срабатывающему при взаимодействии атмосферы и океана. Например, в начале 1990-х в Лабрадорском море отмечалось интенсивное опускание поверхностных вод, что подарило Европе несколько теплых зим. В 1995/96 году индекс САО резко сменился с высокого на низкий, вызвав зимние холода.

Уже тысячи лет САО влияет на европейский климат. Собрав воедино информацию, полученную при изучении годичных колец деревьев, ледяных кернов, исторических источников и современных метеонаблюдений, мы можем проследить Североатлантическую осцилляцию по меньшей мере до 1675 года. Низкие индексы САО, по всей видимости, совпадают с известными резкими похолоданиями в конце XVII века. За два последних столетия экстремальные значения САО породили такие памятные погодные события, как чрезвычайно морозные зимы в викторианской Англии 1880-х. Другой цикл низких индексов САО принес в Европу холода в 1940-х, когда Гитлер вторгся в Россию; 1950-е были несколько мягче, но уже в 1960-х зимы оказались самыми холодными с 1880-х. В последнюю четверть века высокие индексы САО вызвали наиболее значительные из когда-либо зарегистрированных аномалий и заметно согрели Северное полушарие. Возможно, это стало результатом антропогенного глобального потепления.

На протяжении многих веков погода в Европе зависела от непредсказуемых колебаний индекса САО и динамики нисходящих течений в Арктике. Мы не знаем, чем обусловлены высокие и низкие индексы, и пока не умеем предсказывать внезапные изменения, приводящие к опасным крайностям. Но мы можем быть уверены, что именно САО была главной причиной крайне изменчивой и зачастую чрезвычайно холодной погоды, которая воцарилась в Европе после 1300 года.

* * *

В XIII веке в Гренландии и Исландии похолодало. В окрестностях Гренландии и в Северной Атлантике морские льды продвинулись на юг, создав трудности для норвежских судов, отплывавших из Исландии в начале 1203 года. Нетипичные холода и ранние заморозки в 1215 году вызвали неурожай в Польше и на Восточно-Европейской равнине; из-за наступившего голода люди продавали своих детей и ели сосновую кору. В XIII веке некоторые из альпийских ледников впервые за несколько столетий продвинулись вперед, разрушив ирригационные каналы в высокогорных долинах и уничтожив лиственничные леса.

В то время как северные территории страдали от похолодания, Европе в целом изменения пошли на пользу. Понижение температуры в Арктике привело к закреплению низкого атмосферного давления над Гренландией и стабильно высокому давлению в Северо-Западной Европе. Необычайно теплые и по большей части сухие летние периоды между 1284 и 1311 годами, когда практически не случалось майских заморозков, побудили многих английских фермеров экспериментировать с виноградниками. Однако в XIV веке погода внезапно изменилась.

В 1309/10 году, возможно, действовал эффект «в Гренландии выше». Зима выдалась сухой, а аномальные морозы сковали льдом Темзу и парализовали судоходство из Балтийского моря в Ла-Манш. Анонимный хронист писал:

«В тот же год в праздник Рождества Господня на Темзе и в прочих местах образовался великий лед, так что бедные люди были угнетены морозом, а хлеб, завернутый в солому или другое покрывало, замерзал, и его нельзя было съесть, не разогрев. И столь толстая корка льда покрыла Темзу, что люди прямо по ней держали путь из Гринхита в Саутуарк и из Вестминстера в Лондон; и это длилось так долго, что люди охотились с собаками на зайцев посреди Темзы и там же предавались танцам у костра»[30].

К 1312 году индекс САО повысился, атлантический путь циклона сдвинулся к югу, и зимы вновь стали мягче. Через три года начались нешуточные дожди.

Потоп случился в 1315 году через семь недель после Пасхи. «В это время года [весной 1315-го] шел самый удивительный дождь, и шел он очень долго», – писал очевидец Жан Денуель. По всей Северной Европе потоки дождя накрыли деревни; вода стекала с соломенных крыш и разливалась бесконечными ручьями по грязным сельским дорогам. Священник Бернар Ги писал в хронике: «Чрезвычайно сильные дожди сошли с небес и образовали на земле огромные и глубокие грязевые лужи». Свежевспаханные поля превратились в мелководные озера. Городские улицы и переулки стали тесными скользкими болотами. Прошел июнь, за ним миновал июль, а погода все не менялась. Лишь изредка сквозь тучи пробивалось бледное солнце, но потом снова начинался дождь. «Почти весь май, июль и август дожди не прекращались», – сетовал некий автор[31]. Непривычно холодный август сменился столь же промозглым сентябрем. Уцелевшие овес и пшеница отяжелели от сырости и упали на землю, колосья остались мягкими и незрелыми. На лугах лежала прибитая ливнями трава. Волы стояли по колено в густой грязи, укрываясь под деревьями и отворачивая головы от дождя. Дамбы были смыты, королевские поместья затоплены. В Центральной Европе наводнения уничтожали целые села; сотни людей тонули. Глубокие овраги прорезали поля на склонах холмов, где тонкая глинистая почва не могла поглотить бесконечные потоки воды. В предыдущие годы урожаи были меньше обычных, что уже привело к росту цен; но в 1315 году произошла настоящая катастрофа. Автор Мальмсберийской хроники, как и многие другие, задавался вопросом, не постигла ли землю Божья кара: «За то возгорится гнев Господа на народ Его, и прострет Он руку Свою на него и поразит его»[32]. Годичные кольца деревьев из Северной Ирландии указывают на то, что в 1315 году необычайно хорошо росли дубы.

Европа была территорией нескончаемых смут и локальных войн, постоянных убийств, набегов и завоевательных походов. Множество конфликтов возникало из-за споров о престолонаследии, личной вражды, жажды наживы и безрассудных амбиций. Войны продолжались в любую погоду, под палящим солнцем и проливным дождем; армии кормились в деревнях, оставляя за собой пустые амбары и разоренные поля. Война лишь усугубляла страдания крестьян, которые и без того оказались на грани выживания. Однако дожди 1315 года остановили военные кампании.

Благодаря выгодному географическому положению и торговым связям Фландрия стала одним из главных экономических центров Европы XIV века. Итальянские банкиры и ростовщики открыли здесь свои северные представительства, оценив богатство местной ткацкой промышленности. Формально оставаясь владением Франции, эта территория и ее процветающие города были тесно связаны с Англией, поставлявшей шерсть, из которой производились ткани по всему побережью Северного моря. Качество и прекрасные расцветки фламандских изделий ценились не только в Европе, но и в далеком Константинополе. Это обеспечивало экономическое процветание Фландрии, однако создавало политическую нестабильность. Англия и Франция соперничали за контроль над этим регионом. В то время как фламандская знать в основном поддерживала культурные связи с Францией и защищала ее политические интересы, купечество и простые рабочие из соображений личной выгоды отдавали предпочтение Англии. В 1302 году фламандские рабочие подняли восстание против своих богатых хозяев. Цвет французского рыцарства, отправившийся на север для подавления мятежа, застрял в пересеченной канавами и ручьями болотистой местности, где вооруженные луками и копьями фламандцы перебили всадников, как беспомощную рыбу. В битве при Куртре погибло 700 рыцарей, и четверть века этот разгром оставался неотмщенным. Неизбежное возмездие могло последовать гораздо раньше, если бы не дождь 1315 года.

Европа в начале XIV века.

В начале августа 1315 года французский король Людовик X задумал военную кампанию во Фландрии, чтобы отрезать непокорных фламандцев от их портов на Северном море и лишить прибыли от внешней торговли. Его армия вторжения стояла на границе напротив фламандского войска, готовая двинуться в наступление под проливным дождем. Но когда французская кавалерия выехала на раскисшую от воды равнину, лошади начали проваливаться в землю по самые подпруги. Повозки так глубоко увязали в грязи, что даже семерки лошадей не могли сдвинуть их с места. Пехота стояла по колено в трясине или дрожала от холода в заливаемых дождем палатках. Продовольствие заканчивалось, и Людовик X с позором отступил. Благодарные фламандцы гадали, не было ли наводнение божественным чудом, но их благодарность Небесам длилась недолго, ибо голод оказался страшнее французов.

Катастрофические ливни обрушились на огромные территории в Северной Европе – от Ирландии до Германии и Скандинавии. Нескончаемые дожди заливали сельскохозяйственные земли, давно очищенные от лесов или отвоеванные у болот бесчисленными деревушками. Фермеры пропахивали в потяжелевшей почве длинные борозды, чтобы хоть как-то отвести с полей лишнюю воду. Пашни превращались в грязные пустоши, а посевы гибли. Глинистые подпочвы во многих районах были залиты водой настолько, что земли на долгие годы стали неплодородными.

По мере роста сельского населения в XIII веке многие общины переходили на более легкие, часто песчаные почвы, и на менее плодородные земли, неспособные впитывать влагу при затяжных дождях. По глубоким промоинам потоки дождевой воды стекали на разоренные поля, оставляя от пашен лишь отдельные клочки земли. В некоторых частях Южного Йоркшира на севере Англии дожди смыли с тысяч акров сельскохозяйственных угодий тонкий верхний слой почвы, обнажив подстилающие породы. В отдельных районах была уничтожена половина пахотных земель. Урожайность неотвратимо падала. Зерно, которое все же удавалось собрать, было дряблым, и перед помолом его приходилось сушить. Холода и проливные дожди в конце лета 1315-го не позволили полноценно вызреть тысячам гектаров зерновых. Осенние посевы пшеницы полностью пропали. Сено для скота не удалось как следует высушить.

Через несколько месяцев начался голод. «Здесь дорожает пшеница… Цена растет изо дня в день», – сокрушался летописец из Фландрии[33]. К Рождеству 1315 года многие общины в Северо-Западной Европе оказались в отчаянном положении.

Мало кто осознавал масштабы голода, пока пилигримы, торговцы и королевские глашатаи не разнесли вести о подобных бедствиях со всех сторон. «Весь мир был встревожен», – писал хронист из Зальцбурга, расположенного на южной окраине пострадавшего региона[34]. Английский король Эдуард II попытался сдержать рост цен на скот, но безуспешно. Когда голод усилился, он ввел ограничения на производство эля и других продуктов из зерна. Король требовал от епископов «убедительными словами» уговаривать самых запасливых продавать излишки хлеба, а также предлагал меры поощрения импорта зерна. Но в то время еды не хватало всем, так что ни одна из этих мер не сработала.

Голод усугублялся еще и тем, что в предыдущее столетие население значительно выросло. Если в конце XI века в Англии жило около 1,4 миллиона человек, то к 1300 году население страны увеличилось до 5 миллионов[35]. Население Франции (точнее, той части Европы, которая сейчас находится в границах этой страны) возросло за тот же период с 6,2 до 17,6 миллиона и даже более. Благодаря возможности выращивать зерновые культуры на прежде недоступных северных широтах и высотах над уровнем моря население Норвегии к 1300 году достигло полумиллиона человек. Однако экономический рост не поспевал за демографическим. К 1250 году в экономике уже наблюдалась некоторая стагнация, а после 1285-го рост замедлился повсеместно. Из-за большей численности городского и сельского населения, высоких транспортных издержек и неразвитых путей сообщения разрыв между производством и спросом нарастал по всей Северной Европе. Многие города, особенно удаленные от морских берегов и основных водных путей, были крайне уязвимы к дефициту продовольствия.

В сельской местности многие земледельческие общины оказались на грани выживания. Зерна хватало лишь на то, чтобы пережить один неурожай и совершить посев на следующий год. Даже в благополучные годы перед мелкими фермерами маячил призрак зимнего голода. Чтобы голод стал реальностью, достаточно было разрыва торговых путей из-за льдов, мешающих судоходству, или паводка, разрушающего мосты. Голод мог наступить из-за болезней крупного рогатого скота, уничтожавших племенных и тягловых животных, а также из-за частых дождей или засухи.

Даже в лучшие времена крестьянская жизнь была тяжелой. Шестьюдесятью годами ранее, в 1245-м, сельскохозяйственный рабочий в Уинчестере, которому посчастливилось не умереть от детских болезней, доживал в среднем до 24 лет[36]. Раскопки на средневековых кладбищах дают жуткую картину патологий, вызванных невыносимыми условиями труда. Деформации позвоночника от огромных нагрузок при пахоте, поднятии тяжелых мешков с зерном и уборке урожая были обычным делом. Почти у всех взрослых развивался артрит. Большинство рыбаков страдали от мучительного остеоартроза позвоночника из-за многолетней тяжелой работы в лодке и на берегу. Рабочие будни селян XIV века проходили в неизменном ритме времен года, посевных и сборов урожая. В летнюю жару и периоды засухи они непрерывно боролись с сорняками, грозившими загубить зерновые. В напряженные недели страды крестьяне гнули спины с серпами и косами, а молотильщики веяли драгоценное зерно. Круговорот жизни средневековых ферм и деревень никогда не останавливался, монотонный каторжный труд требовал постоянных человеческих жертв. Несмотря на все это, крестьянский рацион не был полноценным. По-прежнему распространено было недоедание. Локальные дефициты продовольствия были частой проблемой, решение которой во многом зависело от родственных связей, воли помещиков или церковной благотворительности. Большинство фермеров жило от жатвы до жатвы, а урожайность культур была гораздо ниже, чем в наши дни.

Представление о средневековой сельской жизни дают не только исторические документы, но и археологические памятники. Правда, лишь немногие из них сохранились так же хорошо, как Уоррам-Перси – заброшенная деревня на северо-востоке Англии. Сорок лет исследований открыли миру старинное поселение, пережившее подряд несколько эпох. Более 2000 лет назад на месте Уоррам-Перси жили земледельцы железного века. Позднее здесь существовало по меньшей мере пять римских хозяйств. К VI веку на их месте обосновались саксонские семьи. Между IX и XII веками разрозненные сельскохозяйственные поселения уступили место более компактной деревне, которая еще как минимум дважды перестраивалась. Расцвет Уоррам-Перси пришелся на эпоху средневекового климатического оптимума. В то время население значительно выросло, а площади возделываемых земель расширились. Маленькая деревня превратилась в крупное поселение с церковью, двумя поместьями и тремя рядами крестьянских домов с отдельными огородами, обустроенными вокруг центральной клиновидной лужайки. Крестьяне жили в длинных домах с соломенными крышами, которые поддерживались парами изогнутых деревянных балок (краков). Тонкие стены периодически приходилось заменять. Каждый дом состоял из трех частей: внутренней спальни, где иногда также варили сыр; основной жилой зоны с очагом в центре; и третьего помещения, используемого в качестве хлева или для других хозяйственных нужд. (Длинные дома были повсеместно распространены в средневековых деревнях, хотя архитектура и планировка поселений заметно варьировалась от Скандинавии до Альп.) В период расцвета деревня Уоррам-Перси была зажиточной общиной, самостоятельно обеспечивающей себя всем необходимым. Но благодатные дни XIII века стерлись из памяти к XVI столетию, когда деревня была окончательно заброшена.

Европейские поселения были самодостаточными еще в далеком прошлом – задолго до того, как в конце I века до н. э. римляне навязали Галлии и Британии Pax Romana[37]. Тысячелетие спустя жизнь все так же вращалась вокруг замков, ферм, монастырей и небольших торговых городов. Десятки тысяч приходских церквей образовывали сеть местных органов управления на уровне деревень, где, несмотря на все политические преобразования и споры о землевладении, священник всегда оставался авторитетной фигурой. Но времена менялись, возникали новые политические и коммерческие интересы. К 1250 году на смену преимущественно сельскому ландшафту пришла сеть растущих городов, связанных тропами, водными путями и торговыми маршрутами. Окруженные стенами крепости, города возводились в стратегически важных местах, тем самым создавались оазисы безопасности в неспокойных землях, где феодалы воевали между собой по любому поводу. Маленькие и большие города с населением до 50 тысяч человек были в некоторой степени обособленными местами. Их населяли растущие классы купцов и бюргеров, которые стояли вне феодальной системы и стремились обрести собственную социальную и политическую идентичность. Многие города строились рядом с важными портами и в устьях рек, у речных переправ или вокруг резиденций влиятельных лордов и епископов. Но из-за неразвитого сообщения, особенно сухопутного, большинство общин продолжали по большей части самостоятельно обеспечивать себя продовольствием. Во времена голода, чумы и войн приход оставался основой размеренной сельской жизни – и этот порядок сохранялся еще долгое время. Отголоски его сохранялись и после того, как национальные государства и могущественные коммерческие союзы преобразовали европейскую экономику.

В то время европейская торговля по-прежнему зависела от торговых путей, знакомых еще римлянам. Шерсть доставлялась через Северное море и Ла-Манш; средиземноморские товары перевозились водными путями, в том числе по Рейну, и по сухопутным маршрутам между Ломбардией, Генуей и Венецией – важными центрами торговли в Восточном Средиземноморье. Ганзейский союз – влиятельное торговое объединение, действовавшее на территории Скандинавии, Германии и исторических Нидерландов – еще переживал период становления. Неразвитая европейская инфраструктура зависела от медленных и ненадежных морских маршрутов, которым постоянно угрожали штормы, от рек и других внутренних водных путей, а также от плохих сельских дорог. Объемы зерна, импортируемого из Прибалтики и Средиземноморья, были ничтожны по меркам более поздних веков. По большому счету каждый городок и каждая община могли рассчитывать только сами на себя.

Средневековое сельское хозяйство: стрижка овец, сев и жатва. Реконструкция по материалам раскопок в Уоррам-Перси, Англия. Воспроизводится с разрешения Комиссии по историческим зданиям и памятникам Англии.

Средневековое сельское хозяйство: интерьер длинного дома с изогнутыми деревянными балками (краками). Реконструкция по материалам раскопок в Уоррам-Перси, Англия. Воспроизводится с разрешения Комиссии по историческим зданиям и памятникам Англии.

Средневековые фермеры были практически бессильны перед дождями и холодом. Они могли разве что чередовать посевы, высаживая и засухоустойчивые, и влаголюбивые культуры, или сеять зерновые на небольших участках с разными почвами, надеясь, что какие-то из них окажутся плодородными. В прежние века они могли бы переселиться в более перспективные области, но к 1300 году лучшие сельскохозяйственные угодья уже были заняты. Чрезвычайно остро стоял и вопрос хранения припасов. Людям необходимо было иметь под рукой достаточно зерна, чтобы протянуть от одного урожая до другого и чтобы смягчить последствия неудачных лет. Однако даже с амбарами, забитыми под самую крышу, немногие из средневековых деревень перенесли бы два неурожая подряд, хотя у богатых феодалов и религиозных учреждений имелись довольно вместительные зернохранилища. Главным спасением для крестьян была возможность обмениваться зерном и другими жизненно важными товарами с близкими и далекими родственниками и соседями. Этот способ борьбы с нехваткой продовольствия был эффективен при небольших масштабах бедствия, но не тогда, когда голод охватил целый континент.

* * *

Наиболее сплоченные фермерские общины пережили нехватку продовольствия в 1315 году и надеялись на лучшие урожаи в будущем. Но весенние дожди 1316 года не позволили должным образом посеять овес, ячмень и полбу. Вновь случился неурожай, а дожди все продолжались. «Было такое наводнение, что казалось, будто это Всемирный потоп», – сетовал в 1316 году зальцбургский летописец[38]. В Ла-Манше и Северном море бушевали жестокие бури. Штормовые ветры нагромоздили огромные песчаные дюны в оживленной гавани Кенфига вблизи Порт-Толбота в Южном Уэльсе, после чего гавань была заброшена. По всему северу Европы деревни расплачивались за два столетия расчистки земель. Стада мелкого и крупного скота чахли, урожаи гибли, и люди воочию созерцали гнев Божий. Агония была медленной: из-за недоедания крестьяне теряли силы и становились беззащитными перед болезнями, которые неотвратимо их преследовали. Подобные затяжные бедствия и сегодня можно наблюдать – в Индии и Африке. Поначалу люди обращались к родне и соседям, взывая к кровным и общинным узам, связывавшим их на протяжении многих поколений. Потом многие семьи бросали свои земельные участки и искали милости у родственников или бесцельно скитались по округе в поисках еды и помощи. Деревенские нищие бродили от села к селу, от города к городу, рассказывая истории (нередко выдуманные) о целых селениях, покинутых жителями, об опустевших лугах и склонах холмов.

К концу 1316 года обнищали многие крестьяне и рабочие. Бедняки ели трупы павших от болезней коров и собирали полевые травы. Ходили слухи, что на севере Франции сельские жители ели кошек, собак и голубиный помет. В английских деревнях крестьяне питались продуктами сомнительной пищевой ценности, которые ранее никогда не употребляли. Они слабели от диареи и обезвоживания, становились восприимчивыми к болезням, впадали в апатию и почти не работали. Первыми умирали новорожденные и старики.

Одна за другой общины предавались отчаянию и распадались. Тысячи акров сельскохозяйственных угодий были заброшены из-за нехватки семян и тяглового скота, а также из-за сокращения численности сельских жителей. Огромные территории исторических Нидерландов, затопленные морем после сильных штормов и продолжительных дождей, стало крайне трудно возделывать, и крупным землевладельцам было сложно убедить фермеров вернуться на их залитые водой поля. За Северным морем, в районе долины Билсдейл на северо-востоке Йоркшира, в конце XIII века поселенцы расчистили на возвышенности сотни акров земли для новых деревень. Через пару поколений там выросло множество сел, в каждом из которых жили плотники, лесники, кожевники. Но из-за ухудшения климата, экономических трудностей, болезней, голода 1316 года и набегов шотландцев все они к 1330-м годам были заброшены. Сообщества распались, а деревни превратились в крошечные односемейные владения. По всей Северной Европе небольшие фермерские общины, располагавшиеся на неплодородных землях, или покинули свои владения, или уменьшили их, оставив лишь участки с лучшими почвами и меньшим риском наводнений.

Из-за холодов и сырости хозяйства повсеместно испытывали нужду. Многие свободные землевладельцы разорились и вынуждены были продать или заложить свои участки. Тысячи фермеров становились наемными работниками – особенно часто это происходило в окрестностях Лондона и других крупных городов, где спрос на продовольствие был очень высок, а распахивать влажные и засоренные почвы становилось все труднее. Исторические документы о сделках с недвижимостью и арендных соглашениях свидетельствуют о резком росте числа переходов земельных участков из рук в руки: богатые землевладельцы эксплуатировали бедных соседей, а семьи передавали поля своим детям, чтобы помочь им выжить. Например, в имении Хиндолвестон в Норфолке количество отказов арендаторов от земель выросло в 1316 году на 160 % по сравнению с 1315-м, а в 1317 году – еще на 70 %. В большинстве случаев немногие богатые фермеры выкупали имущество у бедных. Так, в одном только 1315 году некий Адам Карпентер приобрел пять земельных участков. К тому времени, когда ажиотаж стих, у него их было уже сорок семь.

Год 1316-й был худшим для зерновых культур за все Средневековье[39]. Во многих местах посевы попросту не вызрели. Там, где пшеницу удавалось сжать, колосья были чахлыми, а урожаи ничтожными. На протяжении всего XIII века поместья в Уинчестере на юге Англии обеспечивали более или менее стабильные урожаи – около трех бушелей собранного зерна на один посеянный. Урожай 1316 года составил всего 55,9 % от нормы, что стало самым низким показателем за период 1271–1410 годов. В учетной книге одного из имений записано: «В этом году от овечьей шерсти никакого дохода, потому что овцы не были острижены из-за очень переменчивой погоды летом… От продажи сена с лугов никакого дохода из-за обилия летних дождей». Мельница епископа Уинчестерского не приносила прибыли, «потому что полгода ничего не молола из-за наводнения»[40]. Урожаи ячменя, бобов, овса и гороха были на 15–20 % ниже обычного. Северная Европа по большей части испытывала те же трудности.

Резко сократилось производство соли и вина. Виноградники Франции поразила ложная мучнистая роса, поэтому плоды не достигли нужной степени зрелости, и «во всем Французском королевстве был большой упадок виноделия». Летописцы жаловались на дефицит вина и его неприятный вкус. Серьезно пострадали виноградники Нойштадта в Германии: в 1316 году – «ничтожное количество вина», в 1317-м – «очень мало вина». В 1319 году вино было «кислым», а в 1323-м жестокие холода погубили побеги. Лишь в 1328 году, спустя шесть лет после окончания голода, появилось «очень много исключительно хорошего вина»[41].

От капризов погоды страдали не только растения, но и животные. Прокормить их зимой было крайне трудно. Летом луга были такими мокрыми, что даже когда траву удавалось скосить, сено не высыхало на открытом воздухе. В сарае же непросушенное сено гниет, выделяя тепло и метан, и может загореться, если его регулярно не ворошить. А все имевшиеся в деревнях сушильные печи использовались для просушки неспелых зерен, которыми питались люди. Худшие времена для животных наступили позднее, в голодные годы. В суровую морозную зиму 1317/18 года закончились все скудные запасы корма. После этого фермерам приходилось выгонять скот кормиться самостоятельно в короткие периоды относительного тепла. Тысячи животных погибли от голода или замерзли на пастбищах. Особенно сильно страдали от холода овцы; длительные снегопады и морозы в начале года поставили овцеводство под сильный удар. Сырое лето принесло с собой смертельную чуму крупного рогатого скота, вызывавшую у животных диарею, обезвоживание и отказ кишечника. Тысячи разлагающихся трупов сжигались или захоранивались в скотомогильниках. В некоторых районах из-за печеночного сосальщика (паразитического червя) поголовье овец и коз сократилось на 70 %.

«Великий мор животных» продолжился в начале 1320-х и вызвал острую нехватку не только скота, но и навоза для удобрения полей. Последствия не заставили себя долго ждать. Сельская экономика держалась на волах и лошадях, причем первые активно использовались для пахоты. Воловьи упряжки, которыми зачастую совместно владело несколько семей, распахивали тяжелые почвы для целых общин и широко использовались в средневековых поместьях. Нехватка скота неизбежно вела к сокращению возделываемых площадей, запустению полей и падению урожайности. Лишь свиноводство оставалось относительно благополучным. Быстро размножающиеся свиньи имелись в избытке до тех пор, пока дефицит хлеба, говядины и баранины не вынудил людей увеличить долю свинины в рационе – тогда поголовья поредели.

В городах бедняки стали есть меньше хлеба. Фламандский наблюдатель писал в 1316 году: «Народ пребывал в такой великой нужде, какую нельзя описать словами. Ибо стенания бедняков, распухших от голода и лежавших на улице, их проклятья и жалобные крики могли приводить в движение камни»[42]. Хлеб во Фландрии теперь делали не из пшеницы, а из всего, что еще можно было достать. Шестнадцать парижских пекарей были пойманы на том, что клали в булки свиной навоз и отходы виноделия. Их публично колесовали на площадях, заставив держать в руках ломти дурного хлеба. Часто люди по нескольку дней оставались без еды и утоляли муки голода, питаясь листьями, кореньями и – иногда – пойманной в ручье рыбой. Даже английский король Эдуард II с трудом находил хлеб для своего двора. В городах голод зачастую был более жестоким, чем в сельской местности; он сопровождался повсеместной диареей и апатией, причиной которых был «неслыханный рацион». Голодные люди нестерпимо страдали от сильных зимних морозов. Никто из городских жителей не мог припомнить столько смертей от болезней и прочих невзгод. Грабежи и насилие стали обычным делом. Воры крали все, что можно было съесть или обменять на еду, будь то сено, древесина или свинец с церковной крыши. Расцвело и пиратство: отчаявшиеся горожане нападали на рыбацкие лодки и суда, перевозившие зерно.

Разграбления могил происходили всегда, но особенно часто – в тяжелые времена. Воры доставали монеты, одежду и зарытые вместе с покойником ценные вещи, которые можно было заложить. Если в городах, таких как германский Марбург, на кладбищах поддерживалось небольшое освещение, что частично помогало предотвратить кражи, то сельские захоронения никто не охранял. Представьте себе слабый свет свечного фонаря на деревенском кладбище в предрассветный час в руках у кого-то, украдкой раскапывающего могилу и торопливо срывающего с мертвеца саван и серебряные украшения. К утру здесь останутся лишь разбросанные останки, оскаленный череп и оторванные фаланги пальцев, с которых содрали кольца. Отсюда всего один шаг до слухов о тайном каннибализме и о людях, поедающих своих детей. Завсегдатаи лондонских трактиров судачили о голодных крестьянах, замеченных за поеданием родственников, об истощенных узниках в тюрьмах, которые ели своих сокамерников, но ни один хронист не описывал конкретные случаи.

Нищие из деревень стекались в города. В исторических Нидерландах они собирались в большие группы, рылись в мусоре, лежащем за городскими стенами, или «паслись, как скот» в полях. Люди умирали прямо на возделанных участках земли, их тела хоронили в общих могилах. Попрошайки разносили болезни. В городе Турне на территории современной Бельгии 1316 год стал «годом смерти». Жиль Ле Мюизи, настоятель аббатства Святого Мартина, писал: «Мужчины и женщины из высших, средних и низших слоев, старые и молодые, богатые и бедные гибли каждый день в таких количествах, что воздух был пропитан зловонием»[43]. Покойников, которых раньше делили на богатых и бедных, теперь хоронили одинаково на огромных общих кладбищах. В Лувене повозки из больницы «груженые шестью или восемью трупами два или три раза в день непрерывно возили жалкие тощие тела на новое кладбище за городом». Во время Великого голода во Фландрии погибло от 5 до 10 % городского населения.

К 1317 году, после еще одного дождливого лета, люди повсеместно пришли в отчаяние. Церкви совершали многочисленные молебны о божественном вмешательстве. Гильдии ремесленников и монашеские ордены Парижа проводили шествия босиком по улицам. В епархиях Шартра и Руана хронист Гийом де Нанжи наблюдал, как «множество людей обоего пола, из мест не только ближайших, но и тех, до которых не менее пяти лье, босых и даже, за исключением женщин, полностью обнаженных, со своими священниками собирались в процессии у церкви священномученика и благоговейно несли святые мощи и другие реликвии для поклонения»[44]. После долгих десятилетий преимущественно хороших урожаев и стабильной погоды люди верили в близость небесного воздаяния раздираемой войнами Европе. И богатым, и бедным оставалось лишь безропотно сносить кару Божью.

Голод вызвал прилив религиозного рвения, и некоторые извлекали из этого выгоду. Кентерберийский собор и его богатый монастырь привлекали пилигримов, многие из которых были бедными странниками из монашеских орденов. В монастыре чтили традицию благотворительности. Из-за щедрости священнослужителей монастырская казна несла убытки, и с 1303 по 1314 год лишь четырежды отмечался небольшой годовой профицит. В 1315 году, несмотря на голод, монахи неожиданно получили прибыль в размере 534 фунтов стерлингов. Их урожай пшеницы был таким же скудным, как и у других, но монастырь продал довольно много овса. Реальную же прибыль составили 500 фунтов стерлингов пожертвований от паломников, молившихся об улучшении погоды. В 1316 году монахи оказались в том же положении, что и все остальные, при ощутимой нехватке зерна и необходимости платить гораздо больше за все, что они не могли производить сами. Они также столкнулись с моральной дилеммой: монастырь осаждали бедные богомольцы, просившие о помощи, но при этом пожертвования самому монастырю сократились наполовину. Доходы от сдачи в аренду монастырских владений упали почти вдвое, но монастырь не мог уменьшить объем помощи бедным без ущерба для репутации среди верующих. В то же время из-за увеличения количества богослужений потребление вина для причастия возросло в два раза. Для сокращения расходов монахи прибегли к мерам, напоминающим современные. Они урезали пенсии, откладывали необходимый ремонт монастырских построек и затратные судебные тяжбы.

Монастырские трудности усугублялись повышением налогов для финансирования войн с шотландцами. Между 1277 и 1301 годами король Эдуард I завоевал Уэльс и укрепил свои владения цепью замков от Харлеха до Конуи. Он также вторгся в Шотландию, чтобы вмешаться в спор о престолонаследии, но безуспешно. Из-за необдуманных действий Эдуарда шотландцы начали требовать для себя полной независимости. В 1307 году на трон взошел Эдуард II, а в 1314 году его армия была разбита Робертом Брюсом в битве при Бэннокберне. Войны продолжались до 1328 года, пока не завершились окончательной победой шотландцев. Англичане, переживавшие в то время тяжелые испытания, несли огромные расходы. Королевские налоги легли тяжким бременем на голодающее простонародье и Кентерберийский монастырь. Монахам по-прежнему удавалось выращивать много дорогостоящего овса, но бóльшая часть предусмотрительно сделанных ими сбережений уходила не на помощь паломникам, а на новые военные налоги. Однако отказ монастыря урезать объем помощи вскоре обернулся в его пользу. В 1319 году, когда урожаи повысились, пожертвования возросли до рекордных 577 фунтов стерлингов. Монахи получили так много священных реликвий для собора, уже владевшего немалым количеством подобных артефактов, что продали их и выручили 426 фунтов стерлингов. Им повезло, что у них оказалось достаточно денег: в 1320 году начался падеж крупного рогатого скота, имевший катастрофические последствия для окрестных районов. К счастью, пожертвования составили более 670 фунтов стерлингов, поскольку люди молились об облегчении страданий, и это помогло монастырю пережить кризис.

* * *

Тяжелые испытания длились семь лет, прежде чем урожаи повысились и ситуация немного улучшилась. Ужасная погода стояла весь 1318 год, а в 1320 и 1322 годах в исторических Нидерландах произошли сильные наводнения. Этот цикл закончился в 1322 году – с изменением индекса САО, которое привело к исключительно морозной зиме, когда на обширной территории остановилось судоходство, а тысячи людей погибли от голода и болезней. Постоянный климат прежних лет уступил место непредсказуемой и зачастую аномальной погоде. В конце 1320-х и в 1330-х отмечались теплые и очень сухие летние месяцы, а в Ла-Манше и Северном море усилились и участились штормы. Влажные и мягкие западные ветры, лелеявшие Европу на протяжении всей эпохи средневекового климатического оптимума, словно включались и выключались по щелчку, когда индекс САО колебался от одного крайнего значения к другому. Начался малый ледниковый период.

Часть вторая

Начинается похолодание

О Владыка, погода зла, и ветра завывают,

От стужи проклятой слезятся мои глаза,

Я вовсе не лгу.

То в сушь, то в слякоть,

То под снегом, то в гололед,

Когда обувь застывает на ногах,

Все не так просто.

«Второе представление пастухов» из цикла Таунли Уэйкфилдского сборника мистерий, около 1450 года[45]

От начала и до конца климатическая история, экономическая история или по меньшей мере аграрная история сводится к череде «одной дряни за другой».

Ян де Врис, «Оценка влияния климата на историю», 1981 год[46]

Глава 3

Климатические качели

Ледниковые осцилляции за последние несколько столетий были одними из самых значительных, которые произошли за последние 4000 лет, и, возможно… самыми значительными с конца плейстоценового ледникового периода.

Франсуа Маттес, «Доклад комиссии по ледникам», 1940 год[47]

С момента окончания последнего ледникового эпизода эпохи великого оледенения прошло 15 тысяч лет. С тех пор, с начала эпохи голоцена (от греч. «новый»[48]), мир пережил климатические изменения глобального масштаба: сначала быстрое потепление, затем столь же значительное тысячелетнее похолодание около 12 тысяч лет назад[49]. Потом начался более теплый период, в разгар которого примерно 6000 лет назад температуры были несколько выше, чем сегодня. В последние шесть тысячелетий климатические условия на Земле были близки к современным.

Как и предшествовавший ему ледниковый период, голоцен представлял собой бесконечную череду кратковременных климатических колебаний, вызванных малоизученными взаимодействиями между атмосферой и океанами. Последние 6000 лет не были исключением. Во времена Древнего Рима в Европе было несколько прохладнее, чем сегодня, в то время как в разгар средневекового климатического оптимума наблюдалась долгая череда стабильно теплых летних сезонов. Затем начиная примерно с 1310 года климат стал менее предсказуемым: холода, штормы и погодные аномалии были обычным делом. Эта эпоха продолжалась пять с половиной столетий и получила название «малый ледниковый период».

«Малый ледниковый период» – один из тех научных терминов, что вошли в обиход за неимением лучших альтернатив. Знаменитый геолог и гляциолог Франсуа Маттес впервые употребил его в 1939 году. В исследовании, проведенном по заказу комиссии по ледникам Американского геофизического союза, он писал: «Мы живем в эпоху нового, на этот раз умеренного оледенения, и этот „малый ледниковый период“ продолжается уже около 4000 лет»[50]. Маттес использовал этот термин неформально, с маленькой буквы[51], и не отделял холодные века недавнего времени от гораздо более долгого холодного и сырого субатлантического периода, начавшегося примерно в 2000 году до н. э.[52] И он был абсолютно прав. Малый ледниковый период, длившийся с 1300 по 1850 год, – это часть долгой череды кратковременных колебаний климата от похолоданий к потеплениям, которая началась несколькими тысячелетиями ранее.

Морозные зимы малого ледникового периода запечатлены на живописных полотнах. На картине Питера Брейгеля-старшего «Охотники на снегу», которая была написана в 1565 году (во время «первой великой зимы» малого ледникового периода), изображены три охотника с собаками, направляющиеся из заснеженной деревни[53]. На дальнем плане жители деревни катаются на коньках по льду застывших прудов. Очевидно, воспоминания об этой суровой зиме сохранились в памяти Брейгеля. На его картине 1567 года волхвы, пришедшие поклониться младенцу Иисусу, изображены со своими спутниками под снегом на фоне замерзшего пейзажа. В декабре 1676 года художник Абрахам Хондиус изобразил охотников, преследующих лису на замерзшей Темзе в Лондоне. Спустя восемь лет на том же месте, прямо на льду, несколько недель кряду шумела крупная ярмарка с купеческими лавками, санями и даже буерами. Подобные развлечения были обычным явлением в Лондоне вплоть до середины XIX века. Но малый ледниковый период – это отнюдь не только лютые морозы; его обрамляли две заметно более теплые фазы.

Если бы современный европеец вдруг оказался в прошлом в самом разгаре малого ледникового периода, он не заметил бы особой разницы в климате. Хотя зимы иногда были холоднее, чем сегодня, летние месяцы временами выдавались очень теплыми. Те времена не стоит считать периодом сплошных жестоких морозов – скорее это была эпоха климатических качелей, которые постоянно раскачивались вперед и назад. Иными словами, это времена нестабильности, иногда переходящей в катастрофические погодные аномалии. Люди переживали суровые зимы и палящий летний зной, серьезные засухи и проливные дожди. Нередко случались щедрые урожаи и выдавались долгие периоды мягких зим и теплых лет. Один цикл аномальных холодов или сильных осадков мог длиться десятилетие, несколько лет или же всего один сезон. Но маятник климатических изменений редко останавливался более чем на 30 лет.

Среди ученых есть разные мнения относительно того, когда начался малый ледниковый период, когда он закончился и какие именно климатические явления следует с ним связывать. Многие специалисты датируют его начало приблизительно 1300 годом, а конец – примерно 1850-м. Такая хронология обусловлена тем, что льды вокруг Гренландии, как мы теперь знаем, впервые продвинулись на юг в начале XIII века – в то время, когда южные регионы все еще наслаждались летним теплом и устойчивой погодой. Проливные дожди и Великий голод в 1315–1316 годах положили начало векам непредсказуемых погодных капризов во всей Европе. Британия и страны континентальной Европы страдали из-за усилившихся штормов и участившихся скачков от экстремальных холодов к гораздо более высоким температурам. Но мы до сих пор не знаем, были ли эти ранние погодные колебания сугубо локальными, связанными с постоянно меняющимся градиентом давления в Северной Атлантике, или же представляли собой часть глобального климатического сдвига.

В других авторитетных источниках малый ледниковый период датируется промежутком с конца XVII до середины XIX века, когда на большей части земного шара установилась особенно холодная погода. За двести с лишним лет горные ледники в Альпах, Исландии, Скандинавии, на Аляске, в Китае, Южных Андах и Новой Зеландии продвинулись далеко за пределы своих нынешних границ. Нижние границы горных снегов опускались по меньшей мере на 100 м ниже современных (18 тысяч лет назад, на позднем этапе ледникового периода, они были ниже примерно на 350 м). Во второй половине XIX века, когда в мире значительно потеплело, ледники начали отступать. Потепление ускорилось отчасти из-за повышения концентрации диоксида углерода в атмосфере в результате широкомасштабных расчисток лесов и торжества промышленной революции. Это было первое антропогенное глобальное потепление.

График температур в Северном полушарии построен на основе данных, полученных при изучении ледяных кернов и годичных колец деревьев, а начиная примерно с 1750 года – и по показаниям приборов. Это обобщенная компиляция нескольких статистически обоснованных кривых.

Погодные колебания варьировались не только от года к году, но и от места к месту. Самые холодные десятилетия в Северной Европе не всегда совпадали с таковыми, скажем, в России или на американском Западе. Например, самое сильное за весь малый ледниковый период похолодание в восточной части Северной Америки пришлось на XIX век, однако на западе США в то время было теплее, чем в XX веке. В Азии в XVII веке происходили куда более серьезные экономические потрясения, чем те, с которыми сталкивались тогда европейские страны. С 1630-х китайская империя Мин боролась с повсеместной засухой. Драконовские меры властей привели к массовым восстаниям, а с севера начали активно наступать маньчжуры. К 1640-м даже плодороднейшая долина Янцзы на юге страны пострадала сперва от жестокой засухи, а затем от разрушительных наводнений, эпидемий и последовавшего голода. Последний вкупе с междоусобными войнами поспособствовал тому, что в 1644 году династия Мин оказалась свергнута маньчжурами. В начале 1640-х в Японии из-за голода и плохого питания разразились страшные эпидемии, унесшие тысячи жизней. От тяжелых погодных условий пострадали и плодородные рисовые поля на юге Кореи. Там от болезней погибли сотни тысяч людей.

Только несколько коротких циклов похолодания, таких как два необычайно холодных десятилетия с 1590 по 1610 год, по-видимому, совпадали в масштабах полушария и всей планеты.

* * *

К сожалению, история научных наблюдений за температурой воздуха и осадками началась не так давно – их стали проводить не более 200 лет назад в Европе и некоторых районах на востоке Северной Америки. Хотя эти фрагментарные данные позволяют нам заглянуть через недавнее потепление в самые холодные времена малого ледникового периода, они ничего не сообщают нам о внезапных климатических изменениях, которые происходили в Северной Европе после 1300 года.

Восстановление более ранних сведений о климате требует кропотливой, подчас детективной работы, изобретательности и использования статистических методов. Исторические документы в лучшем случае позволяют получить лишь общее представление, поскольку в отсутствие записей показаний приборов слова вроде «самая ужасная зима из когда-либо описанных» мало что значат вне временного контекста жизни автора и его личных воспоминаний. Метеорологи и специалисты по истории климата много лет пытались рассчитать годовые показатели температуры и осадков, основываясь на наблюдениях сельских священников и охочих до науки землевладельцев из разных уголков Европы. Жестокие штормы прошлого открывают необычные возможности для реконструкции климата. Так, 27 февраля 1791 года пастор Вудфорд из Уэстон-Лонгвиля, расположенного близ Нориджа в Восточной Англии, записал: «Очень холодный, сырой, ветреный день, почти такой же плохой, как и любой другой день этой зимы». Синоптические карты, которые были составлены на основе наблюдений, подобных записям Вудфорда, позволили выявить область пониженного атмосферного давления. Эта область и стала причиной сильнейших северо-восточных ветров, дувших со скоростью 70–75 узлов вдоль восточного побережья Англии в течение трех дней. Ураган вызвал на Темзе приливную волну «такой удивительной высоты, что в районе Уайтхолла бóльшая часть погребов оказалась под водой. Променад в Сент-Джеймсском парке был затоплен». Ущерб, нанесенный зерновым полям на берегах Темзы, составил по меньшей мере 20 тысяч фунтов стерлингов[54].

Некоторые методы изучения малого ледникового периода

Колебания цен на зерно – это еще один косвенный показатель температурных изменений: по ним можно выявить циклы слишком дождливой или сухой погоды, последовательность которых приводила к плохим урожаям. Историки экономики, такие как Уильям Хоскинс, изучили цены на зерно на протяжении нескольких столетий и зафиксировали рост цен на 55–88 % выше нормы в периоды дефицита, когда скупщики и торговцы запасали зерно в расчете на сверхприбыль, или когда запасы зерна попросту заканчивались. В странах вроде Великобритании и Франции, где хлеб был основным продуктом питания, такие подорожания имели катастрофические последствия, особенно для бедных. За ростом цен следовали общественные беспорядки, и фермеры жили в страхе, что их урожай разграбят еще до созревания. Толпы людей приходили на рынки и принуждали пекарей продавать хлеб по тем ценам, которые казались людям справедливыми. Монастырские книги и архивы крупных поместий содержат массу сведений об урожаях и неурожаях, ценах и доходах, но в них, как и в большинстве ранних исторических источников, недостает таких точных данных, какие дают годичные кольца деревьев или ледяные керны. Летописцы сообщали о сильнейших ливнях – таких, что «во многих местах были подмыты здания, стены и башни, как это бывает во время наводнения»[55], но подобные красочные описания не заменяют надежных ежедневных измерений температуры.

Даты сбора урожаев винограда, полученные из документов городских властей и записей об уплате десятины, а также из архивов винодельческих хозяйств, дают общее представление о годах с прохладными или теплыми летними месяцами, причем наилучшие результаты дает сопоставление такой информации с анализом годичных колец деревьев и сведениями из других научных источников. Историк климата Кристиан Пфистер сосредоточил внимание на двух ключевых месяцах, которые выделяются в более холодные периоды: это холодный март и прохладный и сырой июль. Такие условия отмечались в 1570–1600-х, в 1690-х и в 1810-х. Судя по всему, это были самые холодные десятилетия малого ледникового периода[56].

Историки климата – находчивые исследователи. Например, им известно, что Компания Гудзонова залива требовала от своих капитанов и управляющих в Канадской Арктике ежедневно вести учет погоды даже в самых отдаленных местах. Поскольку люди обычно работали на компанию в течение долгого времени, записи о ледовых условиях, первых оттепелях и снегопадах, сделанные одними и теми же сотрудниками, удивительно точны для конца XVIII – начала XIX века: по ним можно с точностью до недели или нескольких дней проследить, как год от года, на протяжении многих лет, менялись даты первых снегопадов и весенних оттепелей. Испанские ученые используют исторические записи о проведении молебнов о дожде или прекращении ливней. Богослужебные ритуалы строго контролировались церковью и проводились в разных формах и масштабах. В кризисные годы учащались крестные ходы и паломничества. Таким образом, записи об этих событиях тоже помогают ученым составить картину климатических колебаний.

Подобные исторические документы позволяют выявить небольшие погодные колебания от десятилетия к десятилетию, но как эти колебания связаны с общим изменением климата – вопрос для будущих исследований. В последние годы для сопоставления показателей, рассчитанных на основе исторических источников, с результатами анализа годичных колец деревьев и другими научными данными используются статистические методы. Благодаря этому мы знаем, например, что в XVI веке в Центральной Европе все времена года были холоднее, чем в период с 1901 по 1960 год, при этом зимы и весны были холоднее примерно на 0,5 °C, а в осенние месяцы выпадало примерно на 5 % больше осадков. С 1586 по 1595 год в этом регионе установилась почти непрерывная череда холодных зим, когда температура воздуха была примерно на 2 °C ниже средних значений начала XX века. Те же данные свидетельствуют о том, что в Швейцарии десятилетия с 1691 по 1700 год и с 1886 по 1895 год были самыми холодными за последние пять веков.

При всем богатстве и разнообразии архивных материалов нам приходится во многом полагаться на научные данные для получения информации о климате малого ледникового периода во все годы. Эту информацию частично дают ледяные керны, добываемые из глубины гренландских льдов, антарктического ледяного щита (включая керны с Южного полюса) и горных ледников вроде ледника Куэлкайя в Перуанских Андах. Изучение ледяных кернов сопряжено с серьезными техническими трудностями. Дело в том, что под воздействием сложных процессов годовые снежные пласты погружаются все глубже и глубже в ледник, пока наконец не спрессовываются в лед. Ученым приходится изучать различные текстуры, характерные для летнего и зимнего льда, чтобы восстановить историю осадков в далеком прошлом. Изменения количества выпадавшего снега особенно важны, поскольку они дают ключевую информацию о скорости потепления или похолодания во время внезапных климатических сдвигов.

Два керна из гренландского ледяного щита, известные как GISP-1 и GISP-2, представляют особый интерес для исследователей малого ледникового периода. Годовые слои керна GISP-2 соотносятся с календарными годами с погрешностью ±1 %, что делает его исключительно полезным для датировки изменений температуры, которые, в свою очередь, выявляются изотопным методом – по изменению относительного содержания во льду дейтерия (D) от года к году или даже от сезона к сезону. Его понижения свидетельствуют о низких температурах – наподобие таких, какие установились в XIV веке в Гренландии, когда там выдались самые холодные зимы за последние 700 лет. Реконструкция климата при помощи ледяных кернов открывает широкие перспективы для изучения кратковременных циклов потеплений и похолоданий, повлиявших на средневековые поселения норвежцев в Гренландии.

До 1960-х исследования годичных колец деревьев проводились в основном на юго-западе США. Астроном Эндрю Дуглас вписал свое имя в историю науки, определив возраст древних поселений индейцев по годичным кольцам в высохших потолочных балках. С тех пор с юго-запада США были получены тысячи образцов годичных колец, так что сегодня ученые могут проследить распространение сильных засух по всему региону год за годом в течение тысячи лет. Поначалу методы датировки по годичным кольцам применялись только в районах с выраженными сезонами осадков, но теперь они настолько совершенны, что у нас есть высокоточные схемы колец немецких и ирландских дубов по меньшей мере за 8000 лет.

В настоящее время реконструкция климата по годичным кольцам деревьев ведется более чем в 380 местах по всему Северному полушарию. У нас уже есть первые графики температурных колебаний по годам и десятилетиям вплоть до 1400 года и ранее, с весьма надежными показателями после 1600 года[57]. Оценки температур, полученные путем статистического регрессионного анализа показаний современных приборов, а также выведенные из исторических и прочих источников, крайне важны для выяснения того, насколько теплым был конец ХХ века по сравнению с более ранними временами.

Крупные извержения вулканов, подобные тому, что разрушило древние города Геркуланум и Помпеи в 79 году н. э., – это впечатляющие и зачастую катастрофические события. О крупнейших из них можно узнать по структуре годичных колец деревьев и мелкой пыли в ледяных кернах. Извержения вулканов приводят к серьезным климатическим последствиям из-за выбросов мелких частиц пепла, которые годами остаются в атмосфере. Гипотезы о связи извержений с погодой существуют уже давно. Бенджамин Франклин предложил теорию, согласно которой из-за вулканического пепла температура на Земле может понижаться. В 1913 году ученый из Бюро погоды США Уильям Хамфрис использовал данные наблюдений за грандиозным извержением Кракатау в Юго-Восточной Азии в 1883 году, чтобы установить корреляцию между извержениями вулканов в прошлом и глобальными изменениями температуры. Вулканический пепел примерно в 30 раз эффективнее заслоняет Землю от солнечной радиации, чем препятствует потере ею тепла. За три года, пока оседает пепел от крупного извержения, средняя температура на значительной части земного шара может снизиться на целый градус или даже больше. Наиболее сильно эти последствия проявляются в течение следующего лета после извержения.

На предварительных температурных кривых для малого ледникового периода можно увидеть заметные пиковые отклонения книзу, когда отдельные годы выдавались аномально холодными. Эти аномалии почти всегда связаны с крупными извержениями, такими как извержение вулкана Тамбора в Юго-Восточной Азии в 1815 году – одно из самых грандиозных за последние 15 тысяч лет. В течение нескольких лет пепел Тамборы перемещался в атмосфере, заслоняя Солнце. На температурных диаграммах климатологов на 1816 год приходится пик холода. Это был «год без лета»: в июне в Новой Англии выпал снег, а уже в сентябре европейцы дрожали от стужи. Крупные извержения вулканов почти всегда приводили к холодным летам и плохим урожаям – природным явлениям, не связанным с бесконечными пертурбациями малого ледникового периода. На протяжении XVII века необычная вулканическая активность вносила свой вклад в непостоянство климатических колебаний.

* * *

Чем был вызван малый ледниковый период? Может быть, на температуру в мире на протяжении пяти веков влияли небольшие смещения земной оси? Или к похолоданию привели циклические флуктуации солнечного излучения? Ответ до сих пор ускользает от нас, главным образом потому, что мы только начинаем понимать глобальную климатическую систему и управляющие ею взаимодействия атмосферы и океана. Здесь мало о чем можно говорить с уверенностью. Но нам известно, что мы продолжаем жить в ледниковом периоде, где-то посреди межледниковья, одного из многих, случившихся за последние 750 тысяч лет. Со временем – по некоторым оценкам, в ближайшие 23 тысячи лет – мир, скорее всего, вернется к очередному ледниковому циклу, с такими же экстремальными температурами, как и 18 тысяч лет назад, когда значительная часть Европы по-настоящему глубоко промерзла.

В течение последних 730 тысяч лет медленные циклические изменения эксцентриситета земной орбиты, наклона и ориентации ее оси вращения постоянно меняли характер испарения и выпадения осадков, а также выраженность смены времен года. В результате на планете непрерывно чередовались экстремально холодные и короткие теплые периоды. Геохимик Уоллес Брокер считает, что под влиянием этих изменений вся система взаимодействий океана и атмосферы резко переключалась из одного режима во время эпизодов оледенения в совершенно другой в более теплые периоды. По его словам, каждый щелчок «выключателя» приводил к серьезным изменениям в циркуляции океанических течений, так что тепло переносилось по планете по-разному. Иными словами, климатические закономерности ледникового периода сильно отличались от тех, что действуют в последние 10 тысяч лет[58].

Если Брокер прав, то нынешний климатический режим – результат работы того, что он называет «великим океанским конвейером»[59][60]. Течения, подобно гигантскому транспортеру, обеспечивают циркуляцию воды в Мировом океане. В Атлантике теплые поверхностные воды текут на север почти до самой Гренландии. Охлажденные арктическим воздухом, эти воды опускаются вниз и образуют течение, которое на большой глубине покрывает огромные расстояния – на юг Атлантического океана, до Антарктиды, а оттуда в Индийский и Тихий океаны. В этих океанах поверхностные воды перемещаются на юг, тогда как холодные придонные течения движутся на север. В Атлантике северное течение поглощается более быстрой встречной «конвейерной лентой», которую подпитывает плотная соленая вода, опускающаяся с поверхности в северных морях. По своей мощности поток, циркулирующий в Атлантическом океане, эквивалентен сотне таких рек, как Амазонка. Огромное количество тепла переносится на север и с арктическими воздушными массами поднимается над Северной Атлантикой. Именно этим теплообменом объясняется относительно мягкий морской климат Европы, который с некоторыми вариациями сохраняется на протяжении десяти тысячелетий голоцена.

Великий океанский конвейер переносит соленую воду глубоко под поверхностью Мирового океана. Важное место в этом процессе занимает нисходящий поток соленой воды в Северной Атлантике.

Мы знаем о работе великого океанского конвейера лишь в самых общих чертах, но этого достаточно для понимания того, что изменения в циркуляции поверхностных вод существенно влияют на климатические явления глобального масштаба, такие как Эль-Ниньо. Нам также известно, что хаотичные взаимодействия атмосферы и океана мощно влияют на вихревые атмосферные потоки, опускание поверхностных вод и направления течений в Северной Атлантике. Недавно Брокер и другие ученые обратили внимание на океанические глубины и на изменения в термохалинной циркуляции (циркуляции, вызываемой перепадами температур и солености морской воды)[61].

С тех пор как в 1980-х был открыт океанский конвейер, принято считать, что он работал бесперебойно на протяжении всего голоцена. Согласно этому сценарию, в Северной Атлантике и по периметру Антарктиды образуются примерно равные по объему глубоководные океанические течения, которые полностью смешиваются, двигаясь навстречу друг другу. Смешение происходит, когда поверхностные воды под воздействием атмосферных газов опускаются вглубь океана. Эта устоявшаяся гипотеза может оказаться неверной, поскольку теперь мы знаем, что сегодня в Южном океане происходит нечто иное. В море Уэдделла у берегов Антарктиды образуется гораздо меньше смешанной придонной воды, чем считалось в ходе десятилетий научных наблюдений. В то же время в Северной Атлантике глубинные воды сегодня формируются с той скоростью, которая необходима для поддержания естественного уровня изотопа углерода-14 (С14). Брокер предполагает, что в малый ледниковый период в Южном океане формировалось гораздо больше придонной воды, чем сейчас. То же самое происходило во время максимума последнего оледенения и в течение непродолжительного и холодного позднего дриаса 11,5 тысяч лет назад.

Возможно, формирование глубинных антарктических вод усилилось около 800 лет назад, когда Европа переживала первое значительное похолодание, а затем ослабло после 1850 года, когда климат снова стал мягче. Конец малого ледникового периода ознаменовался двумя фазами потепления: с конца XIX века примерно до 1945 года и с 1975 года по настоящее время. Научные наблюдения последней четверти века не выявили никаких признаков формирования больших объемов придонной воды, так что, судя по всему, оно замедлилось задолго до 1940-х.

Простых ответов на вопросы, связанные с малым ледниковым периодом, не существует, но можно не сомневаться, что подобные ему небольшие «ледниковые периоды» ранее уже неоднократно происходили в голоцене, даже если у нас пока нет инструментов для их выявления. Логично было бы ожидать, что очередной подобный эпизод начнется на Земле в результате естественной смены климатического цикла, если бы не все более убедительные доказательства того, что люди необратимо изменили климатический баланс из-за повсеместного использования ископаемого топлива со времен промышленной революции. Возможно, на наших глазах начинается совершенно новая эра глобального климата; если так, то осмысление малого ледникового периода должно стать одним из главных научных приоритетов.

* * *

Климат никогда не был модной темой в исторических кругах, главным образом потому, что до недавнего времени палеоклиматология была незрелой молодой наукой. Лишь немногие исследователи, среди которых французский ученый Ле Руа Ладюри, швейцарский историк климата Кристиан Пфистер и покойный британский климатолог Хьюберт Лэмб, уделяли пристальное внимание социальным последствиям климатических изменений малого ледникового периода. Большинство историков недооценивают роль климата в развитии событий недавнего прошлого, совершенно справедливо возражая против концепции климатических сдвигов как простого первичного триггера масштабных исторических процессов. Сегодня никто не станет утверждать, что изменение климата вызвало Великую французскую революцию, или что сильные морозы в Гренландии в XII веке заставили норвежцев покинуть самые северные из своих поселений. Эта форма экологического детерминизма с его простыми причинно-следственными доводами давно перестала обсуждаться всерьез, и на то имелись все основания.

Осторожность историков была абсолютно уместна в те времена, когда еще не существовало способов изучения годичных колец деревьев и ледяных кернов, а также современных статистических методов анализа исторических данных. Сегодня воссозданная климатологами картина годовых флуктуаций малого ледникового периода выглядит как частый гребень – график острых пиков похолоданий и оттепелей, циклов прохладных и теплых погодных условий, которые взлетают выше или опускаются ниже уровня нынешней климатической нормы. Кривая не выравнивается, а скачет вверх и вниз, иногда резко и внезапно, иногда чуть более плавно; это как если бы мы плыли по климатическому морю, а оно швыряло бы нас из стороны в сторону с самого начала нашего путешествия во времени. Лишь изредка нам доводилось бы ощутить стабильность – десятилетие установившейся теплой или холодной погоды. Обычная же реальность малого ледникового периода – непредсказуемые перемены, движимые сложными взаимодействиями атмосферы и океана и перепадами атмосферного давления на другом краю света.

Мы впервые накладываем подробный график климатических изменений на важные исторические события малого ледникового периода – и не в качестве бледного фона, а как важную и недооцененную переменную в сложном уравнении урожаев, продовольственных кризисов, экономических, политических и социальных потрясений. Мы видим, как периоды холода или аномальных осадков прокатывались по Европе, по-разному затрагивая монархов, аристократов и простолюдинов, меняя ход войн, препятствуя рыбной ловле и поощряя сельскохозяйственные инновации. Изменение климата было не причиной, а скрытым катализатором глубоких преобразований в европейском обществе, где все жили в полной зависимости от натурального хозяйства и где последствия плохих урожаев винограда сказывались на экономическом благополучии Габсбургской империи. Малый ледниковый период – это история борьбы европейцев с главной проблемой человечества.

Глава 4

Штормы, треска и доггеры

Сразу за великим океаном на море имеется такое огромное изобилие льда, что ничего подобного ему не видано больше нигде в целом мире, и лежит оно так далеко от суши, что до него никак не менее или даже более четырех дней пути по льду.

«Королевское зерцало» («Konungs skuggsjá»), около 1250 года[62]

Моряки на северных рубежах средневекового мира ощутили похолодание за столетие до Великого голода 1315–1321 годов. Оно началось на северо-востоке, в районе Шпицбергена и Земли Франца-Иосифа, а затем распространилось на запад через Арктику. На протяжении многих зим толстые паковые льды продвигались на юг дальше, чем в предыдущие столетия, а затем задерживались в бурных водах между Исландией и Гренландией до начала лета, затрудняя и без того сложные океанские плавания. Не каждая зима была экстремально холодной, но суровые условия, поздние весенние заморозки и устойчивые паковые льды все чаще усугубляли тяготы мореплавателей.

Во времена Эрика Рыжего норвежские торговые суда (кнорры) шли самым прямым путем из Исландии в Восточную Гренландию, вдоль 65-й параллели, а затем вдоль берега на юг и запад, вокруг мыса Фарвель к Восточному поселению. Даже в тот теплый период корабли гибли в морских штормах, разбивались вдребезги о скалистые берега Гренландии и Исландии, опрокидывались под тяжестью грузов или сбивались с курса и исчезали навсегда. Лишь немногие из этих морских трагедий оставили след в истории. Около 1190 года норвежский кнорр «Стангарфоли» попал в шторм по пути из Бергена в Исландию и потерпел крушение у восточного побережья Гренландии. Десять лет спустя охотники нашли обломки корабля, скелеты шести мужчин и прекрасно сохранившееся застывшее тело исландского священника Ингимунда Торгейрссона. Рядом с ним лежали восковые таблички, испещренные неразборчивыми рунами; судя по этим записям, священник умер от голода[63].

К 1250 году в норвежские колонии стало отправляться гораздо меньше судов, чем ранее. Те, кто все же отваживался на эти путешествия, ходили гораздо более опасным путем – вдали от суши, в открытой Атлантике. В течение дня и ночи капитан держал курс строго на запад от Исландии, а затем сворачивал к юго-западу, чтобы не натолкнуться на паковые льды у юго-восточного побережья Гренландии. Новый маршрут по большей части пролегал вне видимости берегов, и мореходы рисковали погибнуть в беспощадных западных штормах, которые свирепствуют в северной части Атлантического океана даже в разгар лета. Гренландия неотвратимо отдалялась от Норвегии и Исландии. Два с половиной века спустя, в 1492 году, папа римский Александр VI заметил в письме, что «плавания в эту страну [Гренландию] весьма нечасты из-за обширного замерзания вод – считается, что уже восемьдесят лет ни один корабль не подходил к берегу»[64]. Он полагал, что путешествия могут быть возможны в августе. Политические связи между Норвегией и ее западными колониями ослабли, а в случае с Гренландией практически прекратились. Однако папа заблуждался. Там, куда больше не заплывали норвежцы, теперь появились другие мореходы, в том числе баски и англичане на судах нового типа, приспособленных к самой суровой зимней погоде. По иронии судьбы они стали плавать в Исландию, Гренландию и даже дальше, потому что церковь разрешила есть рыбу в дни поста.

В конце XIII века в Северо-Западной Европе мало кто обращал внимание на участившиеся холода и бури. Те, кто страдал из-за морозных зим и частых наводнений, обычно считали такие стихийные бедствия Божьей карой. Оглядываясь на 800 лет назад, мы видим картину иначе и понимаем, что это были первые признаки ухудшения климата. Так, зима 1215 года в Восточной Европе выдалась исключительно холодной, став причиной массового голода. Тысячи голодных польских крестьян устремились к балтийскому побережью в тщетной надежде найти там рыбу. И хотя на западе голод был еще довольно редким явлением, качели Североатлантической осцилляции уже набирали скорость и размах.

Подходы к восточному побережью Северного моря всегда опасны, особенно в узких местах вблизи Ла-Манша. Постоянно смещающиеся песчаные отмели преграждают путь к низменному берегу с бесконечными пляжами и тесными бухтами. Даже в хорошую погоду, при легком бризе, моряки приближаются к нему осторожно, с картой в руках, вглядываясь в однообразный пейзаж в поисках каких-нибудь заметных ориентиров вроде высокого церковного шпиля или маяка. Мели обычно находятся на некотором отдалении от берега, и судно рискует лишиться киля после разрушительных ударов коротких, но крутых волн. И да помогут Небеса шкиперу, оказавшемуся близко к суше, когда ревущий норд-вест делает подветренный берег особенно опасным! Он изо всех сил пытается вырваться в открытое море, лавируя против ветра и разрезая носом корабля крутые волны, пока желудок скручивает от качки и от ужаса. Веками в этих безжалостных водах гибли тысячи мореплавателей.

Десять тысяч лет назад южная часть Северного моря представляла собой болотистую равнину, где бродили лоси и олени, а люди каменного века охотились и ловили рыбу. Британия была частью континента вплоть до 6000 года до н. э., когда из-за потепления после ледникового периода поднялся уровень Северного моря. К 3000 году до н. э. уровень океана был близок к современному. Он постоянно колебался в течение позднего доисторического периода и античных времен, но значительно вырос после 1000 года н. э. В следующие два столетия уровень Северного моря в исторических Нидерландах был на 40–50 см выше, чем сегодня, а затем медленно опускался по мере постепенного похолодания на севере. В самые спокойные дни Северное море было наполнено «до краев». Когда особенно высокие приливы совпадали с ураганными ветрами, бушующие воды в считаные часы затапливали тысячи гектаров прибрежных сельскохозяйственных угодий. В XIV и XV веках такие катастрофы случались необычайно часто.

Семь веков назад береговые линии Северного моря сильно отличались от современных. Например, вглубь Восточной Англии вклинивался ныне исчезнувший мелководный эстуарий, а города Или и Норидж на его берегах были важными портами. Бесчисленные узкие заливы и протоки извивались в глубине сельских районов, давая приют тысячам небольших торговых и рыболовецких судов. Неповоротливые грузовые корабли хорошо вооружались, чтобы отражать нападения пиратов, скрывавшихся в топях прибрежных болот и на песчаных островках вдоль низких берегов от Балтийского моря до Ла-Манша. Все те же многочисленные узкие заливы делали прибрежные низменности уязвимыми для непредсказуемых штормовых приливов, которые проносились по теснинам и заливали землю с разных сторон, вынуждая жителей деревень покидать свои жилища или внезапно затапливая дома и не оставляя людям шансов на спасение. Можно представить себе эту сцену, повторявшуюся неоднократно на глазах многих поколений. Огромные мутные валы обрушиваются на берег, водяная пыль взметается вверх в туманной мгле, окутывающей землю. Безжалостный океан низвергается на пляжи и тесные гавани, сметая все на своем пути. В волнах кувыркается крытая соломой хижина; свиней и коров швыряет по затопленным полям, как игральные кости. Промокшие до нитки люди прижимаются друг к другу, цепляясь за деревья и крыши домов, пока бурлящий поток не уносит их прочь. Пронзительный вой ветра заглушает скрежет гравия, отчаянные крики тонущих и треск ветвей, ломаемых бурей. Когда небо проясняется, солнце освещает огромное грязное озеро, раскинувшееся во все стороны, – пустынный ландшафт без признаков человеческой жизни.

Ничто не могло устоять под натиском бушующего Северного моря, которое с легкостью разбрасывало примитивные земляные дамбы тех времен. Люди еще не обладали гидрологическими и техническими знаниями, необходимыми для возведения прочных береговых укреплений. Первые серьезные и долговременные сооружения такого рода появились после 1500 года, но даже они зачастую не могли сдержать постоянных жестоких штормов. Неудивительно, что властям было тяжело убедить крестьян селиться на легко затопляемых землях.

Не менее 100 тысяч человек погибло на побережье Голландии и Германии за четыре периода особенно свирепых ураганов – примерно в 1200, 1212–1219, 1287 и 1362 годах. Эти давно забытые катастрофы не уступают худшим из тех, что прокатывались по Бангладеш в наши дни. Залив Зёйдерзе в Северных Нидерландах возник в XIV веке, когда штормы образовали огромное внутреннее море на месте бывших сельскохозяйственных угодий, которые были восстановлены лишь в XX веке. Сильнейший ураган XIV столетия, разразившийся в январе 1362 года, вошел в историю как Грёте-Мандренке – «Великое утопление»[65]. Жестокий юго-западный шторм пронесся над Южной Англией, Ла-Маншем и Северным морем. Ураганные ветры разрушили колокольни в Бери-Сент-Эдмундсе и Норидже в Восточной Англии. Оживленные порты Рейвенспур близ Халла в Йоркшире и Данвич на побережье Суффолка понесли серьезный ущерб в самом начале череды природных катаклизмов, а затем и вовсе были ими уничтожены. На берега исторических Нидерландов обрушивались громадные волны. Современник сообщал, что 60 приходов в датской Шлезвигской епархии были «поглощены соленым морем». Трагедия унесла по меньшей мере 25 тысяч человеческих жизней, а может быть, и гораздо больше – точных подсчетов никто не вел. Усилившиеся в XIV веке ветры и штормы сформировали огромные дюны вдоль береговой линии современных Нидерландов. В гавани Амстердама, где уже в то время располагался важный торговый порт, постоянно возникали проблемы из-за наносов: сильные ветры сметали сюда песок с ближайших дюн.

Карта Северной Атлантики XIV–XV веков. Места, упоминаемые в главах 4 и 5.

В начале XV века еще более разрушительные штормы обрушились на густонаселенные прибрежные районы. Девятнадцатого августа 1413 года ураганный южный ветер при сильном отливе похоронил под 30-метровым слоем песка маленький городок Форви близ Абердина на северо-востоке Шотландии. Сообщалось, что во время сильных штормов 1421 и 1446 годов погибло более 100 тысяч человек.

Судя по показателям Североатлантической осцилляции в последующие столетия, великие бури XIV и XV веков были результатом интенсивных циклонов над Северо-Западной Европой. (Прежде они на протяжении многих лет возникали севернее, пока индекс САО был низким.) Изменения изотопного состава водорода в 200-метровом слое гренландского ледяного керна GISP-2 дают представление о летних и зимних температурах в XIV веке. В этом столетии было несколько выраженных циклов резких похолоданий. Среди них выделялись: 1308–1318 годы – время сильных дождей и Великого голода в Европе; 1324–1329 годы – период нестабильной погоды; и особенно 1343–1362 годы, когда усилившиеся штормы в Северном море привели к «Великому утоплению», а скандинавы в Западном поселении переживали чрезвычайно холодные зимы.

* * *

Примерно между 1341 и 1363 годами (точная дата неизвестна) норвежский священник Ивар Бардарсон с отрядом скандинавов отправился на корабле на север вдоль западного побережья Гренландии из Восточного поселения в Западное. Местные служители закона поручили ему разогнать недружелюбных коренных жителей (скрелингов), которые, по слухам, нападали на фермы. Бардарсон обнаружил, что Западное поселение заброшено, большая церковь пуста, а следы колонистов отсутствуют. «Они не нашли никого – ни христиан, ни язычников, – только одичавших коров и овец, и они забили этих коров и овец на мясо в таком количестве, какое могли увезти на корабле»[66]. Бардарсон обвинял во всем коварных инуитов, которых никогда не встречал, но его рассказ вызывает недоумение, поскольку в этом случае совершившие набег охотники наверняка убили бы домашний скот. Вероятно, священник посетил поселение-призрак, заброшенное без видимой причины. Но современные археологические раскопки показывают, что его жители погибли из-за холодов.

Еще со времен Эрика Рыжего поселенцы в Гренландии выживали за счет молочного хозяйства, которое вели теми же методами, что и у себя на родине. Даже в благополучные годы с теплым летом и хорошими укосами они едва сводили концы с концами. Выживание людей и животных в зимние месяцы зависело от запасов сена, вяленого мяса морских млекопитающих и сушеной рыбы. Как правило, норвежским поселенцам удавалось пережить одно неудачное лето за счет остатков старых запасов, которых хватало на одну зиму. Но два плохих урожая подряд подвергали животных и их хозяев огромному риску, особенно если льды долго не таяли и препятствовали летней охоте и рыбной ловле. Анализ слоев ледяного керна, датируемых 1343–1362 годами, показал, что в течение этих двух десятилетий летние сезоны были гораздо холоднее обычных. Для скандинавов в Западном поселении это обернулось катастрофой[67].

Главный жилой дом небольшой фермы под названием Нипаатсок рассказывает мрачную историю ее последних месяцев. Животные и люди жили в отдельных помещениях, соединенных между собой проходами. Каждую весну хозяева выметали траву и солому, устилавшие пол, и очищали стойла от навоза, однако мусор от последней зимовки археологи обнаружили нетронутым. Весной убирать его было уже некому.

В хлеву когда-то содержалось пять молочных коров. Их копыта – единственная часть коровьей туши, не имеющая питательной ценности, – были разбросаны по полу одной из комнат вместе с другими пищевыми отходами. Хозяева разделали убитых животных так основательно, что от них остались только копыта. Это было прямым нарушением древнескандинавского закона, который по понятным причинам запрещал забой дойных коров. Отчаяние вынудило людей забивать племенной скот, ставя крест на молочном хозяйстве.

В главном помещении дома с очагами и скамьями было обнаружено множество лапок полярных зайцев и когтей куропаток – на этих животных часто охотились зимой. В кладовой нашлись частично сохранившиеся кости ягненка и новорожденного теленка, а также череп большой охотничьей собаки, похожей на элкхаунда. Другие ее кости лежали в проходе между общим залом и спальней. Все собачьи останки на ферме были найдены в верхнем культурном слое и содержали следы разделки для употребления в пищу. Съев сначала коров, а затем всю мелкую дичь, которую удалось добыть, семьи в Нипаатсоке в конце концов съедали и своих драгоценных охотничьих собак.

Ту же историю рассказывают и комнатные мухи. Несколькими веками ранее у скандинавов завелись мухи Telomerina flavipes, которые любят темные и теплые помещения, где есть экскременты. Эти мухи могли выжить только в главном зале и спальнях с грязными полами, где и было обнаружено множество их останков. В прохладной кладовке обитали совсем другие, холодоустойчивые мясные мухи. Они роились в опустевших жилых помещениях даже когда погас очаг. Telomerina flavipes в таких условиях гибли. Самый верхний слой, образовавшийся после того, как дом был покинут, содержит множество видов уличных насекомых, вероятно, попавших туда после обрушения крыши.

В доме не было найдено человеческих скелетов – ни останков тех, кого оставшиеся в живых не смогли похоронить из-за крайней слабости, ни последнего умершего, хоронить которого было бы уже некому. По всей видимости, имея в запасе лишь немного тюленьего мяса, фермеры Нипаатсока решили уйти. Где и как они оказались потом, остается только гадать. Если бы норвежцы освоили поворотный гарпун и переняли другие традиционные технологии ледовой охоты у соседей-инуитов, живших в нескольких километрах от них, они смогли бы добывать кольчатых нерп круглый год и, возможно, избежать тягот поздней весны, которые ощущались даже в хорошие годы. Возможно, скандинавы питали отвращение к языческим обычаям коренных жителей, или же им помешали адаптироваться европейские мировоззренческие и культурные корни.

Еще одно обособленное скандинавское поселение, известное археологам как Gård Under Sandet («ферма под песком»), находилось в глубине страны, всего в 10 км от края ледяного щита Гренландии, где когда-то были богатые плодородные луга. «Ферма под песком» начиналась с длинного дома, в котором первое время жили люди, а затем стал содержаться скот. Примерно в 1200 году это строение сгорело дотла, и в огне погибло несколько овец. Затем фермеры построили центральную усадьбу вроде той, что была в Нипаатсоке. Комнаты там постоянно переделывали, но не все они использовались одновременно. Каменно-земляная ферма перестраивалась на протяжении двух с лишним веков. В конце XIII века климат ухудшился, стали наступать ледники, а пастбища засыпало песком. Земледелие стало невозможным, и поселение было заброшено. После ухода людей оставшиеся овцы продолжали укрываться в пустых домах, где иногда также ночевали охотники[68].

В более теплом Восточном поселении норвежцы продержались еще 150 лет. Здесь перед ними лежала открытая Северная Атлантика, где из-за изменения путей миграции рыбы, продвижения паковых льдов на юг и новых экономических условий на смену традиционным кноррам пришли корабли других мореходов. Баски и англичане останавливались здесь для ловли рыбы, торговли соколами, моржовой костью и другими экзотическими товарами. Но больше всего их интересовали киты и треска.

* * *

В VIII веке Католическая церковь вызвала к жизни огромный рынок соленой трески и сельди, разрешив верующим употреблять рыбу по пятницам, в день распятия Христа, во все 40 дней Великого поста и в главные христианские праздники. Духовные власти по-прежнему призывали к воздержанию и запрещали в эти дни половые сношения и употребление красного мяса – на том основании, что это горячая пища. Рыба и китовое мясо были пищей «холодной», поскольку добывались из воды и потому годились для сакральных дней. Но рыба быстро портится, и до появления холодильников сушка и засолка были практически единственными способами ее сохранить. Вяленая треска и соленая сельдь быстро стали излюбленными «холодными» блюдами, особенно в Великий пост. Треска хранилась в соленом виде лучше, чем сельдь или китовое мясо, и ее легко было перевозить в больших количествах.

Треска была одним из главных продуктов в Европе еще во времена Древнего Рима. Вяленая соленая рыба, которая мало весила и долго не портилась, представляла собой идеальную пищу для моряков и солдат. В 1282 году, готовясь к походу на Уэльс, король Англии Эдуард поручил «некоему Адаму из Фулема» закупить в Абердине на северо-востоке Шотландии соленую треску в количестве 5000 штук, чтобы кормить армию. Без соленой трески трудно было бы представить себе европейскую эпоху Великих географических открытий. Мореплаватели того времени называли ее «морской говядиной». Испанцы и португальцы в значительной степени полагались на этот продукт во время путешествий в Новый Свет и поиска морского пути в Индию вокруг мыса Доброй Надежды. На суше и в море ее запивали пивом, сидром, мальвазией или «вонючей водой» из деревянных бочек. Веками тысячи рыбаков, главным образом баски с севера Испании, бретонцы и англичане, в любую погоду выходили в море за треской, невзирая на опасность и многочисленные человеческие жертвы. Треска ценилась на вес золота и потому столетиями поддерживала рыболовные промыслы целых стран[69].

Атлантическая треска (Gadus morhua) водится на огромной территории Северной Атлантики. Современный ареал ее обитания тянется от северной части Баренцева моря до Бискайского залива, вокруг Исландии и южной оконечности Гренландии, а также вдоль североамериканского побережья вплоть до Северной Каролины. Треска водится большими стаями, вырастает до крупных размеров, а ее нежное питательное мясо легко готовить. Эту рыбу легко солить и высушивать, что было особенно важно, когда основные рынки сбыта трески находились вдали от промысловых районов – зачастую в Средиземноморье. Высушенное мясо трески почти на 80 % состоит из белка.

Треска очень чувствительна к температуре воды и плохо переносит холод: при температуре воды ниже 2 °C ее почки перестают функционировать. Зато она хорошо чувствует себя в температурном диапазоне от 2 до 13 °C, а размножается лучше всего при 4–7 °C. На примере гренландских вод можно видеть, как мигрируют популяции трески при изменении температуры воды. На протяжении пяти последних суровых столетий гренландские воды по большей части были слишком холодны для больших косяков трески, за исключением самых спокойных районов. После 1917 года теплое течение Ирмингера, проходящее к югу от Исландии, протянулось вокруг южной оконечности Гренландии. Икринки и мальки трески из нерестилищ к северу и западу от Исландии проплывали через Датский пролив и огибали южную оконечность Гренландии с Западно-Гренландским течением. К 1933 году вода потеплела настолько, что треска стала подниматься до 72° северной широты. В 1950 году треска все еще в изобилии водилась далеко на севере, до самого залива Диско на 70-й параллели. За последние четыре десятилетия вода стала намного холоднее, и запасы гренландской трески резко сократились[70].

Аналогичные перемещения водных масс и вызванные ими изменения морских температур сказывались на популяциях трески и в прошлые века. Иногда эти процессы можно отследить по записям рыболовов. В очень холодном XVII веке температура воды в Северном море вдоль норвежского побережья и к югу от него в течение 20–30 лет опускалась ниже критической отметки в 2 °C. В 1625 и 1629 годах полностью прекратился промысел трески на Фарерских островах. После 1675 года трески там не было много лет. К 1695 году она редко встречалась даже на юге, в районе Шетландских островов. Дефицит трески отмечался бóльшую часть времени с 1600 по 1830 год – в самые холодные десятилетия малого ледникового периода. Подобные колебания в популяциях трески, несомненно, происходили и раньше, особенно во время похолодания XIII века, когда резко возрос спрос на сушеную и соленую треску. Если бы мы располагали соответствующими историческими данными, изменение ареала обитания трески на севере послужило бы надежным индикатором роста и понижения температуры морской воды. Как бы то ни было, существует тесная связь между ухудшением климата, новыми конструкциями океанских рыболовных судов и неуклонным распространением трескового промысла от европейского континентального шельфа к почти неизведанным берегам далеко на западе.

* * *

В Средние века баски с севера Испании, владевшие богатыми месторождениями соли, обрели репутацию первоклассных китобоев[71]. Они продавали свежее и соленое китовое мясо в качестве «холодной» постной пищи в такие далекие места, как Лондон и Париж. К IX веку они столкнулись в Бискайском заливе с норвежцами и начали копировать их корабли с клинкерной обшивкой (корпус судна обшивался досками внахлест, а доски крепились железными заклепками). Норвежцы, непревзойденные европейские мореплаватели, питались сушеной треской как в море, так и во время многомесячных зимовок. Задолго до того, как Эрик Рыжий отплыл в Гренландию, скандинавы заготавливали большое количество трески и повсюду продавали ее излишки. Лофотенские острова на севере Норвегии были главным источником вяленой трески еще в XII веке. Холодные сухие ветры и ранняя солнечная весна идеально подходили для просушивания разделанных рыбьих тушек.

Атлантическая треска, о которой не знали на севере Испании, была распространена в Северном море и летних китобойных районах на севере Норвегии. Новые поколения баскских рыбаков добрались сюда в XII веке, когда начали строить суда, подобные норвежским. Треску они ловили с тех же плоскодонных лодок, на которых выслеживали китов, и засаливали ее теми же способами. Как и норвежцы, баски питались в море тресковыми галетами, когда плавали на север к Норвегии, Гебридским островам и даже Исландии. К XIV веку соленая и сушеная баскская треска (по-испански bacalao) была известна всей Испании и Средиземноморью. Баски преуспевали благодаря треске и судостроению. Их большие широкие корабли с весьма вместительными трюмами пользовались спросом во всей Европе.

В середине XIV века, когда ледовые условия на севере стали более суровыми и температура воды упала, популяция трески у берегов Норвегии начала уменьшаться. Исландия оказывалась во все большей изоляции. Дни славы норвежских мореходов миновали, а островитяне, жившие в безлесной стране, не выражали особого желания становиться моряками. Вплоть до XVI века исландцы продолжали ловить треску с небольших открытых лодок у самого берега, в то время как богатые промысловые районы в открытом море доставались другим. Годами сюда не прибывали корабли ни из Норвегии, ни из других стран, за исключением случая, когда потерпело крушение судно шотландцев, и «никто не понимал их языка»[72]. Вековая монополия норвежцев на торговлю пала перед лицом активной конкуренции со стороны основанного на Балтийском море Ганзейского союза. Это было мощное торговое объединение городов с центром в немецком Любеке, достигшее пика своего могущества в XIV веке. Ганза представляла собой коммерческую организацию с большим политическим влиянием, которая взимала налоги для борьбы с пиратством и неизбежно участвовала в делах разных королевств. Члены союза задавали тон в торговле на территории Северной Европы вплоть до XV века, когда в этом противоборстве начали доминировать молодые государства. Некоторое время Ганза фактически контролировала датскую монархию.

Исландия становилась «пустыней в океане», все более оторванной от мира. Ее население выкашивала Черная смерть и жестокие зимние морозы. В 1397 году Норвегия и Швеция объединились с более могущественной Данией, и Исландия оказалась во власти далекого алчного господина, который обложил остров непосильной данью. Разгневанные исландцы были готовы пренебречь монополией Норвегии и приветствовать любые иностранные корабли, прибывающие к их берегам.

Многие поколения английских рыбаков и рыботорговцев добывали треску в норвежских водах. Торговля процветала, несмотря на требование доставлять все уловы в порт Бергена для обложения налогом перед вывозом. Эти налоги были лишь мелким неудобством, пока в 1410 году группа ганзейских купцов, контролировавших Берген, не закрыла норвежские промысловые районы для чужаков. Возможно, этот запрет был вызван истощением популяции трески у берегов Норвегии из-за понижения температуры воды. Отныне шансы на хороший улов у английских рыбаков были лишь в бурном Северном море или в далеких холодных водах Исландии, где треска, как известно, водилась в изобилии. Но английским рыболовным судам приходилось бы выходить в открытое море посреди зимы, чтобы к осени успеть доставить соленую треску на рынок. Корабли того времени были плохо приспособлены для таких путешествий.

* * *

Осторожные средневековые моряки старались не выходить в море зимой. В XIII веке скандинавы с их открытыми судами оставались на суше с ноября по март. Если верить древнеанглийскому стихотворению «Мореход», англосаксы не выходили в открытый океан прежде, чем услышат первый крик кукушки в начале лета. Это было разумно, поскольку в здешних водах сильные штормы случаются зимой в 8 раз чаще, чем летом. Море неспокойно по меньшей мере в каждый четвертый из зимних дней – или даже чаще, если САО находится в отрицательной фазе. После столетий благоприятной погоды участившиеся бури и высокие волны с мая по сентябрь могли легко разрушить рыболовецкие и большие торговые суда, бороздившие эти воды. Даже в ХХ веке безмоторные палубные рыбацкие лодки оставались на берегу, если скорость ветра превышала 30 узлов (около 35 миль в час). Беспалубные суда прежних времен не выходили из гавани при ветре сильнее 20–25 узлов.

Даже при благоприятных условиях плавание под парусом и на веслах требовало от средневековых моряков таких глубоких знаний об океане и погоде, какими сегодня уже почти никто не обладает. Терпение и опыт компенсировали множество конструктивных недостатков кораблей. Разумные моряки, зная об опасности внезапных штормов и сильных встречных ветров, могли неделями ждать на якоре благоприятного момента. И в наше время, когда корабли обладают более совершенной оснасткой и несоизмеримо лучшими мореходными качествами, ритм жизни под парусами остается неизменным. В 1930-х английский яхтсмен Морис Гриффитс часто вставал на якорь в устьях рек Восточной Англии рядом с темзенскими баржами, ожидавшими северного ветра, чтобы направиться на юг, в Лондон. Одним памятным сентябрьским утром, после долгой штормовой ночи на укрытой от непогоды реке Оруэлл, он проснулся от грохота лебедок: неожиданно подул северо-западный ветер – и десятки барж одновременно подняли якоря. Через несколько минут длинная вереница коричневых шпринтовых парусов потянулась по реке к Северному морю. К тому моменту некоторые баржи успели простоять там целую неделю, пережидая сильный встречный ветер.

Оснастка темзенских барж позволяет им легко маневрировать в узких протоках и неглубоких каналах. Средневековые грузовые корабли были устроены иначе. Они могли нестись по ветру под прямыми парусами, но для движения против ветра моряки брались за весла. Тяжелые когги и хольки перевозили объемные грузы между ганзейскими портами на Балтике и связывали британские порты с континентальной Европой. Эти основательные суда строились для перевозки тяжелых грузов, прежде всего по мелководью, и не были рассчитаны на плавания при штормовых ветрах по огромным волнам Атлантики. Норвежские кнорры с клинкерной обшивкой и драккары обладали лучшими мореходными качествами, но не годились для зимних путешествий и рыбной ловли. В XIII и XIV веках морские штормы усиливались, и необходимость каждую зиму уходить далеко от берега в поисках трески требовала новых, более надежных кораблей.

Как это часто бывает, новые экономические реалии породили поразительные инновации в судостроении. Сельдь в изобилии водилась в южной части Северного моря, но рыбаки не могли выходить в море надолго, пока голландцы не изобрели баус – крупный корабль, позволявший не только ловить рыбу, но и разделывать и засаливать ее прямо на борту. Эти удивительные суда сделали сельдяной промысел весьма доходным делом. К середине XVI века из голландских портов в море выходило до 400 баусов, на каждом из которых было от 18 до 30 человек. В море они могли находиться от пяти до восьми недель подряд[73]. Качество рыбной продукции регламентировалось строгими правилами, а суда часто передвигались в караване, чтобы свести к минимуму риск нападения пиратов. Веками английские купцы и рыбаки пользовались открытыми лодками и большими палубными судами, построенными по норвежскому образцу – легкими и плавучими, но не приспособленными для огромных океанских волн и свирепых зимних ветров. Эти суда строились так: сначала создавалась их обшивка, которая затем укреплялась шпангоутами. В результате бóльшая часть жесткости приходилась на внешнюю часть судна. Некоторые мастера заметили, что голландцы и баски сначала строят каркас корабля, а уже потом обшивают его досками. Такие корабли были гораздо прочнее и долговечнее, их было проще ремонтировать. Благодаря внедрению новых методов судостроения появился английский доггер – океанское судно с двумя или тремя мачтами и высоким заостренным носом, позволявшим ему преодолевать высокие крутые волны. Низкая корма служила хорошей площадкой для ловли рыбы с помощью лески и сетей[74].

Изначально доггерами называли небольшие суда, которые использовались для ловли трески на Доггер-банке – крупной песчаной отмели в южной части Северного моря. Их оснастка состояла из прямого паруса на грот-мачте в носовой части и треугольного латинского паруса на кормовой бизань-мачте. Треугольный парус позволял идти круто к ветру, что было важно во время путешествий в Исландию и обратно при преобладающих юго-западных ветрах. Впервые у рыбаков появились надежные суда, обладающие мореходными качествами для плавания в любых морях. Доггеры имели простую конструкцию, и их легко было отремонтировать в любой подходящей бухте. Благодаря им зона трескового промысла расширилась далеко за пределы Северного моря. Конечно, огромное количество моряков гибло в неспокойных водах, но в эпоху низкой продолжительности жизни и суровых условий труда люди без колебаний шли на риск. В морях тонуло так много доггеров и других рыболовецких судов, что у мастеров-корабелов всегда была работа. Вдоль северного побережья Испании целые баскские деревни только и делали, что строили новые корабли.

* * *

Англичане быстро нашли удачное применение своим доггерам. В 1412 году, всего через год после изгнания из Бергена, «рыбаки из Англии» появились у южного побережья Исландии, бросив вызов норвежским и ганзейским монополиям. В 1413 году сюда прибыло уже «тридцать или более» рыбацких судов: англичане обменивали свой товар на скот. Моряки подвергались тяжелым испытаниям. В Чистый четверг 1419 года 25 английских рыболовецких судов были разбиты штормом. «Все люди погибли, а грузы и обломки кораблей были выброшены на берег»[75]. Вскоре англичане завоевали столь прочные позиции в торговле исландской треской, что Берген был вынужден смягчить ограничения.

Английские доггеры оказались настолько эффективными, что власти Исландии вскоре пожаловались своим датским хозяевам на чужеземцев, истребляющих популяцию трески. Дания, в свою очередь, направила протест английскому королю Генриху V, который немедленно запретил такие плавания. Об этом было объявлено в каждом порту, несмотря на возражения Палаты общин, заявившей, что, «как хорошо известно», треска покинула свои прежние места обитания у берегов Норвегии. Ни английские рыбаки, ни исландцы, жившие вблизи промысловых районов, не обращали на этот запрет никакого внимания, поскольку торговля приносила огромную прибыль обеим сторонам. Один доггер мог взять на борт десять человек с провиантом на лето и солью для хранения улова – и вернуться с 30 тоннами рыбы. Суда покидали Англию в феврале или марте и при попутном ветре и некотором везении достигали Исландии примерно за неделю. В случае неудачи зимние штормы могли разрушить несколько судов и смыть за борт множество матросов. Добравшись до Исландии, доггеры все лето ловили рыбу на некотором отдалении от берега, лишь изредка возвращаясь домой, чтобы выгрузить улов и пополнить запасы продовольствия. Бесстрашные моряки стойко переносили ледяные брызги и пронизывающие ветры, не имея от них почти никакой защиты. Представьте себе мартовский шторм посреди Атлантического океана, когда вы не можете согреться, потому что боитесь разводить огонь; оказавшись во власти огромных волн, вы непрерывно откачиваете воду, чтобы остаться на плаву; одежда на вас промокла насквозь, а температура воздуха близка к нулевой… Рыбаки привыкли к условиям, которые сегодня кажутся невообразимыми: кто-то должен был удовлетворять спрос на постную пищу.

Рыбу продавали в октябре и ноябре к предстоящему посту. При правильном хранении между слоями соломы сушеное филе не портилось до двух лет. По сути, исландская треска была валютой – гораздо более стабильной, чем золото Индии.

Десятилетиями у английских рыбаков не было конкурентов. Но в 1430-х в промысловых районах появились вездесущие ганзейцы, которые даже начали поставлять треску прямо в Лондон. Вспыхнули баталии и грабежи, а дипломаты обменивались нотами протеста. Исландские воды стали слишком тесными, а запасы трески истощались, в том числе из-за резкого падения температуры морской воды. Самые предприимчивые баскские и английские шкиперы искали новые рыбные места еще дальше в Атлантике.

* * *

Треска в изобилии водилась у берегов Европы, Исландии и Северной Америки. Маршруты норвежских покорителей Севера и Запада в более теплые времена совпадали с ареалом обитания крупных популяций трески. По мере того как паковые льды продвигались на юг, а вода близ Гренландии остывала, треска мигрировала к югу и западу от Исландии, где популяция, по-видимому, была неустойчивой (эти изменения слабо задокументированы). В XV и XVI веках капитаны рыболовецких судов упорно преследовали треску даже далеко на западе.

Рыбаки – скрытные люди, хорошо знающие, что их жизнь зависит от тщательно оберегаемых, передаваемых из поколения в поколение знаний. Эти знания они никогда не доверяли бумаге или чиновникам. Баски были отличными мореплавателями, не боявшимися переходов в 2000 км через Бискайский залив в Северное море и дальше. Они охотились на китов в приполярных водах и следовали за ними на запад, в Гренландию, по маршрутам древних мореплавателей. Еще в 1450 году они побывали в Восточном поселении норвежцев, где были обнаружены их следы, а через некоторое время, вероятно, совершили путешествие на юг вдоль побережья Лабрадора. Там они обнаружили не только китов, но и огромные стаи трески. Слухи о новых рыболовных угодьях и таинственных землях далеко на западе расползались по рыбацким деревням и тавернам и, конечно, доходили до ушей торговцев.

Бристоль, расположенный на юго-западе Англии на реке Северн, стал к 1300 году крупным торговым портом. Его хорошо защищенная гавань занимала выгодное положение на полпути между исландской треской и виноградниками Испании и Франции. Бристоль процветал благодаря торговле до 1475 года, когда Ганзейский союз внезапно запретил местным купцам покупать исландскую треску. К тому времени почтенные жители Бристоля уже были хорошо осведомлены об успехах баскских рыбаков в Атлантическом океане. До них постоянно доходили слухи о далеких западных землях, в том числе о месте под названием Хай-Бразил. В 1480 году богатый таможенный чиновник Томас Крофт и купец Джон Джей послали корабль на поиски Хай-Бразила, чтобы основать там базу для ловли трески. На следующий год Джей отправил еще два корабля – «Тринити» и «Георга». История не сохранила сведений о том, причаливали ли они хоть к какому-то берегу, но корабли возвращались с таким количеством трески, что Бристоль заявил Ганзейской лиге о своей незаинтересованности в переговорах о возобновлении прав на тресковый промысел в Исландии.

Крофт и Джей не сообщали, откуда взялась треска, но слухи все равно распространились. В 1497 году, через пять лет после высадки Христофора Колумба на Багамах, генуэзский[76] торговец Джованни Кабото (Джон Кабот) отплыл из Бристоля на запад. Он искал не рыбу, а северный путь к азиатским плантациям пряностей. Тридцать пять дней спустя Кабот обнаружил скалистый берег, омываемый водами, которые кишели треской. Там же оказалось множество баскских рыболовецких судов. В письме одного итальянца, который посетил Лондон и слышал рассказы о путешествии Кабота, говорится, что «море покрыто рыбой, ее ловят не только сетями, но и корзинами, к которым привязывают камни, чтобы они погружались в воду». В свою очередь, бристольцы с корабля «Матфей» вернулись весьма довольными, поскольку их суда «привезут так много рыбы, что королевство больше не будет нуждаться в Исландии»[77].

К 1500 году огромные рыболовецкие и китобойные флотилии ежегодно отправлялись на Большую Ньюфаундлендскую банку. Полвека спустя более 2000 басков каждое лето наведывались к Лабрадору, где они перерабатывали свой улов, прежде чем отплыть домой с осенними западными ветрами. Бристольские корабли сначала шли в Португалию за солью, отважно пересекая беспокойной зимой Бискайский залив, а затем отправлялись к Ньюфаундленду за треской. Со своим уловом они возвращались в Португалию, наполняли трюмы вином, оливковым маслом и солью для Бристоля. Английские суда двигались на юг вдоль изрезанных берегов современной Новой Шотландии и штата Мэн в поисках трескового рая. Пятнадцатого мая 1602 года корабль «Конкорд» обогнул «огромный мыс» Кейп-Код и «встал на якорь в месте глубиной 15 морских саженей, где мы взяли большой запас трески». Шкипер «Конкорда» Бартоломью Госнольд отмечал, что весной «у этого берега больше рыбы, и такое же ее изобилие, как у Ньюфаундленда… и, кроме того, эти места… были глубиной в семь морских саженей и менее чем в лиге от берега; в то время как в новообретенных землях рыбу ловят на глубине в сорок-пятьдесят морских саженей и гораздо дальше от берега»[78]. Он отправился в путешествие сразу после того, как его жена Марта родила ребенка, и назвал лесистый остров в ее честь – Мартас-Винъярд («виноградник Марты»). Два десятилетия рыбаки довольствовались тем, что в благоприятные месяцы ловили и сушили треску недалеко от берега, но никто не оставался пережидать там суровые ветреные зимы в период усилившихся холодов. Позднее, в 1620 году, «Мэйфлауэр» привез в Новую Англию пилигримов, чтобы они «служили своему Богу и ловили рыбу»[79]. Таким образом, похолодание на севере после XI века, участившиеся штормы и непредсказуемая погода на море, а также поиск лучших мест для ловли рыбы способствовали заселению Северной Америки европейцами.

Глава 5

Многочисленное крестьянство

Так вот, между XV и XVIII веками мир представляет все еще огромную крестьянскую страну, где от 80 до 90 % людей живут плодами земли, и только ими. Ритм, качество, недостаточность урожаев определяют всю материальную жизнь[80].

Фернан Бродель, «Структуры повседневности»[81]

Семюр-ан-Осоа – древняя шахтерская коммуна во французском департаменте Кот-д’Ор близ Дижона. Оконный витраж в церкви XVI века изображает святого Медара, которому люди молились о дожде, и святую Варвару, покровительницу горняков и защитницу от грома и молнии. Святая Варвара предстает мученицей с обнаженной грудью; ее тело исполосовано плетьми, изорвано раскаленными клещами и воздето на крючьях. В конце концов ее сожгли на костре[82]. Эта мученица защищала людей от капризов природы и помогала шахтерам безбоязненно вгрызаться кирками в недра земли[83].

Образы святых мучеников-покровителей смотрят на нас с витражей, холстов и икон. Десятки особых дней в году были посвящены духовным благодетелям, которые защищали крестьян и горожан от засухи и дождей. В 1350 году, когда Европа пребывала во власти непредсказуемой погоды, прогнозы строились лишь на наблюдениях за природой с вершины холма или с колокольни. В лучшем случае это позволяло предугадать резкое похолодание, сильные ливни или аномальную жару на день вперед. Даже те, кому достались самые плодородные почвы, постоянно следили за небом, за сезонными приметами, ранним цветением яблонь, яркими закатами, предвещавшими проливные дожди или ранние заморозки, опасные для созревающего винограда. Ни одна сельская община не вела систематических записей о погоде, приносившей в один год благополучие, а в другой – страшный голод. Человеческая память, опыт и предания, а также вера в силу святых были единственным спасением от стихии. Незащищенность оставалась реальностью повседневной жизни: хотя фермеры учились приспосабливаться ко всему, в Европе еще не было надежной инфраструктуры для быстрой перевозки большого количества зерна и других товаров.

Годичные кольца деревьев и ледяные керны рассказывают о постоянных изменениях климата после 1320 года – в ужасные дни Черной смерти, в эпоху Столетней войны (которая велась главным образом на территории Франции), во времена правления английской королевы Елизаветы I, а также в период господства и крушения испанской Непобедимой армады. В древесных кольцах и ледяных кернах отразились нерегулярные циклы теплых и холодных летних сезонов, влажных весен и волн экстремальной жары. По всей видимости, устойчивой тенденции не существовало вплоть до конца XVI века, когда началось выраженное похолодание. Те, кто пережил тучные и тощие годы, почти не оставили после себя записей о климатических условиях, за исключением редких упоминаний об исключительных урожаях и неурожаях, а также о необычайно дождливой или сухой погоде. В то время люди воспринимали циклы хороших или плохих лет как случайность или следствие божественной воли, но в действительности они жили в несколько ином с климатической точки зрения мире.

В период средневекового климатического оптимума отмечались лишь немногие из аномалий, характерных для XIV–XVI веков. В промежутке между 1298 и 1353 годами самыми дождливыми были годы Великого голода (1315–1319). Согласно архивам епископа Винчестерского, 1321–1336 годы были засушливыми – или чрезвычайно засушливыми. Затем последовали десятилетия обычной погоды. Следующие поистине дождливые сезоны пришлись на период между 1399 и 1403 годами, но тем дождям было далеко до ливней, которые ранее привели к массовому голоду. На этот раз Европа столкнулась лишь с отдельными случаями нехватки продовольствия, и эти проблемы решались на местном уровне.

Когда голод прекратился, качество питания в городах и деревнях, по-видимому, несколько улучшилось – или по крайней мере оставалось стабильным. В некоторых районах численность населения сократилась и появились излишки урожая. Эффективность сельского хозяйства возрастала благодаря укрупнению фермерских хозяйств, которое предвосхитило масштабное огораживание общинных земель в следующие века.

Северная Европа никогда больше не переживала такого катастрофического голода, как в 1315 году. Позднейшие случаи нехватки продовольствия, хоть и носили локальный характер, служили напоминанием о чрезвычайной хрупкости человеческого общества. Лишь в конце XVII века в Англии и еще столетие спустя во Франции новые зерновые культуры и сельскохозяйственные методы, а также более совершенная коммерческая инфраструктура и масштабный импорт продовольствия значительно снизили угрозу голода.

* * *

Деревенская жизнь во Франции XIV века была типична для большей части Европы. В 1328 году уполномоченные представители французского короля подсчитали домашние хозяйства и приходы по всей стране и установили, что на территории, которая три столетия спустя стала суверенной державой под названием Франция, проживало от 15 до 18 миллионов человек[84]. Девяносто процентов французов были крестьянами; их было слишком много в сравнении с имевшимися продовольственными ресурсами. Несмотря на высокую продуктивность отдельных сельскохозяйственных угодий, таких как фермы в окрестностях Парижа и винодельческий регион близ Бордо, усилия крестьян на девять десятых были направлены на то, чтобы прокормить самих себя. После голода 1315–1322 годов численность населения быстро восстанавливалась, и в период довольно низкой урожайности и дефицита возделываемых земель производство зерна неизбежно достигло потолка. Это сделало сельских жителей еще более беззащитными перед неурожаями. В то же время крестьяне страдали от высокой арендной платы, скудных доходов и бесконечных разделов земельных участков, бóльшая часть которых принадлежала дворянству. И все же начало XIV века было относительно благополучным. Некоторые французские историки называют этот период monde plein – «изобильный мир».

«Изобильный мир» просуществовал недолго. К XIII веку Монгольская империя простиралась почти через всю Евразию, от провинции Юньнань на юге Китая до Черного моря. Ее сеть дорог и необычайно быстрые всадники связывали Азию с Европой и Индию с Маньчжурией. В XIV веке монгольские торговые караваны завезли с собой крыс, на которых паразитировали блохи, зараженные бактериями Yersinia pestis – чумными палочками, возбудителями бубонной (грандулярной) чумы[85]. Откуда они взялись, точно неизвестно, но вероятно, что из пустыни Гоби. Бубонная чума вспыхнула в Центральной Азии в 1338–1339 годах, а в 1346 году добралась до Индии и Китая. Резкие климатические изменения, возможно, ускорили распространение этой болезни. В то время как Европа переживала период повышенной влажности, Центральную Азию охватили жара и засуха, из-за чего монголы были вынуждены постоянно кочевать в поисках пастбищ со свежей травой. Их сопровождали чумные блохи вместе со своими хозяевами. К 1347 году эпидемия пришла в черноморский порт Каффу, который осаждали монголы. Согласно не самой правдоподобной версии, они при помощи катапульт перебрасывали через стену чумные трупы. Но более вероятно, что болезнь проникла в город на спинах грызунов. Затем корабли бежавших генуэзцев доставили блох и их хозяев в Константинополь, Италию и Марсель. Первая же вспышка чумы погубила не менее 35 % населения Генуи.

Из богатых городов Италии Черная смерть волнами распространялась по Западной Европе. В окрестностях Парижа в период с 1328 по 1470 год население сократилось по меньшей мере на две трети. Район Ко в Нормандии также лишился двух третей своих жителей. Всего, по некоторым оценкам, погибло не менее 42 % населения Франции, в основном среди людей, страдавших недоеданием в Великий голод, случившийся поколением ранее. В Британию чума проникла через несколько портов, включая Бристоль, где она сошла на берег в августе 1348 года. Тогда «почти все горожане погибли, застигнутые врасплох внезапной смертью; ибо мало кто из заболевших жил более двух-трех дней или хотя бы половины суток»[86]. К июлю 1349 года Черная смерть достигла Шотландии, где «почти треть человеческого рода таким образом выплатила дань природе… Тела больных иногда вздувались и распухали, и они едва могли продлить свою земную жизнь на два дня»[87]. Эта первая волна эпидемии не угасала до 1351 года.

Наследием Черной смерти стали периодические эпидемии, которые случались примерно раз в десять лет, а иногда и чаще – особенно в перенаселенных городах. Люди были бессильны перед болезнью, и веками универсальным средством считались молитвы и религиозные процессии. В Германии кающиеся раздевались до пояса и били себя по спине тяжелыми плетьми, громко распевая псалмы. «Они пели очень печальные песни о Рождестве и страстях Христовых. Целью этой епитимьи было положить конец мору, ибо в то время… по меньшей мере треть всех людей погибла»[88]. Только в XVII–XVIII веках власти, военные и врачи начали широко применять разумные подходы, такие как введение карантина и обеззараживание.

* * *

К началу XV века из-за голода, чумы и войны во Франции полностью обезлюдело около 3000 деревень. Тысячи гектаров пахотных земель пустовали и не возделывались до конца столетия – и даже дольше. Главным злом была война. Перепуганные крестьяне укрывались за городскими стенами и не осмеливались выходить на близлежащие пашни, что усугубляло нехватку продовольствия, вызванную непогодой и плохими урожаями. В Скандинавии раскисшие поля не позволяли начать сев. Английские гости на датской королевской свадьбе в 1406 году отмечали, что проехали множество полей, но не увидели растущей пшеницы. Многие фермерские дома были заброшены, поскольку теперь в одном доме часто жило сразу по нескольку семей.

Периодические эпидемии и недоедание десятилетиями сдерживали рост населения. Из исторических источников нам хорошо известно о продовольственных кризисах в окрестностях Парижа и Руана в 1421, 1432 и 1433 годах, и особенно с 1437 по 1439 год – вероятно, когда высокий индекс САО вызвал необычайно обильные осадки в прибрежных районах Западной Европы. Причиной голода были плохие урожаи, в основном из-за аномально сырой зимы, а также весны и лета, когда залитые водой и прибитые к земле посевы сгнили на корню. Недород случался примерно каждое десятилетие, при этом проблемы с продовольствием усугублялись постоянными войнами и набегами разбойников. Учитывая значительное сокращение населения, нехватка еды не должна была стать серьезной проблемой, однако голод все же регулярно возвращался, во многом из-за непрекращающихся битв Столетней войны.

Период 1430-х ознаменовался исключительно суровыми зимами. По меньшей мере семь лет стояли продолжительные морозы и бушевали жестокие штормы. Зимой 1431/32 года французские виноградники сильно пострадали от мороза, когда очаг постоянного высокого давления над Скандинавией вызвал сильные холода в Британии и на большей части Западной Европы. В Бискайском заливе бури уничтожили десятки кораблей, сотни людей погибли. Далеко в Атлантике венецианское судно, следовавшее в порт Брюгге, сбилось с курса из-за свирепого десятидневного северо-восточного шторма. Команда покинула корабль в открытом океане на следующий день после Рождества 1431 года и, проявив чудеса мореходного искусства, 14 января на небольшой шлюпке благополучно достигла побережья Норвегии[89]. Годичные кольца дубов с юга Англии свидетельствуют о череде трудных лет с холодными зимами и веснами, а также с несколькими теплыми летними сезонами между 1419 и 1459 годами. Голод 1433–1438 годов, распространившийся по всей Европе, по масштабам был почти сопоставим с Великим голодом. К 1440 году в Британии практически исчезло виноградарство. Лишь в Или на востоке Англии виноградники дожили до 1469 года, когда после многих лет производства кислого сока из недозрелых плодов их эксплуатация окончательно прекратилась.

Первые признаки восстановления хозяйства во Франции стали появляться с окончанием Столетней войны в 1453 году, во времена более умеренного океанического климата. Во второй половине века значительно выросло производство зерна, поскольку вновь начали возделываться земли, заброшенные после Черной смерти. Многие регионы больше не сталкивались с нехваткой продовольствия по меньшей мере до 1504 года. Зерно стало настолько дешевым, что многие производители перешли на животноводство и другие, более прибыльные виды сельского хозяйства. Крупный рогатый скот и овцы были для землевладельцев отличными инвестициями и хорошей страховкой от неурожаев даже в те неблагополучные годы, когда фермеры-арендаторы и бедняки голодали. Кроме того, людей кормила рыба. Между 1460 и 1465 годами канцлер Франции построил недалеко от Лассе большой пруд с 40-метровой плотиной. Искусно сделанное заграждение имело три стока и формировало поросшее тростником озеро площадью 54 га и глубиной 6 м, где откармливались тысячи рыб. Каждые три или четыре года сливные отверстия открывались, вода уходила и можно было собрать множество рыбы, чем и пользовались местные рыботорговцы. Пока помещик подсчитывал прибыль, крестьяне распахивали влажную землю ниже плотины, сеяли на ней овес или пасли скот[90].

Эти благоприятные условия сохранялись и в начале XVI века. Даты сбора урожаев винограда указывают на длительный период теплых весенних и летних месяцев между 1520 и 1560 годами, тогда как три года, с 1527-го по 1529-й, были холодными, и виноград собирали довольно поздно[91]. В Англии 1520-е ознаменовались пятью необычайно урожайными годами подряд, и люди быстро привыкли к изобилию. Внезапное резкое похолодание в 1527 году сразу создало угрозу народных волнений. В книге записей мэра Нориджа (Восточная Англия) отмечалось, что «запасы зерна были столь скудными, что под Рождество городские простолюдины готовы были восстать против богатых»[92]. В то же время в деревнях жизнь в основном текла как и прежде. Разнообразие зерновых культур, натуральное хозяйство, реалии голода и смертей незначительно менялись с годами в сельских районах Англии и Франции. В то время технологии земледелия оставались весьма примитивными, и адаптация к теплым и холодным циклам была непростой задачей.

Даже относительно богатые землевладельцы подвергались риску в случае сильных дождей и засух, но, как и крестьяне, они оставили совсем мало записей о своей повседневной жизни. В середине XVI века, спустя век после окончания Столетней войны, Жиль де Губервиль, «псевдокрестьянин, хозяин небольшого поместья Ле Мениль-о-Валь в часе ходьбы от Шербура в Нормандии», оставил нам свои записи[93]. Губервиль был типичным для своего времени человеком, за исключением того, что в течение двух с лишним десятилетий вел дневник, в котором отразил захватывающую картину жизни в обширном имении, обеспечивавшем себя необходимым пропитанием. Он и его крестьяне пользовались простейшими технологиями, и им приходилось постоянно оплачивать услуги кузнеца, поскольку хрупкие сошники плугов ломались о каменистую почву. Губервиль был довольно успешным и прагматичным фермером, не слишком полагавшимся на суеверия. Например, он не сеял зерно в полнолуние, как это делали многие фермеры. В 1557 году его увлекло учение Нострадамуса о сроках высаживания растений, но урожай 1558 года оказался весьма посредственным, и книга Нострадамуса была отправлена на полку. А сам Губервиль переключился с зерна на другую продукцию.

Как и все прочие, Губервиль чередовал на своих полях злаки, разнотравье и пар, а также сеял горох, чтобы восстановить плодородие почвы. Он пытался использовать различные удобрения, но это не помогло повысить урожайность. Весь хлеб, выращенный с помощью почти дармовой рабочей силы, съедал или он сам с семьей и работниками – или грызуны в его амбарах. Прибыль Губервиль получал от разведения животных, особенно крупного рогатого скота, лошадей и свиней. Его скот свободно бродил по ближайшим лесам, свиньи питались желудями. Кроме того, он за большие деньги продавал право выпаса скотины в лесу своим крестьянам. Губервиль не был изобретателем сидра, но знал секреты производства и употребления разных сортов. «Сидр восстанавливает жизненные соки и влагу», – писал ученый XVII века, который высоко ценил способность напитка сохранять живот «мягким и расслабленным, благодаря добротности паров»[94]. Помимо этих целебных свойств, сидр держал людей в «скромности» и «умеренности». Губервиль тщательно ухаживал за 14 сортами яблок в своих садах, поскольку сидр в сравнении с загрязненными водами сельской местности был почти стерильным и потому гораздо менее опасным напитком. Сидр спасал от болезней и смерти. Губервиль знал: когда местный сидр заметно дорожал, крестьяне переходили на воду, и смертность сразу возрастала.

Архаичный мир Жиля де Губервиля был во многом автономным, а его идентичность была тесно связана не с благородными предками, а с землей, на которой он жил вместе с крестьянами. Своих прародителей он чтил лишь по одной причине: они оставили ему в наследство налоговые льготы. Учитывая постоянную угрозу болезней, голода и смерти, неудивительно, что жизнь по большей части вращалась вокруг обильной еды и питья. Пузатый, с грубым красным лицом, Губервиль, как и его современники-дворяне, потреблял неимоверное количество пищи. В его дневниковой записи от 18 сентября 1544 года говорится об ужине на троих, в который входили две нашпигованные курицы, две куропатки, заяц и пирог с олениной. Но большинство его поденщиков и пахарей жили в нищете и едва не умирали с голоду, когда случался неурожай, ведь зерно было их основной пищей. (За те 20 лет, на протяжении которых Губервиль вел дневник, такой катастрофический недород отмечался лишь однажды.)

* * *

Жиль де Губервиль и ему подобные спасали себя и своих людей, диверсифицируя хозяйство. Многие европейские общины того времени, особенно возделывавшие бедные почвы в таких местах как предгорья Альп и Пиренеев, не имели такой возможности. Подобно льдам Исландии и Норвегии, европейские Альпы представляют собой своеобразные индикаторы климатических изменений. Альпийские ледники постоянно движутся в сложном танце, от десятилетия к десятилетию наступая и отступая, бросая вызов историкам и гляциологам, пытающимся расшифровать их узоры. Мы знаем, что после 1560 года, когда в Европу пришли холода и сырые летние сезоны, горные ледяные щиты продвинулись гораздо дальше своих нынешних границ[95]. После 1560-х участившиеся низкие индексы САО сформировали устойчивые антициклоны над Северным морем и Скандинавией.

Жизнь в Альпах всегда была нелегкой: там было «множество бедных людей, все они грубы и невежественны». Путники избегали мест, где «лед и мороз обычны с момента сотворения мира». Случайный путешественник, рискнувший отправиться в горы, видел нищету и страдания тех, кто жил на скудных землях в тени ледников.

Четвертого августа 1546 года космограф Себастьян Мюнстер ехал по правому берегу Роны к перевалу Фурка в Альпах, где хотел изучить проход через горы. Внезапно Мюнстер наткнулся на «огромный массив льда»: «Насколько я мог судить, он был толщиной в две или три пики, а ширина его была сравнима с дальностью полета стрелы из хорошего лука. В длину он тянулся далеко вверх, так что конца его не было видно. Это зрелище напугало бы любого, особенно жуткими были две глыбы размером с дом, отделившиеся от основного массива». Вода, вытекавшая из ледника, была кипенно-белой, и в ней было так много осколков льда, что лошадь не смогла преодолеть поток. Мюнстер добавляет: «Этот ручей знаменует начало реки Роны». Он переправился по мосту, построенному прямо над ее истоком.

Регион альпийских ледников.

В 1546 году Ронеглетчер (Ронский ледник) представлял собой огромное скопление льда, фронт которого имел высоту 10–15 м и ширину не менее 200 м. В наши дни язык ледника очень тонок, его высота и ширина намного меньше, чем во времена Мюнстера. Теперь ледяной щит начинается высоко в горах, а поток, который превращается в Рону, течет через узкое ущелье и несколько водопадов. Мюнстер подъехал к леднику верхом, а сегодня до него нужно долго карабкаться в гору. С XVI века ландшафт полностью изменился, но даже на фотографиях, сделанных всего сто лет назад, ледник выглядит гораздо больше нынешнего, несмотря на его постоянное медленное отступление. В разгар малого ледникового периода, между 1590 и 1850 годами, Ронский ледник представлял собой еще более внушительный массив льда, до которого легко можно было добраться на лошади и который заканчивался огромным языком, растянувшимся по равнине.

Шамони, ныне роскошный курорт в долине реки Арв с видом на Монблан, в XVI веке был безвестным нищим приходом в «бедной стране бесплодных гор, где всегда льды и морозы… полгода там нет солнца… зерно собирают в снегу… и оно такое заплесневелое, что его нужно прожаривать на печи». Поговаривали, что даже животные отказывались от хлеба из местной пшеницы. Община была настолько бедна, что «стряпчих или юристов не было и в помине». Из-за низких температур и глубокого снега постоянную угрозу представляли лавины. Зимой 1575/76 года погодные условия были настолько плохими, что заезжий батрак описывал деревню как «место, покрытое льдом… многие поля полностью сметены, а пшеницу сдуло в леса и на ледники». Льды подошли так близко к полям, что представляли угрозу для урожая и время от времени вызывали наводнения. Сегодня местные земельные угодья отделены от сильно уменьшившегося ледника барьером из скал. Высокие пики и горные снега представляли собой великолепное зрелище. Путешественник Бернар Комбе, проходя через Шамони в 1580 году, писал, что горы «белы от величественных ледников, которые по меньшей мере в трех местах тянутся почти до равнины».

Другой путешественник, Бенинь Пуассено, 24 июня 1584 года пил охлажденное льдом вино в Безансоне в горах Юра. Ему сказали, что лед поступает из естественного «холодильника» неподалеку – пещеры Фруадьер-де-Шо. Пуассено, «сгорающего от желания увидеть это место, наполненное льдом в разгар лета», повели через лес по узкой тропинке к огромному темному проему в скале. Он выхватил шпагу и двинулся вглубь пещеры, «длинной и широкой, как большая комната, полностью покрытой льдом, с кристально чистой водой… она стекала несколькими небольшими ручьями, образуя маленькие прозрачные ключики, из которых я жадно пил и умывался». Посмотрев вверх, он увидел свисающие с потолка огромные ледяные сталактиты, которые грозили раздавить его в любой момент. Пещера была очень оживленным местом. Каждую ночь сюда приезжали крестьяне с повозками, чтобы собрать глыбы льда для винных погребов Безансона. Век спустя другой путешественник, побывавший там летом, наблюдал, как целая вереница запряженных мулами телег выстроилась в очередь за льдом для соседних городков. Даже в XIX веке Фруадьер-де-Шо все еще эксплуатировалась в промышленных масштабах. Сообщалось, что в 1901 году из нее было извлечено целых 192 тонны льда. Но после сильного наводнения в 1910 году ледяной покров уже не восстановился: потепление заставило ледник отступить. Сегодня ледяные сталактиты больше не свисают с потолка пещеры.

Наступление ледников продолжалось. В 1589 году ледник Аллалин к востоку от города Фисп спустился так низко, что перегородил долину Засталь, сформировав там озеро. Через несколько месяцев морена обрушилась и каскады воды хлынули в речное русло под ледником, которое впоследствии пришлось восстанавливать с немалыми затратами. Семь лет спустя, в июне 1595 года, ледник Гьетро в Пеннинских Альпах безжалостно перекрыл русло реки Дранс. При наводнении в городе Мартиньи тогда погибло 70 человек. В 1926 году на стропилах одного из домов в соседнем городе Бань была обнаружена надпись: «Морис Олье построил этот дом в 1595 году, когда Бань был затоплен ледником Гьетро».

К 1594–1598 годам ледник Рютор в Итальянских Альпах продвинулся более чем на километр дальше своих границ конца XX века и образовал озеро у подножия горы. Летом подледная река вызвала катастрофические наводнения в долинах ниже по течению. После четырех летних паводков местные жители призвали на помощь опытных инженеров, которые предложили две рискованные идеи: либо отводить лишнюю воду из озера через прорубленный в скале туннель, либо за очень большие деньги перекрыть подледное русло деревом и камнем. Был объявлен тендер, но желающих, конечно, не нашлось.

В 1599–1600 годах альпийские ледники продвинулись вниз по склонам сильнее, чем когда-либо прежде или после. В одном только Шамони «ледники Арва и других рек разорили и испортили сто девяносто пять моргов[96] земли в разных районах». В соседних коммунах наступающий лед разрушил дома: «…деревня Ле-Буа была заброшена из-за ледников». Если верить записям современников, ледник продвигался ежедневно.

Возле Ле-Буа ледник Мер-де-Глас перевалил через невысокие холмы, которые защищали близлежащие деревни, и навис над склонами. Деревни Ле-Тин и Ле-Шатлар находились под постоянной угрозой со стороны сераков (ледяных пиков), и лето за летом их заливали талые ледниковые воды. Десять-пятнадцать лет спустя правительственный чиновник Николя де Кран посетил деревню, «где до сих пор стоит около шести домов, все необитаемы, кроме двух, в которых живут какие-то несчастные женщины и дети… Над самой деревней расположен огромный и ужасный ледник невероятного размера, не сулящий ничего, кроме уничтожения домов и земель, которые еще остались». В конце концов деревня была окончательно покинута.

Наступление продолжалось. В 1616 году де Кран инспектировал селение Ла-Розьер, которому угрожал «огромный и мрачный ледник», швырявший огромные валуны вниз на поля. «Гигантский ледник Ла-Розьер то и дело рушится, раскалывается или ползет вниз… Там уничтожено сорок три морга [земли], где не осталось ничего, кроме камней и небольшого количества деревьев; восемь домов, семь хлевов и пять небольших амбаров были полностью разрушены». Ледники Мер-де-Глас и Аржантьер (последний соседствовал с Ла-Розьер) в 1600 году были по меньшей мере на километр длиннее, чем в наши дни.

* * *

По сравнению с XX веком 1560–1600-е на всей территории Европы были холоднее и неспокойнее. Они ознаменовались сильными ветрами и поздним сбором урожаев винограда. Изменения климата заметно повлияли на колебания цен на продовольствие. Между 1580 и 1600 годами в Швейцарии, Нижней Венгрии и некоторых частях Австрии резко сократилось производство вина. Из-за холодной погоды австрийские вина имели низкое содержание сахара и дорого стоили, поэтому значительная часть населения перешла на пиво. Это весьма негативно сказалось на экономике Габсбургов. Количество убитых мышей и кротов, которых люди сдавали за вознаграждение, резко упало после 1560 года и не росло вновь вплоть до XVII века. Преподобный Даниель Шаллер, пастор из Штендаля (125 км к западу от Берлина) писал: «Нет больше настоящего света солнца, нет ни устойчивой зимы, ни устойчивого лета; земные плоды и посевы не вызревают, они уже не так жизнеспособны, как в былые годы. Плодовитость всех тварей и всего мира убывает; сады и пашни устали приносить урожаи и даже начали чахнуть, из-за чего растут цены и наступает голод. Стоны и плач слышны среди крестьян в деревнях и селах»[97].

Когда климат ухудшился, на растущее население Европы обрушилась волна смертоносных бедствий. Посевы не давали урожая, а скот погибал от болезней, вызванных аномальной погодой. Один голод сменялся другим, сопровождаясь эпидемиями, хлебными бунтами и полным хаосом, порождающим страх и недоверие. Резко возросло количество обвинений в колдовстве: люди подозревали соседей в умышленной порче погоды. Лютеранская церковь объявила морозы и обильные снегопады 1562 года в Лейпциге Божьей карой за человеческие грехи – но даже церковь не могла защитить обвиненных в чародействе, когда климатические изменения привели к неурожаям, нехватке еды и болезням скота. Пока велись активные дискуссии о божественной власти над погодой, в 1563 году в немецком городке Визенштайге по обвинению в колдовстве были сожжены заживо 63 женщины. Охота на ведьм периодически вспыхивала и после 1560-х. С 1580 по 1620 год только в кантоне Берн за колдовство было сожжено более тысячи человек. Обвинения в черной магии достигли апогея в Англии и Франции в 1587–1588 годах, когда погода была особенно суровой. Жестокие судебные процессы почти всегда совпадали по времени с самыми тяжелыми и холодными годами малого ледникового периода. В такие времена народ требовал уничтожения ведьм, которых считал виновными в своих несчастьях. Когда ученые начали искать естественные объяснения климатическим явлениям, люди стали постепенно забывать о колдовстве. За погоду отвечали лишь природа и Бог, которого могли сильно прогневить людские пороки. Если говорить о нынешних изменениях климата, то наши экологические прегрешения, судя по всему, превзошли наши духовные грехи[98].

Во второй половине XVI века штормовая активность возросла на 85 %, особенно в наиболее холодные зимы. Число сильных бурь увеличилось в 5 раз. С 11 по 22 ноября 1570 года чудовищный ураган двигался через Северное море с юго-запада на северо-восток со скоростью около пяти узлов. Стихийное бедствие, которое многие поколения помнили как Наводнение Всех святых, совпало с необычайно высокими приливами при полной луне. С продвижением шторма на северо-восток дожди заливали прибрежные низменности. После прохождения атмосферного фронта ветер сменился на северо-западный. Гигантские морские волны обрушивались на берег, прорывая дамбы и разрушая береговые укрепления. На острове Валхерен в исторических Нидерландах (юг современных Нидерландов) дамбы не выдержали напора в сумерках, между 16 и 17 часами 21 ноября. Ближе к ночи под водой оказалась бóльшая часть Роттердама. Соленые морские воды ворвались в Амстердам, Дордрехт и другие города, утопив по меньшей мере 100 тысяч человек. Уровень реки Эмс поднялся на 4,5 м выше ординара.

Штормовая погода сохранялась на всем протяжении 1580-х, к несчастью испанской Непобедимой армады, которая в августе 1588 года попала в «очень сильный юго-западный шторм» у восточного побережья Шотландии: «…мы пережили шквалистый ветер, дожди и туманы в бурном море, и было невозможно отличить один корабль от другого». Сэр Фрэнсис Дрейк сообщал, что в тот же день на юге Северного моря разразился «чрезвычайно сильный для этого времени года шторм». Месяц спустя мощный циклон переместился из района Азорских островов на северо-восток, возможно – как отголосок тропического урагана по другую сторону Атлантики. Головные корабли отступающей Армады попали в шторм в Бискайском заливе 18 сентября. Три дня спустя та же самая буря яростно бушевала у западных берегов Ирландии, где отставшие корабли огромного флота оказались у опасного подветренного берега. «С траверза налетел столь сильный штормовой ветер, что волны вздымались до небес, канаты не выдерживали, а паруса стали бесполезны, и все три наших корабля были выброшены на берег, покрытый мелким песком и огражденный с двух сторон большими скалами». В тот раз из-за непогоды Армада потеряла больше судов, чем в любой из битв с англичанами[99].

18 сентября 1588 года

Записи о погоде в вахтенных журналах капитанов Армады стали объектом тщательного метеорологического анализа. По современным оценкам, максимальные порывы ветра достигали 40–60 узлов, приближаясь к ураганным. В ряде случаев скорость ветров в струйном течении с июля по сентябрь превышала максимумы, зафиксированные в течение соответствующих месяцев 1961–1970 годов, а возможно, и более длительного периода XX века. Необычайно ветреная и ненастная погода совпала с высоким градиентом температур, вызванным активным продвижением полярных льдов на юг от Исландии, Восточной Гренландии и мыса Фарвель. В 1586–1587 годах английский мореплаватель Джон Дейвис, искавший Северо-Западный проход, обнаружил, что моря между Исландией и Гренландией скованы льдом. Та же ледовая обстановка, вероятно, сохранялась и в 1588 году.

Циклоны, от которых пострадала Непобедимая армада. Данные взяты из книги Хьюберта Лэмба и Кнуда Фриденталя «Historic Storms of the North Sea, British Isles and Northwestern Europe» (Cambridge: Cambridge University Press, 1991).

Общие характеристики погоды в июле 1596 года.

Самым холодным десятилетием XVI века были 1590-е. Через три года после триумфального разгрома Непобедимой армады плохие урожаи 1591–1597 годов сильно ударили по Англии. Очевидец писал: «Каждый сетует на скудость этого времени». Во многих графствах вспыхивали продовольственные бунты: бедняки протестовали против огораживания общинных земель ради создания более крупных и производительных хозяйств. Хуже всего пришлось городским жителям. В Барнстапле (графство Девон) некто Филип Вайот писал в 1596 году: «За весь этот май не было сухого дня или ночи… На рынок привозят небольшое количество зерна, [и] у горожан нет на него денег. За те крохи, что поступают на рынок, возникают толчея и схватки и такой крик, подобного которому никогда не слыхали»[100]. В таких городах как Пенрит на северо-востоке страны, смертность от голода выросла почти в 4 раза.

Английские монархи династии Тюдоров правили тремя с лишним миллионами подданных, и их постоянно беспокоила угроза дефицита хлеба и голода. Англия была страной земледельцев, еле сводящих концы с концами, чьи орудия и способы обработки почвы мало изменились со времен Средневековья[101]. У властей было достаточно причин для беспокойства, поскольку урожайность была низкой. Даже на лучших землях два бушеля посеянной пшеницы, по объективным оценкам, должны были приносить от 8 до 10 бушелей урожая, что обеспечивало слишком небольшой запас прочности на случай недорода. «Хорошие» урожаи фермеры собирали примерно в 40 % случаев. Обычно за тремя-четырьмя благополучными годами следовали четыре плохих, пока погодные условия не менялись и не наступало улучшение[102]. Соответственно колебались и цены на еду. Подорожание сильнее всего било по бедноте и порождало в среде растущего городского населения глубокое недоверие к селянам. Во времена неурожаев и нехватки зерна ширились подозрения в сокрытии запасов. Проповедники со своих кафедр обличали спекулянтов словами из Книги Притчей Соломоновых: «Кто удерживает у себя хлеб, того клянет народ», – но без особого эффекта[103]. Англия, как и вся остальная Европа, по-прежнему не имела масштабной инфраструктуры для перевозки зерна из деревни в город или из одного региона в другой, чтобы решать локальные проблемы с продовольствием. Даже после окончания последнего массового голода на юге Англии в 1623 году угроза нехватки еды всегда маячила где-то рядом.

Места первых поселений европейцев в Северной Америке.

* * *

В молодых европейских колониях Северной Америки земледелие было столь же непростым занятием. Годичные кольца болотных кипарисов, растущих вдоль рек Блэк-уотер и Ноттоуэй на юго-востоке Вирджинии, помогают объяснить, почему большинство людей здесь говорят по-английски, а не по-испански[104]. Кипарисы хранят память о нескольких периодах сильных засух между 1560 и 1612 годами, когда европейцы селились вдоль побережья на территории Вирджинии и Каролины.

В 1565 году, в разгар чрезвычайно засушливого десятилетия, испанские колонисты обосновались в Санта-Элене на побережье Южной Каролины. Поселенцы с самого начала сталкивались с трудностями, а впоследствии не выдержали еще более сильной засухи 1587–1589 годов. Столица испанской Флориды была перенесена в Сент-Огастин. Эвакуация началась в то же время, когда британские переселенцы пытались основать колонию на острове Роанок в Северной Каролине. В последний раз британцы видели поселенцев Роанока 22 августа 1587 года, в разгар самого засушливого сезона за последние 800 лет. Уже тогда соседи поселенцев, коренные американцы, были обеспокоены плохим состоянием посевов. Засуха продолжалась еще два года и вызвала продовольственный кризис как среди местных индейцев-кроатоанов, так и среди колонистов. Поскольку последние в значительной степени зависели от кроатоанов, это должно было усугубить и без того серьезную нехватку пищи. Многие историки критикуют жителей Роанока за неумение планировать и недостаточное понимание того, как они собирались выживать при явном отсутствии интереса к ним со стороны Англии. Но засуха 1587–1589 годов разрушила бы любые, даже самые лучшие планы.

Еще севернее, в Джеймстауне, колонистов угораздило приплыть на континент в самое засушливое семилетие за 770 лет. Из 104 первых поселенцев, прибывших в 1607 году, спустя год остались в живых всего 38. Не менее 4 800 человек из 6000, приехавших в период между 1607 и 1625 годами, погибли, причем многие из них умерли от истощения в первые годы существования поселения. Как и их предшественники в Роаноке, колонисты должны были выживать за счет земледелия, а также торговли с индейцами и их подношений. Такой образ жизни делал колонии чрезвычайно уязвимыми в годы небывалой засухи. Люди также страдали от нехватки воды, когда резко снизился уровень рек. В архивных документах Джеймстауна можно найти множество упоминаний о грязной питьевой воде и болезнях, вызванных ее употреблением, особенно до 1613 года, когда засуха закончилась.

В 1600 году голод все еще был привычной угрозой для любого земледельца, будь то европейский крестьянин или английский колонист на побережье Северной Америки. Но аграрная революция уже делала свои первые шаги, подгоняемая взрывным ростом городов.

Часть третья

Конец «изобильного мира»

Они состоят из множества небольших конечных морен, расположенных друг против друга и друг на друге, как это четко видно в тех случаях, когда отдельные морены лежат рядами одна за другой, с концентрически изогнутыми гребнями. В них зафиксировано множество цикличных продвижений каждого ледника, все примерно одинаковой величины. Трудно сказать, сколько веков ледниковых осцилляций представлено этими скоплениями морен.

Франсуа Маттес, доклад Комиссии по ледникам, 1939 год[105]

Крупные исторические и климатические события с 1500 года до наших дней.

Глава 6

Призрак голода

Виноградники выглядят так, словно они выжжены огнем. Бедняки вынуждены выпекать хлеб из овса. Этой зимой им придется питаться овсом, ячменем, горохом и овощами.

Правительственный чиновник в Лимузене, Франция, 18 октября 1692 года[106]

Я всегда буду помнить картины, запахи и звуки натурального сельского хозяйства Африки: шеренги женщин, рыхлящих мотыгами недавно расчищенную от леса землю; аромат древесного дыма и белесого, пропитанного пеплом осеннего неба; мерный стук деревянных пестиков, которыми толкут зерно для вечерней трапезы. Я вспоминаю неспешные беседы у костра или в тени хижины, разговоры о дожде и бескормице, о скудных годах и временах изобилия, когда закрома ломились от кукурузы и проса. Самые яркие воспоминания – октябрьские: сельский ландшафт, мерцающий под жестоким усиливающимся зноем, огромные тучи, сгущающиеся на вечернем горизонте; женщины, с надеждой ожидающие дождя, который, казалось, не начнется никогда. Как только пришли наконец первые ливни с их восхитительным, терпким запахом влажной земли, люди высадили кукурузу и стали ждать новых гроз. Несколько лет дождей не было вплоть до декабря, и посевы на полях засыхали. Запасы зерна кончились в начале лета, и люди столкнулись с нуждой. Призрак голода постоянно витал в воздухе, не позволяя забыть о себе. Я из первых рук получил знания о суровых реалиях натурального хозяйства, о беспощадной связи между климатическими сдвигами и выживанием.

На удивление немногие историки и археологи наблюдали натуральное хозяйство своими глазами. Это весьма печально, ведь они не всегда понимают, насколько губительными бывают периоды засухи или проливных дождей, аномального холода или жары. Подобно средневековым крестьянам, многие нынешние земледельцы, ведущие хозяйство в Африке и других местах, практически никак не застрахованы от голода. Они живут в постоянном и часто неосознаваемом напряжении из-за капризов природы. То же самое происходило в Европе конца XVI века, где более 80 % населения жило натуральным хозяйством, то есть существовало на грани выживания и пребывало во власти краткосрочных климатических изменений. Именно такие изменения определяли пять столетий малого ледникового периода: короткие периоды относительно стабильных температур постоянно сменялись значительно более холодными или влажными циклами, которые сопровождались штормами, убийственными морозами, усилением непогоды и чередой неурожаев. Стоило европейским фермерам расслабиться в благополучные годы, как внезапные перемены наносили страшный удар по сельским общинам и растущим городам, экономика которых и в лучшие времена была неустойчива. А потрясения экономические неизбежно вели к политическим и социальным.

До недавнего времени историки редко рассматривали краткосрочные климатические изменения как фактор развития доиндустриальной европейской цивилизации – отчасти потому, что у нас не было инструментов для изучения годовых или хотя бы десятилетних колебаний климата. Французский ученый Ле Руа Ладюри считал, что узкий диапазон температурных колебаний и автономность совпадающих с ними во времени исторических событий не позволяют установить между ними никакой причинно-следственной связи. Он выражал общепринятую точку зрения, которую оспаривали лишь немногие. Среди этих немногих был английский климатолог Хьюберт Лэмб, который считал, что климат и человеческая деятельность взаимосвязаны, и подвергался за это резкой критике[107]. Химеры экологического детерминизма – дискредитировавшей себя три четверти века назад гипотезы о том, что климатические сдвиги были первопричиной возникновения земледелия, зарождения первых мировых цивилизаций и других важнейших событий, – до сих пор преследуют ученых. Легко списать все на экологический детерминизм, если не знать о скрытых последствиях изменений климата.

Сегодня никто не утверждает всерьез, что эти сдвиги сами по себе вызвали столь радикальные перемены в жизни людей, как появление сельского хозяйства. Никто не говорит, что климатические колебания малого ледникового периода в ответе за Великую французскую революцию, промышленную революцию или ирландский картофельный голод 1840-х. Однако впечатляющие достижения палеоклиматологии позволяют нам сегодня рассматривать краткосрочные климатические сдвиги с точки зрения масштабной реакции общества на потрясения, как это делают археологи, изучая гораздо более древние сообщества. Непостоянство климата, приводящее к неурожаям, – это лишь одна из причин напряженности, наряду с войнами и эпидемиями; но было бы ошибкой думать, что оно не входит в число важнейших факторов, особенно в обществе, подобном доиндустриальной Европе, которое четыре пятых своих усилий тратило на то, чтобы прокормиться.

Непосредственное наблюдение за натуральным хозяйством – отрезвляющий опыт, особенно если вы всю жизнь покупали еду в супермаркете. Вы быстро понимаете, насколько люди изобретательны и способны к адаптации, когда от этого зависит их выживание. Они разрабатывают сложную систему социальных механизмов и обязательств для совместного использования продуктов и семян. Они разнообразят посевы, чтобы снизить риски, и перегоняют скот к живущим в отдалении родственникам для борьбы с моровыми поветриями. Именно способность к адаптации и прагматизм вышли на первый план в Европе XVI–XVIII веков, когда своевременные поставки продовольствия в условиях изменчивой погоды стали насущной необходимостью. Результатом был постепенный переворот в сельском хозяйстве.

Аграрная революция началась в исторических Нидерландах и к XVII–XVIII векам пустила корни в Англии, а позже и во Франции. В Ирландии она обрела рискованную форму возделывания монокультуры – картофеля[108]. Исторические последствия были судьбоносными. В Англии в эпоху промышленной революции увеличилось производство продуктов для растущего населения; наряду с этим наблюдалось повсеместное разложение общества и хаос. Во Франции постепенно падал уровень жизни крестьян, что вызывало всеобщий страх и недовольство во времена политической и социальной нестабильности. В Ирландии начался катастрофический голод, унесший более миллиона жизней, когда фитофтороз уничтожил урожаи картофеля, а Великобритания пренебрегла своей социальной ответственностью.

Суровая погода 1590-х ознаменовала начало апогея малого ледникового периода – режима экстремальных климатических условий, который длился более двух столетий. Периоды небывалой жары сменялись рекордными холодами, как, например, зимой 1607 года, когда от лютых морозов в Англии раскалывались стволы больших деревьев. Атмосферная обстановка также менялась, поскольку полярные льды расширялись, на севере устанавливались антициклоны, а области низкого давления с мягкими западными ветрами смещались на юг. Из-за антициклонов многие недели дули северо-восточные ветры – вместо преобладавших в прежние столетия юго-западных. Англо-голландский писатель Ричард Верстеган в 1605 году описывал воспоминания бывших капитанов из Нидерландов: «Они часто отмечали, что путь из Голландии в Испанию был на полтора дня короче, чем путь из Испании в Голландию»[109]. В следующем веке глубокие изменения в жизни Европы были отчасти вызваны самой холодной за последние 700 лет погодой.

* * *

Начало XVII века было в буквальном смысле громким. Между 16 февраля и 5 марта 1600 года произошло грандиозное извержение 4 850-метрового вулкана Уайнапутина в 70 км к востоку от Арекипы на юге Перу[110]. Уайнапутина выбросила высоко в воздух массивные камни и клубы пепла. Вулканический пепел выпал на площади не менее 300 000 км^2, засыпав Лиму, Ла-Пас, Арику и даже корабль, плывший в Тихом океане в 1000 км к западу. Только за первые сутки в Арекипе выпало более 20 см вулканического песка, что привело к обрушению крыш. Пепел кружил в воздухе десять дней, превращая дневной свет во тьму. Погибла по меньшей мере тысяча человек, 200 из которых жили в небольших селениях вблизи вулкана. Лава, валуны и песок образовали гигантские запруды на реке Тамбо. Вода прорвалась и затопила тысячи гектаров сельскохозяйственных угодий, опустошив их и сделав бесплодными. Многие ранчо лишились всего крупного рогатого скота и овец. Местное виноделие было уничтожено.

По масштабу извержение Уайнапутины сопоставимо с извержением Кракатау в 1883 году и пробуждением вулкана Пинатубо на Филиппинах в 1991-м. В верхние слои атмосферы было выброшено не менее 19,2 км^3 мелких частиц. Пыль на несколько месяцев затмила солнце и луну и распространилась так далеко, что выпала в Гренландии и на Южном полюсе. К радости климатологов, мелкие частицы вулканического стекла из Уайнапутины хорошо различимы и легко идентифицируются в ледяных кернах. Они были найдены на Южном полюсе в верхних слоях льда, датируемых 1599–1604 годами. Эти следы также присутствуют, хотя и менее отчетливо, в гренландских ледяных кернах. По уровню сульфатов можно определить, что объем выбросов в стратосферу был вдвое больше, чем у Пинатубо, и лишь на четверть меньше, чем при извержении вулкана Тамбора в 1815 году, вероятно, крупнейшем в малом ледниковом периоде по выработке соединений серы.

Пепел Уайнапутины внес сумятицу в климат планеты[111]. Лето 1601 года было самым холодным во всем Северном полушарии с 1400 года и одним из самых холодных за последние 1600 лет в Скандинавии, где солнце померкло из-за постоянной дымки. В Исландии солнечный свет летом был таким тусклым, что предметы почти не отбрасывали тени. В Центральной Европе солнце и луна выглядели «красноватыми, бледными и лишенными сияния». Запад Северной Америки пережил самое холодное лето за последние 400 лет, причем во многих районах в сезон роста кукурузы температура опускалась ниже нуля. В Китае солнце было красным и мутным, в крупных пятнах.

Вулканическая активность вызвала еще как минимум четыре резких похолодания в XVII веке, который ознаменовался по меньшей мере шестью извержениями, повлиявшими на климат[112]. Ни одно из них не могло сравниться с событиями лета 1601-го, но в 1641–1643, 1666–1669, 1675 и 1698–1699 годах отмечались заметные пики похолодания, связанные с вулканической активностью. Идентифицировать эти извержения не удается, за исключением того, что произошло 4 января 1641 года, когда вулкан Паркер на филиппинском острове Минданао взорвался «с грохотом канонады». Анонимный испанский очевидец писал: «К полудню мы увидели, что с юга надвигается великая мгла, которая постепенно накрыла весь небосвод… К часу дня мы очутились в ночной темноте, а к двум часам – в таком глубоком мраке, что не видели своих рук, вытянутых перед глазами»[113]. Матросы стоявшей неподалеку испанской флотилии в середине дня зажгли огни и лихорадочно сгребали пепел с палуб, страшась из-за тьмы, что «близится Судный день». Вулканическая пыль повлияла на температуру по всему миру.

Регион вулкана Уайнапутина, Перу.

* * *

Большинство европейских фермеров по-прежнему практиковали архаичные методы земледелия, которые были известны их предкам задолго до начала Средних веков. Но уже происходили перемены, подстегиваемые ростом выгодных рынков в развивающихся городах и все большей рискованностью натурального хозяйства. Медленно, но верно, сражаясь с непредсказуемой и штормовой погодой, безымянные крестьяне внедряли новые аграрные методы. Они приспосабливались к новому климатическому режиму, когда экстремальные холода, жара и осадки стали обычным явлением, а с ними возросла угроза нехватки продовольствия.

Англичане не были первыми новаторами. Еще в XIV–XV веках во Фландрии и Нидерландах началась низкотехнологичная сельскохозяйственная революция. Крестьяне все еще повсеместно использовали косы для срезания колосьев, а также легкие плуги, которые тянули животные. Фермеры строили примитивные ветряные насосы, чтобы осушать или увлажнять землю. Неграмотные, не знающие о сельскохозяйственных новшествах в других странах, но имеющие огромный опыт работы в сложных условиях, фламандские и голландские фермеры экспериментировали с травопольной системой и целенаправленным выращиванием трав и кормовых растений для скота. Вместо того чтобы оставлять ценные гектары под паром, они сажали полевой горох, бобы и особенно богатый азотом клевер, а также гречиху, дрок и кормовую репу. Все это давало пищу людям и животным. Количество залежных земель значительно сократилось, а потом они и вовсе практически исчезли.

Эти инновации развивались во Фландрии в позднем Средневековье, когда, несмотря на высокую плотность населения, число ее жителей росло довольно медленно. Благодаря изобилию кормов все большее значение обретало животноводство. По мере того как обновленное сельское хозяйство разрывало порочный круг чрезмерной зависимости от хлеба, на рынок поступало все больше навоза, мяса, шерсти и кожи. В это же время крестьяне стали выделять участки поля, которые сначала отводили под злаки, а потом засевали травой, а в XVI–XVII веках – клевером. Пять или более лет на лугу пасся скот, после чего хорошо удобренную почву распахивали и вновь засеивали зерновыми. Такие самоподдерживающиеся циклы значительно повысили продуктивность земель, особенно в сочетании с посадкой и быстрой уборкой репы непосредственно после сбора ржи или льна. Кроме того, фермеры начали выращивать и технические культуры, такие как лен, горчица и хмель, используемый в пивоварении.

Революция в земледелии произошла в то время, когда местное производство зерна было подорвано массовым импортом из балтийских портов. Фермеры по необходимости и из соображений выгоды постепенно отказывались от натурального хозяйства. В условиях диверсифицированной сельской экономики и свободного доступа к импортному хлебу и водным путям для его доставки людям было достаточно легко приспособиться к периодам холодов и чрезмерных осадков. Наибольшей проблемой было повышение уровня моря. В низменных прибрежных районах общины принимали регулярные меры для защиты деревень при помощи земляных дамб, которые перекрывали естественные бухты и ограждали жителей от высоких приливов и штормовых волн. Появление водяных насосов, приводимых в действие силой ветра, позволило полностью откачивать воду с отгороженных полей, а затем добывать там торф и продавать его в качестве топлива.

Технологии осушения земель стали важнейшим достижением голландцев и позволили преобразить страну. С конца XVI до начала XIX века локальные меры постепенно сменялись возведением профессионально спроектированных береговых укреплений, и площадь сельскохозяйственных угодий Голландии выросла на треть – примерно на 100 000 га. Бóльшая часть этой территории была отвоевана у моря между 1600 и 1650 годами. Голландцы обладали необходимыми техническими навыками и достаточно гибкой социальной структурой, чтобы смягчить наихудшие последствия краткосрочных климатических изменений. Возможно, малый ледниковый период принес им больше пользы, нежели вреда. Широкомасштабная мелиорация земель превратила пассивы в ценные активы, которые помогли голландцам создать первую в Европе экономику современного типа[114].

Сельскохозяйственная революция в исторических Нидерландах сопровождалась быстрым сокращением площадей частных земельных владений по мере повышения урожайности культур и роста погектарного дохода. Эти факторы способствовали эффективности небольших фермерских хозяйств, расположенных вблизи торговых городов. Профессионализм и конкурентные преимущества голландских и фламандских фермеров были уникальны для Европы того времени. Их методы распространились в Англии лишь в XVII–XVIII веках, а во Франции еще позднее. Внедрению новшеств препятствовали обычаи и предрассудки многих поколений.

К 1600 году влияние Голландии и Фландрии уже ощущалось в окрестностях Лондона, где в огородах выращивали «белокочанную и цветную капусту, репу, морковь, пастернак и горох»[115]. В течение столетия сельское хозяйство становилось все более специализированным, а рынки укрупнялись и приспосабливались к узкопрофильному коммерческому земледелию. Но более полной специализации и коммерциализации мешали интересы мелких помещиков и арендаторов, а также жителей общинных земель, продолжавших практиковать натуральное хозяйство. Многие писатели и публицисты, освещавшие аграрные темы, призывали землевладельцев совершенствовать свои методы. Из них наиболее известен Уолтер Блит, выступавший за использование заливных лугов, дренирование влажных почв, огораживание для интенсификации производства и применение удобрений. Он нападал на селянина, влачащего жалкое существование: «Вместе с семьей будет он тщетно трудиться в поте лица на общей пашне все дни свои, рано вставать и поздно ложиться, гнуть спину и надрываться, истощая себя и свою семью»[116]. Блит и его современники внимательно следили за развитием сельского хозяйства по другую сторону Северного моря, но мы не знаем, насколько велико было влияние их трудов. В большинстве случаев фермеры, вероятно, перенимали новые методы у своих соседей или землевладельцев.

Так или иначе эксперименты и новшества окупились. Спустя сто лет после правления королевы Елизаветы I население Англии составляло почти 7 миллионов человек, что значительно превышало 4 миллиона времен Черной смерти; при этом зерна теперь хватало на всех. Страна самостоятельно обеспечивала себя всеми злаками, кроме овса, который завозился из Ирландии. Цены на продовольствие сместились в умеренный диапазон. Британия экспортировала зерно «всех сортов в Африку, на Канары, в Данию и Норвегию, Ирландию, Италию, Мадейру, Ньюфаундленд, Португалию, Россию, Шотландию, Швецию, Венецию, на Гернси и в английские колонии»[117]. Объемы экспорта были незначительными по нынешним меркам, но существенно стимулировали внутреннее производство. По словам Даниеля Дефо, Британия стала «страной хлебов», не знающей массового голода. Интенсивное развитие сельского хозяйства и разнообразие зерновых культур защищали ее от плохих урожаев.

Причинами перемен были прежде всего стремление фермеров совершенствовать свои методы, а также попытки частных землевладельцев приспособиться к холодной погоде, более сложным условиям земледелия и новым возможностям рынка. К 1660 году голландские иммигранты уже завезли более холодостойкую репу в Восточную Англию, где ее высаживали в сентябре, после сбора урожая, на земле, которая должна была стать залежью. Этой репой кормили дойных коров, а также бычков для продажи в Лондоне. Фермеры с энтузиазмом принялись выращивать репу из-за прохладной и сухой погоды. Весенние засухи часто приводили к неурожаю сена, а зеленая ботва репы отлично его заменяла. В 1661 году церковный староста из Хингема в графстве Норфолк жаловался на сушь и недостаточное количество заготовленного на зиму сена. К счастью, в июле шли дожди и «потребность в сене была удовлетворена за счет выращивания репы»[118]. В Уилтшире фермеры разводили овец на заливных лугах, а их навозом удобряли пашни на возвышенностях. Тысяча овец за одну ночь могла унавозить полгектара. Наиболее впечатляющие перемены произошли в Восточной Англии, где заболоченные низменности были населены пастухами, птицеловами и рыбаками, испытывавшими глубокое недоверие к чужакам. В XVII веке голландский инженер Корнелиус Вермюйден, работая на государство и крупных феодалов, осушил более 155 000 га болот, создав одни из самых богатых пахотных земель в Британии. Торфяники засеивались в основном овсом и кормовой сурепицей (последнюю тоже завезли из Голландии) и вскоре стали высокопродуктивными территориями выращивания пищевых и технических культур. Прибрежные болота вдоль побережья Линкольншира дренировались и использовались в качестве овечьих пастбищ. Английские фермеры постепенно освобождались от тирании злаков, которая во Франции продержалась еще два столетия.

Новые культуры, новые методы сельского хозяйства, широкое использование удобрений и совершенствование дренажа – все эти улучшения происходили прежде всего в восточных и западных регионах. На плодородных землях Центральной Англии все еще практиковалась архаичная система открытых полей, где крестьяне обрабатывали пашню, разделенную на узкие полосы. Такое общинное земледелие не располагало к экспериментам и частным инициативам. Но даже в самом сердце натурального сельского хозяйства происходили перемены, поскольку общины занимали прежде бесплодные участки, обносили их изгородью и использовали как отдельные поля. Бóльшая часть этих земель тщательно осушалась, обрабатывалась новейшими методами и зачастую засеивалась репой и другими корнеплодами. Многие фермеры, верные старым обычаям, видели преимущества новых методов земледелия. Но эти методы нельзя было внедрить в полной мере без огораживания больших земельных участков.

В целом огораживание означало прекращение общественных прав на сельские и приходские земли[119]. Раздробленные участки на открытых полях объединялись в единые владения. Обычно они обносились забором или изгородью и становились «обособленным имуществом» – иными словами, оставались в исключительном пользовании частных собственников или их арендаторов. Огораживание началось еще в Средние века с создания обширных монастырских поместий и постепенного превращения многополосных полей и общинных земель в более крупные и эффективные хозяйства, в основном для увеличения производства шерсти. По большей части этот процесс происходил за счет неформальных переговоров между семьями и частными лицами, собственниками и арендаторами с очевидной целью наиболее рационально скомпоновать сельскохозяйственные угодья. К 1650 году большинство крестьян поняли, что огораживание – единственный способ вырваться из порочного круга существования от урожая к урожаю под постоянной угрозой голода. Общинное хозяйство не было выходом, поскольку земля не могла приносить больше без надлежащего дренажа и удобрения. Для унавоживания полей нужно было много скота, что в свою очередь требовало солидного запаса кормов в эпоху частых холодных зим. Огораживание позволяло фермерам совмещать выращивание зерновых культур с разведением животных. Вместо вспашки земли под пар можно было выращивать клевер и другие кормовые культуры, которые обогащали почву азотом и восстанавливали ее плодородие. Новый цикл осушения и подготовки почвы, выпаса скота и севооборота помогал удвоить продуктивность.

После 1660 года процессы огораживания ускорились, во многом благодаря общественным переговорам и соглашениям. Время от времени мелкие землевладельцы и лишившиеся наделов крестьяне протестовали против поглощения их хозяйств. Они разрушали новые плотины, а голландских инженеров бросали в болота и забивали шестами. Но непреодолимая сила экономического прогресса, усилившееся похолодание и законы истории были против мелких землевладельцев со скромным капиталом и фермеров с их претензиями на землю. В сельском хозяйстве наступали новые времена лендлордов и арендаторов, и права отдельных крестьян уже не имели особого значения. Поначалу возникали серьезные трудности, и социальная напряженность нарастала. Зато в долгосрочной перспективе колоссальный рост благосостояния вывел Британию из череды продовольственных кризисов, охвативших ее соседей по другую сторону Ла-Манша.

* * *

Британские фермеры XVII века с пренебрежением относились к импортируемому из Америки картофелю, клубни которого считались пригодными разве что для животных. В итоге, однако, это растение принесло больше прибыли, чем все американское золото и серебро. В наши дни мировой урожай картофеля за год оценивается более чем в 100 миллиардов долларов.

Первую картофелину привез в Европу испанец, вернувшийся из Южной Америки примерно в 1570 году[120]. Возможно, путешественник в последний момент решил захватить с собой этот невзрачный бугристый корнеплод, чтобы дома показать родным иноземную диковинку. Картофель не был для конкистадоров чем-то новым. Повсюду в Андах, часто даже на высокогорных склонах, индейские земледельцы выращивали множество разновидностей этой культуры. Клубни казались бесформенными и даже уродливыми, но они были богаты важными питательными веществами, их можно было высушивать и долго хранить.

Картофель защищает от цинги и представляет собой простую и дешевую еду для сельскохозяйственных рабочих и их семей. Для его посадки и уборки требуются лишь самые незамысловатые орудия. В сочетании с молоком и молочными продуктами он составляет гораздо более полноценный рацион, чем был у европейцев XVI века, основой питания которых были хлеб и крупы. Казалось, жители Европы должны были встретить такую культуру с распростертыми объятиями, но этого не произошло.

Конкистадоры презирали картофель, как и индейцев Анд, которые его выращивали. Он считался пищей бедняков, гораздо хуже хлеба. Хотя небольшое его количество попало в Европу, употребление этого продукта сопровождалось стойкими социальными предрассудками. Но если в 1573 году картофелем кормили пациентов больницы для бедных в Севилье, то вскоре он стал ботанической редкостью и даже роскошью, а не едой для неимущих.

Новое растение распространялось от огорода к огороду усилиями ботаников-энтузиастов и их богатых покровителей. Картофель появился на страницах травников, из которых читатели узнали, что итальянцы едят его «так же, как и трюфели»[121]. В 1620 году английский врач Тобиас Веннер расхваливал картофель в своей книге «Via Recta ad Vitam Longam» («Верный путь к долгой жизни») как «хотя и вызывающий иногда ветры, но очень питательный, полезный и восстанавливающий силы». Веннер советовал поджаривать его на углях, а затем обмакивать в вино. В то же время вареный картофель «очень приятен на вкус, прекрасно успокаивает, насыщает и укрепляет плоть». Веннер прописывал картофель пожилым, отмечая, что тот «побуждает к Венере»[122]. Несмотря на такие хвалебные отзывы, многие считали это растение чуждым и ядовитым. Картофель – корнеплод, а не зелень, которая могла бы украсить жареное мясо или придать ему аромат. Он изредка появлялся в меню королей в качестве сезонного блюда и дорогого деликатеса. Англичане, еще не ставшие нацией мяса и картошки, считали эти клубни почти неприличной пищей, которой не место в рационе джентльмена XVII века.

В 1662 году некий мистер Бакленд, землевладелец из Сомерсета, прислал в Лондонское королевское общество письмо, в котором утверждал, что картофель способен защитить страну от голода. Сельскохозяйственный комитет Общества сразу согласился и призвал входящих в Общество землевладельцев сажать эту культуру. Джон Ивлин, эксперт Общества по садоводству, писал, что картофель был бы неплохой страховкой на случай неурожая: им по крайней мере можно было бы кормить слуг. В 1664 году публицист Джон Форстер писал в брошюре, озаглавленной «Англии привалило счастье: простое и надежное средство от следующих голодных лет», что картофель решит проблему нехватки продовольствия, особенно в сочетании с пшеничной мукой. Глубоко укоренившиеся среди политической и научной элиты социальные предрассудки мешали ей подавать пример в употреблении блюд из картофеля. Что же касается бедняков, то многие из них считали, что лучше голодать, чем предать свой хлеб.

Французские крестьяне поколениями отказывались от картофеля. В плохие годы они обходились некачественным или заплесневелым зерном, страдали от растущих цен, голодали и нередко участвовали в хлебных бунтах. В 1750 году картофель еще был во Франции экзотикой, и даже тогда его сторонилось большинство гурманов. Бургундским фермерам было запрещено сажать картофель: поговаривали, что он вызывает проказу, поскольку бледные узловатые клубни напоминали изуродованные руки и ноги прокаженных. Дени Дидро писал в своей знаменитой «Энциклопедии» (1751–1776): «Этот корень, как его ни готовь, безвкусен и крахмалист… Картофель винят, и не без оснований, в том, что он вызывает метеоризм; но разве это проблема для крепкого организма крестьянина или рабочего?»[123]

В Англии картофель выращивали как корм для животных, а затем как пищу для бедняков, и к 1700 году картофельные рынки развивались в городах вроде Уигана на севере страны. Ирландцы же сразу увидели в картофеле нечто большее, чем просто добавку к пище. Это было потенциальное решение продовольственной проблемы. Помимо всего прочего, картофель был гораздо выгоднее овса, особенно для бедняков, не имевших денег, чтобы заплатить мельнику за помол зерна. Вскоре ирландская беднота уже полностью зависела от картофеля, практически отказавшись от всех прочих культур, и эта зависимость стала причиной будущей катастрофы.

Глава 7

Война с ледниками

Солнце – лишь одна из множества звезд, отдельная звезда среди миллионов, и тысячи звезд, скорее всего, превосходят его по яркости. Это только один солдат в небесном воинстве. Но лишь Солнце… достаточно близко к нам, чтобы ощутимо влиять на земные дела, и его влияние на них… больше, чем просто контроль и господство.

Чарльз Янг, «Старый альманах фермера», 1766 год[124]

Между 1680 и 1730 годами, в самый холодный цикл малого ледникового периода, температуры резко снизились, а период вегетации в Англии был на пять недель короче, чем в самые теплые десятилетия ХХ века. В Британии и Нидерландах снег зимой лежал 20–30 дней, а не 2–10, как на протяжении большей части XX столетия[125]. Зима 1683/84 года выдалась настолько холодной, что в некоторых районах на юго-западе Англии земля промерзла на глубину более метра, а вдоль юго-восточного побережья Англии и у северных берегов Франции появились полосы морского льда. Льды также лежали в 30–40 км от голландского побережья. Многие гавани были настолько забиты льдом, что судоходство по всему Северному морю прекратилось.

Зимы 1683/84 и 1684/85 годов. Данные взяты из работ Хьюберта Лэмба «Climate Present, Past, and Future» (2 vols. London: Methuen, 1977) и «Climate, History and the Modern World» (London: Methuen, 1982).

Погода в окрестностях Исландии теперь была исключительно суровой. Морские льды часто блокировали Датский пролив даже летом. На протяжении большей части 1695 года льды сковывали все исландское побережье, полностью остановив движение судов. Прибрежный промысел трески прекратился: рыба могла уйти в более теплые воды, а островитяне располагали лишь открытыми лодками и пользовались примитивными способами лова. Несколько раз в период между 1695 и 1728 годами жители Оркнейских островов у берегов Северной Шотландии с удивлением наблюдали плывущих на каяках инуитов. В один памятный день человек на каяке, продвигаясь к югу, добрался до реки Дон близ Абердина. Эти одинокие полярные охотники, вероятно, проводили по нескольку недель на больших льдинах. Еще в 1756 году льды окружали значительную часть Исландии на протяжении 30 недель в году.

Холод гнал огромные стаи сельди от норвежских берегов на юг, в Северное море, поскольку эта рыба предпочитает температуру воды между 3 и 13 °C. Пока норвежцы несли убытки, от наплыва сельди выиграли английские и голландские рыбаки. Эта рыба не впервые приходила на юг. В 1588 году, во время предыдущего похолодания, британский географ Уильям Кемден отмечал, что «эта сельдь, которая во времена наших дедов кишела только возле Норвегии, теперь… каждый год собирается большими косяками у наших берегов»[126]. Возрождение рыболовства, как и изобретение простых ветряных насосов для осушения низменностей, во многом обеспечило успех Голландии в борьбе за независимость. Но из-за частых штормов и подъема уровня моря многие береговые укрепления были разрушены, а сельскохозяйственные угодья затоплены. В Норвегии вегетационный период сократился еще сильнее, чем на юге, и повсюду наступали горные ледники. Однако норвежцы сумели извлечь выгоду из похолодания. Жители многих прибрежных деревень покинули свои поля и начали строить корабли, чтобы экспортировать древесину из близлежащих лесов. Между 1680 и 1720 годами Норвегия создала большой коммерческий флот, специализирующийся на торговле лесом, что изменило экономику южной части страны.

Отступление ледника Франца-Иосифа на Южном острове Новой Зеландии, 1865–1965 годы. С 1960-х фронт ледника отступил еще дальше (перерисовано из источников правительства Новой Зеландии; см. также Jean Grove «The Little Ice Age»).

Холодные арктические воды двигались на юг, до самых Британских островов. Возле Фарерских островов полностью прекратился тресковый промысел, поскольку температура поверхности моря там снизилась и была на 5 °C ниже нынешней. Как и в 1580-х, между 50° и 61–65° северной широты возник крутой температурный градиент, который время от времени порождал ураганные ветры, гораздо более сильные, чем те, что случаются сегодня в Северной Европе. Последствия похолодания ощущались на огромных пространствах не только Европы, но и всего мира.

* * *

Ледник Франца-Иосифа в новозеландских Южных Альпах спускается в глубокую долину, окруженную крутыми скалистыми склонами. Эти склоны поднимаются к вершине горы Тасмана (3 494 м над уровнем моря)[127]. Тропа к ледовому фронту извивается по бесплодному дну долины, пересекая быстрые ручьи, питаемые тающим ледником. Чтобы подняться к леднику, нужно преодолеть массивы твердой породы, стертые до бугорков грубыми обломками, которые собрал ледник, наступая и отступая вдоль долины. Достигнув фронта ледника, вы смотрите вверх на бледно-зеленую реку льда, сверкающую на солнце, – микрокосм ледниковых флуктуаций малого ледникового периода.

Ледник Франца-Иосифа постоянно пребывает в движении. Девять столетий назад это был лишь ледяной островок на снежнике. Затем началось похолодание малого ледникового периода, и ледник устремился по склону в долину, уничтожая обширные дождевые леса. Лед крушил все на своем пути, ломая гигантские деревья как спички. К началу XVIII века фронт ледника Франца-Иосифа находился в 3 км от Тихого океана. Неудержимый поток льда стрелой несся к побережью.

Сегодня ледник Франца-Иосифа отступает, как и другие новозеландские ледники. Каждый год тысячи туристов поднимаются к нему, чтобы дождаться заката и насладиться видом розовеющих горных пиков, когда на склоны внизу ложатся густые багровые тени. Туристический маршрут пролегает по каменистой местности, которая в течение всего XVIII и в начале XIX века была полностью покрыта льдом. Здесь можно увидеть, как ледник реагировал на сильные холода двухвековой давности, за которыми последовало современное потепление. Знаки вдоль тропы отмечают места, где конечные морены продвинулись на максимальное расстояние, а затем фиксируют отступления и флуктуации ледника после 1850 года. Ледник неуклонно отступал примерно до 1893 года, когда внезапным рывком вперед разрушил туристическую тропу. В 1909 году сообщалось о его продвижении со скоростью до 50 м в месяц. Затем ледник Франца-Иосифа снова отступил, а в 1920-х восстановил почти половину утраченной ранее площади. К 1946 году ледник был по меньшей мере на километр короче, чем три четверти века назад. Тенденция наступлений и отступлений сохраняется и по сей день, причем отступления длятся дольше.

Новозеландские Альпы – одно из немногих мест на планете, где ледники вклиниваются в тропические леса. Именно здесь, у подножия ледника Франца-Иосифа, я понял, что малый ледниковый период в своем апогее был поистине глобальным явлением, а не проблемой одних лишь альпийских крестьян на другом краю света.

Активное наступление ледника Франца-Иосифа пришлось на конец XVII – начало XIX века, как и в европейских Альпах, где ледники заметно продвигались вперед примерно в 1600–1610 годах, затем с 1690 по 1700 год, в 1770-х и около 1820 и 1850 годов. Ледяные щиты на Аляске, в канадских Скалистых горах и на горе Рейнир на северо-западе США расширялись одновременно. В одно и то же время в течение XIX века ледники разрастались на Кавказе, в Гималаях и Китае. Керн из ледника Куэлкайя, расположенного в южной части Перуанских Анд, свидетельствует о многочисленных сильных похолоданиях с 1500 по 1720 год и длительных засухах с холодными циклами между 1720 и 1860 годами.

Как видно на примере ледника Франца-Иосифа, циклы наступления и отступления ледников не имели четких временных границ. Зачастую они были скоротечными и всегда различались по продолжительности. Не совпадали и периоды максимального продвижения льдов в разных регионах. В Европе и Северной Америке северные ледники значительно расширились в конце малого ледникового периода и вскоре отошли назад. (За исключением Исландии – ее ледники достигли наибольшего размера в конце XIX века.) Напротив, более южные ледники, как в Новозеландских Альпах, начали наступление рано, а затем отступали и вновь возвращались на прежние позиции, прежде чем резко уменьшиться к концу XIX – началу XX века.

Похолодание затронуло не только ледники, но и снеговую линию в горах, которая была ниже, чем сегодня. Весной снежный покров держался дольше. В Эквадорских Андах высокие горы всегда были покрыты снегом, по крайней мере до конца XIX века. В Шотландии путешественники сообщали о постоянном снежном покрове на склонах Кернгорма на высоте от 1200 до 1500 м, а значит, температура там была на 2–2,5 °C ниже, чем в середине XX века. Путешественник Джон Тейлор из окрестностей Дисайда писал около 1610 года: «…старейшие из ныне живущих людей никогда не видели на вершинах этих холмов ничего, кроме снега, как летом, так и зимой»[128]. Понижения температуры всего на 1,3 °C (примерно такое было зафиксировано тогда в Центральной Англии) оказалось достаточно, чтобы граница снежного покрова в горах Шотландии опустилась примерно до 1200 м, а в некоторых тенистых долинах сформировались ледники[129].

Похолодание повлекло поразительные изменения в биосфере, о которых мы можем догадываться по нынешнему распространению животных и растений. Береза и сосна осваивали новые территории, когда вблизи северной границы лесов становилось теплее, а при понижении температуры отступали. Эти процессы не всегда протекали быстро. Между 1890-ми и 1940-ми годами САО пребывала в положительной фазе, что обеспечивало мягкую погоду и постоянные циклоны в Северной Европе. В эти благоприятные годы ареалы многих европейских птиц расширились на север, поскольку птицы очень чувствительны к глубине и устойчивости снежного покрова, к продолжительности лета и зимним температурам. Ареалы обитания других животных также зависят от доступности их привычного корма. Например, в Британии между 1920 и 1950 годами резко сократилась численность тупиков, потому что виды рыб, которыми они питались, предпочитают более холодную воду. После 1950-х температура моря упала, эти рыбы (песчанки) вернулись, и северные колонии тупиков восстановились.

В первой половине XX века в Исландии гнездились все виды европейских птиц, среди которых – черноголовые чайки, ласточки, скворцы и дрозды. Еще более удивительна история канареечного вьюрка – птицы, которая в XVIII веке обитала на солнечных лесных опушках по всему Западному Средиземноморью. К 1876 году эти птицы заселили бóльшую часть Центральной Европы; теперь канареечный вьюрок выводит птенцов намного севернее – в Нижних Землях, на севере Франции и в Скандинавии. Когда в 1960-х в северных широтах немного похолодало, такие виды, как полярная сова, мигрировали на юг, чтобы гнездиться на Шетландских островах, а в Шотландию с севера вернулась черноклювая гагара.

Все эти изменения, как и те, что коснулись мотыльков и бабочек, незначительны по сравнению со смещением ареалов обитания разных видов животных, которое должно было произойти в самые холодные годы малого ледникового периода. Заметили ли тогда люди эти сдвиги? Если не считать важных промысловых видов, таких как сельдь и треска, подобные наблюдения никто не вел, по крайней мере о таких записях современным ученым ничего не известно. Но если люди все же замечали, как постепенно менялся вокруг них растительный и животный мир, то едва ли многие из них догадывались об уменьшении количества солнечных пятен между 1645 и 1715 годами.

* * *

Пятна на Солнце – явление хорошо известное. Сегодня солнечная активность регулярно нарастает и убывает приблизительно в течение одиннадцатилетнего цикла. Никто до сих пор до конца не объяснил, от каких сложных процессов зависят эти циклы, а также их максимумы и минимумы. Обычно в годы минимумов наблюдается около шести пятен, причем в некоторые дни и даже недели новых пятен не появляется (крайне редко – в течение целого месяца). За два последних столетия лишь в 1810 году не отмечалось совсем никакой солнечной активности. Так или иначе почти полное отсутствие солнечных пятен в разгар малого ледникового периода обращает на себя внимание.

Периоды XVII и начала XVIII века были эпохой великих научных открытий и расцвета астрономии. Астрономы, изучавшие Солнце, также обнаружили первую щель в кольце Сатурна и открыли пять спутников этой планеты. Они наблюдали прохождение по солнечному диску Венеры и Меркурия, регистрировали солнечные затмения и вычислили скорость света, рассчитав точные параметры орбит спутников Юпитера. В XVII веке были опубликованы первые подробные исследования, посвященные Солнцу и солнечным пятнам. В 1711 году английский астроном Уильям Дерем обратил внимание на «большие перерывы», когда между 1660 и 1684 годами не наблюдалось никаких солнечных пятен. Он довольно едко заметил: «…пятна едва ли могли ускользнуть от взора стольких наблюдателей Солнца, которые неустанно подглядывали за ним в телескопы… по всему миру»[130]. К большому сожалению современных ученых, до 1774 года солнечные пятна считались не представляющими интереса облаками на Солнце, поэтому мы не знаем, насколько регулярно за ними наблюдали.

Период между 1645 и 1715 годами также примечателен тем, что в эти годы было гораздо меньше сообщений о северных и южных полярных сияниях, чем ранее или позднее. С 1645 по 1708 год в небе Лондона северное сияние не наблюдалось ни разу. Когда оно возникло 15 марта 1716 года, не кто иной, как королевский астроном Эдмунд Галлей, написал об этом доклад, поскольку не видел ни одного такого сияния за всю свою научную жизнь, а ему тогда было уже 60 лет. На другом краю земли, в Китае, Корее и Японии, между 28 годом до н. э. и 1743 годом н. э. солнечные пятна наблюдались невооруженным глазом в среднем 6 раз за столетие, предположительно во время максимумов солнечной активности. С 1639 по 1700 год не было зафиксировано сообщений ни о солнечных пятнах, ни о северном сиянии.

В 1890-х астрономы Густав Фридрих Вильгельм Шпёрер и Эдвард Уолтер Маундер обратили внимание на длительный период отсутствия солнечных пятен в конце XVII – начале XVIII века. Если верить наблюдениям тех времен, солнечная активность полностью прекратилась на 70 лет: эта ситуация кардинально отличалась от той, что наблюдается сегодня. С тех пор этот период известен как «минимум Маундера».

Позднее Маундер отметил ряд любопытных фактов. Во-первых, за 70 лет, между 1645 и 1715 годами, было замечено очень мало солнечных пятен. Во-вторых, почти половину этого времени (с 1672 по 1704 год) на северном полушарии Солнца пятен не наблюдалось вовсе. Между 1645 и 1705 годами на Солнце была замечена только одна группа пятен. Наконец, общее число пятен в эти 70 лет было меньше, чем сегодня возникает за один год высокой солнечной активности. Маундер часто цитировал ученых того времени, в частности французского астронома Пикара, написавшего в 1671 году, что он «был рад обнаружить солнечные пятна, которых не видел годами, сколь бы много времени ни уделял наблюдениям»[131]. Сам Маундер отмечал, что эта явная аномалия в истории Солнца могла иметь серьезные последствия для погоды на Земле – возможно, гораздо более серьезные, чем последствия обычных одиннадцатилетних циклов солнечной активности.

Уточненные исторические записи об известных полярных сияниях, обнаруженные наблюдения за солнечными пятнами ученых Востока и анализ годичных колец деревьев подтвердили существование минимума Маундера. Радиоуглеродная датировка годичных колец – ценный источник информации о колебаниях солнечной радиации. Углерод-14 образуется в атмосфере под действием космических лучей, на которые в свою очередь влияет солнечная активность. Когда количество солнечных пятен достигает максимума, Земля получает меньше космической радиации и количество изотопа С14 в древесине снижается. Во время минимума цикла космические лучи интенсивнее бомбардируют планету, и количество С14 возрастает. Датированные последовательности годичных колец однозначно подтверждают падение уровня С14 на пике солнечной активности в период между 1100 и 1250 годами – самый теплый отрезок средневекового климатического оптимума. Уровень углерода-14 значительно повысился между 1460 и 1550 годами, когда солнечная активность уменьшилась (минимум Шпёрера), затем на короткое время упал, прежде чем снова резко вырасти между 1645 и 1710 годами. Максимум был достигнут примерно в 1690 году. Это отклонение настолько ярко выражено, что его называют «флуктуация Де Фриза» в честь голландского ученого, который впервые его заметил. Эта аномалия почти точно совпадает по времени с минимумом Маундера.

Существует ли связь между солнечной активностью и малым ледниковым периодом? Несомненно, наблюдается почти идеальное совпадение между основными глобальными температурными сдвигами за последнюю тысячу лет и колебаниями уровня С14 в годичных кольцах деревьев. Это означает, что долгосрочные изменения солнечной радиации могли серьезно влиять на климат Земли десятилетиями и даже веками. Конечно, солнечная активность никогда не была постоянной. За последнюю тысячу лет ее колебания были гораздо более сильными, чем в наши дни[132]. Возможно, мы никогда не установим прямую связь между Солнцем и кратковременными климатическими изменениями, но существуют убедительные свидетельства связи между долгими периодами низкой солнечной активности и пиками малого ледникового периода.

* * *

Среднестатистический европеец мог жаловаться на холодные зимы и внезапные всплески жары, особенно если был фермером, зависящим от капризов погоды, но его страдания меркли на фоне ужаса тех, кто жил под сенью Альп.

Угроза наступления ледников существовала уже давно. Суеверные люди качали головами, когда лед разрушил часовню Святой Петрониллы. Эта мученица почиталась в Альпах еще с XI века, поскольку считалось, что она излечивает от лихорадки. Часовня находилась в Гриндельвальде, у подножия Айгера, в тени ледника, и одинокий монах служил там еще в 1520 году. Поколение спустя Ханс Ребманн, настоятель монастыря в Туне, писал: «На склоне горы [Айгер] в Сент-Петронилле когда-то была часовня, место паломничества. Но теперь там навис огромный ледник и полностью скрыл это место»[133]. Местная легенда гласит, что в ясный день сквозь лед можно было даже увидеть вход в часовню.

Альпийские ледники, которые постоянно наступали между 1546 и 1590 годами, вновь решительно двинулись вперед в 1600–1616 годах. Деревни, располагавшиеся в Альпах со времен Средневековья, были разрушены или оказались под угрозой уничтожения. Стоимость земли в опасных районах упала, как и церковные доходы от десятины. Прежде, в период отступления ледников и относительного спокойствия, предприимчивые фермеры расчищали землю в километре от того, что казалось им неподвижными ледяными стенами. Теперь за эту авантюру расплачивались их потомки. Их дома и имущество оказались на грани уничтожения[134].

Неотвратимый натиск льдов продолжался. Ледник Вернагт в Восточных Альпах в 1599–1600 годах быстро продвигался вперед, и за огромной ледяной плотиной сформировалось целое озеро. Когда эта плотина обрушилась 10 июля 1600 года, мощные потоки талой ледниковой воды затопили поля, мосты и проселочные дороги. Общий ущерб от этого наводнения составил 20 тысяч флоринов. Ледник продолжал расти, и следующей зимой вновь образовалось озеро. К счастью, в теплые месяцы вода постепенно ушла.

С 1627 по 1633 год семь холодных и влажных летних сезонов подряд вызвали стремительное наступление ледниковых фронтов по всем Альпам, сильные камнепады и наводнения, уничтожавшие деревья, усадьбы и мосты. Между 1628 и 1630 годами Шамони лишился трети своих земель из-за льда, снега, обвалов и наводнений, а оставшиеся территории пребывали в постоянной опасности. В 1642 году ледник Де-Буа продвигался «на расстояние мушкетного выстрела ежедневно, даже в августе». В молебственные дни народ собирался на торжественные шествия, прося Бога о защите от льдов. В 1648 году жители деревни уговаривали местного сборщика налогов принять во внимание «ущерб от наводнения и другие недавние потери в упомянутом приходе». К тому времени вблизи ледового фронта крестьяне сажали только овес и немного ячменя на полях, которые значительную часть года были покрыты снегом. Их предки платили десятину пшеницей; теперь же местные жители получали только один урожай из трех, и даже в этом случае зерно сгнивало после жатвы. «Люди здесь так плохо питаются, что выглядят хмурыми и несчастными, и кажется, что живы они лишь наполовину»[135].

Разумеется, бедствия, сопровождавшие наступление ледников, воспринимались как Божья кара. Когда ледник Де-Буа угрожал перекрыть реку Арв, жители Шамони отправили глав общин к епископу Женевскому – сообщить о бедственном положении. Они рассказали ему о постоянной угрозе со стороны льдов и спросили, не наказывают ли их Небеса за грехи. В начале июня 1644 года епископ лично возглавил процессию примерно из трехсот человек к месту, где «великий и ужасный ледник» угрожал деревне Ле-Буа. Прелат осенил крестом грозную стену льда, затем повторил ритуал на другом леднике, близ поселка Ларжантьер, и еще на одном, над Ле-Туром, и на четвертом – в Ле-Боссоне. Эти деревни оказались в тисках движущихся льдов, которые сегодня лежат в километре от них. К счастью, обряды подействовали. Ледники медленно отступали до 1663 года, но оставляли за собой истерзанную и опустошенную землю, на которой уже ничего не могло вырасти.

Алечский ледник начал наступать несколько позже, чем ледники возле Шамони. В 1653 году встревоженные жители деревни Натерсер отправили делегацию в иезуитскую общину в Сидере, прося о помощи и выражая готовность покаяться и совершить другие «деяния добрых христиан». Отцы Шарпантье и Тома целую неделю читали в Натере проповеди, а затем возглавили шествие к леднику в четырех часах ходьбы оттуда. Люди брели под дождем с непокрытыми головами, непрерывно распевая псалмы и гимны. Перед ледниковым фронтом иезуиты отслужили мессу и прочли проповедь: «Были использованы самые важные молитвы». Они окропили ледник святой водой и поставили рядом образ Святого Игнатия. «Он был похож на изображение Юпитера, отдающего приказ о перемирии, – только не своему разбитому воинству, а ненасытному леднику»[136]. Иезуитская защита сработала. Говорят, что Святой Игнатий «заставил ледник замереть».

Казалось, ледники временно отступили, но вскоре они вновь пошли в атаку, заставив жителей Шамони и прочих мест возобновить молебны и проповеди. Лед нависал отовсюду. В 1669 году посетивший эту местность сборщик соляного налога писал своей подруге: «Я вижу здесь горы, очень похожие на Вас… пять гор, с головы до ног из чистого льда, чья холодность непоколебима»[137]. Период 1670-х ознаменовался максимальным за все Новое время продвижением ледников в Восточных Альпах, особенно ледника Вернагт, зарисованного монахом-капуцином, посланным туда молить о божественной милости. Когда расширившийся ледник заблокировал долину Рофенталь, обезумевшие крестьяне заподозрили в колдовстве случайного бродягу, схватили его и сожгли на костре. Пять лет подряд ледяная плотина рушилась, а потоки воды затопляли равнину. Язык ледника не отступал более чем на несколько метров вплоть до 1712 года.

Бедствия продолжались. В июле 1680 года озеро Маттмарк, перегороженное растущим ледником Аллалин, вышло из берегов и затопило лачуги на окрестных горных пастбищах. Лето было очень жарким, вода прорвала подтаявшую ледяную запруду и опустошила долину. Жители дали обет в течение 40 лет воздерживаться от пиров, празднеств, танцев и карточных игр, чтобы не гневить Небеса. Летописец из Цурбрюггена отмечал, что «люди всегда очень умны и предусмотрительны, когда беда уже случилась – когда понесла лошадь или когда ледник вырвался за границы»[138].

После 1680 года ледники немного отступили. Епископ Женевский Жан Д’Арентон писал о признательности жителей Шамони за визит его предшественника. Они же за свой счет пригласили к себе этого пожилого человека [предшественника], чтобы тот увидел, как грозные льды отошли назад примерно на 80 шагов. В оговоренное время старец посетил деревню и повторил священнодействие. «Я благословил это место… Ледники удалились на одну восьмую лье[139] от того места, где были раньше, и перестали сеять хаос, который сеяли прежде». Однако это отступление было небольшим и не шло ни в какое сравнение с тем, что происходило в последние полтора столетия. По словам Ле Руа Ладюри, это было «всего лишь отклонение, небольшой локальный спад в рамках долгосрочной тенденции»[140]. Улучшение обстановки не помешало жителям Шамони обратиться к своему суверену, королю Сардинии, с просьбой снизить налоги, и их мольбы сопровождались душераздирающими описаниями потоков воды, рушащихся скал и наползающего льда.

Даже с учетом этого временного отступления альпийские ледники во времена короля Людовика XIV были намного больше, чем сегодня. В 1691 году Филибер Амеде Арно составил описание альпийских вершин и перевалов. Талантливый специалист, военный инженер и опытный скалолаз, он бóльшую часть жизни инспектировал горные укрепления, защищавшие Савойское герцогство. Любознательный Арно собрал группу альпинистов – троих охотников «с кошками на ногах и крючьями и ледорубами в руках», чтобы проверить слухи о существовании древнего, свободного ото льда прохода через Альпы из Савойи в Шамони. Несмотря на новейшее снаряжение, альпинисты вынуждены были повернуть назад, когда лед преградил им путь. Во времена Арно ледники спускались в Валь-Вени и другие альпийские долины, где в наши дни сохранились только морены. Льды отступили далеко в горы, и перевал очистился.

В 1716 году жители Шамони снова сетовали на бездействие властей, наводнения, вызванные ледником, и угрозу уничтожения, нависшую над деревней. Ледник Гурглер в долине Эцталь сформировал большое озеро, которое вскоре достигло тысячи шагов в длину и пятисот в ширину[141]. В 1718 году местные крестьяне провели церемониальное шествие к леднику и отслужили мессу на скалистой площадке у края ледяного щита. Обряд не принес видимого результата, но озеро больше не заливало нижележащие земли. Инициаторы процессии слышали о катастрофе, которая годом ранее постигла поселок Ле-Пре-дю-Бар в Валле-д’Аоста. Двенадцатого сентября деревня исчезла под вызванным ледником оползнем, настолько внезапным, что, по слухам, были раздавлены даже птицы, сидевшие на деревьях. В том же году фронт ледника Триоле обрушился каскадом из воды, льда и камней, которые со страшной силой устремились вниз, похоронив «в своих недрах все движимое имущество, сто двадцать быков и коров, сыры и семерых людей, которые погибли мгновенно»[142].

Максимум пришелся на период между 1740 и 1750 годами, когда богатые туристы открыли для себя альпийские ледники. Первым иностранным туристом, посетившим Шамони, стал в 1741 году английский аристократ Джордж Уиндем. Он прибыл в этот регион с некоторым опасением, поскольку ему говорили, что «мы едва ли найдем в здешних краях все необходимое для жизни». Его компания путешествовала с тяжело гружеными лошадьми и палаткой «для нашего удобства». Уиндем писал, что из самой деревни ледниковые фронты «выглядели как белые скалы, или скорее гигантские глыбы льда»[143]. Проводники говорили ему, что ледники «разрастаются с каждым годом». Уиндем осторожно пробирался к ледяному фронту по каменной осыпи и сухой рыхлой земле. Год спустя французский путешественник Пьер Мартель поднялся к истоку ручья Арвейрон у подножья ледника Де-Буа. «Он течет из-подо льда через две ледяные пещеры, подобные хрустальным гротам, где, как говорят, живут феи… Их причудливые своды высотой более 80 футов представляют удивительное зрелище… Можно прогуляться под ними, но это опасно, поскольку сверху иногда отваливаются куски льда»[144]. Пещера Арвейрон стала популярной туристической достопримечательностью, гротом, «высеченным рукой природы в огромной ледяной скале». При разном солнечном освещении цвет льда менялся от матово-белого до прозрачного и «зеленого, как аквамарин». В течение следующих полутора столетий ледник Де-Буа отступал, и примерно в 1880 году пещера исчезла.

Ледники расширялись и в других местах. В Норвегии между 1742 и 1745 годами они продвинулись на несколько километров дальше своих нынешних границ, разрушив фермы и уничтожив драгоценные летние пастбища. Исландские ледники также наступали, и это наступление усугублялось извержениями вулканов – как в Эрайви в 1727 году, когда ледник Скейдарарйёкюдль сотрясался, «извергая из-под своего основания бесчисленные реки, которые появлялись и исчезали почти мгновенно». Очевидцам приходилось спасаться на песчаных холмах, и еще несколько месяцев никто не мог добраться до этих мест[145].

Ледниковый «прилив» в Альпах продолжался примерно с 1590 по 1850 год, прежде чем началось отступление, длящееся и по сей день. Эти два с половиной столетия апогея малого ледникового периода совпали с важнейшими переменами в европейском обществе.

Глава 8

«Больше похоже на зиму, чем на лето»

Когда земля огорожена так, чтобы можно было сеять репу, клевер или другие растения, которые имеют свойство улучшать и мелиорировать почву, та же почва в течение нескольких лет принесет почти вдвое больший доход, чем прежде, не говоря уже о чудесных улучшениях, которые иногда дает суглинок или глина; будучи хорошо уложены, они часто представляют вдвое бóльшую постоянную ценность на пастбище, чем если бы были вспаханы.

Натаниэль Кент, «Общий обзор сельского хозяйства в графстве Норфолк», 1796 год[146]

Лондон никогда не забудет лето 1666 года. К тому времени разросшийся мегаполис уже вышел за пределы старого средневекового города. Столица представляла собой плотно заселенный лабиринт с не менее чем 109 приходскими церквями и роскошными зданиями гильдий, возвышающимися среди узких переулков и убогих лачуг. Средоточие огромных богатств и крайней нищеты, Лондон был загруженным и многолюдным морским портом и деловым центром, где свирепствовали болезни, царили преступность и насилие. В 1665 году бубонная чума унесла жизни по меньшей мере 57 тысяч человек, пощадив лишь немногие семьи[147]. Эпидемия утихла в начале 1666 года, во время холодной зимы, на смену которой пришло необычайно жаркое и сухое лето. К сентябрю деревянные дома в Лондоне стали сухими, как хворост. Английский чиновник Сэмюэл Пипс писал в дневнике: «После столь долгой засухи даже камни были готовы вспыхнуть». Каждый лондонец хорошо помнил пожары, бушевавшие в городе ранее, но никто, особенно из городских властей, не был готов к огненному шторму, разразившемуся в воскресенье, 2 сентября 1666 года[148].

В то время САО, вероятно, была в отрицательной фазе и сформировала устойчивый антициклон над Северной Европой. В течение нескольких недель над Северным морем дул сухой северо-восточный ветер, еще больше высушивая и без того опаленный зноем город. Постоянные «бельгийские ветры» заставляли страну пребывать в состоянии боевой готовности, поскольку Англия в то время воевала с Голландией, а ветер благоприятствовал нападению со стороны Северного моря. Пожар начался вскоре после полуночи 2 сентября в доме королевского пекаря на Паддинг-Лейн. Затем он перекинулся на трактир через дорогу. К трем часам ночи раздуваемый сильным ветром огонь быстро распространился в западном направлении. Пламя охватило первую из более чем 80 церквей. Лорд-мэр Лондона вошел в историю, когда, наблюдая за пожаром, небрежно заметил: «Тьфу! Даже баба сможет потушить этот огонь, помочившись»[149]. К тому времени как он вернулся в постель, горело уже более 300 строений. К утру огонь по деревянным пакгаузам перекинулся на северный берег реки. Десятки домов были снесены в тщетных попытках остановить пламя. Огромные фонтаны огня поднимались в воздух и перекидывались на крыши ближайших зданий. Немедленно поползли слухи, что пожар начался из-за вторжения голландцев. Имевшиеся в городе пожарные механизмы застревали в узких переулках. Сэмюэл Пипс прошелся по городу и увидел, что «улицы были заполнены народом; груженые лошади и телеги, вывозящие скарб из сгоревших домов, готовы были передавить друг друга». Сотни барж и лодок с домашней утварью заполонили Темзу. С наступлением темноты Пипс увидел пожар «как купол сплошного огня… длиной более мили… Церкви, дома, все пылает разом; слышен ужасный рев пламени и треск рушащихся зданий»[150].

Великий лондонский пожар бесчинствовал более трех дней, проносясь через весь город и уничтожая все на своем пути. Сам король Карл II помогал пожарным. Пятого сентября северо-восточный ветер стих, но огонь окончательно погас лишь в следующую субботу. Разгоряченный и обессиленный, Пипс бродил по опустошенному городу: «Тупики и узкие улочки были полностью завалены мусором, и никто не мог бы понять где находится, если бы не развалины какой-нибудь церкви или дворца, где уцелела приметная башенка или шпиль»[151]. Городские оценщики подсчитали ущерб: пострадало более 400 улиц и переулков, уничтожено 13 200 домов; из 600 тысяч жителей без крова остались 100 тысяч. Удивительно, но в огне погибло всего четверо лондонцев. Первый за много недель дождь начался в воскресенье, 9 сентября, после чего лил непрерывно целый месяц. Однако уголь, хранившийся в подвалах, периодически возгорался как минимум до марта следующего года.

Никто не винил долгую засуху и северо-восточные ветры в том, что Лондон превратился в пороховую бочку. Катастрофа была сочтена Божьей карой. Десятое октября стало днем поста и смирения. По всей стране проводили службы и молили Бога «смилостивиться и простить вопиющие грехи народа, особенно те, которые навлекли на нас эту тяжкую кару»[152]. Улицы города были восстановлены по старому плану, но с одной важной оговоркой: отныне регламент требовал строить все здания из кирпича или камня.

* * *

Конец XVII века принес много суровых зим, вероятно, из-за постоянного низкого индекса САО. Время от времени сильнейшие штормовые ветры крушили торговые и рыболовецкие суда. Ураганный норд-ост 13 октября 1669 года вызвал наводнение на востоке Шотландии, где уровень моря поднялся на метр выше обычного. «Корабли разбивались с треском… Судно из Керколди вырвалось из гавани и налетело на скалы»[153]. Сама земля пришла в движение. Сильные ветры понесли прежде недвижимые дюны через засушливый район Брекленд в Норфолке и Суффолке, погребая плодородные сельскохозяйственные земли под метрами песка. Песок менял облик ландшафта на протяжении многих десятилетий. В 1668 году землевладелец из Восточной Англии Томас Райт на страницах журнала «Философские труды Королевского общества» описывал «чудовищные пески, в которых я, к несчастью, практически похоронен». Песок появился примерно в 8 км к юго-западу от его дома в Лейкенхите, где несколько огромных дюн, «разрушенных порывистыми юго-западными ветрами, перемещались на близлежащие земли». Они упорно ползли напрямик, едва не накрыв собой всю ферму, прежде чем остановились на краю деревни Стэнтон-Даунем примерно в 1630 году. Десять-двенадцать лет спустя «они разрушили и погребли множество домов и заполонили нивы». Всего за два месяца песок засыпал местную реку. Деревня была завалена 100–250 тысячами тонн песка несмотря на то, что крестьяне использовали для защиты от него еловые ветви и «сотни возов грязи и доброй земли»[154]. Леса в этой местности удалось успешно восстановить лишь в 1920-х годах.

Джон Ивлин 24 января 1684 года писал: «Мороз… крепчал и крепчал. Темза напротив Лондона была усеяна стройными рядами торговых прилавков, как в Сити… Это было суровое наказание для земли: деревья раскалывались, как от удара молнии, люди и животные гибли повсеместно, а море было так сковано льдом, что ни одно судно не могло ни выйти из порта, ни подойти к берегу»[155]. Похолодание ощущалось и намного южнее, даже в Испании. Следующее лето было паляще-знойным, но за ним пришла еще одна суровая зима с замерзшей Темзой, а затем снова летняя жара. Двадцатилетие между 1680 и 1700 годами ознаменовалось холодной и нестабильной погодой. В целом температура воздуха в конце века была ниже, а осадков выпадало больше.

Урожаи винограда между 1687 и 1703 годами обычно запаздывали, сырые и холодные весенние и летние месяцы были тогда обычным явлением. Это были бесплодные годы с низкими летними температурами, подобных которым уже не будет в следующем столетии. Плохая погода сохранялась, когда Испанские Нидерланды охватила Девятилетняя война, в которой Людовик XIV сражался с Аугсбургской лигой за пфальцское наследство. На пропитание армиям обеих сторон были направлены запасы зерна, которыми можно было прокормить бедняков. Налоги, как всегда во время войны, были повышены, поэтому крестьянам не хватало денег на закупку семян, а произвести нужное количество сами они в неурожайные годы не могли.

С 1687 по 1692 год морозные зимы и холодные лета привели к череде неурожаев. Французский хронист 24 апреля 1692 года жаловался на «очень холодную, не по сезону, погоду; на деревьях почти нет листьев»[156]. Альпийские крестьяне выживали, питаясь хлебом из молотой ореховой скорлупы, смешанной с ячменной и овсяной мукой. Во Франции из-за летних холодов виноград иногда не созревал до самого ноября. Распространившаяся болезнь растений уничтожила множество посевов, вызвав массовый голод, один из самых страшных в континентальной Европе с 1315 года. Архиепископ Фенелон в ужасе называл то, во что превратилась Франция, «большой безрадостной больницей без продовольствия». В Финляндии от голода и болезней погибло около трети населения: отчасти – из-за неурожаев, отчасти – из-за бездействия властей.

Непредсказуемые климатические сдвиги продолжались и в новом столетии. Суровые сухие зимы и дождливые, штормовые летние сезоны чередовались с периодами мягких влажных зим и теплых лет. Эти внезапные изменения часто сопровождались массовыми смертями и невероятными страданиями людей.

Поместье Калбин расположено у северного побережья залива Мори-Ферт, недалеко от Финдхорна на северо-востоке Шотландии. В XVII веке баронство Калбин было преуспевающим земледельческим хозяйством, расположенном на низменном полуострове между двумя заливами возле эстуария реки Финдхорн. Фермы были защищены прибрежными дюнами, созданными господствующими здесь юго-западными ветрами, но издавна страдали от приносимого ветром песка, который наносил урон зерновым культурам. В этом укромном месте хорошо росли пшеница, овес и бере (сорт ячменя). Доходы приносила и добыча лосося.

В 1694 году баронством Калбин с его 1400 га плодородных земель владела семья Киннэрдов во главе с лэрдом[157] Александером. Сам Александер Киннэрд жил в обширном имении с приусадебным хозяйством, 15 отдельными фермами и многочисленными мелкими фермами. В тот год прохладное лето сменилось штормовой осенью. Холода пришли в Лондон уже в конце октября, северные и северо-западные ветры дули в течение десяти дней, сопровождаемые морозом, снегопадом и гололедом. Далеко на севере пришли в движение льды, подгоняемые тем же нестихающим северным ветром. Ячмень созрел поздно, и работники усердно трудились в поле, когда в начале ноября с Северного моря налетел северный или северо-восточный ураган. В течение 30 с лишним часов огромные волны и штормовой ветер силой 50–60 узлов, а может быть и намного больше, терзали прибрежные дюны.

Преобладающие климатические условия над Западной Европой и Северной Атлантикой в июле 1695 года.

Ветер метался между холмами, поднимая гигантские тучи песка и пыли. Внезапно песок градом обрушился на укрытые от бури поля вдали от берега. Работавшие там жнецы побросали снопы. Задыхающийся пахарь оставил свой плуг. Спустя некоторое время они вернулись, но и снопы, и плуг исчезли. «Ужасные порывы ветра носили песок среди людских жилищ, не щадя ни хижины батрака, ни усадьбы лэрда»[158]. Некоторым жителям деревни пришлось выбираться окольными путями. Они успели захватить немного вещей и выпустить скот, а затем побежали сквозь ветер и дождь на возвышенности, где оказались окружены поднявшимися водами запруженной реки. Наводнение снесло деревню Финдхорн, а река проложила новый путь к морю. К счастью, жители успели спастись. На следующий день ни домов, ни полей баронства Калбин они уже не обнаружили. Под 30-метровым слоем песка оказались погребены 16 ферм и 20–30 км^2 земельных угодий.

За одну ночь богатое поместье стало пустыней. В считаные часы лэрд Александер из состоятельного человека превратился в нищего, вынужденного просить парламент освободить его от земельного налога и защитить от кредиторов. Он умер три года спустя, а территория поместья оставалась необитаемой на протяжении трех столетий. Путешественники XIX века обнаруживали себя идущими по «вздымающимся волнам великого песчаного моря». Холмы высотой до 30 м состояли «из песка столь легкого, что ветер украсил его поверхность тонкими волнистыми линиями»[159]. Сегодня мало что напоминает о давней катастрофе. На дюнах выросли корсиканские сосны, посаженные в 1920-х. Сегодня здесь расположен самый большой прибрежный лес Британии.

* * *

Жестокие бури продолжались и в первые годы XVIII века и увенчались Великим штормом 26–27 ноября 1703 года. После того как по меньшей мере две недели дули необычайно сильные ветры, примерно в 200 км севернее Лондона прошел циклон с крайне низким давлением в центре – 950 миллибар. В столице давление быстро упало примерно на 21–27 миллибар. В своей книге «Шторм» Даниель Дефо писал, что «дуло чрезвычайно сильно… примерно четырнадцать дней… Ртуть в барометре опустилась ниже, чем я когда-либо видел… это заставило меня предположить, что прибор побывал в руках детей»[160]. Дефо был в некотором роде специалистом по штормам. У него остались неприятные воспоминания о буре 1695 года, когда на лондонской улице ему едва не оторвала голову падающая печная труба. «Мистер Дистиллер с Дьюк-стрит, его жена и горничная были похоронены под обломками своего дымохода, которыми завалило все двери»[161]. Дистиллер погиб, а его жену и служанку вытащили из-под развалин.

Шторм 1703 года был вызван циклоном, который прошел над Британскими островами и к 6 декабря обосновался у берегов Норвегии. Гораздо более сильный циклон проследовал с юго-запада через северо-восток Британии и Северное море со скоростью около 40 узлов. Дефо полагал, что причиной этого шторма мог стать поздний сезонный ураган у берегов Флориды четырьмя или пятью днями ранее. Он писал: «Говорят, что на этом побережье [Флориды и Вирджинии] произошла необыкновенная буря за несколько дней до рокового [дня]»[162]. Вероятно, он был прав. Скорость чрезвычайно сильного штормового ветра превышала 90 узлов у поверхности земли, а при яростных порывах могла достигать 140 с лишним узлов.

Великий шторм неумолимо несся через Южную Англию на крыльях невероятно мощного воздушного потока. Жестокий зюйд-вест[163] срывал крыши домов в Корнуолле и опрокидывал постройки. Дефо рассказывает, как около полуночи 8 декабря крошечное суденышко с мужчиной и двумя мальчиками на борту «как консервную банку» вынесло в море из устья Хелфорда близ Фалмута ветром силой 60–80 узлов. Гонимое бурей, оно мчалось в бурлящей воде под голыми мачтами. Восемь часов спустя судно с целым и невредимым экипажем выбросило на берег между двумя скалами на острове Уайт, в 240 км к востоку. В ту же ночь огромные волны обрушились на недавно построенный маяк Эдистон, опрокинув его и убив смотрителей с семьями, а также находившегося там с визитом строителя маяка.

В Нидерландах был частично разрушен Утрехтский собор. Окна в городе покрылись морской солью, причем не только с наветренной, но и с подветренной стороны. Тысячи людей погибли в морских волнах. Десятки кораблей потерпели крушение у берегов Дании, где разрушения были «ужасающими». Несмотря на черные тучи, дождя почти не было. К счастью, после бури установилась сухая погода. Врач Томас Шорт отмечал: «…благоприятное [обстоятельство] для тех, кто остался без крова»[164].

Холода продолжались. Зима 1708/09 года была исключительно суровой на большей части Западной Европы, за исключением Ирландии и Шотландии, но и там плохая погода привела к серьезным неурожаям. В Ирландии, где бедняки теперь зависели от картофеля, резко возросла смертность. К счастью, ирландский Тайный совет сразу запретил вывоз зерна, что спасло тысячи жизней. Из Дании в Швецию люди ходили пешком по льду, поскольку судоходство в южной части Северного моря вновь остановилось. В Англии выпал глубокий снег, который не таял неделями. Во Франции засуха и сильные морозы погубили тысячи деревьев. Прованс лишился апельсиновых садов, а виноградники Северной Франции из-за похолодания были заброшены вплоть до XX века. Семь лет спустя Англия вновь пережила исключительные холода: в январе 1716 года Темза промерзла так глубоко, что весеннее половодье подняло ледовую ярмарку на реке на 4 м. Посмотреть на это приходило столько народу, что в театрах практически никого не было. Большинство летних сезонов в эти десятилетия были обычными, но 1725 год стал самым холодным за всю историю наблюдений. В Лондоне это было «больше похоже на зиму, чем на лето»[165].

Места, упоминаемые в главах 8–10.

Но после 1730 года внезапно пришли восемь зим столь же мягких, как в ХХ веке. На голландском побережье инженеры обнаружили в бревенчатых ограждениях, служивших первой линией обороны от морских волн, корабельных червей, которые протачивали ходы в древесине. Потребовалось больше ста лет, чтобы заменить дерево каменной кладкой. Кроме того, пришлось бороться с заиливанием крупных портов и рек, а также с загрязнением питьевой воды из-за выбросов промышленных отходов и плохой системы канализации.

* * *

Сельскохозяйственные инновации XVII века защитили англичан от худших последствий внезапных климатических изменений, но не от некоторых менее очевидных последствий продовольственного дефицита. В конце 1739 года САО резко перешла в отрицательную фазу. Блокирующие антициклоны сдвинули зону пониженного давления с маршрута, по которому она перемещалась последние 10 лет. Преобладающие юго-западные воздушные течения сменились юго-восточными. Долговременная область высокого давления вблизи Северного полюса расширялась на юг. Воздушные массы с материковых арктических территорий двинулись с востока на запад от России, неся с собой нулевые или отрицательные зимние температуры. Неделями напролет европейцы дрожали от холода под пронизывающим восточным ветром.

В это время появились первые сравнительно точные записи, сообщающие нам о понижении температуры[166]. Продолжительный период холодов начался в августе 1739-го и продолжался до сентября следующего года. Январь и февраль 1740 года были соответственно на 6,2 и 5,2 °C холоднее, чем обычно. Весна 1740 года выдалась сухой, с поздними заморозками, а лето было столь же засушливым и прохладным. За дождливой и морозной осенью последовала очередная ранняя зима. Год 1741-й был похож на предыдущий. Зима 1741/42 года выдалась почти такой же холодной, как и две предыдущие. В 1742 году погода снова смягчилась, вероятно из-за смены фазы САО. Среднегодовая температура в Центральной Англии в начале 1740-х составляла 6,8 °C, что было самым низким показателем за период с 1659 по 1973 год.

В 1739 году дожди и холода в Британии нанесли значительный ущерб зерновым культурам, из-за чего сбор урожая был отложен. На севере Англии «пропало очень много пшеницы и бóльшая часть ячменя»[167]. Английские цены на зерно в 1739 году на 23,6 % превысили скользящее среднее значение за 1731 год. Отчасти это произошло из-за плохих урожаев, особенно на западе, где пшеница пострадала от сентябрьских бурь. По тем же причинам на большей части Западной Европы очень поздно созрели хлеба и виноград. Сбор зерновых на западе Швейцарии начался не раньше 14 октября – за период с 1675 по 1879 год подобное случалось лишь дважды. В конце октября льды остановили судоходство на Балтике, а к 1 ноября в Германии замерзли реки. На Темзе навигации не было с конца декабря до конца февраля. Свирепые штормовые волны, ветры и дрейфующие льды выбрасывали на мель лихтеры и баржи. Льды на Балтийском море соединили шведский Стокгольм с финским Або[168]. Плуги крестьян гнулись о твердую, как камень, почву. Из-за того, что несколько недель не удавалось приступить к пахоте, урожайность озимых во многих местах значительно снизилась.

Даже в домах невозможно было укрыться от холода. В начале января 1740 года ударили беспощадные морозы. В добротных отапливаемых домах некоторых зажиточных горожан температура упала до 3 °C. Мало кто из бедняков мог позволить себе уголь или дрова. Они тряслись от холода в бараках и лачугах, прижимаясь друг к другу в попытках согреться и иногда замерзая насмерть. Еще хуже было положение городских бродяг: идти им было некуда, а плохо развитая система церковной благотворительности от них отвернулась. Газета «Лондонский проспект» писала: «Толпы обездоленных ныне заполнили улицы, приводя нас в ужас; многие из них не имеют законного места жительства, не получают помощи от церкви; но все же они наши братья и не должны умирать от голода, а бесчеловечные негодяи гоняют их, как стадо, от одного прихода к другому, оставляя без всякой поддержки»[169]. Эдинбургская газета «Каледонский вестник» отмечала: «Это самый сильный мороз, когда-либо виденный или зарегистрированный в этой части света; из-за пронзительного ветра с Новой Земли несчастные торговцы не могут работать… и цены на еду растут так же, как и на уголь»[170].

Томас Шорт точно подвел итоги 1740 года: «Из-за двух последних суровых зим состояние бедняков в стране было жалким: нужда и нехватка продовольствия, недостаток товаров и денег»[171]. Тысячи людей погибали не столько от голода, сколько от вызванных им болезней и от невыносимого холода.

К 1740 году инфекционные заболевания, такие как бубонная чума, уже не были основной причиной смертей в Западной Европе. Рост смертности в голодные годы был обусловлен главным образом плохим питанием, ослаблявшим иммунную систему, или условиями жизни, вынуждавшими людей тесно контактировать, что способствовало распространению инфекций. В XVIII веке как в селах, так и в городах Европы царила крайняя антисанитария. Перенаселенные местности, отчаянная нищета и ужасные жилищные условия всегда представляли собой идеальную среду для заразных болезней, особенно когда люди были истощены голодом. В доиндустриальной Англии, например, смертность значительно возрастала в периоды сильной жары или холодов[172].

Большинство этих смертей случалось не из-за длительного воздействия низких температур, которому часто подвергаются моряки и люди, работающие на открытом воздухе, а из-за гипотермии. Когда человек замерзает, его кровяное давление повышается, пульс учащается, и пострадавший постоянно дрожит, рефлекторно вырабатывая тепло путем сокращения мышц. Возрастает потребление кислорода и энергии, а теплая кровь в первую очередь приливает к жизненно важным органам. Сердце работает из последних сил. Когда температура тела опускается ниже 35 °C, дрожь прекращается. При дальнейшем понижении температуры падают давление и пульс. В конце концов человек умирает от остановки сердца.

От гипотермии в основном умирали пожилые или очень молодые люди, оказавшиеся в ситуации, когда было невозможно поддерживать нормальную температуру тела. Переутомление, вялость и недоедание ускоряли процесс. В 1740 году лишь в немногих домах Европы было хоть что-то похожее на нормальную систему обогрева. Даже в наши дни старики умирают от гипотермии в домах без центрального отопления, когда температура в них опускается ниже 8 °C. В 1960–70-х в Великобритании по этой причине умирало до 20 тысяч человек в год: почти все они были преклонного возраста и плохо питались. В 1740 году условия были несравнимо тяжелее – даже в лучших домах тепло было лишь рядом с печью или камином. В газетах того времени встречалось много историй о гибели от «жестоких морозов»[173].

В то же время резкие перепады температуры приводили к распространению бронхитов, пневмоний, инфарктов и инсультов. У пожилых людей снижена способность к терморегуляции, а термический стресс снижает и устойчивость к инфекционным заболеваниям. Лондонская статистика смертности за первые пять месяцев 1740 года показывает рост числа зарегистрированных смертей на 53,1 % по сравнению с аналогичным периодом предыдущего года. Детализация данных об умерших говорит о приросте во всех возрастных группах, причем наибольший (более 97 %) наблюдался в группе старше 60 лет.

Многие умирали от голодной диареи – расстройства, возникающего в результате длительного недоедания и патологических изменений кишечника, которые приводят к нарушению водно-солевого баланса в организме. Диарея часто начиналась после того, как человек съедал гниющую падаль или еще что-то неудобоваримое. Поскольку голод не прекращался, больные продолжали терять жидкость и худели, пока не умирали в состоянии крайнего истощения. Голодная диарея была обычным явлением в нацистских концлагерях времен Второй мировой войны. Длительное недоедание часто становится причиной так называемого кровавого поноса, когда в водянистом стуле больного появляется кровь.

Циклы холодных, дождливых и засушливых лет с частыми неурожаями напрямую влияли на здоровье людей. Любая серьезная проблема с продовольствием серьезно сказывалась на сельских и городских общинах, и тысячи бедняков оставались на попечении несовершенной системы социальной защиты XVIII века. Голодающие часто покидали свои дома и деревни, заполняя больницы и ночлежки, где царила чудовищная антисанитария. Очагами инфекции также были переполненные тюрьмы и жилища, используемые для постоя солдат. Там вспыхивали эпидемии сыпного, брюшного и возвратного тифа, особенно в холода, когда изможденные люди жались друг к другу в тесных каморках, чтобы согреться. Когда нищие умирали или продавали свой скарб, их одежда и даже нижнее белье переходили к другим хозяевам вместе с заразой.

Распространению тифа способствовали безработица, голод и война. Страшная эпидемия разразилась в Плимуте на юго-западе Англии в начале 1740 года и достигла пика в летние месяцы. К 1742 году болезнь расползлась по всей стране. Сильнее всего пострадал Девоншир на западе. Врач Джон Хаксем, наблюдавший эпидемию своими глазами, писал: «Гнилостные лихорадки продолжались долго… были весьма обычны среди людей низшего класса… Некоторые из них сопровождались плевритом и губили больных гораздо быстрее». Другой врач, Джон Баркер, объяснял эпидемию плохой погодой и неурожаями, точно такими же, как и во время вспышки зимой 1684/85 года[174]. От брюшного и сыпного тифа погибли сотни бедняков в графстве Корк и в других районах на юге Ирландии, а также в Дублине.

Даже в обычные времена бактериальная дизентерия, которая легко передается через грязные руки, плохую воду или зараженную пищу, была типична для Европы XVIII века. Голод лишь усугубил и без того высокую смертность среди неимущих слоев. Во время продовольственного дефицита, когда люди покидали свои дома, а стандарты личной гигиены падали, заболеваемость резко возрастала. Во время длительных летних засух 1740–1741 годов возбудители дизентерии разносились с пылью.

Томас Берт, английский джентльмен, путешествовавший по Шотландии в 1741 году, так комментировал плачевное состояние маленьких детей: «Эти бедные создания по большей части страдают тем недугом [диареей], от которого некоторые не могут избавиться с младенчества до старости. Я видел, как они выходят из хижин холодным ранним утром, совершенно голые, и приседают на корточки, как псы на помойке (если прилично использовать такое сравнение)»[175]. Ситуацию усугубляло и то, что выгребные ямы находились рядом с жилищами и микробы вновь просачивались в почву, заражая землю. Кроме того, нечистоты использовались в качестве удобрения для полей.

В этих условиях десятки тысяч людей должны были погибнуть от массового голода 1740–1741 годов, как это случилось в 1315 году. Но на сей раз главными убийцами стали холод, социальные проблемы и связанные с ними эпидемии. В некоторой степени тяжесть положения была смягчена решительным разрывом оков натурального хозяйства.

* * *

Каждый раз, посещая Национальную галерею в Лондоне, я на мгновение задерживаюсь перед «Портретом четы Эндрюс», написанным в 1751 году Томасом Гейнсборо. Молодой сквайр в щегольской треуголке опирается на садовую скамейку, под мышкой у него кремневое ружье, а у ног преданная собака. Его жена безмятежно сидит рядом в легком летнем платье. Но мое внимание всегда привлекает гармоничный сельский пейзаж на заднем плане: плавные холмы Суффолка, аккуратно сложенные на поле снопы, ровные борозды, деревянная изгородь, за которой на зеленой лужайке пасутся тучные овцы, и загон с коровами. Мы видим аграрную утопию, странным образом обходящуюся без жнецов, пастухов, возчиков и десятков других тружеников, создавших этот плодородный ландшафт. Картина олицетворяет глубокие изменения в сельском хозяйстве Англии XVIII века[176].

Эндрюсы были зажиточными помещиками-джентри, одной из 20 тысяч семей, владевших примерно тремя четвертями английских сельскохозяйственных угодий. Оставалось еще довольно много небольших ферм, площадью менее 40 га, но их число в XVIII веке сократилось. Процесс огораживания и создания более обширных хозяйств закономерно набирал обороты, и остановить его было невозможно. Открытые поля постепенно исчезали, и сельские пейзажи Англии обретали свой современный вид. Средневековый фермер обычно выращивал исключительно злаки, оставляя животноводство общинам, живущим рядом с естественными пастбищами. Огороженные хозяйства, находившиеся в руках грамотных собственников (все чаще – крупных землевладельцев) сочетали производство зерна с животноводством, культивируя также кормовые растения, чтобы животные были сыты в течение зимы. Книги и информационные бюллетени, такие как «Собрание писем об улучшении земледелия и торговли» Джона Хоутона, появившееся между 1691 и 1702 годами, помогали преодолеть старые предрассудки и распространить новые идеи. Влиятельные заинтересованные лица, включая научную элиту Лондонского королевского общества, поддерживали стремление к росту производства продовольствия и созданию крупных сельскохозяйственных предприятий.

Коммерческое земледелие возникло в наименее загрязненных регионах, таких как Восточная и частично Западная Англия, где никогда не была распространена система открытых полей, а фермы находились в относительной близости от городов – Бристоля, Лондона и Нориджа. Стимулами к переменам стали потребности городских рынков и растущий экспорт через Северное море. Пшеница и солодовый ячмень для пивоваров отправлялись из портов Восточной Англии в Голландию, а обратно те же корабли возвращались с семенами клевера и репы.

Аграрную революцию возглавляли прогрессивные землевладельцы. Их эксперименты и впечатляющие результаты, основанные на недавних достижениях, привлекали всеобщее внимание. Землевладелец Джетро Талл благодаря своим новаторским идеям заслужил репутацию «лучшего мелиоратора». Талл управлял фермой Хаубери близ Кроумарша в Оксфордшире, а позднее – преуспевающим хозяйством Шелбурн в Беркшире. Невзирая на недоверие со стороны своих работников и консервативных соседей, он упорно старался повысить плодородность почв, особенно после поездки на юг Франции, где ознакомился с методами тамошних виноградарей. «Чем больше железа даешь корням, тем лучше урожай»[177], – писал он в работе «Конно-мотыжное земледелие», опубликованной в 1731 году[178]. Талл пропагандировал глубокую вспашку почвы, ее тщательное переворачивание и очистку, посев семян ровными рядами и использование конной мотыги для прополки междурядий.

Современник Талла, виконт Таунсенд по прозвищу Репа, владел поместьем Рейнем в Норфолке. Таунсенд был государственным деятелем, но из-за конфликта с шурином, влиятельным министром сэром Робертом Уолполом, оставил политику ради сельского хозяйства. Он перенял старинную норфолкскую практику мергелевания, при котором в почву добавляется смесь известняка и глины. Таунсенд питал страсть к репе: он засевал ею обширные поля, чередуя с пшеницей, ячменем и клевером в знаменитом норфолкском четырехпольном севообороте. Он продавал пшеницу для выпечки хлеба, ячмень для пивоварения, кормил животных репой и сушеным клевером. Его методы обрели популярность и вскоре были внедрены его соседями – прежде всего потому, что обеспечивали запасы кормов для скота на зиму, избавляя хозяев от необходимости забивать осенью бóльшую часть стада.

Многие землевладельцы, разумеется, никогда не слышавшие о генетике, пытались улучшать породу скота, опираясь на опыт предыдущих поколений. Роберт Бейкуэлл из Дишли-Грейнджа, Линкольншир, был одним из таких экспериментаторов и при этом охотно популяризировал собственные достижения. Он вел родословные своих животных и отбирал отдельных племенных особей с теми характеристиками, которые хотел сохранить. Бейкуэлл разводил овец с густой шерстью, сильных лошадей-тяжеловозов из Голландии и длиннорогих коров, которые давали мало молока, зато мясо их было превосходным. Немало фермеров посещали его пастбища и перенимали его методы.

Несмотря на весь интерес к новшествам, изменения происходили медленно, особенно в районах с тяжелыми почвами. Средств для оплаты обременительных расходов, связанных с огораживанием, не хватало, фермеры были людьми консервативными, и даже крупные поместья оказались отрезанными от ближайших рынков. К тому же приемы, успешно применявшиеся в одном месте, не всегда давали результат даже в нескольких километрах от него, где состояние почв было иным. Тем не менее новые веяния постепенно распространились, во многом благодаря Артуру Юнгу, одному из величайших английских авторов того времени, писавших об аграрной культуре[179]. Сам Юнг не был фермером, но он много путешествовал и делился своими наблюдениями в серии книг, к которым люди часто обращались за советами. В то время как французская аристократия смотрела на свои земли лишь как на источник дохода, многие английские дворяне глубоко интересовались сельским хозяйством. Юнг адресовал свои труды именно этим джентльменам и утверждал, что для увеличения запасов продовольствия необходимо огораживание, чтобы наилучшим образом использовать доселе непродуктивные леса, пустоши и взгорья, а также открытые поля и общинные участки. Он резко критиковал мелких фермеров за их консерватизм, невежество и пренебрежительное отношение к земле, способной приносить немалую прибыль. Самодостаточные деревенские общины с их «ленивыми, вороватыми людьми» – то есть крестьянами, ведущими натуральное хозяйство – были лишними в новой аграрной экономике.

В ходе масштабного процесса огораживания неизбежно поглощалось множество мелких ферм, на сей раз уже не по взаимным соглашениям, а в соответствии с актами парламента, принятыми в интересах крупных землевладельцев[180]. В период между 1700 и 1760 годами процесс охватил 137 000 га земли, бóльшая часть из которых была огорожена после 1730 года. Еще больше земель было огорожено в конце века. Общинные участки, неогороженные или неиспользуемые пастбища исчезали под натиском нового мира, где давно не было места феодалу – хозяину манора, а землевладельцы и фермеры-арендаторы нанимали работников для обработки полей. К 1865 году, когда огораживание было законодательно запрещено, в общественной собственности находилось всего лишь около 4 % британской земли.

Социальные издержки огораживания были огромны. Общинные земли когда-то кормили десятки тысяч бедняков из маленьких деревень, которые держали свиней и крупный рогатый скот, «тощих заморышей, не годных ни на дойку, ни под ярмо»[181]. Артур Юнг приводил в пример Блофилд в Норфолке, где 30 семей сквоттеров содержали 23 коровы, 18 лошадей и других животных всего на 16 га земли (площадь общинных земель составляла 280 га). Теперь, когда таких земель не стало, этим людям пришлось выбирать между крайней нищетой в родных деревнях и миграцией в крупные города в поисках работы на фабриках. Тысячи выходцев из семей бедных фермеров всего лишь меняли одну форму жалкого существования на другую, во власти работодателей. Многие землевладельцы были довольны высоким уровнем безработицы, поскольку это гарантировало низкие расходы на оплату труда в аграрном секторе. Сельская беднота практически превратилась в отдельный человеческий вид «низшего порядка». Когда звучали предложения выделить хоть немного земли сельскохозяйственным рабочим, это воспринималось как непозволительное расточительство. Во многих частях Британии жалование батраков едва позволяло им не умереть с голоду, даже с учетом бесплатного жилья и натуральной оплаты, а также помощи домочадцев, подрабатывавших рукоделием или сбором хвороста. Мало кто из лендлордов пытался улучшить нездоровые условия жизни своих арендаторов, лишенных «всякой возможности для рационального ведения хозяйства, выращивания кормов и внесения удобрений»[182].

К 1780 году в Англии, в отличие от Дании, Швеции, Пруссии и послереволюционной Франции, немногие из сельских тружеников владели землей. Девяносто процентов ее обрабатывалось арендаторами – основными нанимателями временной рабочей силы. Батраки жили в ужасных условиях. Публицист и реформатор Уильям Коббет писал в книге «Загородные прогулки» (1830): «Я никогда не видел человеческого несчастья, равного этому, даже среди свободных американских негров»[183]. Уровень жизни среднего английского батрака в 1800 году был ниже, чем у большинства сегодняшних земледельцев третьего мира, кормящихся натуральным хозяйством. Грязный, одетый в лохмотья, едва выживающий на хлебе, сыре и воде, деревенский работник из Британии XVIII–XIX веков был далек от образа симпатичного румяного селянина, столь любимого художниками и производителями праздничных открыток. Роберт Троу-Смит пишет: «Если где-то в деревнях того времени и встречались веселье, чистота и здоровье, то это была победа страдающих людей над обстоятельствами»[184]. Занятость была в лучшем случае сезонной, но даже эти рабочие места значительно сократились с внедрением механических молотилок.

К середине XVIII века Британия уже не была строго иерархическим обществом, где главную роль играло происхождение. Теперь все решало владение собственностью. Общество стало более «текучим»: обычным делом стали вертикальная мобильность и браки между землевладельческой знатью и городской буржуазией. Помещики перестали быть закрытой кастой. Это резко контрастировало с Францией, где аристократ, занявшийся коммерцией, мог лишиться дворянских привилегий, за исключением тех случаев, когда эта деятельность признавалась отвечающей национальным интересам. В Британии быстро стирались юридические различия между рангами ниже пэра и размывались границы между городом и деревней. Однако более половины населения составляли «бедняки» – мелкие лавочники, мастеровые, ремесленники, рабочие, солдаты и матросы, бродяги и нищие, у которых не было достаточных сбережений на случай неурожая или на старость. Им приходилось рассчитывать на благотворительность или воровать, чтобы выжить, и потому они представляли особую опасность для закона и порядка[185].

Сложные и до сих пор малоизученные системы обратной связи, объединявшие разные направления нового сельского хозяйства, ухудшающийся климат на пике малого ледникового периода, экономические и социальные условия, подготовили Британию к промышленной революции. Помимо очевидных связей, существовали и скрытые. Еще в 1664 году священник из Сомерсета по имени Ричард Эберн призывал к массовому переселению в колонии – по 16 тысяч человек ежегодно – как решению проблемы роста количества бедняков. Столетие спустя население Британии значительно выросло, обострилась проблема безработицы и нехватки земли. Все большее число ремесленников и сельских работников в качестве пути к новой жизни выбирали эмиграцию, ручеек которой превратился в мощный поток в XIX веке, когда пароходы и железные дороги сделали возможными перевозки огромного количества людей. Десятки тысяч батраков ехали в Северную Америку, Австралию, Южную Африку и Новую Зеландию, где доступная земля и упорный труд делали их полноправными фермерами. Последовавшая за этим широкомасштабная расчистка земель серьезно повлияла на содержание в атмосфере углекислого газа, что стало важным фактором глобального потепления, начавшегося в конце XIX века.

Глава 9

Голод и революция

Земля не только меньше порождала, но и меньше обрабатывалась. Во многих местах она и не стоила того, чтобы ее возделывать. Крупные землевладельцы уставали выдавать своим крестьянам суммы, которые никогда не возвращались, забывали о земле, требовавшей дорогостоящей мелиорации. Возделываемые площади сокращались, а заброшенные расширялись… Стоит ли удивляться, при полуголодных земледельцах, что посевы не всходили или что земля истощалась и отказывалась приносить урожай? Годового урожая уже не хватало на год. Природа давала все меньше и меньше; приближался 1789 год.

Жюль Мишле[186]

Историк Фернан Бродель в качестве яркой характеристики доиндустриального сельского хозяйства Франции однажды сравнил сцену сбора урожая на миниатюре из «Турино-Миланского часослова» XV века со «Жнецом» Винсента Ван Гога, написанным в 1885 году. Их разделяет более трех столетий, однако крестьяне используют одинаковые инструменты и находятся в одинаковых позах. Эти технологии еще в XV веке были очень древними. Пока в Британии набирала обороты аграрная революция, миллионы подданных короля Людовика XIV все еще жили в условиях сельского хозяйства, мало изменившихся со времен Средневековья. Ипполит Тэн писал о французской бедноте накануне революции 1789 года: «Народ подобен человеку, идущему через пруд по самый рот в воде: малейшая ямка, малейшая рябь лишают его опоры – он захлебывается и тонет»[187]. Эти слова в той же мере применимы и к периоду XV–XVII веков.

* * *

Значительные перемены в английском сельском хозяйстве произошли в век нестабильного, в основном холодного климата, иногда сменяемого неожиданными потеплениями. По мере того как фермы укрупнялись, а интенсивное земледелие распространялось по всей Южной и Центральной Британии, вспышки массового голода уходили в прошлое. Лишь иногда возникали локальные перебои с продовольствием, и большинство людей умирало не от голода, а от болезней, вызванных истощением и антисанитарией. Британия стала менее восприимчивой к циклам связанных с погодой неурожаев – даже в столетии, ознаменовавшемся внезапными климатическими скачками. Франция же, где аграрные методы почти не изменились, на протяжении всего века регулярно страдала от голода.

Капризы погоды XVII века сказались на урожаях винограда. Эти ежегодные события имели огромное значение для всех, кто жил виноградарством или регулярно пил вино. Записи о них дают по меньшей мере общую информацию о хороших и плохих для земледелия годах на протяжении жизни многих поколений.

Даты сбора винограда всегда объявлялись публично, фиксировались назначенными общиной экспертами и тщательно выверялись с учетом готовности урожая[188]. Например, 25 сентября 1674 года девять «оценщиков зрелости винограда» в Монпелье на юге Франции объявили, что «виноград достаточно созрел и в некоторых местах даже увядает». Уборку назначили «на завтра». В 1718 году урожай повсеместно собирали раньше, около 12 сентября. Год от года даты менялись, что сильно зависело от летних температур в период образования бутонов и далее, вплоть до созревания плодов. Чем больше было тепла и солнца в период роста, тем быстрее созревал виноград. Если лето выдавалось холодным и пасмурным, сбор урожая мог быть отложен на несколько недель. Разумеется, как и сегодня, действовали и иные факторы. Например, производители дешевых вин мало заботились о качестве и старались собрать урожай как можно раньше. Сроки созревания ягод варьировались и в зависимости от сорта. Элитные вина нередко выигрывали от намеренной задержки сбора винограда, что было рискованной, но потенциально прибыльной стратегией, широко распространившейся после XVIII века. Но главную роль все же играли летние осадки и температуры.

Поколения историков перелопачивали записи о метеорологических наблюдениях, церковные и городские архивы, а также картотеки виноградников, чтобы определить даты сбора винограда с XVI века до наших дней. Ле Руа Ладюри вычислил даты сбора винограда для половины Франции и Швейцарии с 1480 по 1880 год. Кристиан Пфистер и другие ученые, швейцарские и немецкие, пытаются собрать максимально точные сведения об урожаях в восточных регионах[189]. Хоть эти записи и неполны, особенно до 1700 года, они весьма красноречивы, особенно если сопоставить их с информацией об урожаях зерновых в те же сезоны. Задержки сбора винограда, вызванные коротким дождливым летом, часто совпадали с плохими урожаями злаков. Обилие винограда и хлеба указывает на сухое и теплое лето. Ладюри пишет: «Вакх – щедрый поставщик климатических сведений. Выпьем же за него!»[190].

Данные об урожаях винограда указывают на то, что начало XVII века до 1609 года было довольно прохладным. Период 1617–1650 годов выдался чрезвычайно нестабильным, с преобладанием холодных летних сезонов и сравнительно скудными урожаями. Капризы погоды серьезно сказывались на способности людей прокормить себя, особенно когда они жили от урожая к урожаю и с ужасом ждали наступления плохих времен, когда им пришлось бы съесть все запасы семян, не дождавшись следующего сева. Череда неурожаев была катастрофой и вела к голоду. В конце XVII века Франция испытывала серьезные климатические потрясения. Однако, в отличие от голландцев и англичан, французские крестьяне приспосабливались гораздо медленнее.

Обобщенная диаграмма времени сбора винограда в Южной Европе в 1599–1800 годах. На диаграмме показаны количество дней после 1 сентября (внизу) и температурная кривая (вверху). Данные взяты из следующих источников: Emmanuel Le Roy Ladurie «Times of Feast, Times of Famine: A History of Climate since the Year 1000», translated by Barbara Bray (Garden City, N.Y.: Doubleday, 1971); Christian Pfister, et al. «Documentary Evidence on Climate in Sixteenth-Century Central Europe», Climatic Change 43 (1) (1999): 55–110.

* * *

Французские правители, как и английские Тюдоры, прекрасно понимали, что страна испытывает хронический дефицит продовольствия. Не было у них и недостатка в рекомендациях, как быть дальше. В XVI веке во Франции было опубликовано по меньшей мере 250 трудов по сельскому хозяйству (в Нидерландах – лишь 41, в Британии – 20), большинство из которых были посвящены росту и диверсификации аграрного сектора. В одних описывались методы классификации почв и технологии их обработки; в других пропагандировались новые культуры, такие как репа, рис, хлопок и сахарный тростник. Восхваляя скромную репу, некий Клод Биготье даже перешел на стихи:

Что до меня – то воспою

Я славу Родины своей,

Ее прекрасных сыновей

И репу вкусную мою.

Кто третьей темой удивлен,

Пускай не забывает он:

На свете часто так бывало —

Великое скрывалось в малом.

Но несмотря на все усилия ученых и публицистов, большинство французов по-прежнему существовали на грани выживания.

Там тоже были очаги инноваций, особенно в районах, близких к Нижним Землям. Предприимчивые огородники из Иль-де-Франса в окрестностях Парижа сеяли горох, бобы и другие богатые азотом растения, тем самым находя лучшее применение землям, которые прежде были залежными. В других местах выращивались специализированные и высокорентабельные культуры, такие как вайда и шафран. С окончанием религиозных войн в 1595 году Франция вступила в период экономического возрождения. Особенно велики были заслуги короля Генриха IV, который многое сделал для поощрения аграрных экспериментов и повсеместного осушения болот ради создания новых сельскохозяйственных угодий. На него сильно повлиял ученый-гугенот Оливье де Серр, описавший методы управления загородным поместьем в своем знаменитом труде «Le théâtre d’Agriculture», который был опубликован в 1600 году. В нем предлагались такие нововведения, как племенное скотоводство, которые не получали распространения еще более 150 лет.

Серр выступал против сдачи земли арендаторам, которых он считал ненадежными и способными испортить землю. По его мнению, собственник должен сам руководить хозяйством и контролировать работников, чтобы получать максимальную прибыль. Это стало бы хорошей страховкой на случай неурожайных лет и снизило бы риск голода и бунтов. Серр также уделял много внимания трудовым отношениям. Он верил в гармонию на ферме. Землевладелец, «глава семьи», должен быть трудолюбив и заботлив, предусмотрителен и бережлив. Он обязан относиться доброжелательно и с уважением к своим работникам и их домочадцам, особенно в голодные или неблагополучные годы. Он не должен питать иллюзий по отношению к временным наемным рабочим: их необходимо постоянно загружать работой, поскольку эти люди, как правило, грубы и жадны[191].

Хотя труд Серра был широко известен в XVII веке, мало кто следовал его рекомендациям. Бóльшая часть земли передавалась арендаторам или издольщикам, которые обрабатывали ее вместе со своими семьями и наемными помощниками. Французское сельское хозяйство было далеко от стагнации, но равнодушие многих землевладельцев, а также социальная пропасть между богачами благородного происхождения и неимущими препятствовали широкомасштабным реформам. Причиной социальной пропасти были исторические условия, старинные феодальные обычаи, предвзятое отношение к труду и страх перед бедняками, которые, по распространенному мнению, жили «как звери».

В XVIII веке существовал огромный слой полунищих земледельцев, которые вынуждены были платить непосильные налоги и которых безучастные к их судьбе дворяне лишили возможности пользоваться общинными землями. Большинство из этих крестьян жили от урожая к урожаю и полностью зависели от погоды и деспотии властей. Страх перед голодом преследовал их постоянно. Продовольственные кризисы были неотъемлемой частью политической жизни, а хлебные бунты подавлялись с предельной жестокостью.

* * *

Король-Солнце Людовик XIV в течение 73 лет, с 1643 по 1715 год, правил самым могущественным государством Европы, а о великолепии его двора слагались легенды[192]. Он был абсолютным монархом, символом своего времени, чистейшим воплощением верховной власти. «Государство – это я», – провозгласил он однажды и, похоже, искренне в это верил[193]. Людовик не терпел ни малейших возражений, обходился без каких-либо законодательных органов и использовал свои таланты для создания образа совершенного правителя. Его роскошный дворец в Версале близ Парижа был сценой для ослепительных зрелищ, призванных произвести впечатление почти сверхъестественного могущества. Королевские балы, балеты, концерты, фестивали, охоты и фейерверки укрепляли его связи с аристократией, служившей ему и государству. «Возвеличивание себя – самое достойное и приятное из занятий властителей», – писал король маркизу де Виллару в 1688 году[194]. Людовику это удавалось прекрасно.

Людовик XIV и его преемники, Людовик XV (1715–1774) и Людовик XVI (1774–1793), были умными людьми, но не являлись лидерами-реформаторами со свежими идеями. Ближайшие сподвижники короля плели интриги, направленные против серьезных изменений в экономике и политике. Даже более решительному правителю, чем Король-Солнце, было бы трудно реформировать систему, основанную на тайных сговорах и привилегиях. Те, кто имел доступ к ушам монарха, были особенно заинтересованы в сохранении статус-кво. Теоретически от имени короля власть осуществляли интенданты – должностные лица на местах, подчинявшиеся центральному правительству. Управленческий механизм был прост, но буксовал из-за неэффективности, малодушия и инертности 50 с лишним тысяч алчных и коррумпированных королевских чиновников. Бóльшая часть дворянства, «второго сословия», интересовалась землей лишь как источником дохода; чаще всего она доставалась им по старинным феодальным правам, порой столь же загадочным, как право устанавливать флюгер или собирать в лесах желуди.

Но даже большее внимание аристократии не помогло бы сельскому хозяйству Франции. Хлеб был безжалостным тираном, державшим в экономическом рабстве производителей, скупщиков, перевозчиков и потребителей. Французское крестьянство по большей части воротило нос от картофеля и других новых продуктов, полагаясь на зерно для пропитания и виноград для продажи.

Королевские министры проявляли значительный интерес к текстилю и другим промышленным товарам, а также к внешней торговле, но сельским хозяйством они, как правило, пренебрегали. В первую очередь они заботились о том, чтобы предотвратить народные волнения и подавить недовольство, поддерживая низкие цены на хлеб, при необходимости – за счет импорта зерна. В это же время король обложил подданных огромными налогами, чтобы оплачивать свои огромные расходы и постоянные военные кампании. Между 1670 и 1700 годами, когда Людовик XIV почти непрерывно воевал с соседями, холодная и непредсказуемая погода приводила к частым неурожаям и сокращению аграрного производства.

Очень холодные зимы конца XVII века застали Францию неготовой к продовольственному дефициту. Продуктивность сельского хозяйства серьезно снизилась после 1680 года, а затем катастрофически упала в сырые и холодные 1687–1701 годы. Цены на зерно достигли максимальных значений за весь XVII век, что спровоцировало череду тяжелейших кризисов. На бóльшую часть Франции и Северной Европы обрушился страшный голод, хуже которого не было с 1661 года. Англия пострадала не так сильно – благодаря более высокой производительности сельского хозяйства, разнообразию культур, налаженному импорту из балтийских стран и передовым технологиям земледелия и животноводства. Большинство французских крестьян слишком сильно зависели от пшеницы, которая была особенно уязвима к проливным дождям. К тому же фламандские аграрные методы и кормовые растения не приживались на жарком засушливом юге. Привыкнув за долгое время к относительно мягкому климату, хлеборобы оказались неготовы к годам холода и сырости, когда виноград не созревал до самого ноября. После каждого неурожая нехватка зерна давала о себе знать незамедлительно. Многие бедняки пекли хлеб из молотой ореховой скорлупы с ячменной и овсяной мукой. Один чиновник из Лимузена написал пророческие слова: «После Великого поста люди будут голодать»[195]. Бездомные, нищие и безработные множились как грибы после дождя. Провинции и приходы придерживали запасы зерна, чтобы удовлетворять постоянные нужды армии, в то время как целые общины голодали. Вспыхивали хлебные бунты, однако лишь немногие из крестьян связывали голод с действиями властей. Эта аполитичность была самой надежной защитой для деспотии.

Зимой 1693/94 года от голода и эпидемий погибла десятая часть подданных Людовика XIV, что никак не сказалось на роскошной жизни Версаля[196]. В условиях значительного спада производительности ни король, ни аристократия, ни крестьяне не задумывались всерьез о расширении своего рациона или внедрении новых аграрных технологий. Регулярная нехватка продовольствия была такой же реальностью жизни, как смена времен года или продажность мелких чиновников.

Королевство было ослаблено голодом, болезнями и нескончаемыми войнами. Тысячи гектаров земли оказались заброшены, города обезлюдели, торговля пришла в упадок. Неспокойные времена пугали многих дворян, хорошо знавших о Славной революции 1688 года по другую сторону Ла-Манша, в результате которой в Англии был свергнут Яков Стюарт, взошел на трон Вильгельм Оранский и установилась демократия. Впервые подобострастие и покорность уступили место росткам нонконформизма и свободной политической мысли в среде дворян и интеллектуалов.

Смерть Людовика XIV в 1715 году положила конец эпохе, когда ни монарх, ни его советники не тратили время на выслушивание критики снизу. Не существовало никакого официального органа, подобного английскому парламенту, который был бы местом политических дебатов. В последний раз Генеральные штаты собирались в 1614 году, и они больше запомнились ссорами между представителями, нежели какой-либо оппозицией королю. Во время правления Людовика XV громкие голоса его противников уже раздавались повсеместно – в церквях, в провинциальных судах и в кругу писателей различных политических взглядов. Это была эпоха Просвещения, когда многие бросали вызов традиционным догматам, а король и его советники теряли уверенность перед лицом все более активной оппозиции. Иногда влиятельный министр поддерживал новые идеи, например о проведении аграрных или финансовых реформ, под давлением политической агитации в книгах, памфлетах, речах и газетах. Но реформы неизменно проваливались из-за нерешительности монарха и подковерной борьбы придворных. Власть становилась все уязвимее перед общественным мнением. Растущая напряженность внутри французского общества и появление серьезных конкурентов, таких как Англия, Пруссия и Российская империя, начали подрывать многолетнее могущество династии Бурбонов. Вся государственная надстройка опиралась на крайне ненадежный экономический базис, который гораздо больше, чем в Британии, зависел от климатических условий. Но никто из людей, обеспокоенных политическими переменами во Франции, не уделял внимания крестьянству, которое кормило их и несло на себе всю тяжесть неурожаев.

В начале правления Людовика XV климатические условия были благоприятными. Между 1730 и 1739 годами САО пребывала в положительной фазе с ярко выраженной западной циркуляцией, которая сопровождалась по большей части мягкими, влажными зимами и прохладными, сухими летними сезонами. Атмосферные фронты один за другим шли через Северную Атлантику, поливая Западную Европу обильными осадками. Зимы были самыми теплыми на памяти целого поколения, температура поднялась на 0,6 °C выше нормы в Англии и на 1,3 °C – в Голландии. Воспоминания о суровых зимах быстро померкли. В Нижних Землях сезонные температуры 1735–1739 годов были самыми высокими за весь период между 1740 и 1944 годами[197].

Внезапное похолодание 1739–1742 годов стало шоком. В начале 1740 года Париж пострадал от 75-дневных морозов, вызвавших «огромную нехватку всех припасов»[198]. Крестьяне по всей Франции жили на грани голодной смерти. Многие умерли от обморожений и болезней, вызванных недоеданием. Жилища в Северной Франции были настолько примитивными, что тысячи детей гибли от холода. Когда наступила оттепель, «сильные наводнения принесли страшные беды»: реки вышли из берегов и затопили тысячи гектаров пахотных земель. Из-за холодной и дождливой весны 1740 года сев пришлось отложить на целых шесть недель. На большей части Европы избыточные осадки повредили виноградники и всходы зерновых культур. По мере того как цены росли, а еды становилось все меньше, встревоженные чиновники в своей переписке начали сравнивать ситуацию с известными примерами массового голода из прошлого.

Сегодня, с высоты двух с половиной столетий, легко увидеть во Франции конца XVIII века признаки климатических и демографических проблем. В такой ситуации доиндустриальные государства, особенно с неустойчивой общественно-политической обстановкой, совершенно беззащитны перед частичным или полным коллапсом.

Существует множество прецедентов в более ранней истории[199]. Древнеегипетская цивилизация едва не исчезла в 2180 году до н. э., когда засухи, вызванные Эль-Ниньо, превратили Нил в тонкий ручеек, а власти не смогли накормить голодающих крестьян. Лишь разумные действия правителей на местах смогли спасти положение. Схожая ситуация возникла в городах-государствах майя на юге Юкатана в Центральной Америке, которые к 800 году н. э. оказались на грани экологического бедствия. Амбициозная правящая элита, жившая в мире войн и острой конкуренции, не обращала внимания на угрозу, нависшую над деревнями. Ее потребности в продовольствии и рабочей силе росли в то время, когда природа переживала трудные времена. Почвы истощались, а плотность населения возрастала; в результате майя в буквальном смысле съели всю свою природную среду. В следующем столетии череда опустошительных засух привела к катастрофе в обществе, уже впавшем в состояние хаоса.

Франции XVIII века подобный коллапс не грозил, но нехватка земли, рост населения, беззащитность перед капризами погоды и неурожаями создали для крестьян такую ситуацию неопределенности, какую трудно было представить в прежние времена.

* * *

До 1788 года бедственное положение земледельцев мало что значило в шатких политических раскладах Франции. Во второй половине XVIII века крестьяне все еще составляли от 75 до 80 % населения страны. Четыре миллиона из них владели землей; остальные, около 20 миллионов, арендовали ее. Крупные хозяйства располагались в основном на севере и северо-востоке; фермеры нередко арендовали их у помещиков, проживавших за пределами своих владений. Некоторые крестьяне кормились от собственной земли, но большинство селились на крошечных арендованных участках, подрабатывая на стороне. Кое-как обеспечить себя самостоятельно им удавалось только в лучшие годы. Низший слой составляли безземельные крестьяне; эти несколько миллионов человек жили сезонным трудом на редких общинных полях или за счет милостыни. К концу XVIII века из-за роста сельского населения и запутанных законов о наследовании, приведших к дроблению наделов, возник постоянный дефицит земли. Борьба за огораживание территорий и активная конкуренция за недвижимость неизбежно привели к появлению множества нищих бродяг[200].

В целом по стране семье среднего размера для обеспечения базового прожиточного минимума требовалось около 4,8 га земли. Большинство этого не имели. В зависимости от региона 58–70 % крестьян, включая поденщиков, могли пользоваться не более чем 2 га. В некоторых густонаселенных районах у 75 % крестьян было менее 1 га земли. Британский писатель Артур Юнг, много путешествовавший по Франции накануне революции, охарактеризовал ситуацию так: «Отправляйтесь в районы, где земля разделена на мелкие участки, и вы увидите крайнюю бедность, даже нищету, и наверняка очень плохое ведение хозяйства. Поезжайте в другие места, где такого дробления нет, – и вы найдете куда лучше обработанную землю и несравнимо меньшую нужду»[201]. По сравнению с хозяйством Англии или Нижних Земель французское сельское хозяйство по большей части было удивительно отсталым. Постройки оставались примитивными, с неудачной планировкой; интенсивное земледелие, которое уже повсеместно практиковалось в Англии или Голландии, было неизвестно в большинстве регионов Франции. Большинству крестьян не хватало корма для животных, поэтому они вынуждены были забивать много скота по осени, а также в случае засухи или плохого урожая травы. Они оставляли поля под паром на один или даже на два года из трех. Из-за низкой урожайности до четверти собранного зерна шло на семена, а не на еду. Многие крестьяне не имели даже железных плугов.

Юнг описывает зажиточное село возле Пейрака на юго-западе Франции: «Во всей деревне девушки и женщины не имеют обуви и чулок, также ни чулок, ни башмаков нет на ногах работающего пахаря. Это нищета, которая подрывает корни национального благополучия»[202]. Бóльшая часть Франции жила на грани голодной смерти.

В условиях столь ужасающей повальной бедности даже незначительное повышение цен на хлеб немедленно вызывало волнения. Рацион французов почти полностью состоял из злаков. В него входили ржаной или овсяный хлеб, различные каши и похлебки. Пшеничные булки могли позволить себе только богатые. Бедняки до 1789 года съедали около килограмма хлеба в день, тратя только на него примерно 55 % своего заработка. Более обеспеченные слои населения, такие как мелкие торговцы и ремесленники, могли зарабатывать от 30 до 40 су в день, но когда хлеб стоил больше двух су за полкилограмма, даже они оказывались в полушаге от недоедания.

Положение усугублялось ростом населения. Только с 1770 по 1790 год оно увеличилось на 2 миллиона человек[203]. Жители деревни Ла-Кор в окрестностях Шалона писали: «Количество наших детей повергает нас в отчаяние. У нас нет средств, чтобы накормить и одеть их; у многих из нас по восемь или девять детей»[204]. В конце 1780-х люди отчаянно искали землю. Бедняки уже захватили общинные земли, заполонили леса и болотистые низменности. В обстановке постоянного неблагополучия разрасталось недоверие. Фермеры больше не доверяли мельникам и пекарям, даже хорошо знакомым. Горожане начали опасаться насилия со стороны соседей-селян. В любом случайном путнике люди видели разбойника. По мере нарастания кризиса поднималась волна недовольства по отношению к богатым землевладельцам. Многие требовали продажи или бесплатной раздачи королевских угодий и раздела крупных поместий на небольшие владения.

Нехватка земли вынуждала людей наниматься на работу, чтобы прокормить семью, но возможностей для трудоустройства в сельской экономике было мало. Исключение составляли ремесленники, каменотесы, мельники и трактирщики. Основная часть сельской бедноты искала работу в крупных поместьях, но вакансий было немного, за исключением времени жатвы или сбора винограда, да и тогда плата была очень низкой. В зимние месяцы безработица в деревнях была практически повсеместной. Люди были обречены на постоянный голод и страшную нищету, даже если надомные ремесла, такие как ткачество и прядение, приносили скудный заработок. В городах платили ничуть не лучше. Местный совет небольшого городка на севере Франции признал: «Не подлежит сомнению, что человек, получающий всего 20 су в день, не может прокормить большую семью; тот, кто имеет лишь 15 су в день, определенно беден»[205].

Веками крестьяне пользовались правом собирать колоски на сжатых полях и срывать стерню, оставленную серпами. Солому они использовали для ремонта крыш и покрытия полов. По древнему закону им также разрешалось пасти скот на залежных землях и на полях после второго урожая. Во второй половине XVIII столетия землевладельцы и дворяне все чаще попирали эти права. Крестьяне отчаянно сопротивлялись, зная, что без этих заботливо оберегаемых привилегий им не выжить. Они уже несли тяжелое бремя церковных, государственных и местных налогов, не говоря уже о других поборах и повинностях, таких как барщина, отдаваемых трудом или деньгами.

После 1770 года началась череда климатических крайностей, и плохие урожаи чередовались с хорошими. Погодные колебания дестабилизировали рынок. Рента росла, а доходы падали, поскольку изобилие продовольствия сменялось дефицитом. В 1778 году виноград совсем не уродился, зато к началу 1780-х вина оказалось в избытке. В 1784–1785 годах, через год после аномально холодного лета в Западной Европе, вызванного извержением исландского вулкана Лаки, сена не хватало настолько, что тысячи голов овец и крупного рогатого скота были забиты и проданы по бросовым ценам[206]. В конце апреля в Бретани пошел град и случились наводнения, за которыми последовала продолжительная засуха.

Такие условия были катастрофой для земледельцев, все еще использовавших простейшие аграрные технологии. Способы уборки урожая по-прежнему были примитивны: люди терпеливо обмолачивали снопы ручными цепами, а это означало, что зерно лишь постепенно становилось доступным в течение зимы. Из-за недостатка места в амбаре значительная часть урожая зерновых нередко оставалась в стогах на открытом воздухе, где легко могла сгнить. В случае плохого урожая хранилища пустели задолго до следующей жатвы. В запасе никогда не было достаточно зерна, особенно когда торговцы опорожняли склады, чтобы продать хлеб в других местах. Крайне консервативные, с подозрением относящиеся к любым новшествам крестьяне выступали против любых попыток расширить площади под фруктовые сады или посевы трав. Единственное, что имело для них значение, – это хлеб. Ситуацию усугубляли нескончаемые войны и мародерство. Солдаты совершали набеги на деревни и опустошали житницы. Чиновники постоянно повышали налоги для обеспечения армии[207].

Даже в благополучные времена по деревням бродили нищие – безработные, увечные и больные. Власти им практически не помогали, разве что на уровне прихода, да и то лишь местным беднякам. Попрошайничество стало ремеслом. Даже большие семьи, у которых была земля, посылали детей выпрашивать хлеб. Помимо регулярных притоков трудовых мигрантов в сезон сбора урожая, деревенские и городские безработные постоянно находились в пути, пытаясь заработать себе на жизнь. От этих бродяг все время исходила опасность. Во времена неурожая 1788 года нищие собирались в шайки и по вечерам стучались в двери крестьянских домов. Иногда они дожидались, пока мужчины уйдут в поле, а потом являлись просить милостыню. Если подаяние казалось им слишком скромным, то недостающее они могли взять силой. Никто не осмеливался их прогнать, боясь, что эти дикари отомстят – покалечат скотину, вырубят сад или подожгут поле. Хуже всего дела обстояли во время уборки урожая: колосья срезали ночью, едва позволяя им созреть, а толпы бродяг стекались на поля подбирать колосья. Очевидец, живший близ Шартра, писал: «Общий настрой этой публики весьма буйный… они вполне могут почувствовать себя вправе облегчить свою бедность, как только начнется жатва»[208]. В деревнях росла преступность, банды разбойников запугивали и грабили фермеров. Страх, порожденный голодом, поселился в сельской местности задолго до рокового климатического сдвига 1788 года.

* * *

Весна 1788 года выдалась сухой. Антициклонная погода, отмечавшаяся в течение всего лета, вызвала повсеместные неурожаи зерновых из-за засухи и особенно гроз, которые всегда наносили урон сельскому хозяйству Франции. Гибельная гроза с градом разразилась над парижским регионом 13 июля. По словам британского посла лорда Дорсета, некоторые градины достигали 40 см в диаметре. «Около 9 часов утра Париж погрузился в великую тьму, небеса всем своим видом предвещали страшную бурю». Шторм, ливень и град обрушились на окрестные деревни. Сам король, отправившийся на охоту, вынужден был искать убежища в фермерском доме. Огромные деревья были вырваны с корнем, посевы и виноградники смешаны с землей, а некоторые дома разрушены до основания. «Утверждают, что от четырехсот до пятисот деревень оказались в таком бедственном положении, что жители неминуемо погибнут, если не получат немедленной помощи от правительства; несчастные страдальцы лишились не только нынешнего урожая, но и урожаев трех-четырех ближайших лет»[209]. В следующем донесении посол уточнил, что на территории от Блуа до Дуэ пострадали от 1200 до 1500 деревень, многие – очень сильно. «Говорят, что звук, который издавали в воздухе падающие градины, был неописуемо ужасен»[210]. Урожаи пшеницы были, вероятно, более чем на 20 % ниже средних за предыдущие 15 лет.

Конечно, нехватку продовольствия вызвал не только сам неурожай, но и действия властей, не предвидевших возможного голода[211]. На изобилие 1787 года государство, обремененное долгами, отреагировало поощрением масштабного экспорта зерна и снятием всех ограничений на торговлю пшеницей, чтобы стимулировать сельское хозяйство. Когда в 1788 году избыток сменился недостатком и возникла потребность в импорте вместо экспорта, не готовые к этому власти завезли слишком мало хлеба, чтобы облегчить положение. Но дефицит был не только их виной. Внешнеполитическая ситуация стала нестабильной, поскольку Турция объявила войну союзу Австрии и России. Швеция и другие страны готовы были вмешаться, что сделало бы опасной навигацию в Балтийском море и сократило бы импорт зерна в критический момент.

Почти одновременно Испания запретила ввоз французского сукна, и сотни ткачей лишились работы. Затем изменились фасоны женской одежды. Вместо шелка в моду вошел тонкий батист, что стало катастрофой для шелковой промышленности Лиона. В условиях длительного экономического спада, который привел к двукратному снижению цен на вино, стремительно росли цены на хлеб. К июлю 1789 года буханка хлеба стоила 4,5 су в Париже и целых 6 су в других городах. Следуя неумолимой логике кризиса, начались беспорядки. Толпы людей заставляли пекарей и лавочников продавать зерно и хлеб по установленным народом ценам, уничтожали феодальные документы, по которым крестьяне были привязаны к земле, сжигали дворцы знати.

Нельзя было бы придумать худшего момента для неурожая. В 1776 году Франция заключила невыгодный торговый договор с Англией. По этому договору снижались ввозные пошлины на английские товары: идея была в том, чтобы стимулировать механизацию французских мануфактур в ответ на обострение конкуренции. Поток дешевых товаров из Англии задушил суконную промышленность. За период с 1787 по 1789 год производство тканей упало на 50 %. Количество ткацких станков в Амьене и Абвиле сократилось с 5672 в 1785 году до 2204 в 1789-м. Тридцать шесть тысяч несчастных рабочих оказались выброшены на улицу в то самое время, когда голодные крестьяне стекались в города в поисках пищи. Кризис в деревне мог бы продлиться недолго, если бы не одновременный рост городской безработицы. В Париже из страха перед толпой власти субсидировали цены на хлеб, но безрезультатно. Вскоре ситуация окончательно вышла из-под контроля.

Бурная политическая жизнь Франции 1788 года не слишком интересовала бедняков, у которых была одна забота – хлеб. Но хлеб пекут из зерна, наличие которого в свою очередь зависело от хороших урожаев или крупного импорта. Погода 1788 года, конечно, не была главной причиной Великой французской революции. Но нехватка зерна и хлеба, а также страдания, вызванные голодом, в значительной мере способствовали ее приближению. Слабость французского общественного строя, вызванная постоянным голодом на протяжении целых поколений, способствовала взрыву насилия перед историческими событиями лета 1789 года, когда «великий страх» и массовая истерия охватили значительную часть Франции, а революция вывела на политическую арену крестьянство.

Суровой зимой 1788/89 года сильные снегопады перекрыли дороги, крупные реки замерзли, и торговля по большей части замерла. Во время весенней оттепели были затоплены тысячи гектаров сельскохозяйственных угодий. В марте вспыхнули хлебные бунты – сначала в Бретани, затем во Фландрии и других местах, причем бунтовщики устанавливали свои цены в лавках и на рынках. В апреле волнения докатились до Парижа, где люди были обеспокоены отсутствием пищи в те месяцы, когда предыдущий урожай уже съеден, а до новой жатвы еще далеко. Спорадические хлебные бунты продолжались в течение всего лета в больших и малых городах, куда крестьяне приезжали на еженедельные ярмарки. Голодные поденщики охотно присоединялись к восставшим. Слухи о массовых беспорядках распространялись по всей стране со скоростью лесного пожара. Отчаявшиеся семьи останавливали подводы с зерном и отбирали груз, платя справедливую, по их мнению, цену или не платя вовсе. Лишь самые большие обозы сопровождались военным конвоем: для охраны всех не хватало людей. Все вокруг подозревали и опасались друг друга. Горожане жили в постоянном страхе перед толпами вороватых крестьян. Фермеры начали бояться, что горожане придут и разграбят их амбары. Каждый нищий, бродяга и бунтовщик становился «разбойником». Естественно, повсюду поползли слухи, что аристократы объединяются против всех простолюдинов.

Поскольку цены на хлеб были самыми высокими за последние 20 лет, многие ожидали, что на улицы выйдут огромные голодные толпы. Поводом к началу восстания стало случайное замечание обойного фабриканта Ревейона, заявившего на публичном собрании, что правительство должно снизить цены на зерно, чтобы можно было ограничить заработную плату 15 су[212]. Слухи о грядущем сокращении жалования прокатились по беспокойной столице. Мятеж, по сути, был обычным хлебным бунтом, но он начался в то время, когда должны были собраться Генеральные штаты. К беспорядкам добавилась и политическая повестка, когда король отправил в отставку популярного в народе министра-реформатора Жака Неккера, принимавшего отчаянные меры для завоза хлеба в столицу. Неккер покинул свой пост 12 июля. Через два дня начался штурм Бастилии.

Хлебные бунты и жесткие меры безопасности, направленные на изгнание бродяг из Парижа и других городов, обострили напряженность. Все верили, что дворяне заключат союз с разбойниками и начнут войну против бедняков. На самом деле подобные слухи распространялись революционерами, которые на каждом углу видели заговор знати. По всей стране появлялись вооруженные отряды крестьян.

Голод, страх и надежда способствовали нарастанию напряженности в деревнях. Кризис 1789 года существенно отличался от предыдущих из-за политических ожиданий, связанных с предстоящими выборами, на которых каждый крестьянин будет иметь право голоса и возможность передать депутату свой «наказ». Многие были весьма наивны и верили, что власти незамедлительно рассмотрят содержащиеся в наказе жалобы и решат сократить церковную десятину, облегчить налоговое бремя и т. д. Когда ничего этого не произошло, крестьяне стали отказываться платить налоги государству и подати феодалам. После 13 июля в деревнях и селах начались массовые беспорядки; особенно пострадали господские замки и усадьбы. Бунтовщики искали склады с зерном, а также юридические документы, утверждавшие феодальные права. Эти бумаги тут же сжигали. В некоторых случаях дворян заставляли подписывать декларации о том, что они не будут восстанавливать эти бумаги в будущем. Выступления были на удивление мирными, за исключением тех случаев, когда помещики или их управляющие оказывали вооруженное сопротивление. Тогда начинались поджоги и кровопролитие. Некоторые отряды даже возглавлялись людьми, которые якобы действовали по приказу самого короля.

Известия о массовых сельских мятежах и погромах вскоре достигли Парижа, где Национальное собрание начало рассматривать феодальные привилегии и нужды крестьян. Депутаты от наиболее либеральной аристократии и духовенства 4 августа 1789 года отказались от своих феодальных прав и налогового иммунитета. Национальное собрание торжественно объявило, что «феодальный строй полностью уничтожен». Это было неправдой, поскольку пали лишь некоторые застарелые пережитки крепостничества, в то время как остальные привилегии можно было легко купить за деньги. Спустя четыре года крестьяне благодаря упорству и решительности добились списания всех долгов.

Свой вклад в смуту внесла и продолжительная засуха. Реки высохли, и водяные мельницы остановились, что привело к нехватке муки и очередному скачку цен на продовольствие. К середине сентября движущей силой протеста стали женщины, стоявшие в очередях за хлебом. Волнения привели к знаменитому Походу на Версаль 5 октября. Две колонны протестующих прошли под дождем к дворцу, чтобы предъявить свои требования Людовику XVI. Тот вскоре отдал приказ о пополнении запасов провизии в столице, санкционировал августовские декреты Национального собрания и, что самое главное, – Декларацию прав человека и гражданина, которая должна была лечь в основу будущей Конституции. Королевская семья вернулась вместе с народом в Париж. Старый режим рухнул.

«Великий страх» был в конечном счете кульминацией кризиса жизнеобеспечения, который назревал на протяжении многих лет. Целые поколения жили в условиях постоянной нехватки пищи, вызванной драконовскими земельными законами и внезапными климатическими сдвигами, из-за которых миллионы французских крестьян оказывались на грани выживания. За паникой последовала жесткая реакция, когда восстание против аристократии объединило крестьян, заставив их осознать всю мощь своего политического влияния. Великой французской революции могло и не быть, если бы ненависть к отжившим феодальным институтам не объединила крестьянство и буржуазию в стремлении их уничтожить. Но немаловажной, хоть и малозаметной причиной событий 1789 года стала уязвимость земледельцев перед резкой сменой циклов тепла и холода, сырости и засухи. Как пророчески отмечал Себастьян Мерсье в 1770 году, «зерно, которое кормило людей, также было их палачом»[213].

Глава 10

«Год без лета»

За этим последовало почти часовое сотрясание земли, отчетливо проявлявшееся в дрожании больших оконных рам; еще одно сравнительно сильное извержение произошло ближе к вечеру, но оседание пыли было едва заметно. Атмосфера, казалось, была заполнена густым паром: солнце появлялось редко, лишь на короткие промежутки времени очень смутно проступая за полупрозрачной субстанцией.

Британец, живший в Суракарте (остров Ява) во время извержения вулкана Тамбора, 11 апреля 1815 года[214]

Сонным тропическим вечером 11 апреля 1815 года жители острова Сумбава на востоке от Явы изнемогали от жары. Внезапно серия ударов, похожих на артиллерийскую канонаду, разорвала закатную тишину и перепугала людей, которые все еще вздрагивали при звуках выстрелов. Лишь недавно с островов был изгнан ставленник Наполеона в Голландской Ост-Индии, и регион перешел под контроль Британии. Гарнизон Джокьякарты выслал отряд солдат проверить близлежащие посты. С закатом солнца стрельба, казалось, становилась все громче. В тот день в порту Макасар на юге Сулавеси находилось британское правительственное судно «Бенарес». Оно отплыло с военным отрядом, чтобы обыскать южную часть острова и очистить ее от пиратов. Никого и ничего не обнаружив, «Бенарес» через три дня вернулся в порт. Пять дней спустя, 19 апреля, взрывы возобновились, и на этот раз они были настолько сильными, что сотрясали дома и корабли. Капитан «Бенареса» вновь повел судно на разведку к югу. Небо было таким темным от пепла, что он едва мог разглядеть на нем луну. Окрестности окутал густой мрак, и целыми днями пепел и зола сыпались дождем на города и деревни. Так начиналось катастрофическое извержение вулкана Тамбора на северной оконечности Сумбавы.

После трех месяцев сильных сотрясений вулкан Тамбора стал на 1300 м ниже. Его вершина скрылась в потоках лавы и облаках мелкого пепла, поднявшегося высоко в атмосферу. Обломки вулканической породы завалили дом британских поселенцев в 65 км от горы, а мелкие частицы закрыли небо в радиусе 500 км. Британский лейтенант-губернатор Явы Томас Стэмфорд Раффлз писал: «Территория, по которой распространялся неровный гул и другие последствия извержения, составляла тысячу английских миль [1600 км] в окружности, включая все Молуккские острова, Яву, значительную часть Сулавеси, Суматру и Борнео… Свирепые вихри поднимали в воздух людей, лошадей, коров и все, что попадалось им на пути»[215]. По меньшей мере 12 тысяч человек на Сумбаве погибли в результате извержения и еще 44 тысячи умерли от голода, вызванного осевшим пеплом, на соседнем острове Ломбок. Океан на многие километры вокруг был покрыт плавающими деревьями. Раскаленные потоки лавы хлынули по склону к побережью, заливая тысячи гектаров пахотных земель. Плавучие вулканические шлаки шестиметровым слоем покрыли несколько квадратных километров Тихого океана.

Вулканологи зафиксировали более 5560 случаев извержений вулканов с момента окончания последнего ледникового периода. Извержение Тамборы было одним из самых мощных и превзошло даже извержение вулкана Санторин в 1450 году до н. э., которое, возможно, породило легенду об Атлантиде. Объем выброса пепла при этом был в 100 раз больше, чем при извержении вулкана Сент-Хеленс в штате Вашингтон в 1980 году и вулкана Кракатау в 1883 году. Извержение Кракатау было первым, которое тщательно изучали исследователи. Как выяснилось, оно на 15–20 % снизило количество прямого солнечного освещения на большей части поверхности земного шара. Значительно более масштабное извержение Тамборы, которое пришлось на десятилетие высокой вулканической активности, имело еще более серьезные последствия в период, когда глобальные температуры и без того были ниже нынешних.

Расположение вулканов в Юго-Восточной Азии.

Между 1812 и 1817 годами произошло по крайней мере три крупных извержения вулканов: Суфриера на острове Сент-Винсент в Карибском море в 1812-м, Майона на Филиппинах в 1814-м и Тамборы годом позже. Все они оставили в стратосфере густой шлейф пыли. Кракатау дал ученым базовое значение для оценки уровня загрязнения воздуха вулканическими отходами. Если 1883 году был присвоен индекс 1000, то между 1811 и 1818 годами он приближался к 4400. Еще несколько мощных извержений с 1835 по 1841 год привели к индексу 4200 и дальнейшему похолоданию.

Плотная вулканическая пыль на больших высотах уменьшает прозрачность атмосферы, что ведет к экранированию солнечной радиации и снижению температуры земной поверхности. Эти последствия можно отследить по всей планете. Измерения, проведенные после извержения Кракатау в 1883 году, показали, что среднемесячный уровень солнечного излучения был на 20–22 % ниже обычного значения между 1883 и 1938 годами. Хотя недостаток прямого солнечного света и тепла отчасти компенсируется рассеянным (диффузным) излучением, отклонение уровня поглощаемой Землей солнечной энергии всего на 1 % может изменить температуру на ее поверхности на 1 °C. В зонах рискованного земледелия, например на севере Скандинавского полуострова, эта разница может стать критической.

Снижение уровня солнечной радиации ведет к ослаблению зональной циркуляции в северных широтах и смещает обычные пути западных циклонов ближе к экватору. Субполярный пояс низкого давления смещается на юг. В умеренные северные широты приходит холодная и пасмурная весна, приносящая больше штормов, чем обычно. Устойчивая вулканическая активность может иметь серьезные последствия. Грандиозные извержения 1812–1815 годов способствовали смещению субполярной зоны пониженного давления в середине лета к 60,7° северной широты, что на целых 6° южнее, чем в период между 1925 и 1934 годами.

* * *

Для многих европейцев 1805–1820 годы оказались самыми холодными за весь малый ледниковый период. Снегопад на Рождество стал обычным явлением после 1812 года. Родившийся в том же году писатель Чарльз Диккенс вырос в самое холодное десятилетие, которое Англия видела после 1690-х. Его рассказы и «Рождественская песнь», вероятно, во многом основаны на его детских впечатлениях. Долю ответственности за похолодание несут вулканы. Пепел Тамборы, задержавшись в атмосфере над большей частью планеты на целых два года, вызвал необычную погоду. Двухдневная метель в конце января 1816 засыпала Венгрию коричневым и розовым снегом. Жители Таранто на юге Италии, где и обычный снег был редкостью, были напуганы красными и желтыми снежными хлопьями. Красный, коричневый и голубоватый снег выпадал в апреле и мае в Мэриленде. Пыль повсюду висела сухим туманом. Английский викарий писал: «В течение всего сезона солнце каждое утро вставало как бы в клубах дыма, красное и тусклое, давало мало света и тепла и садилось вечером в густой туман, почти не оставляя следов своего прохождения над земной поверхностью»[216].

Год 1816-й сразу стал известен по обе стороны Атлантики как «год без лета». В Западной и Центральной Европе обильные дожди сочетались с аномально низкими температурами в течение всех месяцев вегетационного периода. Это лето в среднем было на 2,3–4,6 °C холоднее, чем обычно. Июль на севере Англии стал самым холодным за 192 года наблюдений. Растущие посевы оказались побиты градом и грозовыми ливнями. Лондонская газета «Таймс» 20 июля отмечала, что «если нынешняя сырая погода сохранится, посевы неизбежно полягут, и результаты такого бедствия в нынешнее время станут губительными не только для фермеров, но и для всего народа»[217]. В графстве Кент, одном из самых теплых регионов Англии, скудный урожай пшеницы был собран 13 октября, а не 3 сентября, как обычно. Зерно было «настолько отсыревшим, что не годилось для немедленного употребления»[218].

Европа еще не успела оправиться от войн и экономической блокады. Повсеместная безработица, вызванная сокращением производства во время войны и демобилизацией тысяч солдат и матросов, уже заставила голодать многие бедные семьи. Вскоре из-за плохого урожая цены на зерно и хлеб оказались для них слишком высоки. Урожайность английской пшеницы в 1816 году была самой низкой за период 1815–1857 годов, в то время как на еду уходило две трети бюджета рабочей семьи. К счастью, в Англии значительные запасы зерна, оставшиеся с прошлого года, некоторое время позволяли сдерживать рост цен на хлеб.

Во Франции «невозможно было есть хлеб – он прилипал к ножу»[219]. В целом по стране после холодного лета с повсеместными наводнениями и градом урожайность зерновых была вдвое ниже обычной. Сбор винограда начался примерно 29 октября – это самая поздняя дата за многие годы. В Вердене виноград не созрел вовсе. Более развитая, чем поколение назад, транспортная система облегчила положение многих районов, и нехватка продовольствия все же не переросла в массовый голод. В деревнях и селах цены на хлеб резко выросли, но в Париже они удерживались на низком уровне благодаря государственным субсидиям.

В отдаленных и горных районах погода быстро ухудшалась. На юге Германии в 1816 году погиб весь урожай, так что к следующей зиме наступил «настоящий голод… насколько это еще возможно на том уровне цивилизации, на котором мы находимся». Автор этих слов – Карл фон Клаузевиц – описывал бедные деревни и провинциальные городки, где «скрюченные фигуры, едва напоминающие людей, бродили по полям, выискивая еду среди неубранного и уже полусгнившего картофеля, который так и не успел вырасти»[220].

Средняя летняя температура в Женеве, неподалеку от которой на вилле Диодати поселился, оставив жену в Лондоне, английский поэт лорд Байрон, была самой низкой с 1753 года. Убежище Байрона на берегу озера посещало множество гостей, среди которых были Перси Биши Шелли и его жена Мэри. Из-за холодной погоды всей компании пришлось сидеть в доме и развлекать друг друга разными историями. (История Мэри впоследствии превратилась в знаменитый роман «Франкенштейн».) Но вокруг этого туристического места царил голод. Цены на зерно и картофель выросли втрое, более 30 тысяч швейцарцев остались без работы и без хлеба. Бедняки ели щавель, исландский мох и кошек. На улицах Цюриха было так много детей и взрослых, просивших милостыню, что 1817 год вошел в историю как «год нищих». «Они держатся за счет частной и государственной благотворительности, а также раздачи дешевой похлебки»[221]. Власти принимали меры и импортировали зерно из Ломбардии и Венеции. Но слишком часто драгоценный груз доставался разбойникам, поджидавшим на горных перевалах или на озере Комо. Преступников, осужденных за поджоги и грабежи, казнили, воров били кнутом. Три женщины были обезглавлены за детоубийство; быстро росло количество суицидов.

Неудивительно, что массовый голод вызвал всплески религиозности, мистицизма и пророчеств о близящемся конце света. Баронесса Юлия фон Крюденер, высланная из южногерманского Бадена за миссионерское рвение, при любом удобном случае раздавала милостыню из фонда, пополняемого за счет продажи ее драгоценностей, доходов от поместий и пожертвований богатых покровителей. «Дама Священного союза» вызвала переполох в Швейцарии, провозгласив, что «приближается время, когда Владыка Владык вновь примет бразды правления. Он сам будет кормить свое стадо. Он осушит слезы бедных. Он поведет народ свой, и от всех сил тьмы не останется ничего, кроме гибели, позора и презрения»[222]. Протесты баронессы Крюденер против обращения с нищими, а также ее заявления о божественных чудесах привели к тому, что ее изгнали еще из нескольких городов.

Массовые волнения, мародерство, мятежи и насилие охватили в 1816 году всю Европу и достигли апогея следующей весной. Веками народ реагировал на неурожаи и голод страстными молитвами и гражданским неповиновением. События развивались по устоявшейся схеме: перед лавками пекарей и на рыночных площадях проводились демонстрации, сопровождаемые поджогами, грабежами и беспорядками. Всякий раз, когда возникал дефицит продовольствия и повышались цены на зерно, рабочая беднота выходила на улицы, как это было во Франции и других странах на протяжении всего XVIII века. Но хлебные бунты зимой 1816/17 года ознаменовались невиданными со времен Великой французской революции[223] вспышками насилия.

Сначала неприятности начались на британском побережье Ла-Манша, когда после проливных дождей в Восточной Англии в мае 1816 года цены на зерно стремительно выросли, а возможностей для трудоустройства в деревнях стало меньше. Бесчинствующие шайки батраков нападали на дома своих обидчиков, жгли амбары и хлебные склады, разгуливали, вооружившись палками с гвоздями и флагами с надписью «Хлеб или кровь». Они требовали снижения цен на хлеб, пока не попадали в руки ополченцев, которые угрожали мятежникам смертной казнью. Лето было спокойным, но неурожай и возобновившийся рост цен принесли новые беды. Толпа из 2000 человек в шотландском Данди разграбила более сотни продовольственных магазинов, а затем разгромила и сожгла дом торговца зерном. И снова пришлось вызывать войска, чтобы восстановить порядок.

За волнениями в Британии стояло нечто большее, чем обычный дефицит продовольствия. Стагнация в торговле и промышленности, массовая безработица и социальная напряженность, вызванные ускоренной индустриализацией и зарождением классового сознания, были главными причинами мятежей и сопутствующего им движения луддитов. Например, в марте 1817 года 10 тысяч собравшихся в Манчестере ткачей решили провести голодное шествие. Они несли на спине завернутые в одеяла пожитки и собирались просить принца-регента принять меры по оздоровлению пришедшей в упадок хлопковой отрасли. Поход бедняков, хоть и выглядел аполитичным, вскоре был разогнан. Только один «одеяльщик» в конце концов добрался до Лондона.

Еще острее нехватка продовольствия ощущалась в Ирландии – стране, которая теперь сильно зависела от картофеля. Сотни малоземельных семей в графстве Тирон весной 1817 года покинули свои дома и жили попрошайничеством. Они собирали крапиву, дикую горчицу и капустные кочерыжки. Пищи было так мало, что «семенной картофель доставали из земли и использовали для поддержания жизни; отчаянно разыскивали крапиву и другие съедобные травы, чтобы утолить муки голода… Вся страна пришла в движение»[224]. По меньшей мере 65 тысяч человек погибли, несмотря на все усилия по оказанию немедленной помощи.

К концу 1816 года хлебные бунты охватили Францию. В ноябре разъяренная толпа в Тулузе, возмущенная ростом цен, не выпустила из города груз пшеницы и установила «справедливую» цену в 24 франка за гектолитр. Хотя в регионе не было дефицита зерна, народ боялся того, что случится, если будут вывезены все запасы. В конце концов восставших разогнал отряд драгун. Полицейским и солдатам, охранявшим повозки с зерном на пути к рынку в долине Луары, пришлось вступить в бой с голодными крестьянами. К середине зимы 1817 года многие магистраты прекратили розыск преступников. Серьезные беспорядки вспыхнули вокруг Парижа, где импорт зерна и субсидии удерживали цены на низком уровне, в то время как люди, находившиеся за пределами города, были встревожены нехваткой продуктов. Тысячи жителей пригородов хлынули в столицу в поисках еды. В ходе переписи 1817 года «неимущими» было определено не менее 11,5 % парижан при общей численности населения в 713 966 человек. Рыщущие по сельской местности многолюдные ватаги бродяг завладели городом Шато-Тьерри. Они опустошали продовольственные склады и перехватывали баржи с зерном на реке Марне. Когда военные взяли город под свой контроль, на фоне слухов о готовящемся захвате власти Наполеоном мятеж распространился на деревни и села.

Продовольственный кризис послужил толчком к массовой эмиграции, которую четверть века сдерживали войны. Десятки тысяч людей двинулись вниз по Рейну из германских государств в Голландию, надеясь оттуда перебраться в Америку. Обстановка в Амстердаме была настолько невыносимой, что многие из них захотели вернуться домой. Сотни людей на причалах умоляли взять их на корабль. Даже те, у кого были деньги, не могли найти себе места ни на одном судне. Власти пытались задержать несчастных на границе и вернуть на родину, но без особого успеха.

Исход жителей беспокоил даже родные страны мигрантов. Швейцария, уже прославившаяся своими часами и тканями, боялась потерять важнейшие секреты производства, поэтому ее власти неодобрительно отнеслись к эмиграции 1815 года. Но высокие цены на продовольствие и продолжающееся обнищание вынудили уехать тысячи людей. С 1815 по 1819 год десятки тысяч англичан, главным образом из Йоркшира, перебрались в США по той же причине, что и 20 тысяч ирландцев в 1818 году. Трудно сказать, сколько из этих людей бежали именно от голода, а не от общей неустроенности, но совершенно очевидно, что более 20 тысяч жителей Рейнской области между 1815 и 1830 годами эмигрировали в Северную Америку, чтобы больше не влачить жалкое существование, ведя натуральное хозяйство на раздробленных земельных участках, где риски слишком велики, а возможности заработка слишком редки.

* * *

Летом 1816 года профессор Джереми Дэй, президент Йельского колледжа в Нью-Хейвене, штат Коннектикут, отвечал за фиксацию показателей температуры, записи которых непрерывно велись университетом с 1779 года. Обязанности состояли в том, чтобы каждое утро вставать в 4:30 и считывать показания приборов, даже в самый разгар зимы. Дневные температуры июня 1816 года были поразительно низкими, около 18,4 °C, что примерно на 2,5 °C ниже средних значений за период с 1780 по 1968 год. В тот месяц в Нью-Хейвене было не теплее, чем в канадском Квебеке. Это был самый холодный июнь за всю историю наблюдений.

Весна в тот год выдалась поздней и сухой, с заморозками в середине мая. Тем не менее, семена были посажены и взошли, когда три волны не по сезону холодного воздуха налетели из Канады и быстро распространились по Новой Англии. В течение пяти дней, с 5 по 10 июня, в регионе свирепствовали сильные ледяные ветра. На севере Новой Англии выпало от 8 до 15 см снега, прежде чем непогода утихла. На Вермонт обрушился проливной дождь, который 9 июня перешел в снегопад. Снег покрыл холмы и загнал в западню десятки овец. Фермер Хайрем Харвуд из Беннингтона, Вермонт, писал в дневнике о промерзших полях и такой холодной погоде, что ему до полудня пришлось работать в рукавицах. К 10 июня его посевы были «полностью уничтожены и почти не видны»[225]. Сотни недавно остриженных овец погибли от холода. В Конкорде, штат Нью-Гэмпшир, гости, приглашенные на инаугурацию губернатора Уильяма Пламера, по пути попали в сильную метель. Одна из приглашенных, Сара Анна Эмери, писала: «У нас стучали зубы, а ноги и руки онемели». «Проблемный зуб» ее подруги невыносимо ныл на морозе[226].

В Нью-Йорке и южной части Новой Англии дела обстояли немногим лучше. Горы Кэтскилл были покрыты снегом. Тысячи перелетных птиц покидали замерзшие леса и устремлялись в Нью-Йорк, где замертво падали на улицах. В Южном Виндзоре, штат Коннектикут, преподобный Томас Роббинс, который был еще и фермером, читал пастве притчу о неплодной смоковнице (Лука, 13:6–9). Владелец виноградника пришел сорвать плоды со смоковницы на своей земле, но не нашел их и приказал срубить дерево. Виноградарь убеждал его оставить ее и срубить на следующий год, если она вновь не принесет плодов. Иными словами, говорил он, будьте терпеливы, ибо это несчастье пройдет.

Холода отступили, и фермеры по всей Новой Англии вновь начали сеять. Менее чем через месяц второе похолодание, уже не такое сильное, принесло морозы в штат Мэн. Многие озера на юге Канады все еще были покрыты льдом. Повсеместная гибель посевов создала опасность нехватки сена на будущую зиму. Газеты призывали фермеров сеять еще раз и писали о возможных заменителях зимнего фуража, таких как картофельная ботва. Остаток июля и начало августа выдались теплыми и похожими на обычное лето, если не считать продолжительной засухи. Неугомонный Томас Роббинс благодарил провидение за чудесную перемену, но беспокоился из-за отсутствия осадков. Он провел «торжественный и увлекательный молебен» о дожде 20 августа. На следующий день пошел ливень, совпавший с внезапными заморозками, которые фактически похоронили все надежды на приличный урожай. Если бы морозы ударили на две недели позже, урожай мог быть превосходным. Но, несмотря на аномальную погоду, многим фермерам жилось неплохо. Житель Вермонта Хайрем Харвуд скосил сено в начале августа, к 23 августа у него созрела озимая пшеница, а через несколько дней – овес: «…такой прекрасный урожай овса нечасто увидишь»[227].

В Нью-Хейвене последние весенние заморозки случились 11 июня, на 20 дней позже, чем в любой другой год десятилетия. Первые осенние заморозки наступили на 35 дней раньше, 22 августа. Даже без странных июльских морозов вегетационный период в 1816 году был бы на 55 дней короче обычных 155 – в основном из-за извержения Тамборы на другом конце света.

Пока многие фермеры спасали фрукты и овощи, хуже всего тем летом пришлось кукурузе – основному продукту Новой Англии XIX века. Не более четверти урожая кукурузы 1816 года годилось в пищу человеку. Остальные початки были незрелыми и заплесневелыми, едва пригодными для коров или свиней. В небольших сельских общинах всегда не хватало денег, а неурожай усугублял их нехватку с наступлением зимы. Многие приходы Квебека остались без хлеба и молока. Газета «Галифакс Уикли Кроникл» писала, что бедные фермеры в Новой Шотландии влачат «жалкое существование, отваривая дикие травы, которые едят с молоком; счастливы те, у кого еще есть молоко, кто не израсходовал его на свои нужды ранее»[228]. В Сент-Джонсе (Ньюфаундленд) 900 мигрантов были отправлены назад в Европу, потому что в городе не хватало еды. Губернатор Нью-Брансуика запретил вывоз хлеба и перегонку всех видов зерна в спирт.

Цены на все продукты питания взлетели до небес. Зерно для посева из уцелевших хозяйств на севере Новой Англии стоило до 4 долларов за бушель – и фермеры были рады приобрести его пусть даже по такой безбожной цене. Картофель в штате Мэн подорожал с 40 центов за бушель весной 1816 года до 75 центов в 1817-м. Финансовое состояние Томаса Джефферсона было настолько подорвано плохим урожаем в Монтичелло, штат Вирджиния, что он был вынужден занять у своего управляющего 1000 долларов – огромную по тем временам сумму. Еще южнее, в Северной и Южной Каролине, урожайность зерновых местами была на треть ниже нормы.

Последствия холодов 1816-го ощущались еще много лет. В то время как федеральное правительство мало чем помогло в условиях кризиса, Законодательное собрание штата Нью-Йорк признало необходимость совершенствования транспортной инфраструктуры для доставки продовольствия из одних районов в другие, что в то время было возможно только при помощи простых телег. В апреле 1817 года началось строительство Канала Эри, который должен был соединить реку Гудзон с Великими озерами; 523-километровый канал был торжественно открыт 25 октября 1825 года. Однако перевозить грузы на баржах было долго и неудобно, поэтому водный путь вскоре был вытеснен на второй план железными дорогами.

* * *

Продовольственный дефицит 1816–1817 годов стал последним поистине масштабным бедствием подобного рода в западном мире. Он затронул огромные территории от Османской империи и Северной Африки до Швейцарии, Италии, Западной Европы и даже Новой Англии и Восточной Канады. Причиной кризиса стали не только катастрофические неурожаи, но и резкий рост цен на продукты питания в период политической и социальной нестабильности после наполеоновских войн.

На Западе основной причиной смертей стал не сам голод, вызванный чередой очень холодных лет, а тяжелые социально-бытовые условия. В Швейцарии уровень смертности в 1816 году был на 8 % выше, чем в 1815-м. Годом позже он вырос на 56 %. В Англии и Франции эти показатели были не такими пугающими, поскольку там были приняты некоторые эффективные меры для сдерживания цен на продовольствие. Как и в 1740 году, большинство людей умирали от инфекционных заболеваний из-за ослабленного недоеданием иммунитета. Историк Александр Столленверк цитирует дневник одного из современников: «Многие умерли если не от голода, то по крайней мере от недостатка и плохого качества пищи… Та дикая зелень, что растет на полях, могла бы стать хорошим подспорьем, но мысль о том, чтобы есть траву, как животные, приводит этих людей в ужас»[229]. Обнищание населения Италии, Швейцарии и Ирландии способствовало высокой смертности в этих странах, главным образом от тифа и болезней, вызванных голодом. «Ужасно видеть, как ходячие скелеты с жадностью набрасываются на самую отвратительную и противоестественную пищу – трупы животных, листья крапивы, корм для коров и свиней»[230].

Неурожай 1816 года вызвал в Британии эпидемии сыпного и возвратного тифа. В 1818 году в Глазго из 130 тысяч жителей заболело 32 тысячи, 3500 из них умерло. Вспышка тифа среди рабочих шелковой фабрики в лондонском районе Спиталфилдс осенью 1816 года быстро распространилась на бедные кварталы города. Богадельни были переполнены «полуголодными существами, многие из которых получили свой единственный шанс на спасение только потому, что спали на близлежащих улицах и уже были больны лихорадкой». Томас Бейтман, главный врач лондонского Дома исцеления, выдвинул теорию, что инфекции служат индикатором состояния экономики и что «недостаток пищи стал главной причиной эпидемии»[231].

Когда холодные весна, лето и осень с нескончаемыми дождями пропитывали влагой дрова и торф, из-за чего становилось трудно поддерживать огонь в очагах, ирландские бедняки толпами пытались согреться в грязных лачугах и благотворительных столовых. При этом они неизбежно передавали друг другу экскременты тифозных вшей. Зараженная фекальная пыль прилипала к шерстяным плащам и одеялам, которые нередко были единственными теплыми вещами бедняков. Зимой 1817/18 года в Ирландии эпидемией было охвачено 850 тысяч человек.

Бубонная чума, давняя спутница голода, заявила о себе и на этот раз. Свирепая вспышка чумы произошла в 1812 году в голодающей Центральной и Северо-Западной Индии. К 1813 году болезнь распространилась в Юго-Восточной Европе, убив только в Бухаресте более 25 тысяч человек. В адриатических и средиземноморских портах были введены строгие карантинные меры, но эпидемия продолжалась до 1822 года. В 1820 году на Балеарских островах в Западном Средиземноморье погибло 12 тысяч человек. На этот раз чума так и не добралась до Западной Европы, несмотря на плохие урожаи и повсеместный голод. Отчасти ей помешали карантинные меры на восточных границах и в портах, отчасти – существенное улучшение санитарного состояния жилищ в городах и поселках за счет широкого использования камня, кирпича и черепицы вместо дерева, земли и соломы.

Эти перемены подстегнул обоснованный страх перед огнем. После Великого пожара в Лондоне было построено 9000 кирпичных домов на месте 13 200 деревянных, уничтоженных пламенем. Другие города, такие как Амстердам, Париж и Вена, со временем последовали примеру английской столицы. Это помогло решить и гигиенические проблемы, поскольку создавались менее благоприятные условия для размножения крыс и блох. Соломенные полы исчезли, а частные амбары уступили место более прочным и благоустроенным общественным зернохранилищам, что также лишило привычной среды обитания насекомых и грызунов. При этом эпидемии чумы продолжали опустошать Восточную Европу и значительную часть Юго-Западной Азии, где множество людей по-прежнему жили в земляных и деревянных постройках. Чистые, свободные от крыс здания были ключом к избавлению от чумы в городах. Сегодня бубонная чума – это преимущественно болезнь сельского населения в таких регионах, как Южная Америка, где жилищные условия зачастую по-прежнему ужасны[232].

* * *

Холода 1812–1820 годов сопровождались чередой неурожаев зерна и картофеля, нехваткой пищи и стремительным ростом цен на аграрную продукцию в странах, где экономика и без того была подорвана наполеоновскими войнами. На западных сырьевых рынках возник хаос, поскольку производительность сельского хозяйства быстро падала. Реальные доходы населения снизились. Цены непредсказуемо скакали из-за холодной погоды, плохих урожаев и импульсивных решений относительно того, какие культуры сажать. Иногда такие решения принимались в последний момент. Упал потребительский спрос на промышленные товары, поскольку люди едва могли заплатить за еду. Резко выросла безработица; рабочие оказались на улице, когда снизилась покупательная способность.

По мере того как стоимость жизни становилась недосягаемой для большинства рабочих, многие люди попадали в зависимость от частной или государственной благотворительности или вынуждены были просить милостыню. Одни становились бродягами, другие пытались эмигрировать в Восточную Европу или Северную Америку. Тысячи людей выходили на улицы, где занимались бесчинствами и грабежами. Браки заключались все реже, и рождаемость шла на убыль. Все это происходило в то время, когда якобинская диктатура во Франции была более свежим воспоминанием, чем сегодня война во Вьетнаме. Власти хорошо осознавали опасность революции и массовых крестьянских восстаний. Угроза общественных беспорядков и эпидемий вынуждала правительства принимать меры по оказанию помощи населению. Те же угрозы подтолкнули некоторые европейские государства, в частности Францию, к консервативной и даже репрессивной политике. Но в долгосрочной перспективе зарождалась новая система социальной защиты, которая была призвана обеспечить базовые потребности нуждающихся во времена экономических кризисов. Это стало величайшим наследием вулкана Тамбора.

Глава 11

Великий голод в Ирландии

Ирландия славится урожаями картофеля… Он выращивается там дольше, чем в любой другой европейской стране… Ирландцы весьма разумно считали его продуктом величайшей важности.

Остин Бурк, «„Божья кара?“ Картофель и Великий голод в Ирландии», 1993 год[233]

Как говорят, носильщики, чернорабочие и угольщики в Лондоне, а также те несчастные женщины, которые живут проституцией, – эти сильнейшие мужчины и, пожалуй, самые красивые в британских владениях женщины – в большинстве своем происходят из низших слоев населения Ирландии, которые питаются главным образом этим корнеплодом. Никакая другая пища не может представить более решительного доказательства своих питательных качеств или своей особенной полезности для здоровья человека[234].

Адам Смит, «Исследование о природе и причинах богатства народов», 1776 год (об ирландцах и картофеле)

Благодаря Гольфстриму климат в Ирландии влажный, умеренный, с мягкими зимами и веснами. На протяжении веков ирландцы питались маслом, творогом и молочной сывороткой летом и овсяной крупой зимой. Выращивание зерновых никогда не было легким делом, даже в сочетании со скотоводством. Чрезмерные осадки в весенне-летний период регулярно уничтожали хлеба на корню. Голод был обычным явлением и неизменно сопровождался чумой и мором, от которых зачастую гибло больше людей, чем от самого голода. Проблемы для ирландских фермеров создавали как высокие, так и низкие индексы САО. Низкие индексы несли необычайно холодные зимы и заморозки; высокие индексы создавали постоянную угрозу сильных дождей в период вегетации. Здесь связь между чрезмерными осадками, плохими урожаями овса и зимним голодом была самой прямой.

Никто точно не знает, когда картофель попал в Ирландию, но, по всей видимости, это произошло в последние 15 лет XVI века[235]. Ирландские фермеры вскоре заметили, что эти странные клубни хорошо растут в их влажном климате с редкими солнечными днями. Наибольшие урожаи картофеля отмечались в те годы, когда из-за частых атлантических циклонов овес уничтожали дожди. На хорошо дренированных, приподнятых полях картофель давал стабильные и высокие урожаи даже при бедных почвах. Долгий период вегетации в Ирландии без резких перепадов температур идеально подходил для первого появившегося в Европе картофеля: он рос и цвел в течение долгих летних дней, а клубни формировались в безморозные осенние дни, в условиях, очень похожих на те, что были во многих районах Анд. В отличие от злаков, клубни картофеля были на удивление стойки к резким климатическим изменениям. Так происходило почти везде в Северной Европе, но в Ирландии влажный климат особенно благоприятствовал картофелю. В то время как другие культуры гнили над землей, картофель спокойно рос в грунте. Его было легко хранить и готовить, и он казался идеальной пищей для ирландской бедноты. Но главное – картофель был надежной страховкой от голода. Сочетание картофеля и злаков обеспечивало защиту от неурожая любой из этих культур. Пока между ними сохранялся баланс, у ирландцев была достаточно надежная система защиты от голода.

Места в Ирландии, упоминаемые в главе 11.

Поначалу картофель был лишь дополнением к основному рациону ирландцев, но в Манстере, на юге страны, он быстро стал главным блюдом сельских бедняков. Один наблюдатель писал в 1684 году: «Главная поддержка бедных слоев – это картофель». Его употребляли в пищу в основном зимой, между «первым днем августа осенью и днем Святого Патрика весной»[236]. Урожаи были настолько стабильными, что многие фермеры просто оставляли клубни в земле и выкапывали их, когда требовалось. По собственному горькому опыту они знали, что сильные морозы могут быстро уничтожить урожай.

За следующие полвека объемы выращивания картофеля выросли в 20 раз, несмотря на ужасный голод и стужу 1740 и 1741 годов, когда не уродились ни зерновые, ни картофель; 1740–1741 годы стали известны как Blaidhain an air, «год бойни». Затянувшиеся холода уничтожили посевы зерновых и картофеля, погубили домашний скот и даже морских птиц. К тому времени бедняки на юге и на западе страны почти полностью зависели от картофеля и были особенно уязвимы перед неурожаем. Правительство приняло решительные меры, запретив экспорт зерна и развернув армию для оказания помощи голодающим. В Европе было мало лишнего продовольствия – отчасти из-за плохого урожая, отчасти из-за Войны за австрийское наследство. Зато «крупные поставки провизии прибыли из Америки»[237]. Местные землевладельцы, дворяне и священники Англиканской церкви организовали масштабную благотворительную помощь: они субсидировали зерно, раздавали бесплатные продукты и кормили людей обедами. Эта щедрость была вызвана скорее страхом перед общественными беспорядками и эпидемиями, нежели альтруизмом. Несмотря на эту помощь, многие бедняки выходили на дороги просить милостыню или переселялись в города в поисках еды, работы или отплывающего корабля. От дизентерии, голода и тифа погибло от 300 до 400 тысяч человек. Но этот голод был лишь предтечей великой трагедии 1840-х. В итоге по меньшей мере 10 % населения Ирландии погибло от голода и сопутствующих ему болезней. Трагедия показала, что ни картофель, ни овес не были панацеей от сельскохозяйственных проблем Ирландии – отчасти потому, что во влажном климате картофель хранился лишь около восьми месяцев.

Но воспоминания о голоде тускнели, а картофелеводство продолжало активно развиваться. Конец XVIII века был золотым веком ирландского картофеля, «привечаемого повсюду, от дворца до свинарника»[238]. Картофель составлял значительную часть меню богачей и почти весь рацион бедняков. Превосходные ирландские сорта, выведенные в эти годы, вызывали восхищение по всей Северной Европе и выращивались не только для еды, но и в качестве корма для животных. К 1790-м фермеры кормили картофелем коров и свиней, но все равно выбрасывали большое количество излишков. «Они сваливали его в кучи позади сточных канав, складывали между заборами, использовали как удобрение, закапывали или сжигали на полях»[239].

Один за другим заезжие путешественники отмечали цветущий вид ирландских селян, их жизнерадостность, их непременные песни, танцы и сказки. В конце XVIII века врачи рекомендовали картофель «на ужин тем дамам, которых провидение не благословило детьми, и следствием этого часто было рождение наследника»[240]. Джон Генри писал в 1771 году, что там, где «картофель наиболее часто употреблялся в пищу, прекрасные девицы были столь изящно сложены, что вызывали самые приятные и нежные чувства»[241]. В 1780 году путешественник Филипп Лаксом заметил, что бедные ирландцы круглый год питались картошкой и молоком, «не пробуя ни хлеба, ни мяса, разве что раз-другой на Рождество»[242].

Картофель выращивали на прямоугольных участках, разделенных узкими бороздами. Каждая грядка была шириной около 2–3 м и удобрялась навозом, а в прибрежных районах – водорослями или толчеными ракушками. При помощи особых узких лопат (лоев) десять человек могли вскопать и засадить картофелем 0,5 га в день. Чтобы засеять за то же время ту же площадь зерном, потребовалось бы человек сорок. Ирландские «приподнятые поля», которые иногда называют «ленивыми грядками», давали до 17 тонн картофеля с гектара – поразительная урожайность по сравнению с урожайностью овса. Картофель имел очевидные преимущества для малоземельных крестьян, живущих в крайней бедности. С картофельными клубнями, содержащими витамины, а также с молоком и маслом от немногочисленных коров даже самые бедные ирландские семьи в благополучные годы получали полноценное, хоть и простое питание.

Не задумываясь о потенциальных рисках, связанных с погодой и другими факторами, ирландцы опасно приблизились к монокультурному хозяйству. Зерно больше не входило в рацион жителей юга и запада страны, а на севере выращивалось преимущественно на продажу. Еще одно преимущество картофеля заключалось в том, что он кормил фермеров, выращивавших овес и пшеницу для экспорта в Англию. Иллюзия надежности нового продукта вызвала большой спрос на ирландский картофель в Северо-Восточной Англии, где необходимо было кормить растущее население Ливерпуля и Манчестера в период индустриализации.

В 1811 году, в разгар наполеоновских войн, один из авторов «Манстерского фермерского журнала» назвал картофель «роскошью богатых и едой бедных; главной причиной роста нашего населения и нашей лучшей защитой от голода»[243]. Но при всех своих достоинствах картофель не был волшебным растением. Слишком дождливые или слишком сухие летние месяцы, а также слишком холодные зимы регулярно заставляли страну голодать. Сочетание дождей и морозов иногда убивало и злаки, и картофель. Даже в изобильные годы тысячи бедняков страдали от безработицы и помочь им могли только правительственные меры. Многие ирландские трудящиеся, в том числе квалифицированные рабочие льняных фабрик, уезжали в далекие края, спасаясь от голода. Только в 1770 году 30 тысяч эмигрантов отплыли из четырех ольстерских портов в Северную Америку. Покинуть родину их вынудил быстрый рост населения, архаичные законы о землевладении, вновь и вновь дробившие мелкие фермерские участки, а также вездесущий призрак голода.

* * *

Периодические перебои с продовольствием в Ирландии в период с 1753 по 1801 год носили преимущественно локальный характер, и смертность от них была сравнительно низкой[244]. Серьезные проблемы возникли зимой 1782/83 года, когда холода и сырость уничтожили значительную часть урожая зерновых в разгар глубокого экономического спада. Частная благотворительность и вмешательство ирландского правительства помогли предотвратить массовый голод. Граф Карлайл, в то время лорд-лейтенант Ирландии, проигнорировав интересы торговцев зерном, наложил запрет на вывоз продовольствия в Англию и выделил 100 тысяч фунтов стерлингов на закупку импортного овса и пшеницы. Цены на еду упали почти сразу. Когда продовольственный кризис затянулся из-за суровой зимы 1783/84 года, лорд-лейтенант снова взял под личный контроль экспорт продовольствия и профинансировал оказание помощи на местном уровне в пострадавших районах. В течение десяти дней приходская система снабжала нуждающихся щедрым пайком, включавшим фунт хлеба, селедку и пинту пива на день. Число смертей оказалось намного меньшим, чем во время бедствия 1740–1742 годов. Власти преследовали ясные и гуманные цели – их приоритетом было удовлетворение первоочередных потребностей людей. По акту 1800 года об унии Великобритании и Ирландии последняя утратила политическую и законодательную автономию, а также экономическую независимость. В течение следующих десятилетий Англия активно проводила индустриализацию и значительно обошла Ирландию, где из-за конкуренции с высокоразвитой английской экономикой пострадали многие зарождающиеся отрасли. К 1841 году 40 % работающих британцев были заняты в промышленном секторе (в Ирландии этот показатель составлял всего 17 %). Одной из важных причин деиндустриализации в ирландской льняной промышленности стало внедрение трудосберегающих технологий. Новые станки и энергия пара превратили кустарные производства в большие фабрики, сосредоточенные на севере, вокруг Белфаста. До их появления тысячи мелких предпринимателей жили за счет небольших участков земли, ткачества и прядения. Теперь, лишившись важного источника дохода, они оказались в полной зависимости от своих крошечных ферм, и прежде всего – от картофеля. А британские власти в неурожайные годы были менее склонны к состраданию, чем их ирландские правопредшественники.

От сельского хозяйства Ирландии, которое производило достаточно мяса, молока и хлеба, чтобы накормить 2 миллиона человек, теперь требовалось направлять на экспорт четверть зерна и значительную часть поголовья скота. Ирландия стала житницей Англии: ирландские овес и пшеница способствовали поддержанию низких цен на английский хлеб, в то время как большинство ирландцев питались картофелем, растущим на арендованных землях, и едва сводили концы с концами. Нигде в Европе жизнь людей не зависела от урожая настолько сильно. А из-за структуры землевладения картофель выращивался на столь небольших участках, что почти никто из арендаторов не мог производить его с избытком.

Картофель оказался ненадежной страховкой от продовольственного дефицита. Более 65 тысяч человек умерли от голода и сопутствующих болезней в 1816-м «году без лета». Многие из них погибли потому, что британские власти решили не прекращать экспорт зерна, хотя эта мера ранее уже доказывала свою эффективность. Главный секретарь по делам Ирландии Роберт Пиль обосновывал это тем, что если государство возьмет на себя основную ответственность за помощь голодающим, то снизится активность частных благотворителей. В июне 1817 года он издал нелепый манифест о том, что «лица из высших кругов общества должны прекратить употреблять картофель в своих семьях и снизить выдачу овса лошадям»[245].

* * *

К 1820 году многообразие сортов картофеля, поддерживавших ирландцев в прежние времена, снизилось. Самыми популярными сортами были блэк, эппл и кап; особенно выделялся эппл с темно-зеленой ботвой и округлыми клубнями – мучнистыми, обладающими богатым вкусом и по консистенции напоминающими хлеб. Эти стойкие и продуктивные сорта начали вырождаться из-за беспорядочного скрещивания в начале XIX века. Они уступили место печально известному ламперу, или конскому картофелю, который был выведен в Англии в качестве корма для животных. Он обладал высокой урожайностью и хорошо рос на бедных почвах, что было важным фактором, когда люди стали возделывать каждый клочок земли. К 1835 году грубые и водянистые клубни стали обычной пищей бедняков и скота на большей части юга и запада Ирландии. Мало кто отзывался о лампере хорошо. Генри Даттон описывал этот сорт так: «Он более продуктивен даже с минимальным удобрением… но это скверная пища для любого существа; даже свиньи, как мне говорили, не будут его есть, если смогут добыть что-то другое»[246].

Артур Юнг, путешествовавший по Ирландии в 1779 году, с восторгом писал о картофеле и о том, как он кормит целый народ. Но по мере того как население росло, а урожайность падала, недостатки картофеля становились очевидными. Лампер не хранился до следующего года, поэтому нельзя было рассчитывать на прошлогодние запасы как на подушку безопасности в случае неурожая. Поэтому у бедных ирландцев, уже живших на низкосортном картофеле с сомнительной пищевой ценностью, не было продовольственных резервов. Кроме того, не хватало земли. Население Ирландии быстро увеличивалось и стало превышать половину населения Англии вместе с Уэльсом. Это серьезно осложняло ситуацию с сельскохозяйственными угодьями, тем более что крупные фермеры все чаще выращивали на своих землях зерно и скот на экспорт. Такие перемены вынуждали бедняков уходить выше в горы и обрабатывать все менее плодородные участки. Урожайность неизбежно падала. В голодные летние месяцы люди испытывали искушение съесть семенной картофель или даже выкопать едва сформировавшиеся клубни. Год за годом положение ухудшалось, и тысячи ирландцев мигрировали в Северную Америку, чтобы избежать бедствий на родине. Многие публицисты по обе стороны Ирландского моря предрекали апокалипсис. «Положение Ирландии становится все хуже и хуже», – писал Джон Уиггинс в статье «Чудовищные страдания Ирландии», опубликованной в 1844 году. Ирландия была «домом, построенным на песке… который должен неминуемо рухнуть, когда подуют ветры и поднимутся волны, или даже при первых признаках бури»[247]. Он призывал к немедленным действиям.

Но было уже слишком поздно. Крошечный грибок, родившийся на другом берегу Атлантического океана, уже направлялся в Европу. Другой наблюдатель, доктор Мартин Дойл, писал в письмах о положении в Ирландии: «Если случится нехватка продовольствия, голод и чума объединятся и, вероятно, избавят нас от миллиона человек»[248]. Катастрофа, ожидавшая своего часа, усугублялась безразличием и инертностью. Парламентские комиссии изучали ситуацию в Ирландии, но ничего не предпринимали. По меткому выражению Остина Бурка, «каждый по очереди поднимал крышку котла, беспомощно вглядывался в мешанину несправедливости, предрассудков, голода и отчаяния и молча возвращал крышку на место»[249].

* * *

Картофель, как и другие культуры, подвержен болезням. В 1832–1834 годах отмечались вспышки вируса скручивания листьев картофеля, за ними последовала эпифитотия сухой гнили. Все это наносило хозяйствам немалый ущерб. Затем, в 1843 году, патогены Phytophthora infestans (или картофельная гниль) атаковали растения в окрестностях крупных портов на востоке США. Споры фитофторы распространялись чрезвычайно быстро; они развивались на листьях и стеблях картофеля или в почве. Болезнь проявлялась сначала в виде черных пятен, а затем в форме пушистого нароста. Растение вскоре гибло, а его клубни превращались в бесцветную жижу. Характерный запах часто был первым признаком поражения фитофторозом. За следующие два года болезнь из окрестностей Нью-Йорка и Филадельфии перекинулась на юго-восток США и на запад, в район Великих Озер и в Канаду. В конце концов споры пересекли Атлантику. Никто не знает, как, откуда и когда болезнь прибыла в Европу. Некоторые специалисты полагают, что она была завезена с картофелем из Перу на кораблях, перевозивших гуано (удобрение из птичьего помета), в 1844 году. Другие указывают на Мексику или Северную Америку. Но как только споры оказались в Европе, фитофтора быстро распространилась, чему способствовали подходящие погодные условия.

Лето 1845 года было холодным, пасмурным и более влажным, чем обычно, но отнюдь не аномальным для середины XIX века. Небольшие грозовые циклоны с резкой сменой направления ветра вторгались на материк. Прохлада, сырость и переменчивый ветер благоприятствовали переносу спор во всех направлениях. В то время европейские сорта картофеля были чрезвычайно восприимчивы к фитофторозу, и особенно это касалось лампера. По тем местам, где выращивался этот сорт, болезнь распространялась с ужасающей быстротой; порой клубни сгнивали чуть ли не за одну ночь.

Первые сообщения о фитофторозе появились в Бельгии в июле 1845 года. К августу зараженные растения появились на полях в окрестностях Парижа и в Рейнской области. Примерно в то же время болезнь достигла Южной Англии и Нормандских островов. Эффективного средства против нее не существовало. Ботаники и другие ученые пытались найти объяснение неизвестной болезни, приписывая ее возникновение необычайно холодному и сумрачному лету, прогрессирующему вырождению картофеля или даже «какому-то поветрию, проистекающему из открытого космоса». Тем временем фитофтороз продолжал распространяться. В конце августа появились первые сообщения о заражении растений в Ботаническом саду Дублина.

Поначалу ирландские газеты преуменьшали масштабы бедствия и возможное влияние болезни на урожай. Всеобщая паника началась в октябре, когда сгнили миллионы спелых клубней. «Где окажется Ирландия, если картофельная гниль станет повсеместной?» – вопрошал доктор Джон Линдли, редактор популярной газеты «Гарденерз Кроникл»[250]. Наибольшие потери отмечались в районах, где лето выдалось особенно дождливым. В среднем по всей Ирландии фитофтора погубила около 40 % урожая, и над людьми нависла прямая угроза голода.

В первое время картофеля было достаточно. Люди спешили продать неповрежденные клубни или употребить их как можно скорее. Настоящий голод начался спустя пять-шесть месяцев, когда были съедены последние картофелины. Оказание помощи осложнялось отсутствием хороших дорог и неплатежеспособностью многих ирландских землевладельцев, которые были практически бессильны помочь своим арендаторам. Премьер-министр Роберт Пиль, узнав о неурожае, собрал комиссию ученых для анализа проблемы, оценки ущерба и поиска средства от фитофтороза. Комиссия подсчитала, что до половины картофеля было уничтожено или сгнило на складах, но не смогла установить причину болезни. Ученые подняли тревогу, и Пиль приказал немедленно закупить в США кукурузу на сумму 100 тысяч фунтов стерлингов. Эта мера была задумана не как способ накормить голодающих фермеров, а как способ контролировать цены на зерно, не опасаясь обвинений во вмешательстве в рынок.

К апрелю 1846 года Палате общин стало известно, что люди едят свой семенной картофель. В результате этого примерно треть площадей осталась незасаженной, что делало неизбежным новый дефицит. Весна была холодной и сырой, зато май и июнь выдались теплыми и сухими. Надежды были самыми радужными. Картофель на полях выглядел превосходно. Но затем, в начале августа, вновь появилась зараза – на два месяца раньше, чем в предыдущем году. Фитофтора продвигалась на восток и северо-восток на крыльях господствующих ветров со скоростью около 80 км в неделю. Почти весь картофель погиб. Отец Мэтью, знаменитый в то время поборник трезвости, писал, как 27 июля он отправился из Корка в Дублин: «Это злосчастное растение цвело во всем великолепии и сулило щедрый урожай. Вернувшись в следующий раз, я с грустью созерцал одну лишь гниль и запустение. Повсюду несчастные люди сидели на заборах у своих зачахших огородов, ломая руки и горько оплакивая разорение, которое оставило их без пищи»[251]. На протяжении сотен миль поля были черными, словно выжженными огнем. В воздухе стоял запах гниющих клубней.

В 1845 году бедствие было серьезным, но не катастрофическим, благодаря хорошему урожаю и помощи властей, которая оказалась отчасти эффективной. Теперь же разразилась настоящая катастрофа. В стране не было свежего картофеля, чтобы накормить голодных. Вся одежда и другое имущество, вплоть до постельного белья, уже были заложены или обменяны на еду. От Лимерика до Дублина не было ни одного зеленого картофельного поля. Сильные грозы с проливными дождями терзали почерневшие поля, и густой туман висел над опустошенной землей. Лондонская газета «Таймс» 2 сентября назвала ситуацию с урожаем картофеля «тотальным уничтожением».

Плохой урожай зерновых привел в 1846 году к продовольственному дефициту по всей Европе. Государства были вынуждены торговаться за импорт из Средиземноморья и Северной Америки. Франция и Бельгия заплатили больше и перебили предложение Англии, из-за чего ирландцы остались без помощи. Грузы для Ирландии жадно скупали частные коммерсанты, но они представляли собой худшую разновидность торговцев и продавали зерно мелкими партиями по бешеным ценам благотворительным организациям и тем немногим людям, которым это было по карману. Проблему усугубляло безразличие властей. Высокопоставленные чиновники британского правительства знали об Ирландии и ее экономике меньше, чем о Китае. Ирландским крестьянам было велено есть хлеб вместо картофеля, но в то же время правительство не ограничивало экспорт зерна из голодающей страны. Здесь доминировала доктрина свободной торговли, согласно которой экспорт зерна приносил ирландским купцам деньги на покупку и ввоз дешевого продовольствия взамен картофеля. Но на обнищавшем западе Ирландии никто не слышал об импортных продуктах, да и инфраструктуры для их доставки не существовало.

К концу сентября положение стало отчаянным. Народ выживал, питаясь ягодами и капустными листьями. Магазины были пусты. Для охраны транспорта, вывозившего овес на экспорт, привлекались войска. Но даже если бы экспортируемое продовольствие осталось в стране, людям едва ли стало бы легче, поскольку у них не было денег, чтобы его купить. Предложение нанимать голодающих на общественные работы забуксовало в Уайтхолле, а затем и вовсе было отложено из-за протестов по поводу сдельной оплаты и низких заработков. Даже государственные выплаты нуждающимся рабочим были нерегулярными из-за нехватки серебряных монет. Истощенные семьи прочесывали поля, но не находили даже крошечной картофелины. Начали умирать дети. В конце октября похолодало, а в ноябре в графстве Тирон выпало 15 см снега. Вдобавок ко всем бедам Ирландии САО перешла в отрицательную фазу, принеся в страну самую суровую на памяти жителей зиму.

Ирландские зимы были по большей части мягкими, и бедняки обычно проводили их в помещениях, отапливаемых торфом. Теперь им приходилось работать на улице, чтобы выжить. В ноябре более 285 тысяч бедняков за сущие гроши трудились на общественных работах. Многие умерли от переохлаждения. Тысячи людей хлынули в города, покинув свои лачуги в глуши и на морских побережьях. Сельскохозяйственные работы остановились: мало кто из крестьян решался возделывать почву, поскольку они не без оснований опасались, что помещики заберут их урожай в счет ренты. Капитан Уинн посетил Клэр-Эбби на западе страны и был потрясен страданиями людей: «Особенно выделялись женщины и маленькие дети, толпы которых облепляли поля, как стая голодных ворон, и грызли сырую репу. Полураздетые матери с возгласами отчаяния дрожали в снегу и слякоти, а их дети кричали от голода»[252]. Съедены были даже собаки.

Мировой судья Николас Камминс из Корка во время посещения Скибберина в западной части страны вошел в лачугу, которая казалась заброшенной, и обнаружил «шесть жутких изможденных скелетов, казавшихся мертвыми… они скорчились в углу на грязной соломе, их ступни были прикрыты чем-то вроде рваной попоны, тощие ноги обнажены выше колен. Я в ужасе приблизился к ним и по тихому стону понял, что они живы, – лежащие в горячке четверо детей, женщина и то, что когда-то было мужчиной[253]. Через несколько минут Камминса окружило более двух сотен голодных людей. Крысы пожирали трупы, лежащие на улицах. Правительство в Лондоне утверждало, что за оказание помощи отвечают «местные благотворительные комитеты», которых на деле не существовало. На рынке Скибберина еды было предостаточно, но у бедняков не было на нее денег.

За голодом неизбежно следовали болезни. Больниц и врачей в сельской местности не хватало, медицинская инфраструктура оставалась крайне неразвитой, а работные дома были переполнены умирающими. Больные лежали на земле. Правительство развернуло палаточные госпитали и приняло другие меры по оказанию помощи – но слишком мало и слишком поздно. От лихорадки умерло в 10 раз больше людей, чем от голода, – так же, как и в 1741 году в Европе.

Несмотря на хорошее лето и здоровые растения, голод продолжился и в 1847 году. Нехватка семенного картофеля привела к тому, что было засеяно лишь около пятой части обычных площадей, так что даже отличного урожая оказалось недостаточно, чтобы накормить народ. Еда теперь стоила на треть дешевле, но бедняки по-прежнему не могли ее купить: не было ни работы, ни заработка. Британское правительство, свято веря в свободный рынок, придерживалось политики минимального вмешательства, как и власти многих европейских стран того времени. Министры полагали, что бедность – дело добровольное, а потому бедняки должны заботиться о себе сами. Ими двигал главным образом страх перед общественными беспорядками и стремление не задеть интересы влиятельных промышленников и торговцев зерном. Финансовый кризис в Англии, вызванный резким падением цен на зерновые и безумными спекуляциями железнодорожными акциями, дал правительству повод прекратить оказание помощи Ирландии, где трупы уже валялись на обочинах дорог, поскольку ни у кого не было сил их хоронить. Люди умирали у ворот работных домов, отчаявшиеся арендаторы убивали землевладельцев. Когда вспыхнуло насилие, власти ввели войска. К концу 1847 года в истощенной голодом и болезнями стране, где царила безработица, было расквартировано 15 тысяч солдат.

В 1848 году после обильных февральских снегопадов наступила холодная весна. Люди надеялись, что зимние морозы предотвратят повторное появление фитофторы, и старались сажать картофель везде, где только можно. Благоприятная погода стояла в течение мая и июня, но в июле стало прохладно и очень сыро. Зараза не заставила себя долго ждать. К августу обозначились масштабы новой катастрофы: сильные дожди побили пшеницу и овес. Урожай картофеля был уничтожен полностью, как и в 1846 году. Тысячи крестьян больше не могли платить ренту и были выселены со своих участков землевладельцами, которые сами оказались на грани банкротства из-за огромных долгов. Все, кто мог наскрести денег, подумывали об эмиграции. Уезжали не только бедняки, но и зажиточные фермеры, потеря которых была ощутимой проблемой для страны. Деревни пустели. Тысячи гектаров земли в окрестностях Баллины в графстве Мейо на северо-западе Ирландии выглядели так, будто здесь проходила война. В Манстере лендлорды не знали, что делать с заброшенными фермами. Нищие селились на пустой земле, но были слишком слабы, чтобы ее обрабатывать. Торговля замерла по всей стране. Магазины были заколочены досками, и «тысячи людей приходили в работные дома, вопия о еде, и не могли получить помощи»[254]. В эти заведения, рассчитанные максимум на 114 тысяч человек, набивалось почти 200 тысяч. Тюрьмы становились убежищами. Отчаявшиеся молодые люди совершали преступления, чтобы их приговорили к каторге. Адвокат Майкл Шонесси сообщал, что многие бедные дети «были почти голыми, их волосы стояли дыбом, глаза ввалились, губы побелели, суставы заметно выпирали». Он восклицал: «Действительно ли я нахожусь в цивилизованной стране, части Британской империи?»[255].

Окончательное число жертв An Ghorta Mór, Великого голода, никогда не будет известно. По данным переписи 1841 года, в Ирландии проживало 8 175 124 человека. В 1851 году число жителей сократилось до 6 552 385. Тогдашние уполномоченные по переписи подсчитали, что при нормальном темпе прироста общая численность населения должна была составить чуть более 9 миллионов. Страна недосчиталась 2,5 миллиона человек[256]. Около миллиона эмигрировало, остальные, в основном на западе Ирландии, умерли от голода и сопутствующих болезней. Вероятно, это весьма осторожные оценки. Крайне непредсказуемый климат, чрезмерная зависимость от монокультуры и безразличие чиновников сообща погубили более миллиона человек в Европе, которая с развитием инфраструктуры становилась все более защищенной от разрушительных последствий голода.

* * *

Малый ледниковый период закончился тем же, чем и начался: голодом, память о котором передавалась из поколения в поколение. В результате Ирландия радикально изменилась. Население продолжало сокращаться в течение всего XIX века из-за несостоявшихся браков и рождений, а также вследствие эмиграции, уровень которой долго оставался высоким и достиг пика в 1854 году. В 1860-х из страны все еще уезжало по 90 тысяч человек ежегодно; таких цифр не знало ни одно государство, кроме Италии 1870-х. К 1900 году население Ирландии было вдвое меньше, чем до голода; это уникальный показатель среди европейских стран. Убыль населения сменилась ростом лишь в 1960-х.

К 1851 году фитофтороз в основном исчез, но разрушительные последствия голода сохранялись. Длительные физические страдания привели к росту психических расстройств среди выживших. Заболеваемость и смертность среди бедняков оставались высокими. Среди жителей Ирландии теперь преобладали старые и очень молодые люди, что делало общество консервативным и апатичным. Но огромная убыль населения, какой бы трагичной она ни была, принесла в долгосрочной перспективе некоторые преимущества. Снизилась конкуренция за рабочие места, а денежные переводы от эмигрантов помогали выжить многим пострадавшим фермам на западе страны. Структура ирландского сельского хозяйства радикально изменилась: землевладения укрупнились и были модернизированы. Земледелие все больше коммерциализировалось. Выращивание зерна постепенно вытеснялось животноводством: так фермеры приспосабливались к условиям недостатка рабочей силы.

Уровень жизни бедняков оставался очень низким. На западе страны многие продолжали питаться картофелем. Урожайность его значительно упала из-за менее активного использования удобрений, большого количества пустующих земель и локальных вспышек фитофтороза. Лампер уступил место более питательным сортам. Рацион ирландцев становился все разнообразнее с ростом рыночной экономики и строительством железных дорог. Но люди по-прежнему оставались беззащитны перед дефицитами продовольствия, которые приводили к временному недоеданию. Голодные смерти становились редкостью. Но бедняки затаили глубокую обиду на зажиточных соседей-фермеров, которые не спешили делиться достатком с работниками. Воспоминания о голоде, страх перед недоеданием и выселением оставались политическими реалиями до конца XIX века. Нанесенные голодом психологические травмы и ненависть к англичанам сохранялись в ирландском обществе.

An Ghorta Mór был не последним голодом в Европе. Катастрофическая нехватка еды из-за холодов и неурожая возникала в Бельгии и Финляндии в 1867–1868 годах. Голод в Поволжье в 1921 году и Голодомор в Украине в 1932–1933 годах, вызванные некомпетентными действиями политиков, по числу жертв превзошли ирландскую трагедию. Но Великий голод в Ирландии был самым позорным.

* * *

Пока ирландцы страдали от голода, потепление на Крайнем Севере удерживало паковые льды вдали от берегов Исландии. Течение Ирмингера принесло на север теплые воды, что вызвало кратковременный бум трескового промысла у западного побережья Гренландии между 1845 и 1851 годами. Между тем в Европе было несколько холоднее, поскольку блокирующие антициклоны принесли с собой восточные ветры и морозные зимы, ставшие настоящим бедствием для ирландской бедноты. К 1855 году фаза САО вновь сменилась, и льды вернулись к берегам Исландии. Над Северной Атлантикой установились западные ветры, что привело к смягчению климата в Европе и началу длительного отступления ледников. Лето 1868 года было исключительно жарким. Рекордная температура 38,1 °C была зафиксирована 22 июля в Танбридж-Уэллсе к югу от Лондона; во многие дни термометры показывали выше 30 °C. Зима выдалась очень мягкой, средние температуры были почти как в Ирландии с ее более теплым океаническим климатом. Потепление продолжалось вплоть до 1870-х, не считая некоторых холодных февралей и очень дождливых летних месяцев после 1875 года.

Очередное резкое похолодание в 1879 году принесло погоду, сравнимую с условиями 1690-х. В декабре 1878 года и январе 1879 года в Англии неделями стояли отрицательные температуры. Затем наступила холодная весна, а потом лето – одно из самых дождливых и холодных за всю историю наблюдений. В некоторых районах Восточной Англии урожай 1879 года продолжали собирать после Рождества. Бедствие 1879 года, наступившее в период общего упадка сельского хозяйства, когда британский рынок зерна был наводнен дешевой североамериканской пшеницей из прерий, вызвало полномасштабный продовольственный кризис. Фермеры на северо-западе переключились с зерна на говядину, но даже животноводство вскоре оказалось нерентабельным, когда в страну стала поступать замороженная говядина из Аргентины, Австралии и Новой Зеландии. Тысячи безработных фермеров покидали свои деревни и уезжали в города, а затем мигрировали в Австралию, Новую Зеландию и другие страны с бо́льшими возможностями. Столь же холодным конец 1870-х был в Индии и Китае, где от голода, вызванного похолоданием, засухой и отсутствием муссонных дождей, погибло от 14 до 18 миллионов человек. Ледники наступали в Новой Зеландии и Андах, антарктические льды продвинулись гораздо дальше на север, чем столетием ранее, во времена капитана Кука. Парусные суда, следовавшие вдоль «ревущих сороковых» по клиперному маршруту от Австралии до мыса Горн, часто встречали огромные столовые айсберги, причем некоторые из них были замечены очень далеко на севере, возле эстуария Ла-Плата на 35° южной широты.

Сильные холода продолжались до 1880-х, когда сотни лондонских бедняков умерли от гипотермии. Даже зимой 1894/95 года на Темзе формировались большие льдины. Затем началось длительное потепление. С 1895 по 1940 год Европа наслаждалась относительно мягкими зимами. Только зимы 1916/17 и 1928/29 годов были холоднее обычного, но, конечно, без таких затяжных морозов, какие случались в малый ледниковый период.

К тому времени человечество уже влияло на глобальный климат, не только способствуя выбросам углекислого газа в атмосферу, но и загрязняя окружающую среду. Самая холодная в XX веке европейская зима отмечалась в 1963 году, когда средняя температура составляла –2 °C, а средняя температура января – 2,1 °C. Воздух был холоднее, чем в XVII и XVIII столетиях, когда лондонцы устраивали ярмарки на льду Темзы. На этот раз температура воды в реке не опускалась ниже 10 °C и лед не сформировался. Постоянные сбросы промышленных стоков и других отходов поддерживали высокую температуру воды. Климатолог Хьюберт Лэмб отмечает: «Прогресс урбанизации указывает на то… что в будущем холодными зимами можно будет кататься на коньках по Темзе в Хэмптон-Корте – на западной границе мегаполиса, – а затем плыть по ней до Вестминстерского пирса!»[257].

Часть четвертая

Современный период потепления

Каждое поколение людей… находило свое счастье и свои радости. Жители средних широт благодарили своих богов за зеленую землю, полевые лилии и золотую кукурузу; прочие – за красоту горных и полярных снегов, за тенистые северные леса, за бесконечный небосвод над пустыней или за огромные деревья и цветы экваториальных джунглей. Какая доля наших нынешних проблем возникает из-за непонимания окружающей среды и предъявления к ней нереалистичных требований?

Хьюберт Лэмб, «Климат, история и современный мир», 1982 год[258]

Глава 12

Жизнь в парнике

В 2060 году моим внукам будет около семидесяти; каким будет их мир?

Сэр Джон Хоутон, «Глобальное потепление: полная сводка», 1997 год[259]

В процессе написания этой книги я обнаружил, что начал смотреть на живописные полотна иначе – с климатической точки зрения. Если отойти от главной темы картины, можно изучить интерьеры домов и сельские пейзажи, рассмотреть сельскохозяйственные орудия и кухонную утварь, полюбоваться прекрасными музыкальными инструментами и проследить за меняющейся, как в калейдоскопе, мужской и женской модой. Весьма вероятно, что на эту моду повлияли постоянные холодные зимы. В послереволюционной Франции женская мода довольно дерзко «обнажала особу», но по мере того, как похолодание вступало в свои права, портные создали теплое нижнее белье для своих клиентов, а также пелерину, которая согревала грудь и скрывала декольте[260].

А еще на пейзажах есть облака. Ганс Нойбергер провел потрясающее исследование: он изучил облака, изображенные на 6 500 картинах, которые были написаны с 1400 по 1967 год и ныне хранятся в 41 художественном музее в США и Европе[261]. Его статистический анализ выявил медленное увеличение облачности с начала XV по середину XVI века, за которым последовал резкий рост облачности. Низкие облака (в отличие от высоких облаков при хорошей погоде) значительно чаще появляются на картинах после 1550 года, но после 1850 года их становится намного меньше. На летних пейзажах художников XVIII и начала XIX века облака обычно занимают от 50 до 75 % неба. Английский пейзажист Джон Констебл, родившийся в Суффолке в 1776 году и прославившийся картинами английской сельской жизни, в среднем изображал облака, закрывающие почти 75 % неба. Его современник Джозеф Мэллорд Уильям Тернер, который много путешествовал и рисовал соборы и сцены из английской истории, поступал примерно так же.

Согласно анализу Нойбергера, после 1850 года облачность на картинах становится немного ниже. Но небо уже не бывает таким голубым, как ранее. Этот феномен Нойбергер связывает как с эффектом тумана, создаваемым короткими мазками кисти (излюбленный прием импрессионистов), так и с возросшим загрязнением воздуха в результате промышленной революции, после которой небо над Европой перестало быть ярко-голубым.

Эти изменения не были простой данью художественной моде: скорее всего, они отражают реальное увеличение облачного покрова. Последние десятилетия малого ледникового периода сопровождались непредсказуемыми климатическими сдвигами. В 1820-х и 1830-х отмечались теплые весны и осени, а в 1826 году наступило самое теплое лето между 1676 и 1976 годами. А в исключительно холодном и дождливом августе 1829 года в долинах Шотландии дождь шел 28 из 31 дня месяца. Наводнения размывали мосты, уничтожали посевы и меняли русла рек. В том же году в Швейцарии впервые с 1740 года замерзло Боденское озеро; после этого оно не замерзало еще много лет – вплоть до жестоких холодов 1963 года. В Скандинавии зима 1837/38 года выдалась настолько суровой, что льды связали юг Норвегии с портом Скаген на северной оконечности Дании и простирались далеко на Запад, за пределы видимости с суши.

В 1840-х происходили все те же непредсказуемые колебания, с несколькими холодными зимами и прохладными летами. Когда над Европой один за другим формировались антициклоны, то наступали теплые летние месяцы с тихой погодой, такие как в 1846 году. Волны жары распространялись с запада вглубь Сибири, где капитаны русских судов на реке Лене с трудом находили главное русло посреди затопленных из-за таяния мерзлоты равнин. Им приходилось лавировать между стволами деревьев и огромными кучами торфа, прислушиваясь к звукам движущегося потока. Порой у борта судна всплывала прекрасно сохранившаяся голова мамонта, вытаявшая из вечной мерзлоты, в которой пребывала тысячелетиями со времен ледникового периода. Люди с удивлением рассматривали мохнатый череп, а затем он исчезал в мутном потоке. После 1850 года температура повышалась медленно и почти непрерывно, поскольку на климат начал влиять новый фактор – человечество.

На Рождество 1814 года серьезный и суровый миссионер по имени Сэмюэл Марсден прибыл в Оихи, высадившись в новозеландском заливе Островов. Он привез с собой «лошадей, овец, крупный рогатый скот, домашнюю птицу и Евангелие». С полным осознанием торжественности момента миссионер объявил любопытным маори: «Я принес вам благую весть великой радости». За полвека эта «весть» изменила жизнь маори и природу Новой Зеландии до неузнаваемости[262].

К 1839 году христианство прочно укоренилось в стране, и межплеменные войны практически прекратились. В тот год миссионеры заявляли, что 8 760 маори регулярно посещают церковь. Этот успех во многом был связан с сельским хозяйством. В 1824 году фермер-миссионер по имени Дэвис основал образцовую ферму в Уэймейте, внедрив на ней передовые английские методы земледелия и скотоводства. Эти методы уже распространились среди маори к тому времени, как сюда хлынул поток европейских поселенцев, спонсируемых Лондонской компанией колонизации Новой Зеландии. К 1843 году в Новой Зеландии проживало 11500 европейцев, большинство из которых обосновались на лесистом Северном острове. Поселенцы продвигались вглубь страны, вырубая деревья и расчищая землю под интенсивное земледелие в европейском стиле. Для культуры маори это имело катастрофические последствия. С 1860 по 1875 год, когда более 4 млн. га земель маори перешло в собственность поселенцев, тысячи гектаров леса и лесных угодий пали под топорами фермеров.

Новая Зеландия была не единственной пострадавшей территорией. В середине XIX века десятки тысяч охочих до земли фермеров иммигрировали в Австралию, Северную Америку, Южную Африку и другие регионы. Они валили миллионы деревьев, расчищая землю под сельскохозяйственные угодья и направляя древесину и топливо на расширение городов и распространение промышленной революции. Долгосрочные экологические последствия этого для планеты были весьма серьезны.

Растущий лес содержит до 30 тысяч тонн углерода на квадратный километр в деревьях и еще больше – в подлеске[263]. Когда деревья валят, бóльшая часть этого углерода попадает в атмосферу. Необработанные луговые почвы содержат до 5000 тонн органических веществ на квадратный километр, половина из которых утрачивается в течение шести месяцев после возделывания. По некоторым оценкам, за 20 лет активного освоения новых земель с 1850 по 1870 год уровень углекислого газа в атмосфере повысился примерно на 10 % – даже с учетом его частичного поглощения Мировым океаном. Содержание изотопов в древесных кольцах калифорнийских остистых сосен свидетельствует об увеличении доли углекислого газа именно в эти годы, когда выбросы от сжигания ископаемого топлива были еще относительно невелики.

Это изменение, возможно, стало одним из тех механизмов, которые примерно в 1850 году положили конец малому ледниковому периоду и постепенно повышали глобальную температуру во второй половине XIX века. Расчистка новых земель под сельское хозяйство, сопровождавшаяся масштабной миграцией, строительством железных дорог и развитием океанского парового судоходства, была первым антропогенным фактором, который действительно изменил мировой климат. Вторым таким фактором стало активное использование угля, который в то время уже вызывал значительное загрязнение воздуха в крупных городах.

* * *

«В предпоследнюю неделю ноября 1895 года на Лондон спустился такой густой желтый туман, что с понедельника до четверга из окон нашей квартиры на Бейкер-стрит невозможно было различить силуэты зданий на противоположной стороне»[264]. Так в рассказе Артура Конана Дойля состояние воздуха вынуждает Шерлока Холмса нетерпеливо расхаживать по дому, досадуя на бездействие и наблюдая «непроглядную бурую мглу, маслянистыми каплями оседающую на стеклах»[265]. В Лондоне времен великого сыщика удушливые густые туманы исходили из фабричных труб и миллионов угольных очагов, выбрасывавших дым в неподвижный холодный воздух. Я помню день в начале 1960-х, когда невозможно было разглядеть перед собой собственную вытянутую руку и все носили маски, чтобы защитить свои легкие. С появлением бездымного топлива эти густые туманы, похожие на гороховый суп, ушли наконец в историю.

К XVI веку площади лесов в Англии резко сократились из-за роста сельского населения и огромного спроса на строительные материалы и дрова. Лондонцы же использовали уголь и задыхались в клубах дыма, висевшего над улицами и частыми крышами. В морозные январские дни 1684 года писатель Джон Ивлин жаловался в дневнике на «грязно-бурый дым от угля», который наполнял легкие лондонцев «грубыми частицами». Еще король Карл II раздумывал над способами уменьшить лондонский смог, который позднее, в ходе промышленной революции, усилился с появлением угольных паровых двигателей, железных дорог и фабрик[266]. На картинах лондонских художников можно увидеть, каким загрязненным был воздух в XIX веке. Парусные корабли, буксиры и грузовые суда следуют по волнам Темзы в желтоватой или розовато-серой дымке; закаты над собором Святого Павла отсвечивают бледно-красными оттенками, которых нет на картинах более ранних веков[267].

Глобальные температурные аномалии после 1860 года. Обратите внимание на выраженную тенденцию к потеплению, которая усиливается с 1970-х годов.

Из-за промышленного и бытового сжигания угля задыхались люди, а в атмосферу выделялось огромное количество углекислого газа. В начале XX века, с началом массового производства автомобилей и с переходом от угля к нефти и газу, его стало выделяться еще больше. Антарктические и гренландские ледяные керны содержат пузырьки воздуха, возникшие задолго до промышленной революции, которые показывают, что уровень углекислого газа в атмосфере резко возрос после 1850 года. Концентрация других парниковых газов, например метана, повысилась примерно в то же время, поскольку население на планете росло и использовало все более интенсивные методы земледелия и скотоводства. Конечно, последовательное и неумолимое повышение глобальных температур в течение последних 150 лет нельзя считать случайностью.

* * *

Первая половина XX века не казалась необычной по меркам малого ледникового периода. Поначалу потепление примерно соответствовало тому, что наблюдалось с конца XVII века до 1730-х. Но в XVIII веке потепление завершилось суровой зимой 1739/40 года, а непредсказуемые климатические сдвиги продолжались в течение следующих 175 лет без каких-либо выраженных долгосрочных тенденций (за исключением циклов похолодания, вызванных вулканической активностью). Европейцы также наслаждались двадцатилетним периодом потепления в 1820–1830-х. Но ничто из этого не сравнится с устойчивым потеплением, которое началось в конце XIX века и продолжается с одним коротким перерывом по сей день.

В период с 1900 по 1939 год отмечались частые западные ветры и мягкие зимы, характерные для высокого индекса САО. Сильный градиент между высоким давлением над Азорскими островами и низким над Исландией поддерживал западные ветры. Температура воздуха на планете достигла пика в начале 1940-х, после десятилетий сильной циркуляции атмосферы. На границе с Арктикой, в Исландии и на Шпицбергене, потепление было еще более выраженным, чем в Европе. Площадь паковых льдов на севере сократилась на 10–20 %. На северных горах поднялись границы снегов. Корабли теперь могли плавать к Шпицбергену более семи месяцев в году (до 1920-го это было возможно только три месяца в году). Распределение и колебания уровня осадков также изменились на большей части земного шара. В Северной и Западной Европе осадки стали обильнее – вспомним, как в 1916 году увязали в грязи войска Первой мировой. Мой отец, воевавший на Западном фронте, жаловался в дневнике: «Постоянные дожди, серое небо и грязь повсюду. Мы тонем в ней по колено, в этой мерзкой жиже, от которой гниют ноги. Никто не начинает бой ни с той, ни с другой стороны, мы просто тихо страдаем от сырости»[268].

Осадки усилились в 1920-х и 1930-х, когда субполярные циклоны укрупнялись и несли воздух все глубже в Арктику. С потеплением в Западной Европе продолжительность периода вегетации увеличилась на целых две недели по сравнению с серединой XIX века; теперь весенние заморозки заканчивались раньше, а осенние заморозки начинались позже. После 1925 года альпийские ледники исчезли из долин и остались лишь высоко в горах. Сильные западные ветры с Тихого океана растянули засушливую ветровую тень Скалистых гор далеко на восток, что вызвало катастрофические пыльные бури в Оклахоме в 1930-х. Изменения в циркуляции атмосферы принесли устойчивые муссоны в Индию. За 36 лет, с 1925 по 1960 год, муссоны ослабевали лишь дважды – ничтожно редко по сравнению с их катастрофическим отсутствием в конце XIX века, когда миллионы индийских крестьян погибли от голода[269].

К 1940-м ученые заговорили об устойчивом потеплении, которое стало выходить за рамки привычных климатических колебаний. Поначалу внимание было приковано к самому явному признаку глобального потепления – отступлению арктических морских льдов. Что произойдет, если к концу ХХ века паковые льды полностью исчезнут? Станет ли возможно выращивать пищу еще дальше на севере и осваивать арктические земли, которые не возделывались даже в период средневекового климатического оптимума? В те годы у климатологов было мало исследовательских инструментов, которые позволили бы им делать надежные выводы. Еще не началась эра компьютерного моделирования, спутников и систем глобального слежения за погодой. Их исследованиям мешали постоянные колебания в осадках и температурах, за которыми трудно было разглядеть долгосрочные тенденции, а также отсутствие структурированных метеорологических данных за долгий период времени.

Пока климатологи размышляли о полувековом или даже более длительном потеплении, изменения в циркуляции атмосферы в 1950-х привели к снижению средней мировой температуры примерно до уровня 1900–1920 годов. Это похолодание продолжалось дольше, чем любой другой нисходящий тренд с 1739–1770 годов. САО вошла в отрицательную фазу, а западные ветры ослабли и сместились на юг. Зимние месяцы в Западной Европе стали холоднее и, как правило, суше. Зима 1962/63 года в Англии была самой холодной начиная с 1740 года. Я помню, как проехал несколько километров на коньках по реке Кам близ Кембриджа, а за несколько дней до этого плавал по ней в лодке, и вода была такой холодной, что брызги замерзали на наших веслах. Зимой 1965/66 года Балтийское море было полностью сковано льдом. В 1968 году морские льды окружили Исландию – впервые с исключительно холодной зимы 1888 года. Последствия изменений атмосферной циркуляции ощущались и в других местах. С 1968 по 1973 год продолжительная засуха в Сахеле на юге Сахары унесла жизни тысяч людей и уничтожила поголовье крупного рогатого скота. Зима 1971/72 года в Восточной Европе и Турции была самой холодной за 200 лет. Замерзла даже река Тигр – единственный раз за столетие. Рекордно низкие зимние температуры 1977 года на Среднем Западе и на востоке США убедили многих людей в неизбежности нового ледникового периода. Журнал «Тайм» опубликовал статью о повторяющихся циклах ледниковых периодов. Холода снова вошли в моду.

Затем индекс САО внезапно взлетел до максимума. Потепление возобновилось и, казалось, ускорилось. Зимой 1973/74 года Балтийское море было практически свободно ото льда. Англия наслаждалась самым теплым летом с 1834 года. Летом 1975/76 года рекордная жара иссушила Англию, Данию и Нижние Земли. Отмечалось все больше экстремальных погодных явлений, больше ураганов и засух; глобальный климат стал заметно отличаться от того, что наблюдалось столетием (или даже десятилетием) раньше.

В то время лишь небольшая горстка ученых активно изучала долгосрочные климатические изменения. Их исследования не привлекали особого внимания до июня 1988 года, когда на Среднем Западе и востоке США на два месяца установилась иссушающая жара. За несколько недель рекордных температур значительные участки реки Миссисипи превратились в мелководные ручьи. Баржи садились на мель и неделями не могли сдвинуться с илистых банок. По меньшей мере половина посевов ячменя, овса и пшеницы на севере Великих равнин была уничтожена. Засуха вызвала разрушительные лесные пожары на площади более 2,5 млн. га на западе страны, в том числе на большей части Йеллоустонского национального парка. Засушливый период был связан с довольно обычным метеорологическим явлением – блокирующим антициклоном, который удерживал жару над Средним Западом и востоком. Но всего одного слушания в Сенате, на котором все изнемогали от жары, было достаточно, чтобы глобальное потепление из малоизвестной научной проблемы превратилось в вопрос государственной политики[270].

Климатолог Джеймс Хансен выступил на слушаниях сенатского комитета по энергетическим и природным ресурсам 23 июня 1988 года – в тот день, когда температура в Вашингтоне достигла невероятной отметки в +38 °C. Изнуряющая жара была подходящим фоном для заслушивания поразительных фактов о климате. У Хансена на руках были впечатляющие данные 2000 метеорологических станций со всего мира, которые свидетельствовали не только о столетней тенденции к потеплению, но и о резком возобновлении этого тренда с начала 1970-х. Четыре самых теплых года за последние 130 лет пришлись на 1980-е. В первые пять месяцев 1988 года были побиты температурные рекорды. Хансен категорически заявил, что наша планета постоянно нагревается из-за повсеместного использования ископаемого топлива. Кроме того, можно ожидать гораздо более частых волн жаркой погоды, засух и других экстремальных климатических явлений. Его прогнозы в одночасье вывели глобальное потепление на первые строки публичной повестки.

* * *

Мы живем на планете с благоприятными условиями: нас защищает атмосфера, которая способна поглощать тепло (это и есть так называемый парниковый эффект). Солнечная энергия нагревает поверхность Земли и тем самым влияет на мировой климат. Земля, в свою очередь, излучает энергию обратно в космос[271]. Подобно стеклянным стенкам теплицы, атмосферные газы, такие как водяной пар и углекислый газ, улавливают часть этого тепла и перенаправляют его вниз. Без этого естественного парникового эффекта средняя температура на Земле была бы около –18 °C вместо нынешних комфортных +14 °C. Но сегодня этот эффект уже нельзя назвать абсолютно естественным. С начала промышленной революции концентрация углекислого газа в атмосфере возросла почти на 30 %, концентрация метана – более чем в 2 раза, а закиси азота – примерно на 15 %[272]. Из-за всего этого атмосфера стала удерживать больше тепла.

Еще одним следствием производственной деятельности человека стало разрушение озонового слоя. Атмосфера нашей планеты состоит из нескольких слоев: тропосфера заканчивается на высоте около 10 км над землей, стратосфера располагается на высоте от 10 до 50 км. Основной авиатрафик приходится на нижнюю часть стратосферы. А бóльшая часть атмосферного озона концентрируется в стратосфере на высоте примерно 15–50 км. Там озон поглощает часть солнечной радиации, препятствуя ее попаданию на поверхность Земли. Что важнее всего, он поглощает ультрафиолетовое излучение, которое наносит вред некоторым зерновым культурам, отдельным видам морской флоры и фауны, а также вызывает рак кожи и другие заболевания у людей. Молекулы озона постоянно образуются и разрушаются в стратосфере, но общий уровень озона остается относительно стабильным и не меняется десятилетиями. За последние полвека интенсивное использование хлорфторуглеродов в качестве хладагентов и в прочих целях нанесло ущерб защитному озоновому слою, что привело к образованию знаменитой озоновой дыры над Антарктидой и падению уровня озона в пределах 10 % во многих частях мира.

Средние мировые температуры поверхности с 1860 года повысились на 0,4–0,8 °C, а с 1900 года – примерно на 0,2–0,3 °C (в отдельных регионах)[273]. Если сохранятся нынешние уровни выбросов, то к 2100 году концентрация углекислого газа может оказаться на 30–150 % выше, чем сегодня. По некоторым оценкам, температура в разных частях мира может повыситься на 1,6–5,0 °C, что станет беспрецедентным ростом за все время после ледникового периода. Это приведет к серьезным изменениям в окружающей среде: сократится площадь паковых льдов и снежного покрова в Арктике и Северном полушарии, а уровень океана повысится более чем на 10–25 см[274] (тем самым побив рекорд прошлого столетия, когда был достигнут наибольший уровень за последние 6000 лет). Многие прибрежные страны, такие как Багамы и некоторые островные государства Тихого океана, окажутся под угрозой затопления. Вероятно, участятся жестокие штормы и экстремальные погодные явления, а также сильные засухи, например, в Тропической Африке. Многие из этих экологических изменений могут повлечь разрушительные политические и социальные последствия.

* * *

С момента выступления Хансена перед сенатским комитетом в 1988 году температуры уже достигли максимальных значений по меньшей мере с 1400 года[275], и никаких признаков грядущего похолодания не наблюдается. Стопятидесятилетнее потепление стало самым продолжительным за последнюю тысячу лет. Прежние температурные рекорды падали один за другим. Период с января по сентябрь 1998 года был вторым самым теплым периодом в истории Северной Америки (более высокие температуры отмечались только в 1934 году). Сентябрь 1998 года во всем мире стал самым теплым сентябрем более чем за столетие: средняя температура оказалась на 0,6 °C выше долгосрочного среднего значения за 1880–1997 годы. Весной и летом того года на большей части американского Юга установилась невыносимая жара. Город Дель-Рио в Техасе пережил рекордные 69 дней при температуре воздуха выше 38 °C.

Не менее 67 % всех зим начиная с 1980 года были теплее, чем в среднем за длительный период. Зима 1999/2000 года была самой теплой в США за 105 лет регистрации метеоданных – отрыв от предыдущего рекорда, установленного зимой 1998/99 года, составил 0,3 °C. Европа также пережила ряд необычайно мягких зим. В целом в Северном полушарии зимние температуры над океаном и сушей стали шестыми из самых высоких за всю историю наблюдений, лишь немного уступив рекордным показателям двух зим – 1997/98 и 1998/99 годов[276]. Летние температуры теперь соответствуют средним значениям периода средневекового климатического оптимума. В глобальном масштабе с 1950-х минимальные температуры растут примерно в 2 раза быстрее максимальных, а на большей части Северного полушария увеличилась продолжительность безморозных сезонов.

Можно ли считать рекордные температуры 1990-х лишь частью бесконечных чередований прохладного и теплого климата, которые продолжаются с конца ледникового периода? Или же они хотя бы отчасти обусловлены непреднамеренным вмешательством человека в глобальную климатическую систему? На первый взгляд, рост температур за последнее десятилетие подтверждает прогнозы Джеймса Хансена. Но у компьютерных моделей есть свои недостатки. Долгосрочное климатическое прогнозирование требует невероятно сложных моделей, основанных на максимально полных данных из всех уголков мира. Хотя эти модели год от года совершенствуются, они полностью зависят от технологий и программного обеспечения, благодаря которым работают, и от данных, которые в них загружаются. Очевидно, что это лишь статистические оценки, основанные на географически неполной информации.

И все же эти модели указывают на некоторые тревожные тенденции. Например, нынешний высокий индекс САО держится уже на несколько десятилетий дольше, чем обычно, и вызвал значительно более теплые зимы в близлежащих регионах Северного полушария. Численные модели климатической системы показывают, что стабильность САО с 1960-х по начало 1990-х находится за пределами диапазона нормальной вариации[277]. Значит ли это, что недавние изменения температуры – следствие накопления парниковых газов антропогенного происхождения? Статистические шансы на это входят в 90-й процентиль, но в ближайшие три десятилетия у нас не появится никаких данных, которые приблизили бы нас к окончательному ответу на этот вопрос.

Наше неведение относительно того, насколько нынешнее изменение климата обусловлено естественными причинами, отчасти связано с недостаточными знаниями о Солнце. Солнце всегда играло большую роль в глобальных климатических процессах, но степень его влияния на них до сих пор остается загадкой – соответствующие исследования только начались. Гелиосейсмограф, входящий в состав орбитальной обсерватории SOHO, которая расположена в космосе на расстоянии 1,6 млн. км от Земли, посылает к Солнцу звуковые волны, которые отражаются от его внутренних слоев. Это позволяет вести высококачественные наблюдения без помех, вызванных атмосферным «шумом». Так было выявлено два параллельных слоя газа на глубине около 225 000 км под поверхностью Солнца. Эти слои синхронно активизируются и затихают, следуя регулярным циклам продолжительностью 12–16 месяцев. Такая «переходная зона» расположена там, где беспокойный внешний слой Солнца граничит с более стабильным внутренним излучающим ядром. Она может быть источником мощных магнитных полей, которые вызывают протуберанцы и солнечные ветры, а также одиннадцатилетние циклы солнечных пятен[278]. Влияние этих циклов на мировой климат до сих пор неизвестно.

Возможно, свою роль играет и другое солнечное явление. Группа астрономов и климатологов изучала корональные дыры – области во внешних слоях атмосферы Солнца, через которые потоки заряженных частиц устремляются в космос, достигая всех уголков Солнечной системы. Ученые пришли к выводу, что активность такого солнечного ветра напрямую влияет на климатические изменения на Земле: заряженные частицы, попадающие в атмосферу Земли, меняют свойства облаков и уровень глобального облачного покрытия. Когда на поверхности Солнца образуется множество корональных дыр, усилившийся солнечный ветер вызывает повышенную облачность на Земле, и средняя температура воздуха падает. Насколько значимо влияние этого процесса, пока также неизвестно[279].

Уровень солнечной радиации постоянно колеблется, поэтому она тоже могла стать причиной изменения климата и фактором нынешнего потепления. За последние 20 лет космические замеры солнечной радиации – первые точные данные об этих колебаниях – позволили выявить одиннадцатилетние циклы, соответствующие одиннадцатилетним циклам солнечных пятен. Интенсивность солнечной радиации повышается в периоды более высокой активности солнечных пятен. Косвенные данные годичных колец деревьев и ледяных кернов указывают на существование таких циклов и длительных колебаний и в более ранние века. Мы знаем, что солнечная активность повышалась в XII и XIII веках, в разгар средневекового климатического оптимума. Нынешний уровень солнечной радиации выше, чем в периоды необычайно низкой активности солнечных пятен, такие как минимум Шпёрера (1425–1575), минимум Маундера (1645–1715) и минимум Дальтона (1790–1820). Солнечная активность неуклонно возрастала в первой половине XX века, но после 1950 года почти не менялась (не считая обычных одиннадцатилетних циклов). Согласно компьютерной модели, с 1600 года по настоящее время температура земной поверхности выросла в результате известных колебаний солнечной радиации всего на 0,45 °C. Менее 0,25 °C из них можно отнести к периоду с 1900 по 1990 год, когда температура повысилась на 0,6 °C[280]. Изменениями в солнечной радиации, по-видимому, объясняется менее половины роста температур в XX веке.

В настоящее время солнечная активность высока по сравнению с рекордным значением за последние 8000 лет, а значит, в будущем солнечная радиация будет влиять на мировой климат гораздо меньше, чем парниковые газы. Даже во время минимумов солнечных пятен снижение солнечной светимости, вероятно, объясняло похолодание не более чем на 0,5 °C. Солнечная радиация достаточно сильна, чтобы влиять на глобальное потепление, но не чтобы всецело его определять.

Даже если Солнце действительно сильно влияет на изменение земного климата, парниковые газы антропогенного происхождения, которых практически не было в течение малого ледникового периода, почти наверняка стали главными факторами нынешнего устойчивого потепления. Здравый смысл подсказывает, что мы стоим на пороге совершенно новой эры климатических изменений[281].

Какую форму обретут эти изменения? Одна из концепций, популярная среди энергетических компаний, предполагает безмятежно-равнодушное отношение к глобальному потеплению: при постепенном изменении климата установятся более благоприятные температуры, уровень океана немного повысится, будут возникать некоторые экстремальные погодные явления, но через несколько столетий установится равномерный и теплый климатический режим. Площадь ледников сократится, зимы станут более мягкими, а погода в целом – более предсказуемой, во многом как во времена динозавров. Человечество легко привыкнет к новым условиям точно так же, как оно приспособилось к более экстремальным изменениям в древние времена.

История показывает, что это иллюзия. Климатические сдвиги почти всегда происходят внезапно: климат меняется за несколько десятилетий (или даже лет) совершенно непредсказуемым образом. Климат малого ледникового периода менялся особенно быстро. За десятилетиями относительно стабильных условий следовало резкое похолодание, как в конце XVII века, зимой 1740/41 года или даже в 1960-х. История таких внезапных изменений прослеживается вплоть до ледникового периода (15 тысяч лет назад) и даже, возможно, до начала геологического времени. Учитывая это, было бы опрометчиво предполагать, что резкие изменения климата чудесным образом сменятся равномерной тенденцией к потеплению. Более вероятным представляется обратное. Судя по всему, во времена динозавров кратковременные климатические сдвиги были столь же непредсказуемы, как и изменения последних 10 тысяч лет, – хотя бы по той причине, что вулканическая активность была тогда не меньше, чем в наши дни. События малого ледникового периода напоминают нам о том, что изменения климата неизбежны, непредсказуемы и иногда губительны. Будущее сулит столь же резкие перемены в локальном и глобальном масштабе. Если нынешняя необычайно долгая положительная фаза САО действительно вызвана антропогенными факторами, то нам стоит ожидать, что глобальное потепление усугубит естественные климатические процессы на самых разных уровнях. Некоторые из возможных изменений опасны для перенаселенного и индустриализованного мира.

У этих опасений есть богатая историческая почва. Одиннадцать тысяч лет назад, задолго до промышленной революции, человечество пережило резкое изменение климата, которое стало для него настоящим шоком. После примерно трех тысячелетий глобального потепления, повышения уровня океана и таяния ледяных щитов в конце ледникового периода массивный приток воды от тающих ледников в Арктике перекрыл нисходящий поток, который нес соленую воду вглубь океана. Теплая «конвейерная лента», поддерживавшая естественное глобальное потепление на севере, внезапно остановилась. Само потепление прекратилось, вероятно, на несколько поколений, и Европа на тысячу лет погрузилась в холода. Ледники наступали, вытесняя леса с севера, а паковые льды значительную часть года продвигались далеко на юг. Зоны выпадения осадков изменились, в Юго-Западной Азии установились сильные засухи, из-за чего многие племена каменного века перешли от собирательства к земледелию. Поздний дриас – тысячелетний этап последнего оледенения, названный в честь полярного цветка дриады, – закончился так же внезапно, как и начался: переключатель опускания поверхностной воды включился снова и потепление возобновилось.

Европу времен позднего дриаса населяли небольшие группы охотников-собирателей, которые были достаточно мобильны, чтобы адаптироваться к быстро меняющимся природным условиям. Что произошло бы сегодня, если бы опускание теплых вод в Северной Атлантике замедлилось или прекратилось, и Европу сковал бы леденящий холод? Антропогенное глобальное потепление легко может запустить этот процесс. Модели циркуляции океана указывают на то, что даже незначительное увеличение притока талой воды в Арктике может перекрыть нисходящий поток в Северной Атлантике. Слой пресной талой воды окажется поверх плотного соленого Гольфстрима, как это было 11 тысяч лет назад, и тем самым образует временную «крышку», которая помешает охлаждению и опусканию вод Гольфстрима. Вскоре после этого может образоваться шапка из морского льда, которая не позволит Гольфстриму возобновить движение, и тогда в Европе установятся сильные морозы. Никто не может предсказать, как долго продлится такое похолодание. Возможно, в необычно теплые летние месяцы морской лед растает, освободив Гольфстрим, опускание воды возобновится и восстановится мягкий климат. Или же из-за испарения воды в тропической части Атлантики вдали от ледяных щитов накопится такое количество соленой воды, что ее опускание начнется на периферии покрытой льдом области, вдали от обычных мест, и это вновь вызовет быстрое потепление европейского климата.

Последствия нового этапа, подобного позднему дриасу, для промышленного сельского хозяйства вообразить довольно сложно, но возможно. Вероятность его наступления мала, однако европейские планирующие организации все же учитывают ее в долгосрочных сценариях климатического будущего.

* * *

Спрогнозировать климатическое будущее в краткосрочной перспективе относительно нетрудно. Если потепление продолжится в соответствии с нынешней динамикой, то периоды вегетации в Европе станут продолжительнее, в Центральной Англии вновь появятся виноградники, а ближе к Полярному кругу возобновится сельское хозяйство. Северная Европа и бо́льшая часть Северной Америки выиграют от потепления, но Южная Европа, значительная часть Тропической Африки, а также Центральная и Южная Америка будут чаще страдать от сильного зноя и дефицита воды, а сельскохозяйственный потенциал этих регионов снизится. Могут вспыхнуть конфликты вокруг прав на воду – в таких странах, как Египет, которые зависят от воды из рек, пересекающих национальные границы. Люди будут приспосабливаться, как и всегда, но в сухих тропических регионах, где по меньшей мере 400 миллионов человек живут в тяжелых условиях перенаселения, адаптация станет особенно трудной.

А что произойдет в долгосрочной перспективе, если глобальное потепление ускорится? Запасов ископаемого топлива на планете достаточно, чтобы обеспечить постоянный рост уровня углекислого газа в атмосфере в течение всего XXI века. Если этот рост будет продолжаться бесконтрольно, климатические изменения на Земле, вероятно, станут весьма серьезными и крайне непредсказуемыми. Но многое ученым еще только предстоит выяснить. Недавно Джеймс Хансен и его коллеги утверждали, что быстрое потепление в последние десятилетия вызвано главным образом газами, не содержащими CO_2, такими как хлорфторуглероды. Аэрозоли и углекислый газ от сжигания ископаемого топлива оказывают как положительное, так и отрицательное воздействие на климат, как правило, нейтрализуя друг друга. Хансен с коллегами отмечает, что темпы роста концентрации газов, не содержащих CO_2, за последнее десятилетие снизились, и их можно сократить еще больше. Это наряду с уменьшением выбросов сажи и CO_2 может привести к снижению темпов глобального потепления[282]. Для подтверждения этой гипотезы требуется больше исследований.

Оптимисты считают, что мы легко адаптируемся. Мы, люди, обладаем поразительной способностью приспосабливаться на местном уровне к меняющимся природным условиям – вспомним аграрную революцию во Фландрии, в исторических Нидерландах, а затем в Англии в XVI и XVIII веках, когда капризы погоды были совершенно непредсказуемы.

Однако оптимизм меркнет перед лицом демографической реальности. Сегодня Землю населяет шесть миллиардов человек[283], из которых сотни миллионов все еще живут от урожая к урожаю, от сезона дождей к сезону дождей – точно так же, как когда-то жили многие европейские крестьяне. Жителям Европы и Северной Америки, где развито промышленное сельское хозяйство и инфраструктура для перевозки продуктов на большие расстояния, голод кажется чем-то очень далеким. Но фермеры, ведущие натуральное хозяйство на других континентах, все еще сталкиваются с постоянной угрозой голода. Пока я пишу эти строки, более 2 миллионов скотоводов в Северо-Восточной Африке голодают из-за сильной засухи. Такие цифры трудно осмыслить жителям процветающего Запада. Но их будет еще сложнее осознать, если глобальные температуры поднимутся намного выше нынешнего уровня, моря затопят густонаселенные прибрежные равнины и вынудят миллионы людей переселиться вглубь страны, или же еще более сильные засухи придут в Сахель и другие безводные регионы мира. В книге я избегал описаний войн. Было бы упрощением считать, что войны или другие серьезные политические события были вызваны климатическими изменениями, однако не стоит думать, что голод и массовые миграции бедного населения не повлекут беспорядки и гражданское неповиновение. Мы можем только гадать о возможном числе жертв в эпоху, когда климатические сдвиги могут быть более резкими, экстремальными и совершенно непредсказуемыми из-за воздействия человека на атмосферу. Великая французская революция и Великий голод в Ирландии покажутся на этом фоне малозначительными событиями.

Даже если нынешнее потепление обусловлено исключительно естественными причинами, в будущем парниковый эффект может усилиться из-за использования человечеством ископаемого топлива. Было бы опрометчиво игнорировать даже теоретические сценарии, поскольку мы движемся по неизведанным климатическим водам – и по ним же придется плыть нашим потомкам. В этом смысле мы ничем не отличаемся от средневековых фермеров или крестьян XVIII века, которые принимали погоду такой, какой она была. Сегодня мы можем прогнозировать погоду и моделировать климатические изменения, но в глобальном масштабе мы все так же уязвимы к капризам природы, как и те, кто пережил голод 1315 года или великие штормы времен Непобедимой армады, – просто потому, что нас стало очень много, и мы тесно связаны экологическими, экономическими и политическими узами. К счастью, теперь у нас появляются научные данные, которые во всей полноте показывают потенциальную угрозу. Мы также знаем, что должно быть сделано, и у нас есть немало инструментов, чтобы приступить к изменениям. Но для принятия мер по сокращению выбросов парниковых газов и минимизации последствий природных катаклизмов растущему мировому сообществу потребуются альтруизм и желание работать на благо всего мира, а не отдельных стран, с заботой о наших внуках и правнуках, а не о мелкой сиюминутной выгоде. Политические конфликты, эгоистичные национальные интересы и активное лобби международного бизнеса до сих пор препятствуют достижению соглашения о нашем общем будущем.

Более ста лет назад биолог Томас Гексли призывал нас «склонить голову перед фактами». Сегодня факты смотрят нам в лицо, но мы не проявляем должного смирения. Как недавно заметил британский дипломат сэр Криспин Тикелл, «в целом мы знаем, что делать, но нам не хватает на это воли»[284]. Перипетии малого ледникового периода вновь и вновь напоминают нам о нашей уязвимости. В новую климатическую эпоху было бы разумно извлечь уроки из прошлого.

Послесловие

Первое издание «Малого ледникового периода» вышло в 2000 году – практически в средневековье научной палеоклиматологии. Тогда я отмечал, как трудно изучать изменения климата даже в относительно недавнем прошлом (как в случае с малым ледниковым периодом) из-за нехватки надежных инструментов, из-за непоследовательных исторических записей и неточных данных о климате, в том числе взятых из таких темных источников, как монастырские книги. Историки до сих пор в неоплатном долгу перед замечательным историком и метеорологом Хьюбертом Лэмбом, который неутомимо изучал малый ледниковый период и климат последнего тысячелетия. Его исследования штормов в Северной Европе, написанные в основном в 1970–80-х, по сей день считаются наиболее авторитетными работами. Новаторские труды французского историка Ле Руа Ладюри и других ученых, изучавших урожаи винограда в Европе, также расширили наши знания о климате малого ледникового периода. Однако до недавнего времени мы располагали куда более скудными данными о климате его первых столетий.

По мере того как я забирался в самые темные уголки истории, моя задача по составлению хронологии климатических сдвигов XIII–XIX веков требовала расставлять самые широкие сети и зачастую строить догадки. Я старался выйти за рамки привычных стереотипов – описаний ярмарок на льду Темзы или знаменитого «года без лета» – и рассмотреть малый ледниковый период с глобальной точки зрения. Даже поверхностный взгляд на литературу позволяет увидеть обрывки и фрагменты климатических данных, а также множество человеческих реакций на непредсказуемые, постоянно меняющиеся температуры в таких отдаленных местах, как Китай, Новая Зеландия, Северная и Южная Америка.

Еще в 1990-х, когда я занимался исследованиями и писал эту книгу, климатические изменения не входили в политическую и научную повестку. К этой проблеме скептически относились даже историки и археологи. Если кто-то заговаривал об изменении климата в присутствии археологов, дискуссия обычно скатывалась к обсуждению концепции экологического детерминизма – упрощенной гипотезы XIX и начала XX века, сторонники которой объясняли ключевые исторические события, такие как появление сельского хозяйства, влиянием климатических сдвигов. Экологический детерминизм был развенчан задолго до того, как я написал эту книгу, – причем настолько основательно, что меняющийся климат стал считаться незначительным фактором развития человеческой истории последних 2000 лет и даже более ранних эпох. Но затем заявил о себе рекордный Эль-Ниньо 1997–1998 годов – и начались активные дискуссии об антропогенном глобальном потеплении, вызывавшие нервную дрожь у мирового научного сообщества.

Начиная с 2000 года мы наблюдаем революцию в палеоклиматологии, которая превращает косвенные данные о климате в поразительно точные хроники меняющихся метеорологических условий и позволяет составить подробную картину муссонных перебоев, циклов засухи и извержений вулканов. Мы вступили в золотой век палеоклиматологии. Исследования годичных колец деревьев на американском Юго-Западе, начатые почти столетие назад, теперь дают настолько точные результаты, что мы можем проследить количество осадков в каждом сезоне за последние 2000 лет. Анализ кораллов, а также осадочных отложений с морского дна и ледяных кернов из Гренландии, Антарктиды и Анд дал новую информацию о климатических сдвигах малого ледникового периода и более поздних времен. Сегодня специалисты по радиоуглеродному датированию даже определяют возраст отдельных семян и крошечных диатомовых водорослей, обнаруженных в образцах керна из морских глубин и пресноводных озер, чтобы датировать краткосрочные климатические явления. Новые исследования, посвященные малому ледниковому периоду, выявляют самые разные глобальные последствия многовекового похолодания. Зондирование пресноводных озер позволило выяснить, как засухи сказывались на древней цивилизации майя (далее я расскажу об этом более подробно). Пещерные сталагмиты представляют собой ценный источник данных о таких событиях, как крах Аккадской цивилизации на Ближнем Востоке более 4000 лет назад и природные катаклизмы в Северном Китае.

За последние 20 лет мы узнали намного больше как о малом ледниковом периоде, так и о предшествовавшем ему периоде средневекового климатического оптимума (ныне также известном как средневековая климатическая аномалия), поскольку нам стало доступно больше региональных данных. Теперь мы знаем, что период средневекового климатического оптимума (который длился примерно с 950 по 1250 год) стал, как ни странно, следствием Ла-Ниньи в тропической части Тихого океана[285]. Ла-Нинья – явление, противоположное Эль-Ниньо. Ла-Нинья приносит похолодание, но также вызывает разные вторичные явления, в том числе увеличение количества осадков, циклы засухи, а иногда и повышение температур. С появлением новых данных мы стали лучше понимать процессы малого ледникового периода, который растянулся с 1250 года до конца XIX века и принес гораздо более низкие температуры на континенты Северного полушария к северу от тропиков. Похолодание, как мы теперь знаем, стало следствием постоянного высокого давления в Арктике, которое в свою очередь было вызвано низким индексом САО. Новые данные также показали, что малый ледниковый период принес не только холода – в разных частях мира установились сильные засухи, участились штормы и изменился уровень моря. Наконец, данные говорят о том, что в этот период внутритропическая зона конвергенции (или дождевой тропический пояс) значительно сместилась на юг, что вызвало резкие изменения в тропическом и субтропическом климате.

Еще один аспект малого ледникового периода, которому были посвящены недавние исследования, – это его первопричина. Например, в 2012 году канадские ученые выяснили, что небольшие ледяные шапки (такие как на острове Баффина и в Исландии), которые покрывали мох, когда ледники ежегодно наступали и отступали, могут служить надежным индикатором климатических изменений[286]. Это дало уникальную возможность изучить кратковременные климатические колебания малого ледникового периода. Исследователи собрали 94 образца мха из тысячекилометрового разреза на острове Баффина. Эти образцы, датируемые периодом между 800 и 2000 годами, позволили выяснить, что летнее разрастание ледяной шапки началось внезапно, между 1275 и 1300 годами, и выразилось в массовом «отмирании» мхов. С 1430 по 1455 год холода значительно усилились. По-видимому, начало малого ледникового периода можно связать с необычным полувековым периодом, за который произошло четыре крупных извержения вулканов, выбросивших в атмосферу огромное количество вулканического пепла. Затем наступило похолодание – настолько сильное, что ледяные шапки уже не отступали вплоть до потепления в XX веке. Климатические модели и косвенные климатические данные указывают на то, что регулярная вулканическая активность в сочетании с низкой летней инсоляцией в Северном полушарии, вероятно, вызвала похолодание задолго до того, как знаменитый минимум Маундера 1645–1715 годов сделал возможным проведение зимних ярмарок на льду Темзы.

Крупнейшее из четырех извержений (и одно из самых масштабных за последние 7000 лет) произошло в 1257 году, но до недавнего времени никто не знал, где именно[287]. Свидетельства были получены из полярных ледяных кернов: в них наблюдался всплеск содержания частиц вулканического сульфата. Конечно, это был один из многих всплесков, и он указывал только на одно из многих подобных событий, однако это извержение явно было самым значительным. Сульфатная нагрузка, по оценкам, была от 2 до 8 раз выше, чем при извержении вулкана Тамбора в 1815 году, которое вызвало знаменитый «год без лета», и при разрушительном извержении Кракатау в 1883 году. Недавно исследователи смогли установить источник извержения, сравнив состав мельчайших частиц вулканического пепла в слоях ледяного керна с частицами из вулкана Самалас на территории современной Индонезии.

Извержение Самаласа имело глобальные последствия. Исторические хроники и образцы годичных колец деревьев указывают на повсеместное летнее похолодание на континентах Северного полушария. Скорее всего, частицы вулканического пепла были унесены на Запад преобладающими пассатами во время сухого сезона, поэтому можно предположить, что извержение произошло между маем и октябрем 1257 года. Вне всяких сомнений, это извержение оказало огромное влияние на жизнь людей[288]. Европейские хроники того времени описывают холодное и дождливое лето 1258 года с низкими температурами с февраля по июнь. «Сухой туман» сформировал устойчивый облачный покров над большей частью Европы. Сообщалось, что из-за продовольственного кризиса от голода погибло от 15 до 20 тысяч человек. О количестве жертв можно судить, например, по относящемуся к 1258 году массовому захоронению останков тысяч людей на лондонском кладбище при госпитале Святой Марии[289]. К северу от Лондона, в Сент-Олбансе, мертвецы разлагались в свинарниках, на навозных кучах и на грязных улицах. Зерно стали ввозить из Германии и Голландии. По улицам шествовали флагелланты, одержимые идеей божественного гнева. После извержения Самаласа Ломбок, Бали и другие индонезийские острова в Юго-Восточной Азии на протяжении многих десятилетий оставались по большей части непригодными для жизни. В 1284 году яванский король Кертанегара вторгся на Бали и, что неудивительно, не встретил сопротивления со стороны местных жителей. В Японии из-за дождей и холодов погибли сады и были уничтожены рисовые поля.

Несмотря на все эти свидетельства, мы все еще не можем с уверенностью утверждать, что именно извержение Самаласа стало тем катаклизмом, который положил начало малому ледниковому периоду. Однако это событие определенно показывает, как сильно вулканическая активность в периоды климатических пертурбаций может повлиять на человеческие сообщества – не только в Юго-Восточной Азии, но и в Европе и Америках.

С того времени, как я написал эту книгу, археологи и историки осознали, что климатические колебания малого ледникового периода на протяжении более чем пяти столетий нередко играли почти решающую роль в судьбах человечества. Благодаря появлению гораздо более точных климатических данных мы теперь можем выделить три основные фазы похолодания за этот период[290]. Минимум Шпёрера (1450–1530) сопровождался низкой активностью солнечных пятен и низкими температурами. Вторая крупная холодная фаза, часто называемая в честь швейцарского ледника Гриндельвальдской флуктуацией (начало 1560-х – ок. 1620), вызвала сокращение периода вегетации в Европе на шесть недель. Холода и засухи распространились на крупные регионы Восточного Средиземноморья и Османской империи. На большей части земного шара средние температуры были примерно на 2 °C ниже, чем в начале XX века. Масштабные извержения вулканов, подобные извержению Уайнапутины в Перу в 1600 году, усиливали холода. После 1645 года средние температуры на большей части Северного полушария стали еще примерно на 1 °C ниже средних значений XX века. Это было началом минимума Маундера, который продолжался примерно до 1720 года и сопровождался пониженной активностью солнечных пятен. Самые холодные годы малого ледникового периода пришлись на промежуток между 1560 и 1720 годами. Последняя холодная фаза, известная как минимум Дальтона (1760–1850), завершилась потеплением, которое впоследствии ускорилось под воздействием антропогенных факторов.

* * *

Последствия этих климатических колебаний прокатились по всему миру, ускорив падение могущественных цивилизаций. В 802 году, в период средневековой климатической аномалии, кхмерский царь Джайаварман II провозгласил себя небесным правителем огромной Ангкорской империи с населением около миллиона человек, расположенной вокруг камбоджийского озера Тонлесап. Кхмерская цивилизация строилась вокруг правителей-богов, которые восседали в удивительных дворцах-храмах в Ангкор-Вате и Ангкор-Тхоме, представлявших собой символические воплощения индуистского космоса[291]. Фермеры Ангкора, выращивавшие рис, полагались на муссонные дожди с мая по октябрь, но этих осадков было недостаточно, чтобы выращивать зерновые круглый год. За 600 лет кхмеры сумели построить сложные системы каналов и водохранилищ площадью около 1200 км 2 для хранения воды в сезоны засухи и засушливые годы. Сеть каналов и насыпей замедляла и распределяла паводковые воды реки Меконг, поступавшие сюда в сезон муссонов. Масштабы кхмерских гидротехнических сооружений поражают воображение. Они представляли собой сложную сеть зигзагообразных каналов, плотин и даже водосбросов, которые направляли воду из рек в водохранилища, известные как бараи. Для строительства таких сооружений требовалось огромное количество рабочей силы; кроме того, их приходилось постоянно поддерживать в рабочем состоянии. Но вся жизнь богатого государства зависела от них – и от излишков риса, которые они помогали получить.

В XIII веке, на пике своего могущества, Ангкор контролировал территории, простиравшиеся от Южного Китая и Вьетнама до Бенгальского залива. Но империя была уязвимой, поскольку во многом зависела от своей водной инфраструктуры. Недавно ученые провели масштабные локационные исследования с применением лидаров: спутники и вертолеты, оснащенные импульсными лазерами для чрезвычайно точных замеров, позволили заглянуть под густой покров тропических лесов над Ангкором и нанести на карту значительную часть древней водной сети. Геофизик и антрополог Дэниел Пенни и его коллеги из Сиднейского университета с помощью компьютера смоделировали реакцию этой сети на масштабное наводнение[292]. Модель показала, что водная система Ангкора была уязвима к сильным наводнениям – главным образом из-за эрозии и отложения наносов.

Нетрудно догадаться, как климатические колебания малого ледникового периода, отразившиеся в годичных кольцах долгоживущих кипарисов фокиений во Вьетнаме, могли нанести ущерб ирригационным системам Ангкора. Сильные засухи, вызванные постоянными Эль-Ниньо в юго-западной части Тихого океана, продолжались с 1362 по 1392 год и с 1415 по 1440 год. Необычайно сильные муссонные дожди в промежутках между циклами засухи разрушали водохозяйственную инфраструктуру Ангкора, особенно там, где в каналы поступала вода из рек. Это, в свою очередь, привело к тому, что исследователи назвали «каскадными авариями». Краткосрочные климатические катаклизмы вынуждали инженеров срочно перестраивать системы, рассчитанные на поступление стабильных объемов воды в засушливые годы, для приема бурных потоков в периоды сильных дождей. Конечно, капризы природы были не единственной причиной падения Кхмерской империи – свою в этом роль сыграли войны, а также политическая и социальная нестабильность, – но связь между гидрологией и перипетиями малого ледникового периода выглядит неоспоримой.

Еще один пример разрушительных последствий малого ледникового периода – упадок древней цивилизации майя в Центральной Америке. Ученые давно выяснили, что циклы засух и осадков были главными факторами формирования этой цивилизации и сыграли ключевую роль в ее падении. Первые свидетельства сильных засух были получены из озерных осадочных отложений, но вблизи крупных центров вроде древнего города Тикаль такие отложения не давали ценной информации, поскольку были повреждены из-за интенсивного земледелия. В последние годы гораздо более точные данные были получены путем анализа пещерных сталагмитов. Пещера Йок-Балум в Белизе расположена недалеко от четырех важных центров цивилизации майя[293]. В 2012 году группа исследователей изучила 56-сантиметровый сталагмит из этой пещеры, проанализировав, в частности, его верхние части, которые выросли между 40 годом до н. э. и 2006 годом н. э. Рассмотрев соотношение тяжелых и легких изотопов кислорода в сталагмите, ученые сделали выводы об изменениях температуры воздуха и количества осадков. Анализ сталагмитов ясно показал, что майя обрабатывали землю в условиях непредсказуемых осадков. Засухи продолжались десятилетиями, с 200 по 300 год, с 820 по 870 год, с 1020 по 1100 год и с 1530 по 1580 год. Вероятно, они были вызваны как Эль-Ниньо, так и расширением на север и юг внутритропической зоны конвергенции, тянущейся вблизи экватора.

Исторические свидетельства о наиболее поздних из этих засух, в частности о той, что отмечалась между 1530 и 1580 годами, дают представление об их разрушительных последствиях для сельского хозяйства в низинах майя. Неурожаи приводили к голоду, болезням и миграции населения. Можно предположить, что и более ранние засухи сказывались на жизни майя похожим образом. Обильные осадки между 200 и 300 годами до н. э. привели к расширению сельскохозяйственного производства и, в частности, к освоению сезонных водно-болотных угодий, вследствие чего население заметно выросло. Между 440 и 660 годами н. э. также отмечался необычайно высокий уровень осадков; эффективность сельского хозяйства и численность населения вновь резко возросли. Но высокая плотность населения в регионе с непредсказуемыми осадками всегда связана с серьезными рисками. После 660 года, когда возобновились периодические засухи, возникла нехватка продовольствия, и плотность населения снизилась. В засушливые периоды царства майя, как правило, распадались, политическая конкуренция обострялась, и войны становились обычным делом. К концу VIII века, после обильных дождей, плотность населения повысилась до 145 человек на квадратный километр, поэтому новая засуха вызвала нехватку продовольствия, а также экономические и политические потрясения. Между 780 и 900 годами институт небесного царствования майя рухнул и произошла децентрализация политической власти. В последующие столетия население уменьшалось из-за засухи, голода и социальной нестабильности. Люди мигрировали, и основные политические центры перемещались на север Юкатана. Еще один цикл сильных засух, между 1000 и 1100 годами, по-видимому, означал для майя, что дни их былой славы уже не вернутся. Таким образом, хотя засухи и не уничтожили цивилизацию майя напрямую, они были главным фактором ее упадка.

* * *

Когда вышло первое издание этой книги, почти ничего не было известно о влиянии малого ледникового периода на Северную Америку. С тех пор многочисленные палеоклиматологические исследования пролили свет на первое столетие расселения европейцев по Северной Америке, которое совпало с Гриндельвальдской флуктуацией. Теперь мы знаем, например, что извержение вулкана Уайнапутина в Перу в 1600 году, упомянутое в первом издании, принесло в западную часть Северной Америки самую холодную погоду за последние 400 лет[294]. На юго-западе не урождалась кукуруза; европейские поселенцы от Калифорнии до Мэна страдали и умирали от сильных холодов и тягот. Колонистам, где бы они ни поселились, приходилось приспосабливаться к незнакомым климатическим условиям: жарким летним сезонам, гораздо более холодным зимам, ураганам и сильным засухам. Они терпели неудачи не из-за малого ледникового периода, а из-за своей неспособности справиться с непредсказуемыми, постоянно меняющимися условиями. Первые испанские поселения на территории современных Флориды и Нью-Мексико неоднократно терпели крах. Французские первопроходцы на севере более успешно приспосабливались к сильным холодам, хотя некоторые из колонистов страдали от цинги.

Яркий пример задокументированных попыток колонистов выжить в сложных климатических условиях – история Джеймстауна, основанного в 1607 году на низменном полуострове на реке Джеймс в Чесапикском заливе. Вскоре после основания поселения колонисты начали испытывать сильный голод и болеть чем-то вроде брюшного тифа или авитаминоза. Плохая вода, недоедание, отсутствие теплого жилья, болезни и насилие – все это способствовало упадку колонии. Но недавние климатологические исследования показали, что свой вклад в эту трагедию внес и малый ледниковый период. По печальному стечению обстоятельств поселенцы прибыли сюда в начале самой продолжительной за несколько веков засухи, которая, как мы теперь знаем из анализа годичных колец деревьев, длилась с 1601 по 1612 год. Отложения из Чесапикского залива указывают на то, что это были одни из самых холодных лет тысячелетия – средние температуры были на 2 °C ниже, чем в XX веке. Из-за столь экстремальных условий кукуруза на полях засыхала, а вода в медленно текущей реке Джеймс делалась солоноватой и зачастую непригодной для питья. Засушливые годы привели к ожесточенной конкуренции за скудные запасы продовольствия. Конфликты возникали как между самими поселенцами, так и с местными индейцами. Лишь через два года колонисты выкопали колодец и нашли пригодную для питья воду. Кроме того, они были полностью лишены пива, которое привыкли пить вместо воды в Англии. Отсутствие калорийного пива усиливало голод, и люди все больше падали духом. Прибытие нескольких кораблей с провизией и торговля с индейцами помогли продержаться какое-то время, но суровые и непредсказуемые капризы погоды продолжались, и неудачи следовали одна за другой. Торговля с индейцами шла на спад, поселенцы, отправившиеся на разведку, попали в засаду и были убиты, а голод и болезни не оставляли людей. Форт Джеймстаун был осажден местными индейцами-поухатанами. В начале зимы 1609 года в форте проживало около 240 человек; к наступлению лета в живых осталось всего 60. Анализ останков, найденных на кладбище за стенами форта, показал, что эти люди умерли от голода. Некоторые из выживших даже выкапывали и ели тела умерших. По скелету девочки-подростка, найденному в погребе в 2012 году, ученые определили, что ее труп был разделан, а мясо съедено. Один из колонистов убил и съел свою жену; его казнили. К счастью, в 1610 году из Англии прибыли корабли с запасом провизии, позволившим продержаться еще год, и Джеймстаун пережил малый ледниковый период.

* * *

Семнадцатый век ознаменовался самыми холодными зимами малого ледникового периода во время Гриндельвальдской флуктуации и минимума Маундера. Хотя велик соблазн сосредоточиться на анализе температурных колебаний, на самом деле вторичные эффекты этих изменений, вероятно, сильнее сказывались на живших в то время людях[295]. В качестве примера можно вспомнить граждан Голландской Республики[296]. До малого ледникового периода значительная часть исторических Нидерландов находилась ниже уровня моря, но их жители давно привыкли преобразовывать окружающую среду в экономических и военных целях. В ходе малого ледникового периода их прибрежные территории становились все более защищенными, по ним проходило все больше дорог, здесь строились города и осушались болота. Когда температура падала или на побережье обрушивались сильные штормы, люди просто терпели, а затем использовали в своих интересах уже изменившиеся условия. Смена преобладающих океанских ветров на восточные во время похолоданий того же периода позволила голландцам совершать плавания в далекие теплые воды и доминировать в международной торговле. Благодаря этому Нидерланды многие десятилетия оставались крупнейшей европейской торговой державой.

Япония заняла совершенно иную позицию. В 1630-х сегунат Токугава запретил японским подданным торговать с чужестранцами, объявил христианство вне закона и стал тщательно контролировать связи с голландскими, китайскими и корейскими рынками. Однако это не помешало экономическому и духовному процветанию Японии, и за XVII век население этой страны увеличилось почти вдвое. И голландцы, и японцы приспосабливались к климатическим изменениям по мере их возникновения. Японцы преуспели благодаря уникальному экологическому разнообразию своих островов, голландцы – благодаря разнообразию экономики и активной морской торговле в военное время.

Большинство исследователей сходятся во мнении, что малый ледниковый период закончился в результате промышленного загрязнения, вызванного бесконтрольным потреблением ископаемого топлива. Еще в 1684 году писатель Джон Ивлин жаловался на «грязно-бурый дым от угля», который наполнял легкие лондонцев «грубыми частицами». В середине XIX века альпийские ледники были примерно в 2 раза больше, чем сегодня, но вскоре начали неуклонно таять в результате повышения температуры, вызванного загрязнением окружающей среды. Исторические свидетельства указывают на то, что к тому времени воздух в некоторых альпийских долинах был густым от примесей. В двух ледяных кернах, взятых высоко в горах, были обнаружены слои льда, содержащие большое количество сажи. В те же годы английские художники изображали суда, идущие по Темзе под бледно-коричневым небом. Густые туманы, вызванные сжиганием угля, были привычным фоном в рассказах о Шерлоке Холмсе. По мере того как возрастало бытовое и промышленное использование угля, увеличивались и выбросы углекислого газа в атмосферу.

В ХХ веке переход на газ и нефть, а также широкое распространение автомобилей привели к резкому увеличению выбросов парниковых газов, причем эта тенденция усиливалась из-за роста численности населения и масштабной расчистки лесов в разных уголках планеты. С 1900 года содержание метана в атмосфере выросло более чем в 2 раза, и это, наряду с увеличением других выбросов, повысило способность атмосферы удерживать тепло. При сохранении нынешних объемов выбросов температура продолжит расти, ледяные щиты будут таять, а моря начнут выходить из берегов и затапливать густонаселенные прибрежные города.

За последние 20 лет климатологи, работающие в самых разных климатических условиях, провели глубокие исследования, которые показали реальность антропогенного глобального потепления. Когда я писал эту книгу, статистические данные убедительно подтверждали, что антропогенные парниковые газы – основной фактор, определяющий постоянное потепление. Сегодня антропогенное изменение климата стало научным консенсусом, несмотря на продолжающиеся попытки распространения дезинформации о том, что нынешнее потепление – якобы часть естественного цикла изменения климата. Это заблуждение вызвано устаревшими теориями, а наше единственное спасение от продолжающегося потепления – долгосрочное планирование с заботой о мире наших правнуков и их потомков. Мы стоим перед лицом неизвестности – и речь не только о все более частых природных катаклизмах, но и о непредсказуемых долгосрочных последствиях потепления. «Качели» малого ледникового периода обрушились на наших предков, когда метеорологические знания сводились к наблюдениям за облаками с церковных башен и тяжелому жизненному опыту. Вот почему время от времени нашим предкам приходилось претерпевать серьезные трудности.

История малого ледникового периода учит нас, что чем больше мы узнаем о грядущих климатических сдвигах и чем глубже осознаем возможные проблемы, тем проще будет адаптироваться к ним и предотвратить самые катастрофические последствия. У нас есть возможность многое узнать о том, что ждет нас впереди. Например, недавно Мэтью Фитцпатрик и Роберт Данн провели исследование и спрогнозировали климатические условия в 540 городах Северной Америки на 2080 год, уподобив одни города другим. Так, климат Монреаля в 2080 году будет напоминать нынешний климат Филадельфии (которая, конечно, находится намного южнее)[297]. Температура в Лос-Анджелесе будет похожа на нынешнюю температуру в мексиканском Кабо-Сан-Лукасе, расположенном на южной оконечности полуострова Калифорния. Подобные прогнозы дают наглядное представление о поистине грандиозных масштабах будущих климатических изменений. Конечно, прогнозы показывают только средние сдвиги и не учитывают учащение таких экстремальных явлений, как ураганы, длительные засухи и Эль-Ниньо. В них также не учитываются серьезные экологические последствия потепления: изменения в сельском хозяйстве и животноводстве, распространение инвазивных видов и тропических болезней, таких как лихорадка денге, по территории США.

Благодаря развитию технологий и методов компьютерного моделирования мы стали гораздо лучше понимать, куда движется мир вследствие потепления, повышения уровня океана, изменения режима распределения осадков и т. д. Люди, пережившие малый ледниковый период, решали проблемы на локальном уровне, в то время как у нас есть научные знания, необходимые для глобального понимания климатических процессов. В прошлом люди полагались на интуицию и жизненный опыт. Наши компьютерные модели и статистические прогнозы гораздо более сложны и точны – но вместе с тем они обезличены и не отражают опыта людей. События малого ледникового периода напоминают нам, что интуиции и опыта недостаточно, чтобы противостоять вызовам будущего. Постепенно привыкая к теплому миру, мы сталкиваемся с необходимостью сочетать интуицию и опыт с наукой, которая часто кажется слишком сложной и запутанной. Понимание того, что происходило с климатом в прежние времена – неотъемлемая часть наших попыток справиться с одной из величайших проблем, когда-либо встававших перед человечеством.

Примечания

Малому ледниковому периоду посвящено огромное количество противоречивой литературы, но бóльшая часть исследований по этой теме содержится в малоизвестных специализированных журналах. Чтобы упомянуть все эти работы, пришлось бы усеять эту книгу сотнями сносок. Вместо этого я решил привести здесь, наряду с источниками цитат и примечаниями, некоторую полезную литературу для дальнейшего чтения. В большинстве названных далее работ читатель найдет исчерпывающую библиографию, которая позволит при желании углубиться в технические подробности этой темы.

Примечания

1

Цитата в эпиграфе взята из: George Philander. Is the Temperature Rising? Princeton: Princeton University Press, 1998. P. 3.

2

Па́ковый лед – многолетний морской лед толщиной не менее 3 м. – Прим. науч. ред.

3

Колебания температуры поверхностного слоя воды в Тихом океане. – Прим. науч. ред.

4

Перевод И. А. Кашкина. – Прим. пер.

5

Отрывок из Чосера в эпиграфе приводится по: Canterbury Tales. Edited by John Coghill. Baltimore: Pelican Books, 1962. P. 17.

6

Слова германского летописца, приведенные в эпиграфе, взяты из: William Chester Jordan. The Great Famine. Princeton: Princeton University Press, 1996. P. 20.

7

Есть более поздние сообщения о виноделии в Англии – в XVI–XVII веках. – Прим. науч. ред.

8

Фрагмент из «Песни о морском пределе», приведенный в эпиграфе, взят из: Magnus Magnusson and Hermann Pálsson. The Vinland Sagas. Harmondsworth, England: Penguin Books, 1965. P. 52.

9

Харальд Суровый не был королем Англии: он погиб при попытке завоевать английский трон. – Прим. пер.

10

H. H. Lamb. Climate, History and the Modern World. London: Methuen, 1982. P. 165 (работа Лэмба представляет собой отличный полный обзор проблемы); M. L. Parry. Climatic Change, Agriculture, and Settlement. Folkstone, England: Dawson, 1978 (раскрывает тему расширения и сокращения сельскохозяйственной деятельности, в частности в Шотландии).

11

По сравнению с предшествовавшими, так как XX век был теплее. Уместнее говорить о более теплом периоде относительно соседних веков либо ограничиться 2000-летним периодом, тогда это будет ближе к истине. – Прим. науч. ред.

12

Обе цитаты в этом параграфе взяты из: Jean Grove. The Little Ice Age. London: Routledge, 1988. P. 21–22 (монография Гроува – одно из немногих объемных исследований малого ледникового периода. Она считается основополагающей работой, хоть и частично устарела); Hermann Flohn and Roberto Fantechi. The Climate of Europe: Past, Present, and Future // Dordrecht, Germany: D. Reidel, 1984 (содержит технические выкладки).

13

Magnusson and Pálsson. The Vinland Sagas. P. 78.

14

С 1979 года официально называется Нуук. – Прим. пер.

15

Kirsten A. Seaver. The Frozen Echo: Greenland and the Exploration of North America, ca. A. D. 1000–1500. Stanford: Stanford University Press, 1996. P. 46 (эта работа представляет собой серьезное исследование раннего заселения Севера в теплые века). Общую информацию о викингах можно найти в иллюстрированном издании William W. Fitzhugh and Elisabeth A. Ward, eds. Vikings: The North Atlantic Saga. Washington, D. C.: Smithsonian Institution Press, 2000.

16

На самом деле он не стремился повелевать приливами: согласно легенде, Кнуд в присутствии придворных отдавал морю приказы (которых оно, конечно, не выполняло), чтобы показать, что короли не всемогущи. – Прим. пер.

17

На русский его прозвище Уэйк иногда переводят как Херевард Внимательный или Херевард Будитель. – Прим. пер.

18

До XVIII века работников сельского хозяйства называли по-разному, используя термины, которые указывали на статус в сообществе, а не на род занятий. В XVI веке, например, большинство людей так или иначе занимались сельским хозяйством, но при этом владели другими профессиями. Так, фермерами были почти все сельские священники, поскольку бóльшая часть их жизни была связана с землей. Ремесленники, рудокопы и многие другие совмещали свои профессии с сезонными работами на земле. В этой книге я использую слово «фермер» в широком значении, поскольку контекст обычно очевиден.

19

Термин «готика» был придуман учеными эпохи Возрождения, которые считали этот стиль воплощением варварства. Позднее презрение сменилось восхищением и даже обожанием.

20

Де Сюлли стал епископом в 1160 году. Строительство Нотр-Дама началось в 1163 году. – Прим. пер.

21

На самом деле в 1192 году началось его восстановление. – Прим. пер.

22

Norman Davies. Europe: A History. New York: Oxford University Press, 1996. P. 356. Еще один полезный источник: John Mundy. Europe in the High Middle Ages, 1150–1309, 2nd ed. New York and London: Longman, 1991.

23

Строительства города относится к XIV веку; столицей он оставался и в XVI веке. – Прим. науч. ред.

24

По другой версии – просто в честь вождя Теноча. – Прим. пер.

25

Около 6000 человек жило в Шартре к моменту построения собора. – Прим. науч. ред.

26

Если говорить о теплой погоде, отличной от соседних периодов, то на протяжении 300 лет, а не 500. – Прим. науч. ред.

27

Перевод Д. В. Сильвестрова. – Прим. пер.

28

Отрывок в эпиграфе цит. по: Johan Huizinga. The Autumn of the Middle Ages, is translated by Rodney J. Payton and Ulrich Mammitzsch. Chicago: University of Chicago Press, 1996. P. 1–2.

29

Выражение «индекс САО» не имеет употребимости в русском языке; нужно отметить, что в английском это индекс NAO. – Прим. науч. ред.

30

Цитата из Лондонской хроники приводится по: M. L. Parry. Climatic Change, Agriculture, and Settlement. P. 34. Североатлантической осцилляции посвящено множество работ. Вот лишь несколько полезных источников: Edward R. Cook et al. A Reconstruction of the North Atlantic Oscillation using tree-ring chronologies from North America and Europe // The Holocene 8 (1) (1998): 9–17; Jürg Luterbacher et al. Reconstruction of monthly NAO and EU indices back to A. D. 1675 // Geophysical Research Letter, September 1, 1999: 2745–2748; M. J. Rodwell and others. Oceanic forcing of the wintertime North Atlantic Oscillation and European climate // Nature 398: 320–323.

31

Похолодание в Арктике и последующие непредсказуемые изменения хорошо описаны Хьюбертом Лэмбом: Hubert Lamb. Climate, History and the Modern World. Лучший источник информации о Великом голоде 1316 года: William Chester Jordan. The Great Famine. Princeton: Princeton University Press, 1996 (содержится подробный анализ и приводится объемная библиография; при написании этой главы я во многом опирался на этот труд). Barbara W. Tuchman. A Distant Mirror: The Calamitous 14th Century. New York: Alfred A. Knopf, 1978 (представляет собой полное описание столетия, и я также использовал эту работу). В этом абзаце приводятся цитаты из: E Floribus chronicum, etc., auctore Bernardo Guidonia, Martin Bouquet, et al., eds. Recuil des Historians des Gaules et de la France, 24 vols. (Paris, 1738–1904). 21:725; Excerpta e memoriali historiarum Johannis a sancto Victore, Bouquet et al., eds. Recuil des Historians, 21, 661; Extraits de la chronique attribuee à Jean Desnouelles, Bouquet et al., eds. Recuil des Historians, 21, 197. Я глубоко благодарен профессору Принстонского университета Уильяму Джордану, который любезно согласился изучить и перевести для меня эти цитаты.

32

Исаия 5:25.

33

Henry S. Lucas. The Great European Famine of 1315, 1316, and 1317 // Speculum 5 (4) (1930): 357.

34

Зальцбургский хронист цит. по: Jordan. The Great Famine. P. 18.

35

Рост несколько завышен. В действительности в конце XI века было 1,7 миллиона человек, к 1300 году – 4,7 миллиона. – Прим. науч. ред.

36

Это среднее значение продолжительности жизни, включащее и тех, кто рано умер от детских болезней. Если не учитывать их, то продолжительность жизни в средневековой Англии достигала не менее 40 лет. – Прим. науч. ред.

37

С латинского – «римский мир». – Прим. пер.

38

Там же. С. 24.

39

Далее речь идет о временном периоде 1271–1410 годов. Предположительно вне этого периода могли быть года и хуже. – Прим. науч. ред.

40

Цитаты из: J. Z. Titow. Evidence of weather in the account rolls of the Bishopric of Winchester // Economic History Review 12 (1960): 368.

41

Виноградники Нойштадта изучал немецкий антиквар XIX века Фридрих Дохналь. Цитаты и анализ из: Jordan. The Great Famine, 34–35.

42

Lucas. Указ. соч. 1930. P. 359.

43

Цитаты в этом абзаце из: Jordan. The Great Famine. P. 147; Abbott Gilles le Muisit: Henri Lemaître, ed., Chronique et Annales de Gilles le Muisit, abbé de Saint-Martin de Tournai (1272–1352). Paris: Ancon, 1912.

44

Гийом де Нанжи цит. по: Henry S. Lucas. The Great European Famine. P. 359.

45

Отрывок из «Второго представления пастухов» в эпиграфе цит. по: John Spiers. Medieval English Poetry: The Neo-Chaucerian Tradition. London: Faber and Faber, 1957. P. 337. О структуре этого цикла см.: John Gardner. The Construction of the Wakefield Cycle. Carbondale, Ill.: Southern Illinois University Press, 1974.

46

Цитата Яна де Вриса взята из: Measuring the Impact of Climate on History: The Search for Appropriate Methodologies // Robert I. Rotberg and Theodore K. Rabb. Climate and History. Princeton: Princeton University Press, 1981. P. 22.

47

Слова Франсуа Маттеса в эпиграфе взяты из: Report of Committee on Glaciers. Transactions of the American Geophysical Union 21 (1940): 396–406.

48

На самом деле от слов ὅλος – «целый, весь» и καινός – «новый». – Прим. пер.

49

Более точные цифры – 12 тысяч и 11 тысяч соответственно вместо 15 тысяч и 12 тысяч. – Прим. науч. ред.

50

François Matthes. Report of Committee on Glaciers. Transactions of the American Geophysical Union 20 (1939): 518–523. Для общего ознакомления с темой климатических изменений нет лучшего источника, чем: George Philander. Is the Temperature Rising? Princeton: Princeton University Press, 1998. См. также монументальный труд: Hubert Lamb. Climate Present, Past, and Future, 2 vols. London: Methuen, 1977.

51

В английском языке пишется Ice Age и Little Ice Age, однако по правилам русского языка названия геологических периодов и эпох, археологических эпох и культур пишутся со строчной буквы, то есть «ледниковый период» и «малый ледниковый период». В данном издании эти термины приведены к стандартам русского написания. – Прим. кор.

52

Более общепринятыми являются другие датировки, ближе к 800–600-м годам до н. э. – Прим. науч. ред.

53

На самом деле охотники, напротив, возвращаются с охоты в деревню, а в руках несут дичь. – Прим. пер.

54

Цитаты в этом абзаце из: Hubert Lamb and Knud Frydendahl. Historic Storms of the North Sea, British Isles and Northwestern Europe. Cambridge: Cambridge University Press, 1991. P. 93; I. B. Gram-Jenson. Sea Floods. Copenhagen: Danish Meteorological Institute, 1985 (небольшая и более узкоспециальная работа по этой же теме с датской точки зрения). См. также: A. M. J. De Kraker. A Method to Assess the Impact of High Tides, Storms and Sea Surges as Vital Elements in Climatic History // Climatic Change 43 (1) (1999): 287–302.

55

Цит. по: Jordan. The Great Famine. P. 24.

56

Christian Pfister. The Little Ice Age: Thermal and Wetness Indices // Rotberg and Rabb. Climate and History. P. 85–116.

57

Короткий обзор, посвященный годичным кольцам деревьев, можно найти в статье: Keith R. Briffa and Timothy J. Osborn. Seeing the Wood from the Trees // Science 284 (1999): 926–927.

58

Более корректно будет 12 тысяч лет. – Прим. науч. ред.

59

В русскоязычных научных статьях встречается термин «глобальный океанский конвейер». – Прим. пер.

60

Великий океанский конвейер описывается в статье: Wallace S. Broecker. Chaotic Climate // Scientific American, January 1990: 59–56.

61

О теориях движения водных масс на больших глубинах см.: Wallace S. Broecker, Stewart Sutherland, and Tsung-Hung Peng. A Possible 20th-Century Slowdown of Southern Ocean Deep Water Formation // Science 286 (1999): 1132–1135.

62

Отрывок из «Королевского зерцала» в эпиграфе цит. по: Kirsten Seaver. The Frozen Echo. Stanford: Stanford University Press, 1996. P. 112.

63

См. там же, а еще: Fitzhugh and Ward, eds. Vikings: The North Atlantic Saga. Иллюстрированное издание Фицхью и Уорда, увидевшее свет одновременно с главным музейным экспонатом, представляет собой превосходный сборник материалов по всем вопросам археологии и истории викингов и скандинавов, адресованный широкой аудитории. В нем есть прекрасные статьи о недавних археологических находках в обоих норвежских поселениях.

64

Seaver. The Frozen Echo. P. 237.

65

Lamb and Frydendahl. Historic Storms.

66

Seaver. The Frozen Echo. P. 104.

67

Фундаментальная мультидисциплинарная статья о том, как норвежцы покинули Западное поселение и Нипаатсок: L. K. Barlow et al. Interdisciplinary Investigations of the end of the Norse Western Settlement in Greenland // The Holocene 7 (4) (1997): 489–500.

68

Joel Berglund. The Farm Beneath the Sand // Fitzhugh and Ward. Vikings: The North Atlantic Saga. P. 295–303.

69

Треске посвящено огромное количество литературы, см., напр.: Mark Kurlansky. Cod: A Biography of the Fish that Changed the World. New York: Walker, 1998; Harold A. Innis. The Cod Fisheries: The History of an International Economy. Toronto: University of Toronto Press, 1954.

70

См.: Grove. Указ. соч. 1988. Chapter 12.

71

Об экспансии басков см.: Mark Kurlansky. The Basque History of the World. New York: Walker, 1999.

72

E. M. Carus Wilson. The Iceland Trade // Eileen Power and M. M. Postan, eds. Studies in English Trade in the Fifteenth Century. London: Routledge and Kegan Paul, 1933. P. 180.

73

О сельдяном промысле см.: Jan de Vries and Ad van der Woude. The First Modern Economy: Success, Failure, and Perseverance of the Dutch Economy, 1500–1815. Cambridge: Cambridge University Press, 1997.

74

О доггерах см.: Wilson. The Iceland Trade; Seán McGrail. Ancient Boats in N. W. Europe: The archaeology of water transport to A. D. 1500. New York: Longmans, 1987 (интересный обзор ранних морских плаваний). О средневековом судоходстве см.: Richard W. Unger. The Ship in the Medieval Economy. Montreal: McGill-Queens University Press, 1980; и работу того же автора: Ships and Shipping in the North Sea and Atlantic, 1400–1800. Brookfield, Vt.: Ashgate Variorum, 1997. Я благодарен профессору Unger за дополнительную информацию о голландских доггерах.

75

Wilson. The Iceland Trade. P. 180.

76

Вероятнее, венецианский. – Прим. пер.

77

Там же.

78

Albert C. Jensen. The Cod. New York: Thomas Crowell, 1972. P. 87.

79

Там же. С. 89.

80

Перевод Л. Е. Куббеля. – Прим. пер.

81

Слова Фернана Броделя в эпиграфе цит. по его книге: The Structures of Everyday Life (New York: Harper and Row, 1981. P. 49).

82

По канонической версии Варвару не сжигали, а обезглавили. – Прим. пер.

83

При написании этой главы я во многом опирался на классический труд: Emmanuel Le Roy Ladurie. Times of Feast, Times of Famine: A History of Climate since the Year 1000, translated by Barbara Bray. Garden City, N.Y.: Doubleday, 1971. Оконные витражи в Семюр-ан-Осоа вполне достойны того, чтобы увидеть их своими глазами.

84

Описание жизни французских крестьян взято из: Emmanuel Le Roy Ladurie. The French Peasantry 1450–1600, translated by Alan Sheridan. Berkeley: University of California Press, 1987.

85

Анализу эпидемии чумы посвящено множество работ. См., напр.: Robert S. Gottfried. The Black Death: Natural and Human Disaster in Medieval Europe. New York: Free Press, 1983; William H. McNeill. Plagues and People. New York: Anchor Books – Doubleday, 1977. В работе Graham Twigg «The Black Death: A Biological Reappraisal» (London: Batsford Academic and Educational, 1984) высказывается предположение, что Черная смерть, поразившая Англию, на самом деле могла быть первым смертоносным появлением сибирской язвы, а не бубонной чумы. Авторы материалов в сборнике Robert I. Rotberg and Theodore K. Rabb, eds. «History and Hunger» (Cambridge: Cambridge University Press, 1985) анализируют сложные взаимосвязи между производством пищи, демографическими показателями и болезнями. Особенно интересны графики на с. 305–308.

86

Gottfried. The Black Death. P. 58–59.

87

Там же. С. 67.

88

Там же. С. 70. Подобные процессии были обычным явлением и в более ранние века.

89

Lamb. Climate Present, Past, and Future. P. 479.

90

Ladurie. The French Peasantry 1450–1600. P. 48.

91

Данные об урожаях винограда рассматриваются в: Ladurie. Times of Feast, Times of Famine.

92

Там же. С. 66–67.

93

История Жиля де Губервиля хорошо описана Ладюри на основе первоисточников в его «The French Peasantry 1450–1600» (с. 199–230). Короткие цитаты в этом разделе взяты из данной работы.

94

По данным: Ladurie. The French Peasantry 1450–1600. P. 229.

95

Анализ истории ледников взят из: Ladurie. Times of Feast, Times of Famine. Эта работа основана прежде всего на исторических источниках. См. также: Grove. Указ. соч. 1988.

96

Ладюри не удалось установить современный эквивалент этой единицы измерения площади.

97

Christian Pfister et al. Documentary Evidence on Climate in Sixteenth-Century Central Europe // Climatic Change 43 (1) (1999): 55–110.

98

Behringer, Wolfgang. Climatic Change and Witch-Hunting: The Impact of the Little Ice Age on Mentalities // Climatic Change 43 (1) (1999): 335–351.

99

Цитаты и анализ из: Lamb and Frydendahl. Historic Storms. P. 38–41.

100

Lamb. Указ. соч. 1977. P. 478.

101

В западной научной традиции Средние века заканчиваются около 1500 года. – Прим. науч. ред.

102

W. G. Hoskins. Harvest fluctuations and English economic history 1620–1759 // Agricultural History Review 68 (1968): 15–31.

103

Притчи 11:26.

104

David W. Stahle et al. The Lost Colony and Jamestown Droughts // Science 280 (1998): 564–567. Я благодарен доктору Дэвиду Андерсону за разрешение прочесть неопубликованную статью «Climate and Culture Change in Prehistoric and Early Historical Eastern North America» (1999), из которой я взял комментарий об английском и испанском языках.

105

Слова Франсуа Маттеса в эпиграфе взяты из: Report of Committee on Glaciers (1939): 520.

106

Слова французского чиновника из Лимузена в эпиграфе цит. по: Ladurie. Times of Feast, Times of Famine. P. 177.

107

Ладюри поднимает этот вопрос в «Times of Feast, Times of Famine», а Лэмб аргументирует свой тезис в «Climate, History and the Modern World».

108

Лучший источник общей информации об аграрной революции в Великобритании: Mark Overton. Agricultural Revolution in England: The Transformation of the Agrarian Economy 1500–1850. Cambridge: Cambridge University Press, 1996. Об аграрной революции во Франции и Ирландии см. главы 9 и 11.

109

Цитаты из: Richard Verstegan. A Restitution of Decayed Intelligence (Antwerp: 1605) // Lamb. Climate Present, Past, and Future. P. 463.

110

Я благодарен профессору Пруденс Райс за предоставленную возможность ознакомиться с ее неопубликованной статьей «Volcanoes, earthquakes, and the Spanish colonial wine industry of southern Peru» (1999), на которой основан этот отрывок. Общую информацию о вулканах древности см.: G. Heiken and F. McCoy, eds. Volcanic Disasters in Human Antiquity. Washington, D. C.: Geological Society of America Special Paper, 2000; T. Simkin, and K. Fiske. Krakatau: the Volcanic Eruption and its Effects. Washington D. C.: Smithsonian Institution, 1993.

111

Shanaka L. De Silva and Gregory A. Zielinski. Global Influence of the A. D. 1600 eruption of Huaynaputina, Peru // Nature 393 (1998): 455–458.

112

K. R. Briffe et al. Influence of volcanic eruptions on Northern Hemisphere summer temperature over the past 600 years // Nature 393 (1998): 450–455.

113

F. G. Delfin et al. Geological, 14C and historical evidence for a 17th century eruption of Parker Volcano, Mindanao, Philippines // Journal of the Geological Society of the Philippines 52 (1997): 25–42.

114

Этот раздел основан на: Overton. Указ. соч. 1996; Robert Trow-Smith. Society and the Land. London: Cresset Press, 1953. Я также опирался на: A. H. John. The Course of Agricultural Change 1660–1760 // L. R. Presnell, ed. Studies in the Industrial Revolution. London: Athlone Press, 1960. P. 125–155. О Нидерландах см.: de Vries and van der Woude. The First Modern Economy.

115

Цитаты из: Charles Wilson. England’s Apprenticeship 1603–1763, 2nd ed. London and New York: Longman, 1984. P. 27.

116

Данные из Walter Blith «The English Improver» (1649) приводятся в Wilson, там же (с. 28).

117

Trow-Smith. Society and the Land. P. 96.

118

Overton. Указ. соч. 1996. P. 203.

119

Литература, посвященная огораживанию, обширна и может сбить с толку неспециалиста. Overton (указ. соч., 1996) содержит основную информацию, и для общего ознакомления я рекомендую начать с этого источника. Другие интересные работы: Robert C. Allen. Enclosure and the Yeoman. Oxford: Clarendon Press, 1992; J. M. Neeson. Commoners: Common Right, Enclosure and Social Change in England, 1700–1820. Cambridge: Cambridge University Press, 1993; J. A. Yelling. Common Field and Enclosure in England 1450–1850. Hamden, Conn.: Archon Books, 1977. О парламентском акте об огораживании см. главу 8.

120

Redcliffe N. Salaman. The History and Social Influence of the Potato, 2nd ed. Cambridge: Cambridge University Press, 1985 (фундаментальный труд по истории этого важного овоща).

121

Там же. С. 86.

122

Там же. С. 104–105.

123

Там же. С. 115.

124

Фрагмент из «Старого альманаха фермера», вып. 174 (1766, с. 47), цит. по: John D. Post. The Last Great Subsistence Crisis in the Western World. Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1977.

125

Данные взяты из: Lamb. Climate, History and the Modern World.

126

Там же. С. 218.

127

Анализ ледников по всему миру, включая Новую Зеландию, можно найти в: Grove. Указ. соч. 1988.

128

Цит. по: Grove. Указ. соч. 1988. P. 380–381.

129

Lamb. Climate Present, Past, and Future. P. 526. Я также брал из этой работы данные о миграциях фауны.

130

Этот раздел основан на: John A. Eddy. The Maunder Minimum: Sunspots and Climate in the Reign of Louis XIV // Geoffrey Parker and Lesley M. Smith, eds. The General Crisis of the 17th Century, 2nd ed. London: Routledge, 1997. P. 264–298 (цитаты взяты из этой работы). Подробнее о пятнах на Солнце см.: G. Reid and K. S. Gage. Influence of Solar Variability on global sea surface temperatures // Nature 329 (6135): 142–143.

131

Eddy. Указ. соч. // Parkey and Smith. 1997. P. 267.

132

С 1710 года солнечная активность возросла, но современные показания сбивают с толку, поскольку c конца XIX века концентрация углерода-14 в атмосфере резко повысилась из-за сжигания ископаемого топлива и человеческой деятельности.

133

Ladurie. Times of Feast, Times of Famine. P. 160.

134

Цитаты в этом абзаце оттуда же (с. 170).

135

Там же. С. 173.

136

Там же. С. 174.

137

Там же. С. 177.

138

Цитаты в этом абзаце оттуда же (с. 181).

139

Лье – старинная мера длины во Франции. В разное время составляла от 3,25 до 4,68 км. На 1680 год лье приближалось к 500 м. Единица была отменена после Французской революции, в 1793 году. – Прим. пер.

140

Grove. Указ. соч. 1988. P. 188.

141

Ориентировочно это 700 × 350 м. – Прим. науч. ред.

142

Ladurie Times of Feast, Times of Famine. P. 187.

143

Там же. С. 196.

144

Grove. Указ. соч. 1988. P. 88.

145

Grove. Указ. соч. 1988. P. 89.

146

В эпиграфе Nathanial Kent «General View of the Agriculture of the County of Norfolk» (1796) цит. по: Mark Overton. Указ. соч. 1996. P. 166.

147

Судя по всему, число было несколько больше. Избыточная смертность в Англии в 1665 году составила 91 тысячу человек, а конкретно в Лондоне было зарегистрировано 68,6 тысячи умерших от чумы. При населении Лондона с округой в 460 тысяч человек можно говорить, что 15 %, или почти каждый шестой житель города, погибли от чумы. – Прим. науч. ред.

148

Информация о Великом лондонском пожаре доступна любому читателю. John E. N. Hearsley. London and the Great Fire. London: John Murray, 1965 (известный источник, на который опирался и я). Цитаты из Пипса взяты со с. 15.

149

Там же. С. 141.

150

Robert Latham and Linnet Latham, eds. A Pepys Anthology. Berkeley: University of California Press, 1988. P. 158.

151

Там же. С. 159.

152

Hearsley. London and the Great Fire. P. 149.

153

Lamb and Frydendahl. Historic Storms. P. 50.

154

Там же. С. 38.

155

Guy de la Bédoyère, ed. The Diary of John Evelyn. Woodbridge, England: Boydell Press, 1995. P. 267.

156

Lamb. Climate Present, Past, and Future. P. 488; Emmanuel Le Roy Ladurie. The Ancien Régime, translated by Mark Greengrass. Oxford: Blackwell, 1996. P. 210.

157

Лэрд – представитель нетитулованного дворянства в Шотландии. – Прим. пер.

158

Краткое описание бедствия в Калбине: D. P. Willis. Sand and Silence: Lost Villages of the North. Aberdeen, Scotland: Center for Scottish Studies, University of Aberdeen, 1986. Цитата со с. 40. Существуют некоторые разногласия относительно природы стихийного бедствия в Калбине, и некоторые эксперты задаются вопросом, мог ли один шторм нанести так много песка. См.: J. A. Steers. The Culbin Sands and Burghead Bay // Geographical Journal 90 (1937): 498–523; и соответствующую дискуссию. Я выбрал самый драматичный сценарий.

159

Willis. Sand and Silence. P. 37.

160

Daniel Defoe. A Collection of the Most Remarkable Casualties and Disasters…, 2nd ed. London: George Sawbridge, 1704/ P. 66.

161

Там же. C. 75.

162

Там же. С. 94.

163

Речь идет о юго-западном ветре. – Прим. науч. ред.

164

По данным: Lamb and Frydendahl. Historic Storms. P. 60.

165

Lamb. Climate Present, Past, and Future. P. 485.

166

См., напр., анализ там же. P. 485.

167

Источник многих данных в этом разделе: John D. Post. Food Shortage, Climatic Variability, and Epidemic Disease in Preindustrial Europe. Ithaca, N.Y.: Cornell University Press, 1985. Цитата со с. 58. См. Также: F. Neman. Hunger in History: Food Shortages, Poverty and Deprivation. Cambridge, Mass.: Blackwell, 1990.

168

Ныне Турку. – Прим. пер.

169

Там же. P. 60.

170

Post. Food Shortage, Climatic Variability, and Epidemic Disease. P. 62.

171

Там же. С. 63.

172

Там же. С. 73–74.

173

Там же. С. 279.

174

Там же. С. 295.

175

Там же. С. 210–211.

176

По случайному совпадению после написания этого раздела я пролистал работу Charles More «The Industrial Age: Economy and Society in Britain 1750–1995» (2nd ed. London and New York: Longman, 1997), где та же картина рассматривается в контексте сельского хозяйства. Любопытно, что она вызвала одинаковую реакцию у археолога и у историка!

177

Талл имеет в виду необходимость часто рыхлить почву мотыгами. – Прим. пер.

178

John Walker. British Economic and Social History 1700–1977, 2nd ed. revised by C. W. Munn. London: Macdonald and Evans, 1979. P. 79. О неприятии новых методов в Британии см.: Frank O. Darvall. Popular Disturbances and Public Disorder in Regency England. London: Oxford University Press, 1934. Более сложный анализ: E. P. Thompson. The Making of the English Working Class. London: Longmans, 1965.

179

Артур Юнг уникален тем, что, по сути, сам создавал надежные исторические источники. Читая работы Юнга, невозможно не восхититься его наблюдательностью. Его двухтомный труд «A Course in Experimental Agriculture», опубликованный в Лондоне в 1771 году, представляет собой истинный шедевр.

180

«Парламентскому огораживанию» посвящено множество работ. Хороший источник для знакомства с темой: Michael Turner. Enclosures in Britain 1750–1830. London: Macmillan, 1984.

181

Trow-Smith. Society and the Land. P. 103.

182

Там же. С. 101.

183

Там же. С. 41.

184

Там же. С. 138.

185

Этот сложный вопрос рассматривается в: Wilson. England’s Apprenticeship 1603–1763. Chapter 1.

186

Слова Жюля Мишле в эпиграфе цит. По: Ralph W. Greenlaw, ed. The Economic Origins of the French Revolution: Poverty or Prosperity? Boston: D. C. Heath, 1958. P. 3.

187

Hippolyte A. Taine. L’Ancien Regime, translated by John Durand, vol. 1. New York: Henry Holt, 1950. P. 338.

188

Данные об урожаях винограда взяты из: Ladurie. Times of Feast, Times of Famine, Chapter 11; Emmanuel Le Roy Ladurie and Micheline Baulant. Grape Harvests from the Fifteenth through the Nineteenth Centuries // Rotberg and Rabb. Climate and History. P. 259–268. О сложностях изучения урожаев винограда см.: Barbara Bell. Analysis of Viticultural Data by Cumulative Deviations // Rotberg and Rabb. Climate and History. P. 271–278.

189

Специальный выпуск журнала «Climatic Change» (43 [1], 1999) содержит новейшие исследования по истории климата Швейцарии и других регионов Центральной Европы. См. Также: Christian Pfister. Klimageschichte der Schweiz 1525–1860, 2 vols. Berlin: Verlag Paul Haupt, 1992; и его же работу «Wetternachhersage. 500 Jahre Klimavariationen und Naturkatastrophen (1496–1995)» (Berlin: Verlag Paul Haupt, 1999). В спецвыпуске журнала особый интерес представляет статья: Christian Pfister and Rudolf Bräzdil. Climatic Variability in Sixteenth-Century Europe and Its Social Dimension: A Synthesis // Climatic Change 43 (1) (1999): 5–53; см. Также: Pfister et al. Documentary Evidence on Climate. О флуктуациях альпийских ледников см.: H. Holzhauser and H. J. Zumbühl. Glacier Fluctuations in the Western Swiss and French Alps in the 16th Century // Climatic Change 43 (1) (1999): 223–237.

190

Ladurie. Times of Feast, Times of Famine. P. 79.

191

Цитата из: Henry Heller. Labour, Science and Technology in France, 1500–1620. Cambridge: Cambridge University Press, 1996. P. 67. Я также брал из этого источника информацию об Оливье Серре.

192

Ladurie. The Ancien Régime.

193

Некоторые историки оспаривают подлинность этой цитаты. – Прим. науч. ред.

194

Davies. Europe: A History. P. 615.

195

Ladurie. The Ancien Régime. P. 215.

196

По другим оценкам, число погибших было все же меньше: 1,3–1,5 миллиона из 22,3 миллиона человек населения, жившего во Франции до наступления голода, т. е. порядка 5–7 %. – Прим. науч. ред.

197

Lamb. Climate Present, Past, and Future. P. 452.

198

Post, Food Shortage, Climatic Variability, and Epidemic Disease. P. 211.

199

Более подробная информация есть в моей книге «Floods, Famines, and Emperors: El Niño and the Collapse of Civilizations» (New York: Basic Books, 1999).

200

Ladurie. The Ancien Régime. P. 306.

201

Arthur Young. Travels in France during the Years 1787, 1788, and 1789, ed. by C. Maxwell. Cambridge: Cambridge University Press, 1950. P. 279.

202

Там же. С. 28.

203

Согласно La population de la France de 1740 a 1860 (1971), население выросло на 1,5 миллиона, что составляет 0,3 % ежегодного прироста; это не самый существенный рост для доиндустриального общества. – Прим. науч. ред.

204

Georges Lefebvre. The Great Fear of 1789, translated by Joan White. New York: Pantheon Books, 1973. P. 8.

205

Там же. С. 10.

206

Charles A. Wood. The Effects of the 1783 Laki Eruption // C. R. Harington, ed. The Year Without a Summer? World Climate in 1816. Ottawa: Canadian Museum of Nature, 1992. P. 60.

207

При написании этих строк я опирался на: J. Newmann. Great Historical Events That Were Significantly Altered By the Weather: 2. The Year Leading to the Revolution of 1789 in France // Bulletin of the American Meteorological Society 58 (2) (1977): 163–168.

208

Lefebvre. The Great Fear of 1789. P. 18.

209

Oliver Browning, ed. Diplomatic Dispatches from Paris, 1784–1790, vol. 2. London: Camden Society, 1910. P. 75–76.

210

Там же. С. 82.

211

Споры об истоках Великой французской революции ведутся с тех самых пор, как произошло это событие. William Doyle. Origins of the French Revolution, 3rd ed. Oxford: Oxford University Press, 1999 (хорошая отправная точка для англоязычного читателя, в этой работе рассматриваются самые разные точки зрения; при написании своей книги я опирался на нее). См. также: Gary Kates, ed. The French Revolution: Recent Debates and New Controversies. London and New York: Routledge, 1998. В обоих томах имеется отличная библиография, включающая исчерпывающие французские источники.

212

Doyle. Origins of the French Revolution. P. 154.

213

Braudel. The Structures of Everyday Life. P. 133.

214

Слова жителя Суракарты в эпиграфе цит. по: Michael R. Rampino. Eyewitness Account of the Distant Effects of the Tambora Eruption of April 1815 // Harington, ed. The Year Without a Summer? P. 13.

215

Последствия извержения вулкана Тамбора популярно описаны в: Henry Stommel and Elizabeth Stommel. Volcano Weather: The Story of 1816, The Year Without A Summer. Newport, R. I.: Seven Seas Press, 1983. Цитата со с. 7–8. Более подробно см.: Harington. The Year Without a Summer?

216

Stommel and Stommel. Volcano Weather. P. 56.

217

The Times, London, July 20, 1816.

218

Post, The Last Great Subsistence Crisis. P. 41.

219

Там же.

220

Там же. С. 44.

221

Там же. С. 99.

222

Там же. С. 97.

223

Исключая наполеоновские войны. – Прим. науч. ред.

224

Там же. С. 89.

225

Stommel and Stommel. Volcano Weather. P. 30. См. также: Patrick Hughes. American Weather Stories. Washington D. C.: U. S. Department of Commerce, 1976.

226

Stommel and Stommel. Volcano Weather. P. 30.

227

Там же. С. 42.

228

Там же. С. 72.

229

Post, The Last Great Subsistence Crisis. P. 125.

230

Там же. С. 128.

231

Там же. С. 131.

232

Бубонная чума сегодня присутствует в Экваториальной и Центральной Африке, а также в Юго-Восточной Азии. Присутствие болезни в Южной Америке незначительно и ограничивается Перу. – Прим. науч. ред.

233

Цитата в эпиграфе из: Austin Bourke. The Visitation of God? The Potato and the Great Irish Famine, edited by Jacqueline Hill and Corma Ó Gráda. Dublin: Lilliput Press, 1993. P. 18.

234

Перевод издательства «Эксмо».

235

Adam Smith. The Wealth of Nations. London, 1776 (цит. по: Peter Mathias. The First Industrial Nation: The Economic History of Britain 1700–1914. London: Methuen, 1990. P. 174).

236

Salaman. The History and Social Influence of the Potato.

237

Bourke. The Visitation of God? (обе цитаты со с. 15).

238

Christine Kinealy. A Death-Dealing Famine: The Great Hunger in Ireland. London: Pluto Press, 1997. P. 43.

239

Bourke. The Visitation of God? P. 18 // Irish Agricultural Magazine, 1798: 186.

240

Bourke. The Visitation of God? P. 20.

241

Цитата оттуда же, с. 24.

242

William D. Davidson. The History of the Potato and Its Progress in Ireland // Journal of the Department of Agriculture, Dublin 34 (1937): 299.

243

Bourke. The Visitation of God? P. 24.

244

Там же. С. 17.

245

Об ирландском картофельном голоде написано много трудов; неспециалист может погрузиться в них на свой страх и риск: Cormac O. Gráda. Ireland Before and After the Famine. Explorations in Economic History, 1800 to 1925. Manchester, England: Manchester University Press, 1988 (комплексный анализ проблемы в широком контексте); Christine Kinealy. A Death-Dealing Famine is an excellent and dispassionate summary и Austin Bourke, Visitation of God (посвящено более узким вопросам). Тщательное и красноречивое исследование Cecil Woodham-Smith «The Great Hunger, Ireland 1845–1849» (New York: Harper and Row, 1962) подвергалось критике многими рецензентами, но теперь принимается более благосклонно и все еще остается отличным источником для широкой аудитории. В работе Arthur Gribben, ed. «The Great Famine and the Irish Diaspora in America» (Amherst, Mass.: University of Massachusetts Press, 1999) рассматриваются многие аспекты голода. О массовой эмиграции среди прочих работ стоит прочесть: William F. Adams. Ireland and Irish Emigration to the New World from 1815 to the Famine. New Haven: Yale University Press, 1932; Timothy Gwinnane. The Vanishing Irish. Princeton: Princeton University Press, 1997.

246

Kinealy. A Death-Dealing Famine. P. 46.

247

Bourke. The Visitation of God? P. 18 / Irish Agricultural Magazine, 1798: 186. Об истории картофеля см.: обе работы Бурка, а также Salaman «The History and Social Influence of the Potato». Эта книга остается актуальным источником, и автор замечает, что «многолетнюю страсть к изучению столь банального предмета можно объяснить разве что психическим расстройством» (с. XXXI). Работа Larry Zuckerman «The Potato: How the Humble Spud Rescued the Western World» (London: Faber and Faber, 1998) относится к популярным, а не научным источникам.

248

Цит. по: Bourke. The Visitation of God? P. 24.

249

Цитата оттуда же, с. 67.

250

Там же. С. 69.

251

Там же. С. 26.

252

Kinealy. A Death-Dealing Famine. P. 52.

253

Woodham-Smith. Указ. соч. P. 91.

254

Там же. С. 155.

255

Там же. С. 162.

256

При демографических катастрофах можно рассчитать потенциальное население, но вернее смотреть на реальные демографические потери. В такой ситуации не только растет смертность, но также падает рождаемость и растет эмиграция. – Прим. науч. ред.

257

Заключительный раздел этой главы основан на данных из: Lamb. Climate, History and the Modern World. Цитата со с. 247.

258

Цитата в эпиграфе из: Hubert Lamb. Climate, History and the Modern World. P. 375.

259

Слова Джона Хоутона в эпиграфе приводятся по: John Houghton. Global Warming: The Complete Briefing, 2nd ed. Cambridge: Cambridge University Press, 1997. P. 1.

260

Lamb. Climate, History and the Modern World. P. 239–241.

261

Hans Neuberger. Climate in Art // Weather 25 (2) (1970): 46–56.

262

Этот отрывок взят из: Brian Fagan. Clash of Cultures. Walnut Creek, Calif.: Altamira Press, 1998. Chapter 16.

263

По данным: Alexander T. Wilson. Isotope Evidence for Past Climatic and Environmental Change // Rotberg and Rabb. Climate and History. P. 215–232. См. также: Richard H. Grove. Ecology, Climate, and Empire: Colonialism and Global Environmental History 1400–1940. Cambridge, Eng.: White House Press, 1997.

264

Перевод Н. Дехтеревой. – Прим. пер.

265

Sir Arthur Conan Doyle. The Adventure of the Bruce-Partington Plans // Sir Arthur Conan Doyle. The Illustrated Sherlock Holmes Treasury. New York: Avenal Books, 1984. P. 793.

266

Guy de la Bédoyère, ed. The Diary of John Evelyn. Woodbridge, England: Boydell Press, 1995. P. 267. Прекрасная биография короля Карла II: Antonia Fraser. Royal Charles: Charles II and the Restoration. New York, Alfred A. Knopf, 1979.

267

Neuberger. Climate in Art. P. 52.

268

Информация, приведенная в этом абзаце, взята из: Lamb. Указ. соч. 1982. Chapters 13 and 14. Цитата взята из: Brian Walter Fagan. Letters of an Ordinary Gentleman, 1914–16 (рукопись, имеющаяся в распоряжении автора, датирована 1921 годом; запись от 14 ноября 1915 года).

269

Lamb. Указ. соч. 1982. Chapter 13.

270

Отчет об этом памятном слушании см.: William K. Stevens. The Change in the Weather. New York: Delacorte Press, 2000. Chapter 8. В книге Стивенса прекрасно описана история исследований глобального потепления.

271

Лучшее описание последствий глобального потепления: Houghton. Global Warming.

272

Эти данные устарели и, скорее всего, опираются на первое издание. На данный момент рост концентрации углекислого газа составляет 45 %. Содержание метана при этом возросло в 2,5 раза, а закиси азота – на 20–25 %. – Прим. науч. ред.

273

С 1860 года – на 1,4 °C, с 1900 года – на 1,2 °C (для сравнения: с 2000 года – на 0,6 °C). – Прим. науч. ред.

274

Только с 2000 по 2018 год уровень океана вырос на 7 см. Средний сценарий (неизменный объем выбросов), согласно Пятому докладу IPCC (Межправительственной группы экспертов по изменению климата), предполагает рост уровня моря на 52–98 см к 2100 году. – Прим. науч. ред.

275

Год 2019-й, по оценкам, был самым жарким за последние 2000 лет. – Прим. науч. ред.

276

Подробную информацию о годовых температурных рекордах за 1990-е и более поздние годы можно найти на странице www.ncdc.noaa.gov. Это домашняя страница Национального центра климатических данных в Эшвилле (Северная Каролина). Там же есть ссылки на другие глобальные центры обработки данных.

277

Timothy J. Osborn, et al. The Winter North Atlantic Oscillation // Climatic Research Unit, University of East Anglia, 1999.

278

R. Howe, et al. Dynamic Variations at the Base of the Solar Convection Zone // Science (287): 2456–2460.

279

Eric Posmentier, et al.

280

Ранее было доступно по адресу: www.csf.coloradu.edu/bioregional/99/msg00355.html.

281

Более подробно см.: Houghton. Global Warming. Chapter 7.

282

James Hansen, Makiko Sato, Reto Ruedy, Andrew Lacis, and Valdar Oinas. Global Warming in the Twenty-First Century: An Alternative scenario // Proceedings of the National Academy of Sciences 10 (2000):1073–1083.

283

На 31 декабря 2020 года численность населения Земли составляет 7,8 миллиарда человек. – Прим. науч. ред.

284

Из программы на BBC. Цитируется по: Houghton. Указ. соч. P. 151.

285

Michael E. Mann et al. Global signatures and dynamical origins of the Little Ice Age and medieval climatic anomaly // Science 326, no. 5957 (2009): 1256–1260.

286

Gifford H. Miller et al. Abrupt onset of the Little Ice Age triggered by volcanism and sustained by sea-ice/ocean feedbacks // Geophysical Research Letters, January 31, 2012.

287

Franck Lavigne et al. Source of the great A. D. 1257 mystery eruption unveiled, Samalas volcano, Rinjani volcanic complex, Indonesia // Proceedings of the National Academy of Sciences 110, no. 42 (2013): 16742–16747.

288

R. B. Sothers. Climatic and geographic consequences of the massive eruption of 1258 // Climate Change 45, no. 2 (2000): 361–374.

289

B. Connell et al. A Bioarchaeological Study of Medieval Burials on the Site of St. Mary Spital: Excavations at Spitalfields Market, London, E1, 1991–2007, Monograph Series 60. London: Museum of London Archaeology, 2012.

290

Dagomar Degroot. The Frigid Golden Age: Climate Change, the Little Ice Age, and the Dutch Republic, 1560–1720. Cambridge: Cambridge University Press, 2019.

291

Roland Fletcher et al. Angkor Wat: An introduction // Antiquity 89 (2015): 1399–1401; Damian H. Evans et al. Uncovering archaeological landscapes at Angkor using lidar // Proceedings of the National Academy of Sciences 110, no. 3 (2013): 12595–12600.

292

Daniel Penny et al. The demise of Angkor: Systematic vulnerability of urban infrastructure to climatic variations // Science Advances 4, no. 10 (2018): eaau4029; DOI: 10.1126/sciadv.aau4029.

293

Douglas J. Kennett et al. Development and disintegration of Maya political systems in response to climate change // Science 338 (2012): 788–791.

294

О последствиях малого ледникового периода для Северной Америки см.: Sam White. A Cold Welcome: The Little Ice Age and Europe’s Encounter with North America. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2017.

295

Philipp Blom. Nature’s Mutiny: How the Little Ice Age of the Long Seventeenth Century Transformed the West and Shaped the Present, translated by Philipp Blom. New York: W. W. Norton, 2019. Блом анализирует социальные и политические последствия холодных веков.

296

О том, как голландцы приспосабливались к малому ледниковому периоду, см.: Degroot. The Frigid Golden Age.

297

Чтобы узнать о климате конкретного места (в Северной Америке), зайдите на https://fitzlab.shinyapps.io/cityapp/ и введите название города. Подробности исследования можно найти на той же странице.

Content

Брайан Фейган
Малый ледниковый период: как климат вершил историю, 1300–1850

Предисловие

Благодарности

Примечание автора

Часть первая Тепло и его последствия

Глава 1 Средневековый климатический оптимум

Глава 2 Великий голод

Часть вторая Начинается похолодание

Глава 3 Климатические качели

Глава 4 Штормы, треска и доггеры

Глава 5 Многочисленное крестьянство

Часть третья Конец «изобильного мира»

Глава 6 Призрак голода

Глава 7 Война с ледниками

Глава 8 «Больше похоже на зиму, чем на лето»

Глава 9 Голод и революция

Глава 10 «Год без лета»

Глава 11 Великий голод в Ирландии

Часть четвертая Современный период потепления

Глава 12 Жизнь в парнике

Послесловие

Примечания

Примечания