Гэри Паулсен

Побег в леса

© Кудрявцев Д., перевод, 2021

© Издательство АСТ, 2021

* * *

Эта книга может быть посвящена только моему новому редактору, Уэсу Адамсу, и всей команде издательства FSG и «Макмиллан».

Как радостно, что спустя столько времени мы нашли друг друга.

Часть 1

Ферма

1944

Он был не прямо-таки сиротой, а потерянным ребёнком, родившимся в 1939-м. Его отец служил в армии, был младшим офицером в штабе генерала Джорджа С. Паттона[1], служил на Второй мировой. Впервые мальчик увидел отца только в семь лет. Когда ему было четыре, мать взяла его – или, вернее, потащила – в Чикаго, где нашла работу на заводе боеприпасов: делала двадцатимиллиметровые снаряды. Она выросла на маленькой ферме на севере Миннесоты, всю жизнь носила платья, сшитые из мешков для муки, и получала, если повезёт, двадцать пять центов в неделю. Здесь же почасовая оплата приносила ей, казалось, бесконечный поток карманных денег, но она была совсем не готова к соблазнам большого города. Она уходила то на вечеринки, то в запои, так что времени воспитывать сына у неё не оставалось. Она даже перестала отмечать его день рождения.

Слухи о её образе жизни дошли до небольшого клана родственников из Миннесоты. Бабушка мальчика работала поваром в дорожной бригаде стариков, которая прокладывала дорогу в Канаду. Дорога, ведущая из Соединённых Штатов в канадскую глубинку, была нужна на случай, если война затянется или на США нападут. В то время никто не мог быть уверенным, что в Америку никто не вторгнется. Внезапная атака японцев на Тихоокеанский флот в Пёрл Харбор на Гавайях и, через шесть месяцев после этого, их вторжение на Алеутские острова на Аляске – это случилось совсем недавно и внушало тревогу. Молодые мужчины со всей страны в это время служили в армии.

Бабушка вначале была недовольна, потом взволнованна и в конце концов пришла в ужас, когда узнала, что мать её внука не только гуляет больше, чем следовало бы, но даже таскает сына, одетого в маленькую военную форму, по барам, где он залезает на столы и поёт: «Едят овёс конь и олень, а плющ жуёт овечка. И дети плющ жуют, а ты?..»[2] Но у пятилетнего ребёнка выходило не очень разборчиво: «Еядавёскониалень. Аплюжжуёдавечка. Идетиплюжжуютаты?» Благодаря этой песенке его матери доставалось больше внимания.

Ему казалось, что это очень весело, потому что мужчины, которые хотели познакомиться с его матерью, голубоглазой привлекательной блондинкой, одаривали его кока-колой, конфетами, жареной курицей и гамбургерами. Всё это было трудно достать из-за строгого распределения еды в военное время. В возрасте пяти лет он стал своего рода знаменитостью в пивнушках возле завода боеприпасов.

Время, разумеется, постоянно, но оно по-разному течёт в разные моменты жизни. В старости года пролетают незаметно, но когда ты молод, очень молод, дни и недели еле ползут, а то и вовсе останавливаются. Мальчик «работал» в барах, привлекая мужчин для своей матери, всего около месяца, но ему уже казалось, что он так жил всегда. Пока бабушка, пришедшая в неописуемый ужас и решившаяся на скандал, не взялась спасти его от, как она считала, деградации и разврата.

Способ, которым бабушка решила проблему, определил его дальнейшую жизнь. И это научило его – и довольно рано – избавляться от проблем просто и практично: если не получается Здесь, попробуй Там.

Бабушка впервые показала ему такую возможность однажды летом. Его жизнь Здесь, в Чикаго, как считала она, не складывалась, зато были родственники Там, на фермах на севере Миннесоты. Да и сама она могла взять его к себе, на юг Канады, готовить еду для дорожной бригады и спать на раскладушке на передвижной кухне.

Вот так. Проблема решена. Вырвать мальчика из пут большого города и отправить жить по очереди на фермы многочисленных родственников и, в какой-нибудь момент, с ней в трейлере-кухне. Бабушка написала его матери лаконичное письмо, в котором приказывала посадить мальчика на поезд.

И мать повиновалась. Она отвезла его на станцию, откуда он должен был проехать четыре сотни миль до Миннеаполиса, пересесть на более медленный поезд, который провезёт его ещё четыреста миль до Интернешнл-Фоллс в Миннесоте, на канадской границе. Там его встретит абсолютно незнакомый человек и вместе они проедут последний отрезок пути до первой фермы, которую выбрала бабушка.

Пятилетний ребёнок. Совершенно, абсолютно один.

Его путешествие пришлось на разгар военного времени, когда по миру, по США перемещались огромные количества людей: толпы отчаявшихся солдат и гражданских перетекали от побережья к побережью[3] – отправлялись на войну, возвращались с войны, воевали на войне. Путешествия по воздуху – на простых двухмоторных винтовых самолётах, которые летали невысоко и недалеко, – обычному гражданину были недоступны. А поскольку купить шины, масло или бензин, необходимые военным, было практически невозможно, о поездках на машине тоже оставалось только мечтать.

Но железные дороги были повсюду. Все ездили на поездах. Во всех направлениях, круглосуточно, в битком набитых вагонах. Короткие маршруты, длинные маршруты, медленные поезда, скорые – не важно. Главное – найти место, потому что военным, передвигающимся по всей стране, отдавался приоритет.

Мать отвезла мальчика на станцию в Чикаго, снабдив маленьким картонным чемоданом. На грудь, на его потёртый вельветовый пиджачок она приколола лист, на котором были написаны его имя и пункт назначения. Потом сунула ему в карман пятидолларовую купюру, быстро обняла и передала кондуктору. Кондуктор – добродушного вида пожилой мужчина в очках и с серебряным компостером для билетов – уверил её, что за ребёнком будут «внимательно следить». Едва та отвернулась, как он пихнул мальчика на сиденье между двумя ранеными солдатами, возвращавшимися домой на лечение, и исчез. И не появлялся до самого конца.

Мальчик, разумеется, трепетал перед солдатами и хотел засыпать их вопросами. Убили ли они какого-нибудь немца или японца? Знали ли они его отца? Где их винтовки? Но солдаты проспали всю дорогу от Чикаго до Миннеаполиса – вероятно, из-за лекарств. Мальчику пришлось удовлетворять своё любопытство, разглядывая кровавые пятна на их повязках.

Хотя поезд был, по идее, высокоскоростным экспрессом, он еле тащился. От Чикаго до Миннеаполиса можно было доехать за одиннадцать часов, но из-за постоянных остановок поездка заняла целый день и ночь.

Довольно скоро мальчику стало скучно, а потом и невыносимо. Он затолкал свой чемоданчик под сиденье, аккуратно протиснулся между спящими солдатами и отправился исследовать поезд. Он тут же узнал, что, по сути, это передвижной госпиталь. Почти все места занимали раненые, и многим из них было куда хуже, чем тем двоим. Мальчик видел гипсовые панцири, закрывавшие половину тела, и повязки, из-за которых руки торчали в стороны. Бессчётное количество перевязанных кровоточащих ран, ужасные блестящие красные ожоги. У некоторых пассажиров не было руки или ноги.

В этом поезде он увидел лицо войны, которое не показывают широкой публике. Тогда ещё не было телевидения, но на каждом углу стояли ларьки с газетами, в которых писали про то, как люди сражаются, получают ранения, умирают. То и дело в них печатали фотографию мёртвого вражеского солдата, но на этих фотографиях тела были чистыми, почти не тронутыми, как будто эти люди просто спали. В газетах никогда не печатали слишком жутких фотографий.

Но здесь, в этом поезде, мальчик увидел жестокую правду, настоящую цену войны. Он был слишком мал, чтобы понять большую часть того, что находилось перед его глазами. Но он знал, что Америка – большая страна, и по всей стране проложены железные дороги, и по всем железным дорогам ездит бессчётное количество поездов. Он задумался о том, что если в каждом поезде так много раненых и поломанных людей, разве остались ещё те, кто способен воевать?

До этой прогулки по вагонам он был уверен, что если кому-то из этих солдат не повезёт быть раненым, то они отделаются незначительными царапинами, которые быстро заживут под небольшими повязками. Он никогда не думал, что на войне могут ранить столь серьёзно.

Он бродил из вагона в вагон. Его голова кружилась от огромного количества раненых, приторного запаха крови, тошнотворного запаха медицинского спирта и мёртвого запаха застарелой мочи.

Наконец, пройдя три или четыре вагона, аккуратно перепрыгивая громыхающие промежутки между ними, мальчик нашёл вагон-ресторан. Стоявший там едкий и жёсткий запах жарящейся в жире еды только отчасти перекрывал запах раненых.

И вдруг он подумал об отце. У матери на тумбочке стоял его чёрно-белый портрет с щеками, подкрашенными розовым, чтобы фотография выглядела живее. Мать клала эту фотографию лицом вниз, когда к ней приходили мужчины. Мальчик думал о том, что его отец может быть в одном из таких поездов с ранеными, может быть в одиночестве, или – ещё хуже – погибнет до того, как они смогут увидеться. От этой мысли ему становилось невыносимо.

Он согнулся в дальнем углу вагона. Его рвало. Он не заметил, как высокий человек в жёстком белом пиджаке появился за его спиной, склонился над ним и спросил голосом, глубоким, как раскат грома:

– От чего вам так плохо, молодой человек?

– Мой папа, – выдохнул мальчик между приступами рвоты. – Он на войне, и я думал… он может быть на поезде как этот… или ранен, как эти солдаты… может, я его никогда не увижу.

Проводник – его звали Сэм – обнял мальчика длинными сильными руками и, кажется, даже запел, тихо и как будто очень далеко, пока тот не успокоился.

– Не волнуйтесь, юноша, – шёпотом сказал Сэм. – Не надо волноваться. Ваш отец будет в порядке, в порядке.

Мальчик взглянул на обнимающего его проводника.

– Откуда вы знаете?

– Я это вижу, – ответил Сэм. – Вижу это в вас. В вас есть свет, правильный свет внутри, снаружи – его видно, он такой яркий, что с ним можно читать ночью. Ваш папа будет в порядке. Но некоторые из этих ребят… – его голос затих. – Некоторым из этих ребят слишком рано пришлось повзрослеть, им нужна помощь. Хотите помочь мне помочь им?

Мальчик не знал, о чём говорит проводник, но его голос был таким спокойным, а глаза такими добрыми, что он кивнул.

– Я хочу помочь.

– Тогда вот, возьмите это ведро с сэндвичами, а я возьму это ведро с добрым напитком. Идите за мной и давайте сэндвичи страдающим от голода, а я буду давать то, что у меня, страдающим от жажды.

Проводник пошёл по вагону-ресторану, и мальчик пошёл за ним, держа обеими руками тяжёлое серебряное ведро, изо всех сил перебирая маленькими ножками, чтобы не отставать.

Когда они покинули вагон-ресторан и вернулись в обычные пассажирские вагоны, мальчик пошёл от сиденья к сиденью, предлагая тем, кто был в сознании, еду, пока Сэм угощал их добрым напитком из ведра. Почти никто не хотел есть, но многие, почти все, хотели отхлебнуть из коричневой бутылки, которую Сэм нёс в своём ведре. Мальчик видел много похожих бутылок в Чикаго: из них пили его мать и её друзья.

Многие солдаты улыбались им, но не все. Те, кто не улыбался, выглядели так, будто они вообще ничего не видели, и все они – особенно те, кто отпивал из бутылки, – смотрели куда-то в сторону, вдаль, через них, сквозь них, будто бы не было ни Сэма, ни мальчика, и поезда не было, и вообще ничего никогда не было и не будет.

Много лет спустя, когда он сам уже служил в армии, он вспомнил этот взгляд. Только тогда он понял жуткие, давящие, жгущие душу мысли, которые может понять только тот, кто бывал в бою. Этот взгляд назывался «взгляд в пространство».

Разумеется, в пять лет он этого не знал. Он только видел, что эти люди оцепенели. Сэм и мальчик раздали всем, кто хотел, еду и воду – коричневая жидкость кончалась быстрее сэндвичей – и вернулись в вагон-ресторан, чтобы пополнить запасы. Раненые солдаты были настолько тихи, что казалось, будто тут едут сплошные призраки.

После третьего или четвёртого пополнения вёдер мальчик так устал, что уже еле двигал ногами. Он не понял, когда и как Сэм поднял его вместе с ведром и отнёс на диван в конце вагона-ресторана. Мальчик не помнил, что было, пока его не разбудили лёгким толчком в плечо. Он открыл глаза и увидел улыбающегося Сэма. Мальчик лежал, свернувшись на диване, накрытый тонким зелёным шерстяным одеялом. Ему снилось что-то очень приятное, уютное. Он не помнил, что именно, но было обидно проснуться и потерять это ощущение.

– Приехали, молодой человек, – сказал Сэм, снова толкая его в плечо. – Мы в Миннеаполисе. Кондуктор должен пересадить тебя на другой поезд. Открывай, открывай глаза и посмотри на меня.

Мальчик был такой сонный и уставший, что проснуться у него не получалось. Его глаза закрылись, и он почувствовал, как его поднимают и передают кому-то ещё – другому старому человеку, вроде первого кондуктора. Он вынес мальчика и его чемодан из поезда в бурлящую между поездами толпу. Поставил его, ещё сонного, на платформу, крепко взял за руку и повёл сквозь толпу мужчин и женщин. Мальчик ковылял рядом с кондуктором долго, невозможно долго, пока его не передали следующему мужчине, стоящему перед другим поездом. Тоже кондуктору, одетому в тёмный рабочий костюм и маленькую полувоенную фуражку. Он поднял мальчика и поставил его на платформу между двумя вагонами. Потом забрался туда сам и повёл его внутрь.

Затем запихнул на сиденье. На этот раз мальчик оказался один, поскольку в поезде не было ни раненых солдат, ни, к счастью, дурных запахов. И накрыл его жёстким шерстяным одеялом. Чемодан поставил в ногах.

– Сиди тут, – сказал кондуктор. – Когда тронемся, я принесу тебе что-нибудь перекусить.

И ушёл.

Внезапно мальчик проснулся. Он огляделся и понял, что этот поезд отличался от предыдущего. Вагон был гораздо старее и, пусть и чистый, всё же потёртый и изношенный: кожаные сиденья потрескались, резиновое покрытие на полу было протёрто до дыр. Позже он узнал, что здесь нет ни вагона-ресторана, ни проводников. Но сейчас кондуктор принёс ему сэндвич и бутылочку молока, чтобы подкрепиться.

Перекус в свою очередь подтолкнул мальчика к открытию: туалет в конце вагона – чистый, даже блестящий – был совершенно не предназначен для маленького ребёнка. Но мальчик – уже окончательно проснувшийся – покинул дом почти сутки назад и теперь, когда поел, захотел в туалет. Из-за множества катастрофически постыдных инцидентов – по большей части приключавшихся в барах, куда мать водила его петь, – он много трудился и теперь безмерно гордился своим умением пользоваться горшком для больших мальчиков. Поэтому, когда кондуктор показал ему, где находятся удобства, он вошёл в металлическую кабинку и закрыл дверь, исполненный уверенности в себе.

Но этот унитаз был ни капли не похож на те, которые мальчик видел в барах или в своей квартире в Чикаго. Из него торчали непонятные стальные рычаги, трубы и перекладины, а сиденье было так высоко, что на него пришлось карабкаться, используя стальной держатель для туалетной бумаги как точку опоры.

Он немного постоял в замешательстве, но гордость не позволяла сдаться, найти кондуктора и попросить помощи. К тому же живот напомнил, что медлить нельзя.

Поэтому он спустил штаны, схватился за держатель для туалетной бумаги, как альпинист, штурмующий Эверест, и присел. Унитаз, разумеется, был сделан для взрослого зада со взрослыми пропорциями, а мальчик даже в свои пять был слишком маленьким. Он сделал свои дела, но тут его рука соскользнула с держателя для бумаги, и он провалился в унитаз. И застрял там. Его плечи прижались к дальней стороне сиденья, а колени к вискам. Из этого положения он не мог дотянуться до держателя – единственного, за что можно было зацепиться и вытащить себя обратно.

Внезапный стук в дверь напомнил мальчику, что он застрял не просто в туалете, а в туалете, которым хотят воспользоваться другие пассажиры поезда.

Человек, который сначала вежливо стучал, теперь нетерпеливо дёргал ручку двери. Мальчик запаниковал и задёргался сильнее, лишь загоняя себя глубже в унитаз.

Спустя несколько мгновений беззвучного трепыхания дверь открылась – хорошо, что он не заперся, – и в кабинку вошёл солдат в шерстяной форме с полосками на левом рукаве[4]. Правый рукав был отрезан, вместо него на руке красовалась гипсовая повязка, из-за которой рука торчала в сторону.

– Я застрял, – пояснил мальчик на случай, если солдат не заметил.

– В тебя хотя бы не стреляют.

– С вами так было? Вы застряли в дыре и в вас стреляли?

Солдат не ответил.

– Тебе нужна помощь?

Мальчик кивнул и вытянул руки.

Раненый солдат наклонился вперёд, повернулся, чтобы гипс не мешал, и здоровой рукой выдернул мальчика из унитаза. Затем вежливо отвернулся и подождал, пока мальчик вытрется туалетной бумагой, надеясь, что от него не будет пахнуть мочой или чем похуже, и застегнёт штаны.

– А вам нужна помощь? – мальчик вдруг понял, что в этом тесном помещении гипсовая повязка может быть такой же проблемой для солдата, как для него самого был его рост. Он думал, что, возможно, это и означает быть взрослым – помогать другим взрослым в непростых ситуациях.

Солдат покачал головой.

– Я уже неплохо наловчился.

Солдат жестом попросил мальчика выйти из туалета, и мальчик вернулся на своё сиденье. Солдат долго не выходил, и мальчик начал волноваться: может, ему всё же нужна была помощь. Но солдат всё-таки вышел из туалета, коротко кивнул мальчику, прошёл в конец вагона и сел рядом с какой-то женщиной. Его рука в гипсовой повязке торчала в проходе между сиденьями. Солдат и женщина тихо говорили. Мальчик не слышал, о чём, но солдат выглядел очень серьёзно, а женщина показала пальцем на его повязку и отвернулась к окну, будто бы злилась. Мальчику стало неловко подсматривать за чем-то настолько личным, и он отвернулся.

Было уже поздно и начинало темнеть. Он откинулся – почти разлёгся – на сиденье и, может быть, заснул бы, если бы поезд не останавливался у каждой кучки домиков, больше похожих на сараи, окружённых маленькими хозяйствами, раскинувшимися по обе стороны путей. Остановки были короткие, но на каждой часть пассажиров сходила – обычно солдаты, раненые и здоровые, – и заходили другие, обычно старые женщины с видавшими виды фермерскими вёдрами, наполненными едой, которую они раздавали пассажирам. Одна из них дала мальчику два яйца, сваренных вкрутую, и сэндвич с большими кусками мяса, толстыми ломтями домашнего хлеба и солёного сала, которое на вкус было как масло. Этого хватило бы на двоих таких мальчиков. Ещё она дала ему целую банку тёплого молока со сливками. Может, даже с сахаром или с мёдом, настолько оно было сладкое. Мальчик съел часть сэндвича, отпил молока, закрутил банку и завернул остатки сэндвича в газету, которую нашёл на сиденье перед собой. Потом он затолкал остатки еды в угол соседнего сиденья так, чтобы банка не перевернулась, откинулся на своём сиденье, закрыл глаза и тут же уснул.

Под плавное покачивание поезда, который то ехал, то замирал, мальчик провалился в глубокий сон без сновидений. Проснувшись, он обнаружил, что лежит, свернувшись калачиком, на сиденье. Пока он спал, его снова кто-то накрыл толстым шерстяным одеялом.

Раненый солдат, которого он встретил в туалете, и женщина сошли с поезда, пока он спал, и мальчик остался чуть ли не единственным пассажиром в вагоне. Он съел ещё часть сэндвича, попил молока, съел яйцо, счистив с него скорлупу и сложив её в пепельницу в подлокотнике. А потом повернулся к окну и прижался к нему головой.

Даже сытый и сонный, мальчик спал беспокойно. Ему снился отец, сидящий в поезде, его щёки были подкрашены розовым, как на фото – больше нигде мальчик своего отца не видел – хотя остальные солдаты были один бледнее другого. Поезд ехал на север, погружаясь во тьму, словно в серую волну убывающего света, как обычно бывало на севере. Виды за окном поразительно изменились: на смену чистым полям с пологими холмами и аккуратными линиями деревьев пришёл густой лес.

Когда мальчик проснулся, было уже утро. Он увидел лес настолько густой, что деревья в нём как будто специально так плотно прижимались друг к другу и к железной дороге, что между ними нельзя было даже просунуть руку. Они были зелёными – совсем как один из восковых мелков в наборе, который ему подарил кто-то из маминых барных друзей, пытаясь ей понравиться.

Казалось, поезд еле-еле тащится, иногда останавливаясь в такой глуши, где ничего не могло быть. Мальчик смотрел в окно, стараясь разглядеть домик или сарай рядом с путями. По лесу были разбросаны маленькие озёрца, и поезд то и дело останавливался у пристаней, рядом с которыми ждали пассажиров одна-две лодки.

Мальчик проснулся от голода и съел второе яйцо и остатки сэндвича. Ему снова нужно было в туалет, и на этот раз он решил свою проблему, встав на сиденье унитаза, а не садясь на него, чем остался очень горд.

Он вернулся на своё сиденье и продолжил смотреть на проносящиеся мимо деревья. Увидел нескольких оленей, пасущихся у путей, серую лису и лохматую дикую собаку, больше кроликов, чем мог сосчитать, а когда поезд пересекал небольшой ручей – чёрного медведя. Поезд ехал медленно и не особо беспокоил медведя, который встал на задние лапы и смотрел ему вслед. Мальчику показалось, что медведь посмотрел на него, прямо ему в глаза – наверное, просто показалось – и в этот момент он выглядел так естественно и так был похож на человека, что мальчику стало интересно, есть ли у него имя. И если есть, то какое.

«Карл», – решил он. Медведя звали Карл, потому что своими круглыми плечами и карими глазами он напоминал мальчику мужчину, который жил в соседней квартире в Чикаго. От него всегда пахло виски, но он всегда был добр к мальчику, даже когда тот случайно опрокинул его бутылку молока, стоявшую у двери[5], когда бегал по коридору.

Карл. И поскольку он – сосед – был добр к мальчику, хотя его дыхание и пахло виски, он решил, что медведь по имени Карл, наверное, тоже добрый. И тогда ему начал нравиться лес, в котором жил медведь Карл. Почему-то, увидев медведя, мальчик смог яснее разглядеть всё остальное. Он видел не просто лес, а деревья, траву, озёра и кувшинки. И хотя он просто ехал в поезде и смотрел, как всё это проносится мимо, он стал частью леса. Точнее, лес стал его частью, вырос у него внутри.

Он хотел быть там. Он был знаком с лесом только по картинкам в книжках про волшебные земли, где маленькие народцы жили под грибами. И всё же он верил – нет, знал, – что его место было там. Потому что он видел не просто лес, но каждое дерево, хотел коснуться каждого листа и каждой иголки, пройтись босиком по траве. Ему было необходимо всё это увидеть-услышать-понюхать-потрогать. Лес – вот где ему хотелось бы жить. От этой мысли он улыбнулся. И хотя он немного скучал по дому, по матери, по конфетам и мужчинам, которые угощали его кока-колой, курицей и сладостями, когда он выступал в своей форме, всё это будто бы растворилось, когда он увидел и узнал деревья, траву и озёра и затосковал по ним.

Он откинулся на сиденье и повернул голову, радостно глядя на проносящиеся мимо окна деревья. Но он так устал от путешествия, что его глаза закрылись, открылись, закрылись окончательно, и он проспал до того момента, как кондуктор подошёл к нему и поднял его картонный чемоданчик.

Мальчик моргнул и выглянул в окно: всё ещё светло, должно быть, вторая половина дня. Кондуктор протянул руку и помог ему встать.

– Твоя станция, – сказал он. – Здесь тебя встретят.

Мальчик ещё не совсем проснулся, но кондуктор взял его за руку и потащил за собой к площадке между вагонами, а затем вниз по гладким металлическим ступенькам, которые были так далеко друг от друга, что сам мальчик по ним спуститься не мог, и наконец на площадку, сделанную из земли и поленьев. На другом конце этой деревянно-земляной платформы, на другой стороне от рельсов стоял маленький домик из грубых сосновых стволов, а на нём висела табличка с ярко-жёлтыми буквами и цифрами: «Лагерь 43».

– Ступай к этому домику, подальше от рельсов, и жди, как хороший мальчик.

Сказав это, кондуктор махнул человеку, высунувшемуся из локомотива, который вёз поезд, и забрался по ступенькам. Зашипели отпущенные тормоза, поезд медленно тронулся и постепенно разгонялся, пока не исчез за плавным поворотом.

Оставив мальчика в одиночестве посреди леса.

Отвернувшись от рельсов к домику, он увидел выбегающую из леса изрезанную колеями дорогу. Маленький, побитый жизнью пикап был припаркован – или брошен – там, где кончался лес.

Рядом никого, и мальчик подумал, что даже живя в городе, где ездили тысячи машин и грузовиков – старых, потому что новых не производили из-за войны, – он никогда не видел такой развалины, а потому решил, что пикап бросили здесь догнивать. Корпус его был разрезан так, чтобы сзади поместилась какая-то деревянная коробка, точно это кузов. В ней лежали старые мешки и во все стороны торчали ржавые железяки. Вместо лобового стекла стояло обычное четырёхкамерное окно, которое держалось на чём-то, что больше всего напоминало бельевую верёвку. В довершение всего этого на узкие колёса с деревянными спицами были намотаны истлевшие резиновые прокладки для крышек.

Машина выглядела так, будто целиком состоит из ржавчины и держится на выцветшей чёрной краске.

Внезапно он почувствовал себя страшно одиноким. Вокруг не было ничего, кроме домика и рельсов, уходящих вдаль. Казалось, ещё немного, и он сядет на свой картонный чемоданчик и заплачет, но тут из кустов, неподалёку от которых и был припаркован грузовичок, поправляя заплатанный комбинезон, вышел пожилой мужчина.

Вторая мировая война прошлась своим сапогом по всем сферам жизни. Из-за жёсткого распределения многие обычные продукты – сахар, мука, мясо, почти все овощи – практически исчезли из продажи. Резину для труб и шин купить было невозможно, бензин – только понемногу, в специальные дни и по талонам.

Но самое главное – почти исчезли молодые мужчины: они либо сражались на фронтах, либо остались там навсегда. Америка же превратилась в страну женщин и стариков, не пригодных к военной службе. Поэтому все привыкли к тому, что везде работают старики: водят такси, собирают мусор, носят лёд (тогда далеко не у всех были холодильники, и многие использовали вместо них коробки со льдом).

Но мальчик никогда не видел настолько старого человека. Согнутого жизнью так, что руки его висели по сторонам, раскачиваясь по-обезьяньи, пока он шёл от кустов к машине. Он не брился, наверное, уже много лет, хотя, может быть, подрезал бороду, которая – мальчик видел издалека – была вся в пятнах от табачного сока.

Старик обильно сплюнул коричневой слюной, наскоро утёр подбородок рукавом и, заметив мальчика, помахал ему рукой, подзывая к себе.

Мальчик не двинулся. Не то чтобы он боялся – в городе он видел людей страшнее и грязнее, – но ноги его не слушались.

Старик снова помахал.

Мальчик всё ещё не двигался.

– Ты Гэри, – не вопрос, утверждение.

Голос у старика был хриплый и булькающий.

Мальчик кивнул.

– Ты Гэри, – повторил он и добавил: – Я приехал за тобой.

Старик говорил с сильным скандинавским акцентом, который вместе с хриплостью и бульканьем делал его речь едва разборчивой.

– От второй сестры, – проквакал старик. – Я отвезу тебя к ней.

Плевок.

– Юнис была первой, Эдит вторая.

Плевок.

Юнис. Имя матери мальчика. Что-то знакомое.

– Я отвезу тебя к ней. Иди, садись в машину.

Он знал, что у него есть тётя по имени Эдит. Хотя он никогда не слышал, чтобы её называли иначе, чем Эди, этого хватило, чтобы мальчик пошёл к старику. Он дотащил свой чемоданчик до грузовика и переложил через деревянный бортик кузова.

У машины не было ни дверей, ни заднего сиденья. Мальчик зашёл с пассажирской стороны и взобрался на то, что изображало переднее сиденье. Безо всякой набивки, только голые пружины, покрытые грязной джутовой тканью. Без двери, которую можно было бы закрыть. Даже держаться было не за что, кроме пружин в сидении. Он не думал, что грузовик заведётся – или что вообще способен завестись, – поэтому не волновался, что вывалится.

Старик подошёл к машине с водительской стороны и встал там, сипя и сплёвывая. Потом повернулся к мальчику.

– Я Орвис. Люди на маршруте зовут меня Орвис. Так что ты можешь звать меня Орвис. Они отсюда далеко, Сиг и Эдит, слишком далеко, чтобы пешком идти, и телефонов здесь нет, даже спаренных, для подслушивания[6], так что они не знали, когда тебя ждать.

За всё время их дальнейшего знакомства мальчик никогда не слышал, чтобы Орвис произнёс столько слов подряд.

– Они просили заехать сюда на маршруте и подхватить тебя, когда приедешь.

– Что такое маршрут?

– Почта. Я развожу почту по фермам на маршруте. Раньше этим занимался молодой Педерсон, но он ушёл на войну, так что я за него, пока он не вернётся. Раньше у меня была повозка с лошадью, сани зимой. Но лошадь поймала колики и умерла, так что теперь я езжу на этом грузовике.

Говоря так, Орвис наклонился, щёлкнул большим переключателем на приборной панели, а потом поправил два рычага внизу по обе стороны от руля.

– Его трудно завести, когда постоит.

С этими словами он подошёл к машине спереди. Мальчик заметил, что там из дырки под радиатором торчала рукоятка. Орвис положил одну руку на капот, вторую опустил вниз, положил на рукоятку и дёрнул.

Тишина. Грузовик молчал.

Орвис выругался и снова дёрнул. Снова не произошло ничего. Он снова выругался, уже громче. Хотя мальчик не понимал слов – позже, вспоминая этот день, он думал, что это были норвежские слова, – но по выражению лица Орвиса понимал, что это ругательства. Подробные ругательства. Злые ругательства.

– Подсос[7]! – крикнул Орвис, орошая окно слюной вперемешку с табачным соком и мокротой. – Рычаг сбоку от руля! Поддай подсос, живо! Подними рычаг малость!

В этот момент мальчик осознал три вещи. Во-первых, у Орвиса почти буквально пошла пена изо рта – так яростно он ругался и дёргал рукоятку. Во-вторых, он до ужаса боялся человека, который впадает в такое бешенство из-за машины.

В-третьих, рычага было два. Не один.

Мальчик не осмелился спросить, который из рычагов был подсосом. Подумал, что если один рычаг хорошо – два лучше. Поэтому дотянулся до обоих и дёрнул их до упора вверх.

Один рычаг и в самом деле был подсосом.

Подтолкнув его, он подал больше бензина в двигатель. Рванув его до упора вверх, он подал намного больше бензина в двигатель. Сильно больше, чем нужно было, чтобы машина завелась или поехала. Решительно больше. Достаточно, чтобы превратить двигатель в готовую разорваться бомбу.

Второй рычаг определял, когда свечи зажигания дадут искру и подожгут бензин в двигателе.

Это значило, что два рычага были не лучше одного. И крайне неправильно задирать оба рычага до упора вверх.

Но именно это и сделал мальчик.

Если правильно настроить зажигание и повернуть ручку в правильный момент, искра поджигает топливо, и двигатель запускается аккуратно и безопасно для рук человека, дёргающего рукоятку.

Если зажигание настроено неверно, двигатель попросту не запустится и ничего не случится. С этим и столкнулся Орвис, пытавшийся завести машину.

Но…

Но если наполнить двигатель легковоспламеняющимся бензином и его парами, как в этой ситуации, и настроить зажигание уж совсем неправильно, как сейчас, тогда топливо взорвётся в самый неподходящий момент, когда поршни находятся в самом неудачном положении. Мотор не заведётся, а взрыв толкнёт их не в том направлении и заставит весь двигатель крутиться назад с огромной, ужасающей мощностью.

И больша́я – бо́льшая – часть взрывной энергии передастся обратно в рукоятку и заставит её бешено вращаться в обратном направлении, передавая всю мощь двигателя в руки, плечи и тело человека, который пытался завести машину.

Сначала мальчик услышал громкий звук – вррррррумммммм! – от которого затряслась машина. За ним последовал оглушительный хлопок, будто бы кто-то выстрелил из огромного ружья. Потом столбы пламени вырвались из отверстий по бокам капота. Облако раскалённого дыма вылетело из-под крышки капота и поднялось в воздух серым грибом. А через это облако летел Орвис, сыпавший отборной норвежской матерщиной.

Как оказалось, в момент взрыва Орвис напряг руки. Поэтому раскрутившаяся рукоятка оторвала его от земли и швырнула в сторону, где он приземлился, ломая кусты и ветки. И приземлился отнюдь не изящно.

Лежащий на земле Орвис походил на кипу грязного дымящегося тряпья, из которого торчали ноги. Мальчик подумал, что если Орвис не умер, то точно убьёт его, потому что это была его вина. Потому что всегда виноват ребёнок.

Куча тряпья долгое время лежала, не двигаясь. Потом дёрнулась, задрожала и медленно – очень медленно – села, снова превратившись в человека. Старик перекатился на четвереньки и, не вставая, пополз прочь от кустов, цепляясь за землю. Доползши до грузовика и держась за него, он поднялся на ноги и так и стоял, сутулясь. Всё это время он не отрывал взгляда от мальчика, сидящего на пассажирском сиденье.

Он смотрел мальчику в глаза, в его жизнь и во всё, что с ним произойдёт, пронзительно, сквозь его глаза, и вздыхал, кашлял, сплёвывал на землю меж своих ступней. Он поднял дрожащую руку и опустил рычаги обратно до середины, на переставая шипеть, хрипеть, булькать мокротой и сверлить мальчика взглядом.

– Многовато зажигания, – просипел он.

Наконец машина всё-таки завелась и, поманеврировав туда-сюда, выехала на дорогу. Она двигалась совсем не так, как другие машины, которые мальчик видел раньше. Судя по тому, как медленно ползла дорога под колёсами, пределом возможностей грузовичка была скорость, с которой мальчик бы бежал. К тому же грузовик не мог ехать прямо и всё время вилял, мотался в разные стороны. Его заносило, как на мокрой дороге. Позднее мальчик узнал, что дело было в подсохших и плохо сидящих деревянных спицах, из-за которых Орвису приходилось неотрывно следить за рулём, чтобы не скатиться в кювет.

Наверное, поэтому он разговаривал с машиной. Сиг – муж Эди – потом рассказал ему, что Орвис так долго ездил на повозке или санях, запряжённых лошадью, постоянно с ней разговаривая, что уже привык погонять свой транспорт злыми норвежскими словами. Послушав, как Орвис говорил с машиной, мальчик решил, что он, должно быть, ненавидел лошадь. Но Сиг сказал, что нельзя ненавидеть лошадь. Ещё он сказал, что машину ненавидеть можно. У машины есть двигатель, а двигатели всегда подводят в самый неподходящий момент. Поэтому ты начинаешь ненавидеть двигатель, а с ним и всю машину. К тому же они шумят и воняют, а ненавидеть что-то шумное, вонючее и ненадёжное всегда просто.

Двигатель тарахтел так громко, что для мальчика уже не было разницы, на каком языке ругается Орвис. Мало того, что двигатель издавал оглушительное тррр-тррр-тррр, всё в машине постоянно гремело и звенело. А когда она начинала взбираться на холм, которых было множество, к этой какофонии добавлялось рычание под сиденьем.

– Ну давай, залезай на холм, пока я тебя – нет, не сметь, плоскобокая ты скотина, а ну залезай, или я сейчас тебе так кирпичом перетяну, что по всей стране машины затрещат, – потом Орвис переходил на норвежский, бросая отдельные слова, плюясь, кашляя, хватая мальчика за одежду, когда тот начинал выпадать из машины, что случалось часто, потом набирал воздух и начинал заново.

Мальчик не знал, как долго им придётся ехать. То, по чему они ехали, даже не было настоящей дорогой: две колеи в грязи, которые скрывались то за горизонтом, то за поворотом, то за гребнем холма. Деревья на обочинах склонялись друг к другу, почти касаясь верхушками, и мальчику казалось, что они едут по длинному зелёному туннелю.

Туннель был очень красивым, но мальчик не мог насладиться видом, потому что в любую секунду рисковал выпасть из грузовичка, который вилял из стороны в сторону, выпрыгивая из колеи и запрыгивая обратно. Держаться было не за что, не считая пружин, на которых он сидел, но толку от этого всё равно было мало. Когда мальчик начинал выпадать, Орвис хватал его за ворот пиджачка рукой, похожей на лапу хищника, и возвращал в машину рывком, от которого мальчик врезался в бок Орвиса. От этого старик начинал ругаться на мальчика, на грузовик, на весь мир, а потом отталкивал своего пассажира с такой силой, что мальчик чуть не вылетал снова.

И Орвису опять приходилось затаскивать его обратно.

Туда-сюда, туда-сюда, под тррр-тррр двигателя, унылый рёв чего-то под сиденьем и поток ругательств. Каждый раз, как Орвис ругался, повернувшись к нему, он брызгал на мальчика коричневой липкой слюной.

Мальчик не мог даже примерно представить, сколько времени они так ехали, пока на обочине не появился одинокий почтовый ящик. Рядом с ним от основной дороги отходили ещё две колеи и скрывались где-то в густом лесу. Орвис остановил машину.

– Вылазь, – сказал он, плюясь в сторону ответвляющихся колей. – Тебе сюда.

– Куда? – мальчик не видел ничего, кроме деревьев и кустов, туннель между которыми был темнее и гуще, чем предыдущий. – Далеко отсюда?

– Недалеко, – брызнул слюной Орвис, – Отсюда недалеко, но машину туда я не поведу.

– Почему? – мальчик подумал, что если Орвис боится вести туда машину, каково же будет ему, пятилетнему, коротконогому, нагруженному картонным чемоданчиком?

– Пёс.

– Пёс?

– Он бежит рядом с машиной.

– Он злой? – спросил мальчик, имея в виду, не ест ли он детей.

– Он ненавидит колёса, поэтому бежит рядом с машиной и кусает шины, пытается их спустить. Я не добуду новых, пока война не кончится, – снова плевки. Бульканье. – Так что я туда не езжу. Вылазь.

Мальчик послушно – выбора у него всё равно не было – вылез из машины, обошёл её сзади и достал чемоданчик. Орвис запустил руку в холщовый мешок, висевший со стороны водительской двери, и протянул мальчику конверт.

– На, возьми с собой их почту.

– Что мне делать? – мальчик стоял, сжимая конверт и чемодан.

– Идти туда, – Орвис ткнул крючковатым пальцем, – или не идти. Можешь подождать, пока они придут за почтой, но они приходят не каждый день. Может быть, тебе придётся тут ночевать.

«Разумеется, – подумал мальчик. – Я просто заночую. Тут. Один. Конечно».

Попрощавшись таким образом, Орвис надавил на педаль, машина заворчала и задребезжала и скоро пропала из виду. Мальчика удивило и немного напугало то, как быстро машина исчезла и жуткие звуки перестали слышаться. Ему казалось, что это произошло в считанные секунды.

На несколько мгновений повисла полная тишина. Мальчик слышал только, как стучит кровь в его ушах. Но звуки леса вернулись и заполнили собой пространство: пели птицы и лягушки, мягко шелестели листья на ветру, и что-то тяжёлое, судя по звуку, копошилось в тенях.

Мальчик попытался набраться храбрости или хотя бы выбрать меньшее из двух зол: сидеть здесь ему не хотелось, так что имело смысл пойти дальше по дороге. Он хотел побежать – паника отлично мотивировала, – но чемоданчик мешал перемещаться быстро. Мальчик ковылял вдоль колеи, казалось, вечность. Стоило ему отойти на сорок или пятьдесят футов, как он услышал новый звук: громкое, явно угрожающее шипение, вроде змеиного. Он посмотрел вдаль и увидел, как по дороге катится огромное, шириной с машину, серо-белое чудовище с торчащими под странными углами крыльями. Оно явно шло в атаку.

В поезде он слышал, как солдаты говорят, что иногда они не знали, бежать им или сражаться. У мальчика не возникло подобных вопросов: он тут же бросил чемодан и конверт и развернулся, готовясь бежать обратно к главной дороге.

Его остановили два обстоятельства.

Во-первых, монстр превратился из бесформенной жуткой массы в различимую стаю гусей. Гуси явно собрались атаковать, и мальчик всё ещё боялся. Но они хотя бы не съедят его, в отличие от неизвестного монстра. Все неизвестные монстры так делают. Так было во всех сказках, которые ему читали: монстры всегда ели детей.

Во-вторых, прямо за гусями он заметил огромного лохматого пса в большом ошейнике, который влетел прямо в центр стаи, рычал и щёлкал зубами так громко, что мальчик слышал этот звук, даже несмотря на расстояние между ними. Взметнулось облако перьев и гусиного помёта (до мальчика долетел запах), но гуси не разбежались и набросились на пса. Он безраздельно завладел их вниманием, и, как сказал Сиг, когда мальчик рассказал ему об этой потасовке, гуси «постарались от души, чтобы выбить душу из этого пса».

Рекс, так звали пса, показал себя с самой лучшей стороны, если судить по количеству перьев в воздухе. Он занял гусей на достаточное время, чтобы мальчик успел подобрать чемоданчик, конверт и обойти место схватки, но не успел сделать и двадцати шагов, как увидел приближающуюся фигуру.

Тётя Эдит.

– Эди, – он подумал, что это похоже на сон: она просто появилась. – Привет.

На ней были фуфайка, комбинезон в заплатах и видавшая виды соломенная шляпа. Тётя Эди улыбалась, от этого в уголках её глаз собирались морщинки. Она протянула руки к мальчику и спросила:

– Боже святый, орешек, откуда ты здесь?

– Чикаго, – ответил он, бросаясь в её объятия, которые в тот момент были для него лучше всего на свете. – Я приехал из самого Чикаго.

– И как, – спросила она, крепко сжимая его, – как прошла твоя поездка?

Он внимательно посмотрел ей в лицо, вспоминая о том, что с ним случилось. Стошнило в поезде, раненые солдаты, жуткие запахи, пересадка с поезда на поезд, леса и озёра, люди с едой и молоком, тёплое молоко с ещё не выветрившимся запахом коров, одиночество – нет, одиночество, грузовичок, снова лес и запахи, и Орвис – о, боже, подумал он, Орвис! – которого рукоятка пикапа запустила в воздух, и снова одиночество – нет, одиночество — в лесу, ужас и гусиный монстр, который хотел его съесть, и что же он мог ответить?

Мальчик набрал воздуха и сказал:

– Я застрял в унитазе.

Собственная комната

Дом Эди и Сига был прямо как из сказки: маленький, белый с красным в окружении высоких дубов. Остальные постройки – курятник, мастерская, сарай и небольшой хлев – были раскрашены в те же цвета, из-за чего походили на домики из книжек с картинками.

За день до его приезда, видимо, прошёл дождь, потому что сейчас курицы деловито бегали за водяными клопами и выкапывали червей на краях луж. Гладко прилизанная кошка-мать наблюдала за тремя котятами, которые гонялись за курицами и летающими насекомыми. Рекс – пёс, который напал на гусей, – нашёл место, где пробивались лучи солнца, и прилёг там на свежую траву. Едва он успел это сделать, как двое котят увидели, как шевелится хвост Рекса, и напрыгнули на него. Псу, похоже, было всё равно. Он продолжал двигать мохнатым кончиком своего хвоста туда-сюда, давая котятам с ним поиграть. Когда мальчик прошёл мимо, пёс зарычал низким, глубоким рыком, исходившим откуда-то из живота.

Мальчик замер на месте.

– Я не нравлюсь псу, – сказал он Эди. – Почему?

Эди шла впереди и несла его чемоданчик. Она обернулась, поставила чемоданчик на землю и покачала головой.

– Он не на тебя рычит, а на гусей. Он их не любит.

Она ткнула пальцем куда-то за спину мальчику. Он обернулся и увидел целую гусиную стаю, которая шла за ними ярдах в тридцати. Когда он повернулся, двое гусей опустили головы, расправили крылья и зашипели.

– Они хотят напасть на меня?

– Не нападут, пока я с тобой, – Эди рассмеялась. – Мы несколько раз пытались выяснить, кто тут главный, и оказалось, что я.

Она подняла чемоданчик и пошла дальше.

– Пойдём, я покажу тебе твою комнату.

– У меня будет своя комната?

У него никогда не было своей комнаты. Сколько себя помнил, он спал на диванах в маленьких, очень маленьких однокомнатных квартирках. Иногда спал на полу. В его памяти все места, где он жил, всегда были тёмными и серыми, даже днём. Места для мыслей о собственной комнате там никогда не было. Зато всегда находилось место запахам виски, пивной рвоты и табачного дыма, бледному свету, проникавшему через грязные солнечные очки, и шуму машин и надземного метро[8].

– Совсем моя? Настоящая комната?

Эди не ответила, только жестом показала, чтобы мальчик шёл за ней, в дом. Они вошли на узкое застеклённое крыльцо, с него прошли на кухню, и там мальчик почувствовал такие прекрасные запахи, что снова остановился. Пекущийся хлеб, жареный бекон, свежее молоко, ещё хранящее тепло коровы, тушёное мясо в большом чёрном чугунке. Запах этого мяса был незнакомым, но от него у мальчика потекли слюнки. Он огляделся, осматривая грубые деревянные полки, на которых лежали две буханки только что испечённого хлеба цвета свежего мёда, и металлическую полку для подогрева – на ней стояла сковорода с дымящимся беконом.

Запах и вид еды заставили мальчика осознать, что он умирает от голода. Но Эди прошла через кухню, мимо плиты, и за угол, к ведущей на второй этаж лестнице в два фута[9] шириной. Эди всё ещё шла впереди с его чемоданчиком, а ступени были такими узкими и высокими, что он ничего не видел, пока не достиг верха лестницы.

Это не была полноценная комната, скорее чердак с мансардным окном, выходящим, как оказалось, на восток – каждое утро в него светило солнце. За окном был виден небольшой холм, засеянный кукурузой, доходившей мальчику до плеча. Холм плавно вздымался к сплошной стене леса, которая поднималась к самому небу. Мальчику казалось, что всё это – картина, написанная прямо на окне.

Рядом с окном стояла медная односпальная кровать со здоровенной подушкой и толстым лоскутным одеялом, которые, как мальчик выяснил позже, были набиты гусиным пухом.

Рядом с кроватью – тумбочка, на которой стоял небольшой графин, а рядом с ним – стакан. Для мальчика.

Для него.

Он сел на край кровати и заплакал. Не как тогда, когда испугался гусей, или из-за того, как на него смотрел Орвис, когда он дал слишком много зажигания. Нет – это были слёзы счастья, едва заметные. Эди увидела это и села рядом с ним. Она обняла его, и ему это понравилось.

– Тут не о чем грустить, – сказала она.

– Я не грущу, – пробормотал он, зарывшись лицом в её комбинезон.

Он вдыхал запах, который до конца жизни называл «запах Эди»: она пахла тёплым солнечным светом, свежеиспечённым хлебом и мылом.

– У меня никогда не было своего собственного…

«Чего, – подумал он, – собственного чего?» Дома? Комнаты? Места? Вот, вот оно. У него никогда не было собственного места, не считая места под кухонным столом, куда он залезал, когда его мать… когда его мать превращалась в то, во что её превращали выпивка и мужчины с завода, приходившие повеселиться. Место. Точно. Для него никогда не было места.

– …графина. У меня никогда не было своего собственного графина с водой на моей собственной тумбочке у моей собственной кровати в моей собственной комнате в моём собственном доме, – он сделал глубокий вдох. – Я не грущу, я счастлив, просто счастлив…

Какое-то время они сидели в тишине. Вдруг его живот заурчал, и это услышала Эди.

– Ты голоден?

– Я бы поел, – ответил он.

– Тогда как насчёт толстого куска свежего хлеба с мёдом и стакана молока?

Но ему дали не просто хлеб с мёдом и молоко. Хлеб был тёплый, порезанный кусками шириной… шириной с его сложенные ладони. Он был щедро намазан солоноватым маслом и полит только-только начавшим засахариваться мёдом из банки с полки рядом с плитой. Молоко было со сливками, настолько густыми, что их можно было жевать. И чтобы сделать молоко совсем идеальным, Эди размешала в нём полную ложку того же мёда.

Он откусил большой кусок хлеба и подумал о Боге. Он никогда особо о нём не думал, хотя частенько слышал, как в барах, где он пел, поминали его, когда ругались. Но всего один кусок тёплого хлеба с маслом и мёдом заставил мальчика думать о нём. Вкус был таким потрясающим, что мальчик подумал, будто бог явно имеет отношение к этому хлебу, к этому мёду, к маслу, к этому вкусу, и вообще к тому, как всё складывалось.

Тут точно не обошлось без Бога.

Он хотел как-то сказать об этом Эди, но не мог подобрать нужных слов, поэтому повернулся к ней и улыбнулся.

– Спасибо, – сказал он с полным ртом.

– Пожалуйста, – ответила она, одновременно трепля его по волосам и кладя нож для хлеба обратно в шкаф. – Когда доешь, нам надо будет сделать кое-какую работу по дому.

Эди налила себе немного кофе из большого серого металлического чайника, стоявшего на плите, и сделала глоток.

– Почему бы сразу не подключить тебя к работе.

Затем она улыбнулась, залпом допила кофе, и они вместе вышли из кухни. Она вроде бы не торопилась, но мальчику приходилось почти бежать, чтобы не отстать от неё.

– Сиг бегает по склонам, ищет грибы. Он вряд ли вернётся до темноты, так что нам придётся справляться самим. Я уже подоила коров, но ещё надо собрать яйца и покормить кур и свиней.

– Он бегает в темноте?

Эди рассмеялась.

– Не совсем. Это такой способ сказать, что он работает на склонах. Сейчас поздняя весна, грибы растут на северных склонах, но их приходится искать, потому что они не всегда растут в одном и том же месте. И сейчас полнолуние, так что он спокойно сможет вернуться после заката, а значит, будет работать, пока есть свет. И значит, придёт домой ночью.

– А что вы делаете с грибами? – у мальчика в голове крутились грибы с картинок в книгах со сказками и маленькие народцы, жившие под ними.

– Едим, – ответила Эди. – Сушим под солнцем на крыльце, так они долго хранятся и отлично идут к тушёной оленине посреди зимы. Это как добавить в мясо лето, которого очень не хватает.

– Что такое оленина?

– Боже, сколько вопросов ты задаёшь, – Эди снова засмеялась, и мальчик внезапно осознал, что она всегда была готова посмеяться. – Сиг это оценит – вопросы, то есть. Он молчаливый, может сутками не говорить ни слова, так что успевать за твоими вопросами для него будет испытанием, – Эди набрала воздуха. – Оленина – это мясо оленя.

Мальчику было интересно, откуда Сиг и Эди берут мясо оленей – он ещё ничего не знал об охоте, – но не хотел задавать слишком много вопросов за раз, так что просто вошёл за Эди в курятник.

От нового запаха – куриного помёта и пыльной соломы – его глаза заслезились. Эди залезла в шкафчик у стены и вытащила мешок и старое жестяное ведро. Она указала на дальнюю стену, вдоль которой стояли деревянные коробки. В некоторых сидели куры. Они не обратили на людей никакого внимания. Эди протянула мальчику ведро.

– Положи внутрь немного соломы и поищи яйца в гнёздах. Какие найдёшь – аккуратно клади в ведро. Я буду снаружи, подкину им корма.

Мальчику было всего пять лет, и он никогда не жил на ферме. Разве что, может быть, в младенчестве, но он об этом не помнил. А теперь впервые оказался среди свободно гуляющих кур, злых гусей, больших коричневых собак и кошек с котятами. Всё это было для него ново, совсем незнакомо, прямо как запахи, от которых слезились глаза и сам собой морщился нос. Но Эди, похоже, решила, что он знает, что делать. И вот он подошёл к коробкам-гнёздам, заглянул в первую и нашёл там два яйца. Он почувствовал себя так, будто нашёл клад. А ведь раньше он толком не знал, откуда берутся яйца. В следующей коробке сидела курица, и когда он потянулся к гнезду, она его клюнула. Он пошёл дальше. В следующем гнезде три яйца. Так он двигался вдоль коробок-гнёзд. В четырёх сидели куры, но ещё восемь были свободны, и в каждом гнезде лежали яйца.

Всего четырнадцать яиц. Настоящий клад, точно. Он вышел наружу, где Эди нараспев подзывала куриц: «Сюда, цып-цып-цып». Она черпала горстями зерно из мешка и раскидывала его по широкой дуге. Курицы сбегались со всех сторон.

– Я нашёл четырнадцать яиц, – гордо сказал он.

Эди кивнула.

– Должно быть немного больше.

– В некоторых гнёздах были курицы, я не хотел им мешать. Одна меня клюнула.

Эди снова кивнула.

– Это Ивонна. Она вредничает, когда несёт яйца.

Он просто обязан был спросить.

– Зачем они несут яйца?

Эди долго смотрела на мальчика, пытаясь понять, не шутит ли он.

– Если яйца оплодотворены, то курицы какое-то время на них сидят и греют, а потом из яиц вылупляются куриные дети – цыплята.

У него возникло ещё много вопросов. Новую курицу можно высидеть из любого яйца? Как курицы сделали так, чтобы это получалось? Почему не из всех яиц вылупляются цыплята? Но он понял, что получится слишком много вопросов. К тому же Эди говорила на ходу: она положила мешок с зерном обратно в курятник и направилась к хлеву и загону для свиней. И снова ему пришлось бежать, чтобы не отстать.

В загоне было две свиньи. Эди сняла с гвоздя ведро и протянула мальчику.

– Принеси воды из корыта у курятника.

Он никогда не носил воду из корыта, но Эди, похоже, думала, что он и в этот раз поймёт, что делать. Так что он взял ведро и пошёл. Он нашёл здоровое деревянное корыто, но вода оказалась тяжёлой, а ведро было большим. Пока он шёл к загону, треть ведра разлил, в основном на себя. Поэтому Эди послала его принести ещё. Воду она вылила через ограду свиньям в корыто. Туда же засыпала густую зерновую смесь. Свиньи, казалось, хотели занырнуть в корыто с головой. Они задерживали дыхание и окунали носы в корыто, жадно глотая еду, хрюкали, булькали и выглядели настолько довольными, что случившаяся потом неожиданность мальчика не огорчила. Почти.

Какашки у свиней пахли хуже куриных.

Но прежде, чем он успел задать какой-нибудь вопрос – например, почему свинячьи какашки хуже, или вообще что-нибудь сказать, – Эди зашагала к дому.

– А теперь покормим себя.

Он пошёл – почти побежал – за ней, мокрый насквозь, хлюпая мокрой одеждой. Когда они дошли до дома, Эди протянула ему грубое полотенце и указала на умывальник, висевший у двери. Рядом стояло ведро с чистой колодезной водой. Она вылила часть ведра в умывальник и показала мальчику кусок мыла, похожего на ощупь на песок.

– Умойся. Тебя ждёт тушёное мясо.

Он слышал, как Эди гремит чем-то на кухне, закидывает дрова в плиту[10], поджигает их, ставит чугунный горшок. Отмыв лицо и руки, он прямо в мокрых штанах уселся за стол. Устроившись наконец на стуле, он медленно осознал две вещи.

Весь день – путешествие, прибытие, помощь на ферме – казался ему каким-то размытым, будто всё это происходило с кем-то другим, а он только смотрел расплывчатые картинки. К тому же он был так вымотан, что буквально засыпал на ходу. Мальчик держался из последних сил, но, поставив локти на стол и положив подбородок на руки, в ту же секунду уснул.

Что было потом, он помнил урывками. Кто-то – сначала он решил, что Эди, но она не пахла тёмным деревом и потом – поднял его и отнёс наверх, снял с него мокрую одежду, уложил в удивительно мягкую постель, накрыл одеялом и погладил шершавой рукой. А потом он видел сон про Чикаго и про мать, этот сон всё бледнел, бледнел, бледнел – и исчез.

Он не был до конца уверен, что именно его разбудило. Это мог быть солнечный луч, падавший через окно прямо ему на лицо, острейшая необходимость сходить в туалет или тяжёлый звук мужского голоса, доносившийся с кухни.

Ему отвечал голос Эди:

– Мне пойти наверх и разбудить его?

– Подумай, что он делал, через что прошёл, – сказал мужской голос. – Пусть пока поспит.

– Он не ел мясо. Он наверняка голоден.

– Не помрёт.

– Маленьким мальчикам надо много есть.

– Не такой уж он и маленький.

– Ну, ты…

– Ну, я…

К этому моменту мальчик уже еле терпел, так что вылез из кровати, надел штаны – пока он спал, те высохли – и футболку. Обуви он не нашёл, но решил, что не велика беда, и спустился босиком. В туалет надо было срочно.

Кухню заливало солнце, прямо как его комнату (и он думал о ней именно так: его комната, будто он всегда в ней жил). Солнечный луч падал на стол, как сценический прожектор.

За столом в этом круге света сидел мужчина, которого мальчик ещё не видел. Как потом выяснилось, его полное имя было Сигурд, но Эди, а потом и мальчик, всегда звали его Сиг. Изредка Эди навещала свою сестру в Чикаго, но всегда одна, без Сига, поэтому мальчик никогда не видел его до этого дня. Он выглядел… тогда Гэри не мог понять, как выглядел этот мужчина.

Он видел множество мужчин с военного завода в барах, где пел, но те будто были не на своём месте. Всегда пьяны или стремительно напивались, говорили громко, преимущественно о своём героизме, шёпотом и по мелочи лгали, пытались подобраться поближе к его матери – и всегда почему-то выглядели так, будто они не на своём месте.

Но когда мальчик увидел Сига, он подумал, что Сиг, где бы он ни оказался, всегда будет выглядеть так, будто здесь он и должен быть. Он сидел на деревянном стуле за кухонным столом так, будто стул сделан специально, чтобы Сиг в нём сидел. Он держал чашку с горячим кофе в своих покрытых порезами и шрамами руках с загрубевшей кожей так, точно эта чашка всегда там была. Он всегда её держал.

Седые волосы подстрижены ёжиком, глаза голубые, как будто светятся от электричества.

– Нужно пописать? – улыбнулся он мальчику, который еле держался и старался не приплясывать от напряжения.

– Очень, – ответил мальчик.

– Выйди во двор и пописай в большой сиреневый куст, – сказала Эди.

– Серьёзно? – он никогда не писал в кусты во дворе и решил, что это шутка. Сиг и Эди улыбались. – Серьёзно? Не в туалет?

– Сейчас да, – кивнула Эди. – Единственный туалет на задах, но я не думаю, что ты добежишь.

«Много разговоров», – подумал он. Нужду разговоры не волнуют. Когда приспичит, разговоры не помогут. Ничто не имеет значения, когда всерьёз приспичит.

Он выбежал наружу, уже держа себя руками, и пошлёпал по чему-то липкому, чавкающему между пальцами ног, он решил, что это грязь, потому что ночью шёл дождь, но его это не волновало, его ничего не волновало, кроме заветного куста, и пусть тёплая грязь забивалась между пальцами, и вот наконец, наконец он нашёл большой куст сирени, который был лучше любого туалета, был как убежище, как друг, и наконец ощутил долгожданное облегчение.

Когда он закончил, то обернулся и увидел Эди, которая ждала его у двери дома, держа ведро воды и тряпку.

– Для твоих ног, – тихо пояснила она. – Я не успела тебя предупредить. Наши гуси ночуют перед домом, потому что так безопаснее. Говорят, никто на свете не гадит больше гусей…

Голос Эди плавно затих, и мальчик посмотрел на свои ноги.

На пальцы своих ног.

Между пальцами его ног была не грязь.

Гусиный помёт.

Пальцы обеих его ног, обе ступни были покрыты серо-зелёно-белым склизким вонючим гусиным помётом. Мальчик пробежал прямо по нему, спеша к кусту сирени, и теперь должен был пройти по нему обратно туда, где его ждала Эди с ведром. Помёт буквально застилал землю, и хотя мальчик пытался наступать не полной ступнёй, почти ходить по воздуху, это не помогло, и на его ноги налипло ещё больше.

Эди протянула ему ведро и тряпку.

– Вытри хорошенько, особенно между пальцами, и приходи завтракать.

Казалось, это заняло вечность, но наконец он отодвинул ведро и вернулся в кухню. Сиг всё так же сидел, попивая свой кофе. Он не сказал ни слова, но выглядел так, как будто вот-вот начнёт улыбаться. Не ехидно или с издёвкой, а дружелюбно. Мальчик осознал, что Сиг и Эди всё время улыбались. Или были готовы начать улыбаться.

– Садись за стол, – Эди махнула рукой в сторону тарелки, рядом с которой лежали вилка, ложка и нож. Она вилкой сняла со сковороды на плите три небольших панкейка[11] и положила на тарелку мальчику.

– В банке малиново-медовый сироп, зачерпни ложкой и полей панкейки.

Той же вилкой Эди выловила с другой сковороды три кусочка мяса и положила рядом с панкейками.

Гэри не думал, что сможет съесть столько за раз, но ошибался. Он не мог остановиться и в скором времени прикончил не только панкейки, но и мясо, и стакан густого молока с ложкой малинового сиропа.

– Когда закончишь, помой посуду и приборы в раковине, – Эди подбородком указала на двойную раковину в дальнем конце кухонной стойки.

Он не был уверен, можно ли, но решил задать вопрос.

– А за водой для мытья мне нужно идти к корыту?

Мальчик представил себе ужасную картину: он идёт, разливая воду, через гусиный помёт, падает в гусиный помёт, пачкается в гусином помёте и корытной воде.

– Используй ручной насос у раковины. У нас есть водопровод. Ты думаешь, мы живём в хлеву?

Только теперь он заметил маленький красный ручной насос на правом краю раковины. Он никогда в жизни не мыл посуду, и ему потребовалось время, чтобы, качая ручку насоса, отскрести сироп от тарелки и молочное пятно от стакана, а когда он закончил и вернулся за стол, встал Сиг. Он отнёс свою посуду в раковину и, пока мыл её, не оборачиваясь, сказал мальчику:

– Надевай обувь и рубашку с длинным рукавом.

Он понял в этот момент, что случилось нечто важное. Сиг обращался к нему как к другому мужчине. Не ребёнку. Взрослому мужчине. Он не сказал, как это сделать, как надевать обувь и рубашку, просто сказал сделать это. И Эди обращалась к нему так же. Как будто мальчик был взрослым или даже частью чего-то большего. Частью семьи.

С ним никогда раньше не разговаривали так, точно он уже взрослый. Точно настоящий человек, а не просто ребёнок, за которым нужно присматривать, чтобы он ничего не испортил. Ребёнок, который может сделать что-то неправильно. Ребёнок, который должен прятаться под кухонным столом, пока дела не наладятся.

Вот так Эди и Сиг стали его семьёй.

Часть II

Река

Холщовое каноэ

– Мы пойдём по реке к тем холмам, – сказал Сиг Эди. – Там больше всего грибов. Они уже выскакивают то тут, то там. А завтра-послезавтра их будет тьма.

Мальчик стоял и слушал, пока Сиг не взглянул на него и не повторил:

– Надевай башмаки и не забудь рубашку с длинным рукавом.

– Надолго? – спросила Эди.

– Не уверен. Дня два, может, три.

– И ты думаешь, что он готов к такому?

– Если ещё нет, будет готов. Должно быть, он выносливый, учитывая то, как жил в городе.

Сиг вышел из кухни, и мальчик предположил, что должен следовать за ним. Поэтому он неуклюже завязал шнурки на своих теннисных туфлях[12], вытащил из картонного чемоданчика рубашку и выбежал наружу. Сиг остановился на крыльце, чтобы взять скатку[13] одеял и старый вещмешок. Он протянул мальчику скатку – та была почти с мальчика размером – повесил вещмешок на плечо и пошёл. Мальчику оставалось только идти следом, шатаясь под весом одеял. Вскоре Сиг ушёл так далеко вперёд, что когда он миновал хлев, мальчик потерял его из виду.

Он почти пересёк выходившую к дороге площадку перед домом, когда гуси, увидев его, зашипели и бросились к нему, но Рекс прыгнул в самую их гущу, позволив мальчику спастись, доковылять до хлева и скрыться за углом. Там опять стало видно Сига: он шагал по пастбищу в сторону вытянутого пруда, который при приближении оказался небольшой речкой, неспешно текущей среди высокой речной травы, мимо ив, мимо фермы и дальше в лес.

Много лет спустя он узнал, что эта река протекала между двумя озёрами, расположенными милях в пятидесяти друг от друга, если смотреть по карте, по прямой, как летает ворон. Но река не текла прямо, и путь её растягивался по меньшей мере на сто миль. Впрочем, в тот момент мальчик не думал о том, куда она течёт: ему срочно нужно было догнать Сига. И когда он догнал, тот стоял рядом с чем-то, похожим на перевёрнутую лодку, вытащенную из воды на берег с высокой травой.

Это было каноэ восемнадцати футов в длину, сделанное из узких досок и покрытое слоем холстины. Ткань, в свою очередь, была намазана густым слоем зелёной краски, чтобы не просачивалась вода. Там и тут чёрные пятна дёгтя показывали места давних протечек. Сиг перевернул каноэ, и мальчик увидел лежащие под ним два весла.

Сиг сдвинул нос каноэ к воде, забрал у мальчика скатку и положил её внутрь вместе со своим вещмешком. Потом спустил нос каноэ в воду. Корма судна пока оставалась на земле.

– Залезай, – сказал Сиг. – Возьми весло и вставай ближе к носу на колени на дно, не на перекладины.

«Ладно, – подумал мальчик, – Просто ещё кое-что новое вдобавок ко всему остальному, что со мной происходит». Он замер в нерешительности, ожидая, что Сиг скажет что-то ещё, объяснит, что и как делать. Гэри никогда не выходил на воду ни на каноэ, ни на какой-то другой лодке, поэтому совершенно не представлял, что ему делать.

Но Сиг ничего не говорил, просто держал корму каноэ. Ждал. И тогда мальчик подумал, как ему предстояло подумать ещё много раз в жизни, что, должно быть, всё получится, потому что…

Потому что Сиг сказал сделать это.

Если Сиг был уверен, что он сможет что-то сделать, надо обязательно смочь. Поэтому мальчик влез в каноэ, переполз через скатку и вещмешок, взял весло и устроился на носу. Он ощутил толчок и скольжение: Сиг залез в каноэ и оттолкнулся от берега. Они поплыли.

Мальчик вцепился в борта, потому что всё болталось и шаталось, и, казалось, они вот-вот перевернутся. Но он оглянулся на Сига и увидел, как тот, стоя на коленях, контролирует движения каноэ, выравнивает его, перемещая свой вес с одной ноги на другую.

Сиг махнул веслом, и каноэ рванулось к середине реки. Мальчик чуть не упал на спину, и ему пришлось снова вцепиться в борта.

– Греби, – сказал Сиг. – Сядь как я и греби.

«Легко вам говорить», – подумал мальчик. Но не осмелился сказать это вслух. Неизвестно почему, но он был уверен, что сейчас не время вести себя так, как в барах, когда ему надо было петь, но мужчины не замолкали. Когда он начинал язвить, они называли его «малыш-умник».

Но сейчас он был слишком занят, чтобы язвить. Даже встать на колени, не перевернув каноэ и не свалившись в реку, казалось невозможным. А ещё весло, которое длиннее него на добрый фут. Наконец мальчик сумел встать на колени и попытался опустить весло в воду, но выронил его и чуть не вывалился сам, пытаясь его поймать.

Не произнося ни слова, Сиг выловил весло, когда оно проплывало мимо него, и протянул обратно мальчику. Тот принял его, но отложил в сторону, потому что у него были другие проблемы – стояние на коленях. На дне каноэ не было подкладки, поэтому в ноги упирались многочисленные острые углы голых дощечек.

К тому же он поймал занозу между пальцами левой руки, когда хватался за борта. На коленях, потом полуприсев на дно каноэ, он зубами вытаскивал занозу.

И когда Сиг передал ему уроненное весло, мальчик неловко махнул им, треснул себя деревянной рукояткой над левым ухом и сразу почувствовал, как растёт шишка.

Он не знал, как долго он пытался устроиться поудобнее, вынимал занозу, сопротивлялся желанию потереть ушибленную голову, расстраивался. Сиг тем временем грёб, каноэ плыло вниз по течению. Вдруг мальчик заметил, что солнце больше не светит в спину, что они в зелёной тени. И почти в тот же момент он услышал, почти почувствовал мягкий шёпот:

– Смотри. Туда. Смотри.

Шёпот был как касание. Очень лёгкое.

Мальчик привстал, чтобы нос каноэ не загораживал обзор, и внезапно ощутил себя так, будто оказался в другом мире. Этот мир был прекрасен, как ожившая силой волшебства картинка из сказки. Деревья наклонились над рекой так же, как тогда над дорогой, и тоже сложились в зелёный туннель. При этом они не просто соприкасались кронами, но продолжали расти, переплетались ветвями и образовывали длинный живой коридор.

А по этому коридору, среди этой красоты, медленно и спокойно текла река. С обеих сторон от каноэ танцевали кувшинки, и мириады стрекоз перелетали с цветка на цветок, ловя мух и иногда друг друга.

Мальчик обернулся и посмотрел на Сига, который всё так же сидел на коленях на корме. Сиг перестал грести, и каноэ само плыло по течению. Сиг почти незаметным движением подбородка указал куда-то направо, и так же тихо, как в прошлый раз, проговорил:

– Смотри, туда смотри…

И тут наступил он – момент, мельчайшая секунда из всех минут всего времени во всей его жизни, и она никогда не закончилась. Это был момент – пусть он и смог его понять в полной мере значительно позже, повзрослев, – после которого он больше не мог, да и не хотел отделять себя от природы. Он растворился в ней, стал частицей воды, деревьев и стрекоз. Этот момент был таким чистым, таким глубоким, что мальчик неосознанно задержал дыхание.

Справа, прямо над кувшинками, на берегу у воды склонилась на водопое белохвостая лань. Мальчик видел оленей на картинках и видел их живьём из окна несущегося поезда, но он никогда не видел оленя вот так близко.

Идеально.

Шкура лани была блестящей и пушистой, почти красной, и шерсть выглядела так, будто её недавно почистили и расчесали. Когда каноэ вплыло в её поле зрения, она подняла голову от воды, и похожие на блестящие алмазы капли упали с её губ на кувшинки. Лань внимательно смотрела на каноэ, вероятно, пытаясь понять, что это за странное бревно с двумя странными отростками сверху плывёт по реке.

Мальчик так засмотрелся на лань, что почти не заметил стоявшего прямо у неё за спиной оленёнка. Тот смотрел на людей в каноэ невинными широко открытыми глазами. Как щенок, с восторгом изучающий что-то новое.

Движимый любопытством оленёнок сделал шаг вперёд, войдя передними ногами в реку. Лань, заметив его внезапное движение и стремясь защитить, повернулась и мордой оттолкнула его подальше от реки, к ивам. Оленёнок так быстро слился с ними цветом, что казалось, будто он растворился в воздухе. Мальчик сделал глубокий вдох. Лань это услышала – они были настолько близко – и волшебство развеялось. Она развернулась и тоже растворилась среди росших на берегу ив. Мальчик услышал, как весло Сига опускается в воду, и они поплыли вперёд.

Оба долго молчали, казалось, много часов. Только гребли. Весло было слишком большим, но Гэри старался. Вся боль ушла: было так много того, что нужно увидеть и попытаться понять, что для боли просто не осталось места. Каноэ скользило по воде в тишине.

В его голове вспыхивали один за другим бесконечные вопросы, и он поворачивался к Сигу, чтобы задать их, но останавливался, не открыв рта. Казалось неправильным говорить, издавать звуки, не принадлежащие этому месту. Мальчик не мог это сформулировать, не мог выразить это чувство, это знание, но он знал. Знал, что это особенное место, и молчал, чтобы не портить момент шумом.

Но это не всё.

Это ещё не всё. Сиг был здесь, в этом месте, в это время, потому что он и должен был быть здесь, сидеть в каноэ, плывущем по этой бескрайней красоте. Это было так же естественно, как тогда, на кухне, когда он пил кофе и улыбался. И, поскольку мальчик был с ним, его это тоже касалось. Он больше не был малышом-умником, поющим в барах, лопающим жареную курицу, хлещущим кока-колу и наблюдающим за пьяными вдрызг мужчинами, которые пытаются завладеть вниманием его матери. Он был здесь, частью всего этого, живой частью того же, что и Сиг – красоты, потока. Частью радости.

И он должен был быть здесь, в этом месте, тем, кто он есть, и тем, кем он, казалось, всегда будет, он будет здесь, будет знать это место, он будет.

Издать малейший звук, даже ползвука, невозможно, они попросту всё испортят.

Поэтому вопросы он держал при себе и думал: «Если мне важно что-то знать, я узнаю это молча».

Охота за грибами

Вокруг мальчика и мужчины вились огромные мухи. Садились, чтобы укусить, но взлетали, так и не попытавшись. Наблюдая за ними, мальчик понял, что это из-за стрекоз: те ловили мух иногда прямо в полёте и ели их. Одна стрекоза приземлилась на нос каноэ, держа в лапках муху, которую ела. Крылышки упали с тела мухи. Стрекоза полетела на поиски следующей.

Они не торопились, каноэ просто плыло по течению, и мальчик начал понимать, что из-за их неподвижности и молчания стирается граница между ними и этим местом. Они вписываются в него идеально. Как будто каноэ всегда было здесь, и они – не только Сиг, но и Гэри – всегда были частью этого живого мира.

Пройдя поворот, они увидели ещё одного оленя. На этот раз самца. Его рога были новыми и бархатистыми, а шкура не такой красивой, как у лани и оленёнка. Олень заметил мальчика и Сига, но, как и лань, не особо боялся их.

Сиг издал какой-то придушенный щёлкающий звук и легко похлопал веслом по борту. Олень, вместо того, чтобы испугаться, рассердился. Коротко фыркнул и топнул передними ногами. А потом как будто вырос и так повернулся, чтобы было видно, что он весь стал больше. Потом олень снова фыркнул, ушёл с берега и скрылся в ивах.

Мальчик начал перечислять про себя всё, о чём собирался спросить Сига, только не сейчас, а позже, когда можно будет издавать звуки. У него получился целый список. Он добавил туда происшествие с оленем. Что за звук издал Сиг и зачем ему потребовалось злить оленя.

В их движении была какая-то магия. Волшебство. Казалось, что они стоят на месте. А река и лес текут мимо, под ними и над ними, точно лента на огромном бесконечном конвейере. Мимо них плыли бескрайние, бесконечные потоки красоты.

Спустя долгое, долгое время, мальчик ощутил, насколько он устал, насколько он вымотан. Он старался бороться с усталостью, грёб изо всех сил. Один прекрасный поворот сменял другой, всюду цвели жёлтые кувшинки, над которыми кружили бабочки. Наконец, даже не осознавая, что делает, он положил весло поперёк каноэ, сложил на нём руки и уронил голову. Просто вздремнуть пару минут, подумал он.

Не спать, не всерьёз. Просто немного вздремнуть.

И заснул.

Он не знал, как долго проспал так, но его разбудил мягкий толчок, с которым каноэ причалило к поросшему травой берегу. Мальчик обернулся и увидел, как Сиг веслом отталкивается ото дна и разворачивает каноэ бортом к траве.

– Вылезай, – сказал он, показывая подбородком на берег. – Заночуем здесь.

Гэри вылез из каноэ на берег, цепляясь за траву и ивы.

– На, – сказал Сиг. – Возьми и найди ровное место.

Он бросил скатку одеял и вещмешок к ногам мальчика, а сам вытянул каноэ из воды на берег. Мальчик поднял скатку и мешок как сумел, немного неуклюже, и поковылял вдоль берега, пока не нашёл относительно ровное место. Он огляделся. Места лучше он не видел и хотел сказать, что ещё никогда в жизни не искал место для ночлега – он вообще никогда не делал многого из тех поразительных вещей, которые делал вчера и сегодня. Он никогда не ночевал на природе. Никогда…

Он остановился. Он не хотел углубляться в эту степь – список всего того нового, что с ним происходит и чему, по его мнению, требуется объяснение. К тому же поднимать эту тему было всё равно, что начать задавать вопросы, так что он просто бросил скатку и мешок и стоял.

Ждал.

Вытащив каноэ подальше на берег, Сиг подошёл к мальчику, осмотрел место, которое тот выбрал, и кивнул.

– Хорошо.

Потом жестом позвал его за собой, и они подошли к деревьям – это были небольшие и нетолстые в обхвате тополя. Не толще ноги Сига. Их нижние ветки были мёртвыми.

Сиг отломил одну, чтобы показать, что нужно.

– Они сухие и хорошо горят. Набери сколько сможешь, – он улыбнулся. – А потом ещё столько же. Огонь и дым нужны всю ночь, чтобы отгонять кровососов.

«А, хорошо, – подумал мальчик. – Ночью придут кровососы. Просто прекрасно». Нелепо было волноваться о неизвестном, когда на самом деле надо было готовиться к приходу кровососов. На этот раз он не мог не спросить.

– Кровососы?

– Комары, – пояснил Сиг. – Они пленных не берут. Они приходят голодными, и всегда тучами.

Гэри видел нескольких комаров, пока они плыли в каноэ, но слепни доставляли куда больше неприятностей. Хотя они были не такими уж и страшными. Достаточно легонько смахнуть их. Но солнце сияло ещё высоко, и мальчику только предстояло узнать, что не такие уж они и страшные только при свете дня.

Он деловито собирал сухие ветки и палки для костра и складывал их в большую кучу, не выпуская место ночёвки из виду и стоя спиной к лесу, чтобы видеть, что делает Сиг. А Сиг в это время разбивал лагерь, но то, как он работал, как двигался, было похоже на танец.

Плавными, текучими движениями Сиг положил скатку на землю, развернул её, вытащил оттуда два шерстяных одеяла и сложил их на брезент, который служил внешним слоем скатки. В одеяла оказались завёрнуты большая старая кофейная банка и две ложки. Сиг положил их рядом с камнями, которыми уже окружил костровую яму.

Из мешка он достал кастрюлю, две жестяные чашки, большую сковороду из металлического листа, баночку чего-то, что выглядело как масло, но оказалось салом, баночку поменьше с солью и средних размеров банку с высушенными молотыми листьями чая. Сиг снова запустил руку в мешок – мальчику уже казалось, что тот бездонный – и вытащил узелок с бисквитами. Потом порылся ещё и вытащил деревянную катушку с чёрной леской, к которой уже были привязаны небольшие свинцовые грузики и крючок.

Мальчик оторвался от своего дела, чтобы понаблюдать за Сигом. Тот поднял голову, увидел это и жестом подозвал его. Мальчик взял всё, что успел собрать, притащил к костровой яме и положил в общую кучу.

– Нужно больше, – покачал головой Сиг. – Но сейчас надо добыть еды.

Он показал на реку и жестом позвал мальчика с собой.

– Ты умеешь рыбачить?

Тот покачал головой и подумал: «Вот чего ещё я не умею». Сиг нагнулся, вытащил из чехла на поясе нож, срезал длинный ивовый прут, очистил его от листьев и отростков, потом отрезал длинный кусок лески и привязал его к пруту, чтобы получилась удочка.

Вот так просто. Разбил лагерь, сделал удочку. Пара минут – и готово.

– Видишь те камни? – Сиг показал на несколько плоских камней, лежавших у воды. – Переверни один и достань червя.

– Рукой?

Сиг взглянул так, что ему сразу стало понятно: «Разумеется, рукой, как ещё ты будешь брать червяка?» А может, в глазах Сига был вопрос: «То есть, ты не можешь взять червя? Что ж за человек не может взять червя рукой?»

Так что мальчик пошёл к камням, перевернул один и в самом деле, во влажной грязи под ним нашёл несколько дождевых червей. От потянулся к одному, но тот скользнул обратно в грязь. Со второй попытки он поймал другого прежде, чем ему удалось скрыться в грязи, и вытянул на поверхность.

«Склизкий, – подумал мальчик, – мягкий и склизкий». Он отнёс червяка, держа его двумя пальцами, и протянул Сигу. Сиг взял червя, насадил на крючок, взмахнул удочкой, и червяк скрылся в воде.

– Я поймаю первую, – сказал Сиг. – А потом ты можешь…

Он не договорил: ивовый прут дёрнулся вниз, Сиг рванул его обратно вверх, вытаскивая из воды леску, на которой теперь болталась рыба. Позже мальчик узнал, что эта восьми– или даже десятидюймовая сковородообразная рыба с золотым брюхом называлась рыба-луна. Она трепыхалась, пока Сиг не склонился над ней и не снял с крючка. Он протянул удочку мальчику.

– Достань нового червя и начинай рыбачить. Нам понадобится по меньшей мере восемь рыб, а может, и больше.

Мальчик не знал, как он должен с этим справиться, хотя, глядя на Сига, можно было подумать, что рыбалка – это проще простого. Но мальчик весь день пытался хоть как-то грести, сидя в каноэ. И сейчас поймать рыбу – или «восемь, а может и больше» – казалось непосильной задачей.

Но он поймал червя, и после нескольких попыток насадил его на крючок, перепачкав все пальцы. Распутав леску, которая всё время стремилась завязаться узлом, он встал на берегу у самой воды, махнул удочкой и закинул крючок в воду.

А дальше всё сделала рыба. Едва он успел подумать, что не поймает ничего, как рыба проглотила червя и повисла на крючке. Мальчик почти рефлекторно отпрыгнул назад, выдернул рыбу из воды и положил рядом с той, которую поймал Сиг.

Он не мог в это поверить.

Но рыбина в самом деле трепыхалась на берегу. Он бросил удочку, подбежал к рыбе, прижал её коленом и высвободил крючок.

– Есть одна!

Едва мальчик успел выкрикнуть эти слова, как рыба выскользнула из-под его колена, сделала два энергичных рывка, запрыгнула в воду и пропала, а ему осталось только смотреть на это и не верить своим глазам.

– Была одна, – поправил Сиг.

Короткая улыбка, затем взгляд: «Не можешь удержать рыбу? Серьёзно?» Но затем другой взгляд, другая улыбка. Более добрые.

– Со мной такое бывало. И не раз. Нужно оттащить её повыше, подальше от воды или стукнуть по лбу палкой и оглушить.

По меркам Сига, это была длинная фраза. И, наверное, хороший совет, но мальчик увлёкся рыбалкой, и пока Сиг говорил, он перевернул камень, достал червя, насадил на крючок и закинул в воду.

Ещё одна рыба.

Они клевали почти сразу же, как только крючок касался воды. Пара рыб сорвались раньше, чем мальчик успел вытащить их, но уже скоро он выловил целых семь, и Сиг хохотнул, улыбнулся и хмыкнул.

– Спокойно, – сказал он. – Не торопись. Нам ещё надо их почистить.

– Они грязные?

Мальчик задал этот вопрос всерьёз. Для него всё это в самом деле было настолько ново, он же ничего такого не знал. Он не знал, что делать дальше, как есть рыбу и как с ней вообще поступить, когда ты её поймал. Все свои навыки добывания еды он получил в барах, где пел в маленькой солдатской форме за курицу, картошку и кока-колу. Он не думал, что когда-нибудь увидит рыбу вблизи и тем более, что поймает её и съест. Хотя к этому моменту он был так голоден, что съел бы что угодно. День выдался трудный.

Ещё один взгляд Сига.

– Нет, не совсем. Вот, – он сунул руку в свой волшебный мешок и вытащил большую ложку. – Это тебе, пошли.

Сиг выбрал деревяшку побольше, по очереди поднял и ударил ею каждую рыбу. Потом запустил пальцы в жабры четырёх рыб, жестом скомандовал мальчику принести остальных и спустился к воде. Беря с него пример, мальчик сунул ложку в нагрудный карман так же, как Сиг, и запустил пальцы в жабры четырёх рыб. Они были немножко склизкие. Но он только что насаживал на крючок червей с сочащейся изнутри чёрной слизью и измазал в ней пальцы, так что рыбья слизь его уже ни капли не волновала.

Спустившись к реке, Сиг выбрал одну рыбу из тех, которые тащил, вытер её, сполоснул в воде и положил на чистую траву. Он крепко держал рыбью голову за глазницы и водил ложкой против чешуи, пока бок рыбы не остался чистым, без чешуи. Тогда он перевернул её и сделал то же самое. А затем достал нож и разрезал рыбу вдоль брюха. Двумя пальцами вытащил из рыбы внутренности, выкинул их подальше в реку и остановился.

Сиг посмотрел на мальчика тем взглядом, после которого не нужно было ничего говорить.

Коротко кивнув, мальчик взял одну из своих рыб, отмыл от слизи, запустил указательный и большой пальцы в глазницы рыбы – тоже что-то новое – и начал счищать чешую.

Он понял, что у него не выходит ни легко, ни хорошо: это было почти невозможно. Глазницы всё время выскальзывали из пальцев. Чешуя не слетала с рыбы сама, как у Сига, и мальчик от раздражения хотел даже выругаться каким-нибудь особо заковыристым ругательством из тех, что узнал в барах Чикаго. Но он не слышал, чтобы ругался Сиг, а потому сдержался.

Наконец, после долгой возни и трепыхания, мальчик счистил всю чешую, ещё раз ополоснул рыбу и протянул Сигу. Не имея ножа, он думал, что Сиг сделает всё остальное.

Сиг взял рыбу-луну, разрезал ей брюхо и вернул её мальчику.

– Потроши.

Вопрос про руки он уже один раз задал, когда нужно было достать червя, и, хотя тот же самый вопрос снова пришёл ему на ум, задать его он уже не решался. Только поморщился от мысли о том, что надо сунуть пальцы в рыбье нутро. Он не думал, что что-то подобное у него может выйти хорошо.

Но Сиг всё ещё смотрел, так что он взял рыбу, ухватил её за глазницы, сунул руку в разрезанное брюхо, выковырял внутренности на землю и сложился пополам над ними в рвотном позыве, хотя желудок был совершенно пуст: он ничего не ел с самого утра.

Гэри быстро разогнулся и подумал, что, может быть, Сиг ничего не заметил. Разумеется, тот заметил, но не посмотрел своим особенным взглядом, а кивнул и сказал:

– Не волнуйся. В первый раз всех тошнит. Потом проще. Всё будет нормально.

Он не сразу поверил – чтобы Сига и рвало? – но ничего не сказал и посчитал это за своего рода похвалу. И оказался прав.

Чистить следующую рыбу тоже было трудно, но уже не настолько. Вынимая внутренности, он опять почувствовал тошноту, но в этот раз сдержался. Со следующей рыбой дело пошло ещё лучше, а когда он чистил четвёртую, Сиг улыбнулся и сказал:

– Да ты как будто с рождения рыбу чистил.

В этом не было ни капли правды, но мальчику всё равно было приятно. Он гордо прошествовал за Сигом к костровой яме, неся своих рыб, будто и это делал с рождения.

Он всё ещё не знал, что делать дальше. Разумеется, рыбу надо было приготовить и съесть, но он был так голоден, что съел бы и сырую.

Ему представился ещё один шанс посмотреть, как Сиг обустраивается в дикой природе, – посмотреть и научиться. Сиг сделал подстилку из травы и выложил на неё все восемь рыб аккуратным рядком. Наломал веток из тех, которые они собрали с тополей, сделал из них небольшой шалашик в центре ямы и – с одной спички! – поджёг.

Как только маленький костерок разгорелся, Сиг начал отламывать палки побольше и подкладывать их. Вскоре у них был хороший костёр. Сиг взял сковороду, вытер её травой и отставил в сторону. Пальцами вынул большой кусок белого сала из банки и сбросил его на сковороду.

Затем он вынул из узелка два кукурузных печенья. Теми же пальцами он обмазал их тонким слоем сала, взял баночку с солью и посолил печенья, а потом протянул одно из них мальчику.

– Закуска, – сказал он. – Откусывай понемногу и жуй медленно.

Мальчик дожил до старости. И видит бог, он ел тысячи блюд в тысяче мест: от других лагерей и окопов до шикарных дорогих ресторанов в Нью-Йорке, где еда стоила таких денег, на которые он мог бы прожить в этом городе целый месяц. Но никогда не ел ничего, что могло бы сравниться с этим печеньем. Ни разу.

Он попытался сделать так, как сказал Сиг. Откусывал понемногу и жевал медленно. Наверное, Эди замешала сахар, потому что кусочки были сладкими и таяли у него во рту, оставляя за собой солёно-сладкий вкус – даже не вкус, а чистую радость, от которой одновременно хотелось улыбаться и плакать.

– Хорошо, – сказал он. – Так хорошо.

Он знал, что Сиг заметил его слёзы, но отвернулся и кивнул.

– Она делает славное кукурузное печенье.

– Хорошо, – мальчик не мог найти других слов. – Как же хорошо.

Печенье было восхитительным, но у него был маленький недостаток: оно пробудило в нём сильнейший, волчий голод. Он улыбался, плакал и почти рычал от голода.

Сиг кивнул, как будто увидел это, и поставил сковородку на костёр. Из волшебного мешка появилась большая картофелина, которую он тоже вытер об траву. Потом своим ножом нарезал её на тонкие, почти прозрачные кружки и разложил их по сковороде на шипящем расплавленном сале. Всё это посыпал солью.

После печенья рот мальчика всё ещё был полон слюны, а от запаха жарящейся картошки его голод только усилился, хотя казалось, что дальше уж некуда. Сиг перевернул ложкой картофельные кружки, как блины, после чего через пару минут кивнул и сказал:

– Готово.

Он наколдовал две побитые жизнью древние жестяные формы для пирогов и поставил их у костра. Разложив картошку на две аккуратные равные кучки и положив в тарелки, он добавил сала и соли на сковороду и положил на неё четыре рыбы, которые заняли всю сковородку полностью.

Рыба готовилась быстро. Сиг перевернул её на другую сторону, а когда и та тоже хорошо прожарилась, он положил на каждую тарелку по две рыбы и ложкой разложил картошку из кучек поверх них.

– Чтобы пропитать картофель рыбой, – сказал он.

– Как?

Он никогда не ел рыбу, тем более целую и только что пойманную, и не был уверен, стоит ли спрашивать, но Сиг кивнул, не дав мальчику закончить вопрос.

– Картошку оставь на потом, после рыбы, на случай, если кость застрянет в горле. Картошка её протолкнёт, – Сиг ел пальцами и говорил. – Сначала ешь кожу, потом увидишь мясо на костях и хребте. Снимай его пальцами и ешь медленно, кости оставляй в рыбе. Когда закончишь, можешь высосать глаза, а потом браться за следующую.

Мальчик вспомнил, что где-то, в другом месте, есть люди, которые не поверят, что можно сидеть у костра, есть кожу мёртвой рыбы и высасывать её глаза.

Сначала он был абсолютно уверен, что не сможет. Но он смотрел, как Сиг делает всё то, что сказал, как ест жареную кожу и с удовольствием высасывает глаза, и явственно ощущал, что голоден.

Рыбья кожа была хрустящей и солёной и заставляла задуматься о круглых кусочках картошки, а рыбьи глаза были на вкус как солёное желе. Прежде, чем они доели по две своих рыбы, Сиг поставил на огонь следующие четыре. Они съели их и закусили солёной жирной картошкой, хотя у мальчика и не застряли кости в горле. На сладкое они разделили пополам ещё одно печенье и отскребли им жир и сок со сковородки.

Он не был сыт. Он подумал, что вряд ли когда-нибудь уже будет совсем сыт, потому что сегодня ел только один раз – завтрак не в счёт – и к тому же достаточно поздно. Но он вполне утолил голод и был готов на этом закончить день, закрыть глаза и отдаться сну.

Но спать было рано. Он лёг на траву, наслаждаясь вечерним солнцем, а Сиг встал и понёс тарелку и сковороду к реке. Он отмыл их и оттёр мокрой травой.

Сиг не бросил на него свой особый взгляд, но мальчик знал, уже знал, что нужно делать. Он встал, отнёс свою тарелку к реке и вымыл её вместе с ложкой. «Ладно, – подумал он, – теперь можно расслабиться».

– Больше дерева, – сказал Сиг.

В этот раз мальчик просто кивнул, подошёл к деревьям и принялся обламывать ветки, чтобы сложить их у костра. Но теперь он был не один. Тени удлинились, пришёл тихий вечер. А вместе с вечером пришли кровососы, комары. Сначала парочка, потом несколько, а потом, совершенно внезапно, – такие густые тучи, что они забивались в нос. Мальчик попытался дышать ртом, но проглотил несколько комаров.

Это невозможно: их не могло быть так много. Тысячи, миллионы, так много, что кроме них ничего не видно, так много, что они покрывали его руки и лицо, как густая шерсть. Он смахивал и хлопал, хлопал и смахивал, но кровососы не отступали. В конце концов мальчик не выдержал и произнёс несколько заковыристых чикагских слов, отбегая от деревьев.

Сиг сидел у костра и улыбался, глядя на него. А он не мог понять, чему же тот улыбается. Сиг пожал плечами и подкинул веток в костёр. А когда мальчик подошёл ближе, бросил в огонь горсть листьев и травы. Облако дыма взметнулось, расползлось по сторонам, и комары пропали.

Вот так просто.

– Вот, – сказал Сиг, – вот почему нам нужно больше дров. Намного больше дров.

– Но как?.. – он закашлялся от дыма. – Как я туда пойду? Они меня убьют, выпьют всю мою кровь, – от укусов у мальчика всё чесалось. – Или я зачешусь до смерти.

– Постой в дыму, – сказал Сиг. – Постой в нём, вотри его в одежду, в волосы. Умойся им, как водой в умывальнике.

– Умыться дымом?

Сиг кивнул.

– Долго не продержится, но даст тебе несколько минут, пока запах не выветрится. Потом принесёшь, что успеешь насобирать, и снова умоешься. Всё будет нормально.

Мальчик не очень-то поверил, но сделал, как сказал Сиг: умылся дымом.

– Я помогу тебе, когда поставлю воду.

Сиг покопался в мешке и вытащил побитую трёхлитровую кастрюлю с зазубринами. Пока мальчик стоял в дыму, стараясь пропитаться дымом как следует, Сиг подошёл к реке, расчистил место на поверхности воды и наполнил кастрюлю. Вернулся, поставил кастрюлю на огонь и начал втирать дым в одежду.

– Для чего вода?

– А ты не хочешь пить?

«Я бы выпил целую реку, – подумал мальчик, но ничего не сказал. Они не пили весь день, и если Сигу вода была не нужна, то и мальчику не следовало ныть. После еды жажда усилилась: из-за соли в рыбе и картошке она жгла и занимала весь разум.

– Нельзя пить воду из реки, не прокипятив её, – сказал Сиг. – Всё утками загажено. Заболеешь.

Он показал куда-то вниз по течению и налево.

– На хребте, куда мы идём завтра охотиться на грибы, есть источник. Можно пить сколько влезет. Там чистая вода. Утки не гадят.

Мальчик не мог понять, почему на грибы надо «охотиться». Казалось, их можно просто собирать. Но он чувствовал, что исчерпал лимит вопросов, так что придержал этот на потом, вместе с остальными. К тому же они дошли до деревьев и начали собирать топливо для костра. Оказалось, Сиг был прав: умывание дымом помогало держать комаров на расстоянии, по крайней мере большую их часть. А к тому времени, как дым выветрился и комары вернулись, мальчик и Сиг уже набрали по две охапки топлива.

Назад к яме, больше дерева в костёр, больше зелени в огонь, больше умывания дымом, затем снова к деревьям и снова сначала. Они продолжали, пока не стемнело, пока не накопилось столько дров, что хватило бы, как казалось мальчику, на целую неделю. Огромная гора.

К этому моменту он так устал, что у него подкашивались ноги. Он даже не лёг, а упал на колени, перекатился и раскинулся на одном из одеял, которые Сиг разложил на брезенте.

Он не помнил, когда закрыл глаза, но точно это сделал, потому что он заснул, вернее, отключился и видел сны. В одном его преследовали гуси, в другом – старая машина, потом гуси гнались за ним на машине… И снова, и снова.

Где-то ночью Сиг, должно быть, укрыл его краем своего одеяла, и мальчик смутно помнил, как он несколько раз немного просыпался, когда большой медведь из его снов подкидывал ветки в костёр и бросал листья, чтобы сделать больше дыма. У медведя были голубые глаза, и он улыбался, подкладывая листья, а потом пришли гигантские комары и гуси на старой машине и прогнали улыбающегося медведя, а мальчик вбежал в дом через кухню, пронёсся по лестнице и забежал в свою комнату на чердаке.

А потом настало утро.

Когда он проснулся, первым делом подумал о том, какие безумные у него сны. Кто вообще слышал о медведях с голубыми глазами?

Солнце светило прямо в лицо, и мальчик отвернулся к костру. Когда сидящий там Сиг увидел, что тот проснулся, он протянул кружку воды из кастрюли. Вода была прохладной, наверное, Сиг снял её ночью с огня. Мальчик сделал небольшой глоток и, распробовав чудесный вкус этой воды, залпом допил всё.

– Давай кружку, – сказал Сиг, когда там ничего не осталось.

Мальчик протянул её Сигу, и тот снова налил туда воды.

– Пей ещё. Сколько сможешь. Я уже напился.

После ещё двух кружек жажда пропала, но проснулся голод. В животе урчало.

– Без горячего завтрака, – сказал Сиг, будто бы отвечая на мысли мальчика или звуки его желудка. – Без огня. Выдвигаемся. Надо добраться до хребта пораньше.

Он стал говорить меньше, и мальчик начал понимать, как у Сига работает говорение. Можно было задать вопрос или помочь ему с чем-то, и тогда он в свою очередь поможет сделать это хорошо и даст хороший ответ.

Только раз. И если ты это сделал или было очевидно, что ты понял – всё. Сигу больше не нужно было про это говорить. И он молчал. Эди как-то заметила, что он может вообще целыми днями помалкивать, вот и сегодняшнее утро было, видимо, таким.

Они свернули одеяла и брезент, Сиг убрал в мешок то, что должно находиться в мешке, спустили каноэ на воду и двинулись дальше. Не проронив ни слова. Мальчик забрался на нос, сел на колени и взял весло. Сиг оттолкнул каноэ от берега, запрыгнул, развернул его по течению и пару раз махнул веслом, вложив в эти взмахи всю свою силу.

Мальчик усердно грёб. Они прошли два поворота и очутились в другом новом мире. Здесь было ещё больше тени и мшистых берегов, всё выглядело придуманным, как с картинки. Мальчик поймал себя на мысли, что за следующим поворотом появятся феи. Но дотуда они не доплыли. Как только они прошли второй поворот, левый берег начал забирать круто вверх, перетекая в холм, гребень которого зарос тополями. Сиг направил каноэ к берегу.

– Отсюда пешком, – сказал он.

Мальчик выпрыгнул на берег и смотрел, как Сиг прижимает к нему каноэ боком.

– Туда и обратно по холму до гребня.

Они вытащили каноэ подальше. Сиг взял мешок, мальчик взял скатку – то, что он мог тащить, – и они отправились к подножию холма.

Там Сиг свернул в небольшой орешник, миновав его они вышли на маленькую полянку с журчащим ручейком. Сиг положил мешок на землю, достал из него кружки и протянул одну мальчику.

– Выпей сколько сможешь.

Вода была холодной и сладкой, как будто в неё насыпали сахара. Мальчик сделал, как сказал Сиг: сел на одеяла и начал пить. Сиг порылся в мешке («Боже мой, – подумал мальчик, – он и в самом деле бездонный?») и достал два пустых тканевых мешка. Они были такими старенькими и застиранными, что рисунок на них почти целиком выцвел. На том, который Сиг дал мальчику, была нарисована ферма, которая выглядела совсем как дом Эди и Сига. В голове мальчика мелькнул дом и Эди, которая выходит ему навстречу, и он задумался: чем она сейчас занята? Казалось, они покинули ферму целую вечность назад. Но тут мальчик с удивлением вспомнил, что они отплыли на каноэ только вчера, а на ферму он приехал за день до этого, и не думал ни о Чикаго, ни о поезде, ни о матери со вчера. Или с позавчера?

Мать. Он попытался представить её, но картинка получилась мутной и угловатой. Он подумал, что Чикаго было как будто в другом мире: сером, грязном и вонючем. А что, если он никогда не вернётся? Каково это будет? Может, не так уж и плохо.

Сиг прервал его размышления, сунув ему мешок, и начал подниматься к гребню широкими шагами. Мальчику приходилось почти бежать, чтобы не отстать. Он тяжело дышал, ведь они ушли довольно далеко, прежде чем оказаться под тополями, в тени, где трава была слегка влажной.

– Они раскидывают споры в таких местах, на северных сторонах холмов с тополями, – сказал Сиг. – Я здесь был день назад и нашёл пару грибов. Сейчас их должно быть намного больше.

Все свои знания о грибах мальчик получил из книг, которые ему читали. Там маленький народец жил под огромными грибами в волшебной стране, где грибы назывались «жабьими табуретками». И мальчику хотелось знать, почему: на них и правда сидят жабы? А жабы не едят маленький народец? А чем ещё занимаются жабы, когда не сидят на своих табуретках?

– Грибы, которые мы ищем, называются сморчками, – Сиг прервал размышления мальчика раньше, чем тот начал задавать вопросы про жаб. – Они размером примерно с мой палец, – Сиг показал большой палец, – и похожи на ёлки. Их поначалу трудно заметить, но если найдёшь один, то увидишь их повсюду. Эди говорит, что это потому, что они умеют играть в прятки.

– Я вижу гриб, – мальчик показал на гриб, который выглядел совсем как в книжке: короткая ножка, маленькая круглая шляпка. – Вот он.

Сиг покачал головой.

– Это не те грибы. Съешь такой – и умрёшь. Потому что ядовитый. Сморчки есть можно, и мы собираем только их.

«Что ж, – подумал мальчик, – мы охотимся на грибы, и я нашёл гриб, даже если он неправильный. Вот».

– Ты иди направо, я пойду налево, и двигаемся к вершине.

Сиг пошёл, но не широкими шагами, а осторожными, будто и вправду охотился на что-то живое. Мальчик последовал его примеру: осторожно ступая, глядя под ноги, но первые пятнадцать-двадцать шагов он не видел ничего, кроме травы.

– Вот, – сказал вдруг Сиг. – Подойди посмотри.

Мальчик подошёл. Сиг показал ему маленький тёмный гриб. Как и сказал Сиг, он был примерно три дюйма в высоту, коричневый, весь в каких-то гребешках, похожий на крошечную ёлку.

– Ищи их, – сказал Сиг. – Видишь форму? Если будешь искать эту форму, такой конус, то будет проще.

Мальчик отошёл в сторону и пошёл вверх по холму. Поначалу он видел множество других грибов – жабьих табуреток, – но не сморчков. Но потом, у корней дерева, он заметил маленький коричневый конус, прячущийся за мхом. Гриб появился как по волшебству – с мальчиком в последнее время происходило много волшебного – из ниоткуда. Не было гриба – и вот он есть.

– Нашёл один! – крикнул он Сигу. – Как его собрать?

– Целиком. Шляпку и ножку. Просто сорви его, положи в мешок и ищи дальше…

Он сорвал гриб – тот легко поддался – и положил в тканевый мешок. Потом разогнулся и вдруг – может, из-за игры света и тени – увидел сморчки повсюду. Это казалось невозможным. Он искал их и не нашёл ни одного, а теперь они были повсюду. Мальчик начал охоту.

Он не смотрел ни на время, ни на расстояние. Только собирал грибы, которые находил, перемещаясь по склону и набивая свой мешок. Он с головой погрузился в охоту, наклонился к земле, выискивая следующий гриб, наверное, уже на полпути к хребту, когда его окликнул Сиг.

– Постой секунду.

Он собирал грибы поодаль, но сейчас положил свой мешок на землю и широко зашагал к мальчику, затем достал из кармана и вручил ему кукурузное печенье.

– Положи его в карман рубашки и время от времени откусывай по чуть-чуть и давай ему размокнуть во рту, не жуя, потом глотай. Это придаст сил.

Никаких вопросов. Мальчик сделал в точности как сказал Сиг. Вытаскивал печенье из кармана, откусывал крошечный кусочек, и держал его за щекой. Крошкам, которые оставались у него на руках или в кармане, он тоже не давал пропасть. И так он медленно взбирался на холм, по пути собирая грибы.

А их было много. Целый гигантский ковёр малюсеньких ёлочек. Добравшись до гребня, мальчик заметил две вещи. Его мешок был полон. До самого верха. А спина и ноги ныли, суставы болели, даже горели.

Подошёл Сиг. Его мешок тоже был полон, но он не выглядел особо уставшим.

– У нас проблема, – сказал он, коротко улыбнувшись и прищурив глаза.

Мальчик кивнул.

– Я вымотался.

– Не только в этом дело, – покачал головой Сиг. – Слишком много грибов. Никогда не видел так много. Обычно мы набираем примерно один мешок. А сейчас у нас уже есть сколько нужно, и даже больше.

– А почему это проблема? – мальчик подумал, что не стоило спрашивать: Сиг и так расскажет.

– Раньше мы сушили их на брезенте прямо на земле, пока собирали ещё. Но сейчас нужно вернуться домой побыстрее, чтобы Эди могла высушить их на стеллажах на крыльце.

Он не стал спрашивать, почему, почему, почему…

– На брезент всё не поместится, а если положить на землю, они испортятся или их пожрут муравьи. Нам надо идти. Возвращаться. Немедленно.

Спуск к каноэ у подножья холма занял у них всего несколько минут. Они положили мешки с грибами в середину, вместе с ранцем и одеялами, мальчик залез вперёд и сел на колени, Сиг запрыгнул, оттолкнул каноэ от берега, и они поплыли домой.

Они гребли против течения, поэтому плыли медленнее, чем вчера. Но течение было слабое, и хотя уже было хорошо за полдень, до темноты они проплыли довольно много.

Мальчик старательно грёб, иногда у него даже получалось. Но у Сига получалось лучше.

Когда село солнце, встали комары. Какое-то время они не трогали Сига и мальчика, но потом налетели и окружили каноэ такой тучей, что нельзя было вдохнуть, не набрав полный рот комаров.

В конце концов Сиг произнёс несколько слов, которые мальчик слышал в барах в Чикаго, и направил каноэ к берегу, под сень мёртвых ив. Не сходя на берег, он оторвал несколько сухих веток и аккуратно разломал их на короткие палочки. Потом достал из мешка кастрюлю и поставил на дно каноэ. Он намазал на дно кастрюли слой грязи толщиной около дюйма, положил на него палочки, поджёг спичкой, а когда они разгорелись, схватил горсть травы и немного листьев с живых ив и бросил на огонь.

Быстрый дым.

Никаких комаров.

Вот так просто.

Сиг снова оттолкнул каноэ от берега, они поплыли дальше. Дым крутился вокруг них, то и дело попадал в глаза, иногда мальчик от него чихал, но знал, что это лучше, чем злобные кровопийцы.

Чтобы добраться до места ночёвки, они гребли большую часть дня, а потом ещё утром, чтобы доплыть до холма. И тогда они двигались по течению. А теперь они шли против течения, и хотя оно было довольно слабым, оно всё же замедляло каноэ, и грести было сложнее.

Сначала пришли вечер и комары, но за ними – полная темнота. Какое-то время мальчик едва видел что-либо дальше носа каноэ. Но вскоре взошла луна: сначала бледные лучи пробились через деревья, а потом показалась она, белая и яркая. Осветила путь и превратила воду в реке в серебро. Мальчик был потрясён этой красотой. С ним происходило столько такого, чего он раньше не мог представить, что его голова уже с трудом вмещала новые картинки, новые звуки, новые запахи.

Красота красотой, серебро серебром, новизна новизной, но нужно было грести. И хотя мальчик не мог грести так же, как Сиг, он старался изо всех сил, и вскоре у него заболели руки, заныли плечи, а колени горели от грубых досок на дне каноэ.

Но боль и неудобство не имели значения.

Продолжать грести.

Он должен был продолжать двигаться.

Недолгое время – по крайней мере, по ощущениям мальчика – они как будто не двигались. Они опускали вёсла вперёд, тянули к себе, и снова, и снова, и снова.

И снова.

Вперёд, по серебряной водной дороге. Хотя казалось, что это серебро движется к ним, а не они двигаются вперёд. А потом, в конце концов, ничего.

Только руки, вёсла, спина, колени, плечи, отгоняющий москитов дым, усталость, такая полная усталость, что он даже не знал, закрылись ли его глаза, и если да, то когда. Он не ложился на весло, не засыпал спокойно.

Просто ничего.

Может, даже и не сон толком, а просто отсутствие мысли, уход из сознания, полная остановка. Он как будто вышел из сознания и попал в какую-то серость, а потом в тёмную дыру, которая образовалась вокруг него. Он всё ещё стоял на коленях и не падал, но его тело просто отказалось работать.

Он не мог вспомнить остаток той ночи. Маленькие обрывки воспоминаний, отдельные картинки: Сиг причаливает к берегу, чтобы наломать ещё палок и травы, сделать больше дыма, час за часом плывущее каноэ, толчок, с которым оно причалило к берегу, высокий, мягкий и нежный голос Эди, скулящий пёс, Сиг несёт его на руках, его усы колют щёку мальчика, мимо хлева, через кухню, наверх, в кровать.

Кровать в его комнате, и потом только чудесный глубокий сон.

Морока и лошадиный сон

После возвращения с грибной охоты он помогал Эди и Сигу в том, о чём они просили. Иногда оба, иногда по отдельности.

С Эди они раскладывали грибы на сушку на крыльце, на полках, накрытых простынями. Это оказалось непростым занятием. Сиг сразу сказал: «Тебе предстоит много мороки». Нельзя было просто бросить грибы на полки. Каждый сморчок надо было очистить от грязи, снять с ножки прилипшую землю и только после этого аккуратно положить на поверхность для сушки, где остальную работу сделает солнце. На словах это было не так уж тяжело, и мальчик не уставал от этой работы, однако времени на неё требовалось много, а выполнять ее нужно было правильно, иначе грибы успеют испортиться и нечего будет добавлять зимой в суп и жаркое.

Была и другая морока.

У него не получалось колоть дрова для плиты. Топор – большой Коллинс[14] с двумя лезвиями – был настолько острым, что Сиг мог бы брить им руки, и слишком тяжёлым. Гэри пробовал орудовать топором, но боялся, что если не совладает с ним, то отрубит себе ногу или, как минимум, палец – как сказала Эди. Так что от колки дров ему пришлось отказаться.

Его морокой было каждое утро носить дрова в специальный ящик за плитой. Ещё он собирал палки и щепки, чтобы Эди было чем растопить печь, если за ночь угли остыли, а обычно так и случалось. Мальчика поражало, сколько дерева нужно, чтобы испечь хлеб или сварить кофе. Примерно тогда он начал пить кофе. Не очень много, к тому же Сиг доливал в его кружку приличное количество холодной воды, а мальчик добавлял молоко и две ложки мёда. Но каждое утро они начинали с «глотка кофе», как выражался Сиг, и одного-двух печений.

Ещё молоко. У них было три коровы, но доилась только одна, причём молока было много, куда больше, чем нужно. Доить мальчик не мог. Его руки были слишком маленькими для огромного вымени. Он пытался, и однажды у него даже получилось сцедить несколько капель для отиравшегося рядом котёнка. Но Эди сказала, что из-за маленьких ладошек корова может обидеться и перестанет давать молоко, и у них его больше не будет, а вместе с ним и сливок, и масла. Так что здесь его морокой было пойти с Рексом на пастбище и загнать коров в хлев на дойку.

У него было много любимых моментов в жизни с Эди и Сигом, много счастливых воспоминаний. Но прогулки с коровами утром и вечером были самыми лучшими.

Коровы так тщательно выщипывали пастбище, что оно походило на гигантскую ухоженную лужайку. Птицы, которых Сиг называл зуйками, ловили насекомых над коровьими лепёшками. Разбегаясь в разные стороны, притворяясь ранеными, они уводили Рекса и мальчика прочь от гнёзд. А потом, заманив подальше, внезапно взмывали ввысь, сбивая их с толку. И только после этого возвращались к своим гнёздам.

За всю жизнь у Гэри было много собак, но Рекс навсегда оставался особенным. Это был самый настоящий дворовый пёс. Когда они с Сигом отплыли на каноэ, он не побежал за ними по берегу, как сделали бы многие собаки, а остался у дома, во дворе. Он ходил с мальчиком за коровами на пастбище, но не дальше. А всё остальное время проводил во дворе, рядом с домом – настоящий хозяин двора. Рекс садился там, откуда ему было видно всё: дом, хлев, сараи – и сидел, наблюдая, всматриваясь. И если что-то было не так, что-то было неправильно – дрались коты (а это происходило часто), гуси нападали на мальчика или что-то, что угодно, угрожало курам – он приходил и решал проблему. Однажды даже поймал скунса, который пытался влезть в курятник, и буквально разорвал его в клочья. Вонючие клочья. По всему двору валялись источающие адскую, удущающую вонь клочья, и к Рексу больше недели нельзя было подойти, так от него воняло. Но скунсу не удалось – и уже никогда не удастся – полакомиться курятиной.

Коров на самом деле не нужно было загонять. Когда наступало время доиться, коровы сами шли к хлеву. Но идти к ним, идти за ними по этому огромному пастбищу с выщипанной травой, над которым летали зуйки, рядом с Рексом – это было как прогулка по миру, созданному специально для них.

Заходя на пастбище, Гэри снимал ботинки, связывал шнурками, вешал на шею и шёл дальше босиком по влажной траве, которая щекотала пальцы. Время от времени, когда он отвлекался – обычно потому, что его уводили в сторону зуйки, – он случайно наступал в свежие коровьи лепёшки. Они были липкими и забивались между пальцами, но ощущение было не такое противное, как от гусиного помёта. Он даже не мог объяснить, почему – просто ему так казалось. И отмывать в реке их было легче.

В центре пастбища лежал огромный блок соли, который коровы лизали, оставляя извилистые ниши. Они делали это с таким аппетитом, что Гэри пару раз тоже решился попробовать. Грубый солёный вкус. Когда он приходил за коровами после полудня и солнце пекло, соль эта оказывалась потрясающе вкусной.

Коровы всегда как будто что-то знали. Они шли перед с ним и Рексом по тропинке, которая вела к хлеву, с таким видом, будто о чём-то задумались. Иногда мальчик шёл рядом с коровами и клал руку им на спину, думая, не зная наверняка, что может чему-то научиться у коров, только потрогав их. На ощупь они были приятные, от этого и мальчику внутри становилось приятно, только он не знал, почему, но коровы не возражали.

Коровы сами входили в свои стойла и стояли там, ожидая, пока мальчик принесёт и рассыплет по кормушкам то, что Эди называла «сладкий корм». Эти кормушки – старые деревянные ящики – были такой формы, что коровы легко захватывали оттуда корм. Они если с таким же аппетитом, с которым лизали блок соли, поэтому Гэри решил попробовать и сладкий корм. И тот тоже оказался неплох. На вкус как железо и патока, и мальчик подумал, что стоит попробовать этот корм на завтрак с молоком и мёдом, но так и не сделал этого. Панкейки с малиновым сиропом, каша с куском солёного сала, политая немного засахарившимся мёдом, ломкий солёный бекон и яйца из-под своих же кур были слишком хороши, чтобы завтракать тем же, что дают коровам. Но позже, уже в армии, в тяжёлые и голодные дни он с теплотой вспоминал этот сладкий корм.

Кроме перегона коров дважды в день, у мальчика была и другая работа, морока, как её называл Сиг. Пока коровы паслись на лугу, он чистил стоки. Даже за то недолгое время отдыха и дойки они всегда оставляли в стоках то, что Сиг называл «идеальным подарком». Влажные, хлюпающие, шлёпающие подарки. А если мальчик стоял слишком близко, коровы с высоты четырёх футов одаривали и его хотя бы каплей этих подарков. Коровий навоз попадал ему на лицо, а иногда и в рот. Не самый худший вкус на свете, но Гэри ещё долго отплёвывался от него, пока не находил, чем забить – солью или ложкой мёда. На свете есть вещи и повкуснее коровьих лепёшек.

Парное молоко сливалось в высокие бидоны, которые надо было отнести к колодцу рядом с курятником. Там, в нескольких футах под землёй, был выступ-полка, воздух там прохладный, а вода, в которую погружались бидоны, дополнительно их охлаждала. Если с прошлого раза ещё оставалось молоко – а оставалось преизрядно, – то его сливали в низкое корыто, курам. Эди говорила, что от молока скорлупа у яиц крепче, а сами яйца вкуснее. Мальчик охотно в это верил: яйца и вправду были очень вкусными. Особенно с жаренным на печке беконом и свежим хлебом.

Он заметил: пока молоко не скисало под открытым солнцем, не только куры пили из этого корыта, но и котята, и даже Рекс. Что уж говорить про синих соек, которые то и дело прилетали сюда специально, чтобы полакомиться.

Когда коровы были подоены и сток в хлеву почищен, мальчик отправлялся собирать яйца в старое ведро с соломой на дне и разбрасывать по двору корм, чтобы курам было что выкапывать из грязи.

Затем он шёл в дом, мыл руки и лицо, вытирался полотенцем, висящим на старом оленьем роге над умывальником, и шёл завтракать. Обычно это была каша с салом, солью и мёдом, или панкейки, или яйца и свежий хлеб (Сиг называл его «новым»). Он ел до отвала и запивал всё кофе.

После чего принимался уже за работу.

На заднем дворе, за туалетом, нужно было постоянно пропалывать большой огород. Особенно картошку и три ряда сладкой кукурузы. Сиг сказал мальчику, что кукуруза – слабое растение, и если не пропалывать, сорняки её задушат. Поэтому для всех жителей фермы действовало правило: если ты ничем не занят – идёшь полоть огород. Косой, острой как топор, или руками, чтобы вырвать сорняки с корнем.

Из-за этого огорода он возненавидел сорняки на всю жизнь.

Дрянные штуки. Он однажды услышал, что Эди их так называет, и подхватил за ней.

Дрянные штуки.

Сорняки.

Прожив какое-то время на ферме, Гэри вошёл в ритм местной жизни и, если не считать прополки огорода, всегда точно знал, чем должен заниматься, и в этих занятиях проводил целые дни. Как-то утром за завтраком Сиг посмотрел на него через стол и сказал:

– Сегодня надо культивировать кукурузное поле.

Кукуруза росла в огороде, который пололи так часто, что мальчик был уверен, что там не осталось ни одного сорняка. Но это была сладкая кукуруза, для еды. Эди называла её столовой. А ещё была полевая кукуруза, которая, как он знал, идёт на корм животным. Много позже он вспоминал, что там, скорее всего, было около двадцати акров[15]. Слишком много, чтобы пропалывать вручную.

К тому же Сиг сказал «культивировать» – мальчик не понял этого слова, но промолчал. Он многому научился у Сига, и одним из самых важных уроков было умение дождаться объяснений: если Сига не беспокоить вопросами, рано или поздно он даст ответы. Обычно рано. Но пока что Гэри мысленно поместил слово «культивировать» в уголок для неизвестного.

– А значит, нужны кони, – сказал Сиг, допивая свой кофе. – Нам надо привести их с пастбища.

Это было проблемой. Кони паслись вместе с коровами, обычно чуть поодаль, в тени вязов на восточной части пастбища. К хлеву они обычно не ходили. Просто пили воду из реки и игнорировали мальчика так же, как и он их.

Он не то чтобы боялся коней, но оставался к ним равнодушен. Оба, гнедой[16] и буланый[17], были огромными, раза в два больше коров, так что он мог пройти у них под брюхом не сгибаясь. Поэтому самым лучшим он считал держаться от них подальше.

– Можешь их привести, – от этих слов Сига у Гэри пропали все мысли. – Я смажу культиватор и приготовлю упряжь, пока ты их ведёшь сюда.

«Конечно, – подумал мальчик. – Без проблем. С рождения этим занимаюсь».

– Как это сделать?

– Просто возьми верёвку с крючка на западной стороне хлева, пойди к ним и надень на шею одному. Не важно, которому, второй пойдёт следом.

«А что, если они не захотят пойти? – подумал мальчик. – Что, если кто-то из них на меня наступит?» Но промолчал и, покорившись своей возможной судьбе, пошёл к хлеву. «У них копыта размером с умывальник», – думал он. Они могли запросто раздавить его в лепёшку прямо на пастбище. А что, если так и случится? Как вообще убирать лепёшку из ребёнка? Лопатой? Шваброй? Она будет полужидкая, как будто коровья? Вонючая, как гусиный помёт?

Он взял верёвку и вышел из хлева. Кони, как обычно, паслись на дальнем краю пастбища, и он пошёл туда, но не торопясь, разглядывая мечущихся птичек, зелёную траву и практически всё, что попадалось ему на глаза.

Когда он приходил на пастбище с коровами, кони обычно игнорировали его. Но в этот раз насторожились. Потом Сиг объяснил, что они просто увидели верёвку и пошли навстречу. А потом гнедой – как позже выяснилось, его звали Джим – перешёл на неуклюжую рысь.

Он поскакал прямо на мальчика.

За ним на рысь перешёл и второй – Блэки. Гэри казалось, что они разгоняются на глазах, преодолевая огромные расстояния. Звук их гигантских копыт напоминал раскаты грома.

И гром направлялся прямиком в его сторону.

Мальчик остановился, не представляя, что делать. Бежать было бессмысленно: они нагонят его в считанные секунды. Растопчут его. Даже и не заметят. Тыгыдым – и всё. Лепёшка из ребёнка.

И тогда он просто замер, а когда кони оказались уже совсем рядом, закрыл глаза. Что бы ни произошло дальше, он не хотел это видеть.

Внезапно всё замерло и затихло.

Никто его не затоптал. Никаких раскатов грома и копыт, давящих его в лепёшку.

Он открыл глаз.

Затем другой.

Кони остановились прямо перед Гэри и опустили головы, принюхиваясь к его волосам. Он протянул руку и погладил Джима по носу. Мягкий, тёплый, будто резиновый. Мальчик вспомнил слово «нежный». Громкое горячее дыхание, будто исходящее из живой пещеры. Влажный тёплый воздух. Мальчик погладил Блэки, потрогал его нос – то же самое. «Как два гигантских щенка», – подумал он. Огромных.

Каждый по две тонны.

Он очень медленно поднял руки и надел петлю на шею Блэки, потом сделал шаг назад, кони подняли головы. Тогда он развернулся и пошёл. Кони пошли следом. Он крепко держал свой конец верёвки, кони держали шаг, чтобы не подходить слишком близко и не раздавить его. Как будто делали это с рождения.

Они дошли до хлева идеально, небесно (так Сиг говорил, когда что-то шло идеально, правильно). У хлева они встали, мальчик снял петлю с шеи Блэки и даже набрался храбрости слегка потрепать его по уху. Кони зашли внутрь и сами встали в двойное стойло на восточной стороне, около двери.

Сиг уже ждал. Он насыпал коням в кормушки сладкого корма и, пока они ели, запряг их.

Запрягать коней казалось Гэри слишком мудрёным. Сначала большие воротники – хомуты, – потом идущие от хомутов два толстых кожаных ремня, которые волочились по земле, а у них на концах цепи примерно по два фута в длину. Потом много ремешков поменьше через спины, чтобы не дать основным ремням сползти, и уздечки с мундштуками и длинными кожаными ремнями, поводьями, которые нужны, как мальчик потом узнал, чтобы поворачивать и останавливать.

Сиг вывел коней из стойла и направился через двор туда, где мальчик видел какое-то фермерское оборудование. Почти всё оно выглядело старым, было покрыто ржавчиной, и мальчик думал, что это какой-то мусор.

Снова неверно.

У одной из лежавших там штуковин было два колеса и сиденье, окружённое свисающими металлическими отростками с острыми концами и торчащей вперёд деревянной перекладиной. Сиг развернул коней, один из них, Блэки, переступил перекладину (позже мальчик узнал, что она называется «дышло»), и теперь кони стояли по обе стороны от неё.

Сиг постоянно говорил с лошадьми, давал им указания. «Сюда, Джим, назад, Блэки, назад, назад… стой. Спокойно». Кони слушались его. Поставив их в нужную позицию, Сиг прицепил цепи к поперечине, обошёл спереди и тянул дышло, пока оно не оказалось между шеями, затем прицепил его к поперечине, которая крепилась к хомутам.

Закончив это дело, он повернулся к мальчику.

– Ты готов?

Мальчик стоял сбоку от коней. Он взглянул на упряжку.

– Здесь только одно сиденье.

Сиг покачал головой и одной огромной рукой поднял мальчика и посадил на спину Блэки.

– Держись за эти ручки, которые торчат из хомута. Это гужи. Усаживайся удобно и держись.

Поначалу Гэри был почти напуган. Но огромные кони выглядели очень спокойными. Когда Сиг сел на сиденье, взял поводья и щёлкнул языком, они двинулись, и мальчик почувствовал, что всё идёт, как надо.

Чтобы доехать до поля, сначала надо было пересечь двор. Стоящая на крыльце Эди помахала им, и мальчик ненадолго отпустил гужи, чтобы помахать в ответ. Быстро махнуть.

– Здорово там наверху, а? – крикнула Эди. – Видно всё, как с холма.

Доехав до поля, Сиг направил коней так, чтобы каждый шёл между двумя рядами кукурузы. С помощью длинного рычага он опустил отростки так, чтобы их лезвия вкопались в землю примерно на дюйм, снова щёлкнул языком и больше не говорил ни слова.

Кони знали, куда идти, как быстро, как не повредить кукурузу – она торчала из земли на добрых три фута. А Сиг и Гэри просто катались. Кони всё знали, а культиватор – так называлось это устройство – просто полз за ними, перерезая корни, убивая сорняки.

Дрянные штуки.

Пройдя первый ряд до конца, кони вышли немного вперёд, повернули ровно так, как было нужно, и пошли назад, уже по другим рядам, всё это без команды Сига.

Ещё к концу первого ряда мальчик приспособился к широкой, точно стол, спине Блэки, так что почти забыл о том, где сидит.

Эди была права. Он находился в восьми или девяти футах над землёй, и вид отсюда открывался совсем другой. Вдалеке он мог разглядеть двух оленей, обкусывающих кукурузу на краю поля, пушистые белые облака, плывущие над лесом на юге, даже реку, по которой они плыли в холщовом каноэ на охоту за грибами.

Эта картина так крепко врезалась в память, что осталась с ним навсегда. Постепенно второй ряд, третий, четвёртый, неспешные кони, тёплое солнце и свежий запах кукурузы все вместе увлекли его куда-то далеко.

Сначала он не то чтобы спал, просто сидел с открытыми глазами на коне, и в то же время как будто его там не было. Несколько раз провалившись в сон и вынырнув обратно, он всё же заснул.

Наверняка Сиг заметил, как он начал клониться на бок, поэтому мягко скомандовал коням остановиться и подошёл к Блэки. Снял мальчика, отнёс к культиватору, сел на него и пристроил его спящего к себе на колени. Потом издал ещё один мягкий звук, и кони вернулись к работе.

Гэри не знал, сколько он проспал и спал ли в самом деле. Ему было спокойно и удобно, он чувствовал себя… в безопасности. Просто в безопасности. Он никогда не испытывал такого чувства: он всегда думал, чувствовал, знал, верил, что есть какой-то риск, какая-то приближающаяся угроза его короткой жизни, которая не давала ему расслабиться и чувствовать себя спокойно.

Но здесь, на коленях Сига, на культиваторе для кукурузы он узнал абсолютную безопасность. Даже запахи были правильные, безопасные. Запах конского пота, тёплый рабочий запах от комбинезона Сига, мягкое ощущение от его дыхания, движения его груди обволакивали мальчика, защищали его.

Он погрузился в это. Глубже сна. Глубже бодрствования. Глубже чего бы то ни было. В безопасность, абсолютный комфорт и надёжность. И многие годы, может быть, до самого конца жизни, он не ощущал больше такой защищённости, которая была глубже других, чувства принадлежности, которое было любовью.

Мальчик спал вот так, под надёжной защитой Сига, пока тот не остановил коней, пока он сам не открыл глаза и не увидел, что уже вечер и что они снова во дворе. Сиг спустил мальчика на землю. Он стоял и смотрел, как Сиг распрягает коней и отпускает их обратно на пастбище.

Джим и Блэки спустились к реке на водопой, а Сиг и мальчик отправились к дому. Эди уже подоила коров и сделала все вечерние дела, но всё ещё была в хлеву. Поэтому Сиг закинул дров в плитку и поставил на неё сковороду с мясом и тонко нарезанной картошкой.

Мальчик ещё не до конца проснулся. Он сидел за столом в кухне и думал о разном. О том, что всё осталось таким же, но всё-таки неуловимо изменилось. Что он уже не просто чувствовал принадлежность, он теперь вписался в эту реальность, стал частью этой жизни и всегда будет ею.

Эди закончила дела и вернулась, пока Сиг и мальчик накрывали на стол и Сиг раскладывал картошку и мясо и нарезал хлеб толстыми ломтями, на которые можно было мазать масло и мёд. Они поели, помыли посуду, и мальчик поднялся по лестнице.

Поднялся в свою комнату, где заполз под одеяло и заснул. Ему ничего не снилось, кроме Рекса, который гонялся за бабочкой, как большой щенок. И не поймал её. Но всё равно вилял хвостом.

А затем ничего.

Пища богов

Это лето было многослойным. Едва Гэри успевал чему-то научиться – работать на ферме, культивировать поле, плавать на каноэ, охотиться на грибы или полоть дрянные сорняки, – как к этому добавлялось что-то новое.

Однажды за завтраком Эди с мягкой улыбкой посмотрела на него через стол и сказала:

– Знаешь, кто ты?

– Кто?

– Наша самая молодая картошечка.

Мальчик не понял, что она имеет в виду, но она улыбалась, значит, это было что-то хорошее. И если она хотела, чтобы он был их картошечкой, он будет. Поэтому он кивнул и сказал:

– Ладно, я ваша картошечка, если тебе так нравится.

– Самая молодая, – поправила Эди. – И не только самая молодая, но и самая лучшая.

– Ты о чём?

Эди бросила взгляд на Сига. Тот улыбнулся и кивнул, а потом дотянулся через стол и потрепал мальчика по волосам.

– Это как настоящий дар земли, увидишь сегодня вечером.

Когда вся работа во дворе была сделана и хлев вычищен, мальчик остался кормить кур, а Сиг заглянул в дом и вышел оттуда вместе с Эди и с большими садовыми вилами в руке.

– Пошли, – сказала Эди. – В огород.

Все вместе они пересекли двор, подошли к длинной грядке на восточной стороне холма. Она располагалась в стороне от других картофельных грядок, но там точно росла картошка. А дрянных сорняков не было, с гордостью заметил мальчик. Сиг воткнул вилы под первый куст.

– Эту мы посадили рано и накрыли соломой, чтобы не подмёрзла, – Эди показала на свежую ямку. – Копай руками.

Мальчик встал на колени и зарылся руками в землю. Это была хорошая супесь[18], тёплая на ощупь. Мальчик нащупал что-то круглое и твёрдое и вытащил наружу. Это оказалась молодая красная картофелина.

– Там есть ещё, – Сиг копнул вилами под следующим растением и отвалил верхний слой почвы. – Копай.

Мальчик послушался и в скором времени выкопал, наверное, пять фунтов молодого картофеля. Эди оттирала их от земли руками и складывала в мешок из-под муки.

– Позже, вечером, – сказал Сиг. – Варёная, нарезанная и с подсоленным маслом – будто это Бог послал нам дары земли.

– Это картошка, – сказал мальчик. – Мы уже ели картошку.

– Не такую, – Эди встала и отряхнула колени. – Она не переживает зиму, как большой белый картофель, эту надо есть прямиком с грядки. Увидишь.

Эди сварила картошку, и та стала мягкой и рассыпчатой. С маслом, солью и коричневой подливкой из сморчков – она была точно пищей богов. Мальчик не мог поверить, что из земли можно выкопать что-то настолько вкусное.

Той ночью он лёг в кровать с полным животом и свежим вкусом солёного масла и молодого картофеля на губах.

Он улыбался.

Засыпая в своей кровати, гордый званием самой лучшей молодой картошечки.

Гусиная война

Вот что сказал Сиг о ругани, когда Гэри, бегая по пастбищу босиком, ударился мизинцем о камень и разразился потоком слов, которые выучил в барах Чикаго: «Ругань не работает, если использовать её слишком много, слишком часто и слишком глупо. Можно пропустить словечко иногда, если уж очень хочется. Но тогда у каждого слова будет вес».

Тогда он спросил Сига о гусях. Он не мог говорить о них спокойно, потому что эти ублюдки (он подумал, что скажет ругательное слово, но только разок) от него не отставали и мешали ему выполнять свою работу. Когда он шёл в хлев, они гнались за ним, когда шёл кормить кур – налетали на него, и каждое – каждое — утро, когда он направлялся в туалет после завтрака, они бежали за ним.

И налетали на него.

И кусались, и щипались, и лупили его крыльями, и каждое – каждое — утро Рекс врывался в самую гущу дрянных птиц (это слово было можно говорить, потому что он так же говорил про сорняки, дрянные штуки), и они мордовали пса. Он не знал, что значило слово «мордовать», но Эди постоянно его повторяла, например, когда дрались котята: «Они друг друга мордуют». Значит, наверное, так говорить можно. Как-то за ужином они даже долго обсуждали, как пишется слово «измордовать».

Гуси именно это делали и с Рексом, и с мальчиком. Как-то утром, когда он чудом успел спрятаться в туалете, они всё равно напали на него на обратном пути, но Рекс спас его, хотя потом сильно хромал.

Он нашёл Сига в хлеву за починкой упряжи. Мальчик еле успел скрыться от стаи, которая гналась за ним, и стоял у двери, тяжело дыша. У него на языке крутились нехорошие слова из баров Чикаго. Рекс стоял рядом, тоже тяжело дышал и, наверное, думал нехорошие слова по-собачьи.

– Зачем, – спросил мальчик, пытаясь отдышаться, – вы держите гусей?

Сиг сидел на трёхногом табурете для дойки коров, свет падал на него через открытую дверь. Положив на колени уздечку, с которой возился, он посмотрел куда-то вдаль, вздохнул и сказал:

– Я не знаю. Эди иногда набивает их пухом подушки, иногда готовит их яйца, раз в год мы запекаем одного на Рождество. Наверное, поэтому мы их держим.

– Я тут давно, но они не отстают от меня. Мне кажется, они меня убьют. Или Рекса.

Сиг кивнул. «А, ну прекрасно, – подумал мальчик, – раз тебя это не волнует, я просто пойду и умру». Но Сиг, который просто обдумывал ответ, сказал:

– Когда кто-то или что-то нападает на тебя, чтобы сделать тебе больно, ты должен напасть на это сам и ударить первым. Сделай ему больно, и через какое-то время оно перестанет пытаться сделать больно тебе.

Он встал, повесил упряжь и поманил мальчика за собой через заднюю дверь к реке, к ивам. Там отрезал ветку примерно полтора дюйма в диаметре и четыре фута в длину. Затем длинными движениями обстругал кору, вытер готовый прут травой и протянул мальчику.

– Это зачем?

– Это пугалка для гусей. В следующий раз, как они бросятся на тебя, громко кричи и сам бросайся на них. Лупи хворостиной налево и направо, как Самсон, убивающий львов ослиной челюстью[19].

– Серьёзно?

Он никогда не слышал ни о каком Самсоне и не был уверен, что знает, что такое ослиная челюсть и как можно убивать львов, лупя ею направо и налево. И всё же. Гуси нападали на него постоянно, так часто, что ноги уже сами бежали от них. Страх его научил, страх его натренировал.

– Серьёзно? Напасть на гусей? Точно?

Когда оба вернулись в хлев, Сиг встал у двери и показал на гусей, которые, как всегда, патрулировали двор, выискивая свою жертву.

– Я присмотрю, – сказал Сиг. – Если станет худо, я помогу. И Рекс тоже.

Гэри подошёл к двери и посмотрел на них. На врагов. Потом на Сига, который улыбнулся и снова кивнул.

– Кричи, когда бросаешься на них. Как можно громче.

«Хорошо», – подумал мальчик. Простая мысль. Хорошо.

Поигрывая прутом, он вышел из хлева и направился прямиком к гусям. Рекс, который крутился тут же, понял, что сейчас начнётся что-то интересное, и вышел вместе с мальчиком.

Едва завидев его, гуси бросились навстречу. Зашипев и раскинув крылья, они словно включили режим безжалостной атаки. Сердце мальчика как будто застряло в горле, и целую секунду он был близок к бегству. Но Рекс бросился на гусей, и отступить стало невозможно.

– Аааааарррргххх!

Оглушительный крик или даже визг сам вырвался откуда-то из живота мальчика, и он бросился на гусей.

Птиц это ни капли не напугало. Они всё так же наступали, и через три шага мальчик оказался посреди шипения, раскрытых крыльев, летящих перьев и гусиного помёта. Тогда он выбрал первую цель – злобного серого гусака – и хлестнул его так сильно – сильнее сильного! – как только мог. Прямо по голове. Гусак рухнул. Мальчик подумал, что убил его, но ни капли не огорчился. Полежав немного, гусак всё же поднялся и, пошатываясь, сбежал с поля боя.

Затем ещё удар и ещё, и ещё много-много ударов: мальчик лупил прутом направо и налево, пока не прорубился через всю стаю, а потом развернулся и пошёл на второй заход. При этом, как рассказывал Сиг, не переставал орать. Вскоре на поле битвы остались только гусиный помёт да плавно оседающие перья. Гуси сбежали.

И больше его не беспокоили.

Ещё пару недель он носил с собой прут на всякий случай. А когда проходил мимо, они шипели, бранясь по-гусиному, хлопали крыльями, а один из них, с кривой шеей, даже отворачивался. Но война была окончена.

За ужином, рассказывая Эди про битву, Сиг сказал: «Наш мальчик решил гусиную проблему». И Гэри нравилось, что Сиг им гордится.

С гусями было покончено.

Мальчик решил проблему.

Как-то прохладным днём он полол огород – совсем как Эди, злобно вытаскивая каждый сорняк с корнями, будто прогоняя болезнь, – когда внезапно с пастбища у реки вернулся Сиг. Он поднялся на крыльцо и подозвал мальчика. Эди была на кухне, поэтому тоже подошла к двери.

– Мигрирует, – сказал Сиг, будто бы это всё объясняло.

– Началось? – спросила Эди, широко улыбаясь.

Сиг кивнул.

– Нужно подготовиться. Поздняя миграция обычно короткая.

– Кто мигрирует?

Мальчик решил, что этот вопрос задать можно, потому что он не имел ни малейшего понятия, что могло мигрировать на пастбище. Кони? Коровы? Зачем им мигрировать?

– Рыба, – Сиг посмотрел на реку, будто что-то прикидывая в уме. – Рыба мигрирует на нерест. Каждую весну, когда сходит лёд, они мигрируют, чтобы метать икру выше по течению.

– И мы будем на них смотреть? – мальчик не понимал, какой в этом смысл.

– Мы будем их ловить, – пояснила Эди. – Поймаем нескольких острогой[20] и закоптим.

Теперь стало понятно, зачем нужен маленький домик у хлева. Мальчик однажды спрашивал о нём Сига, и тот ответил: «Это коптильня». Тогда это мало что сказало ему, но он знал, что Сиг не любит новых вопросов, когда уже ответил на старые, поэтому предположил, что они наловят рыбы острогой, отнесут в домик, подожгут и закоптят.

Нет. Это глупость. Рыба же плохо горит[21]. Ну ладно, он разберётся по ходу дела.

Как он выяснил, делом были дни и ночи такой усердной работы, когда забываешь про время и вообще про всё на свете.

– Разведёшь огонь в коптильне? – попросил Сиг Эди. – Мы приготовим лоток.

Гэри пошёл за ним вниз к реке, казалось, так он ходил почти всю жизнь. В узком месте, где берега подходили особенно близко друг к другу, мальчик увидел столб, торчащий примерно посередине. В землю рядом с берегом был вкопан ещё один такой же. Он раньше видел и столбы, и рулон ржавой проволочной сетки рядом со столбом на берегу, и думал, что это остатки старого забора.

Снова неверно.

Сначала мальчик просто смотрел, а потом пошёл помогать. Сиг подтащил каноэ ближе к ним и спустил его корму в воду, оставив нос на берегу. Затем развернул рулон ржавой сетки и примотал к столбу проволокой. Жестом подозвав мальчика, вместе с рулоном он залез в каноэ. Грёб одной рукой, второй разворачивал сетку. Натянув её поближе ко дну, прикрепил другой конец ко второму столбу. Теперь она стала барьером, миновать который можно было только через узкий проход у берега.

«Рыбы, – подумал мальчик. – Им придётся плыть через узкий проход».

Он высматривал рыбу, но не заметил ни одной. Вода была слишком тёмной. Или, может быть, её, как грибы, нужно научиться видеть.

– Пошли, – сказал Сиг, вытащив каноэ обратно на берег. – Посмотрим, как дела у Эди.

Сиг заторопился, и мальчику пришлось почти бежать, чтобы успевать за ним. Не верилось, что Сига не взяли в армию из-за ноги, кажется, из-за того, что одна была короче другой.

Он не рассказал мальчику, в чём именно была причина, только что дело в ногах. Мальчику с трудом удавалось не отставать от него. Казалось бы, чем Сиг не устроил армию?

Эди уже развела огонь в яме в десяти футах от коптильни.

Яму она прикрыла листом железа и как раз заканчивала засыпать его землёй, когда подошли Сиг и Гэри, который тут же подумал, что закапывать костёр в яме нелепо.

Потом заметил, что из коптильни валит густой дым.

– Тут подземная труба, – пояснила Эди, заметив удивление мальчика. – Так дым успевает охладиться. Холодный дым для рыбы подходит лучше. И для мяса тоже. Сиг любит копчёную оленину.

Тот уже сходил к старому сараю, принёс оттуда стол и поставил около костра. Потом снова вернулся туда за опасной даже на вид острогой: на длинном древке красовались восемь острых даже на вид зубцов.

– Принеси воды из колодца, – попросил Сиг мальчика. – Ополосни столешницу, потом набери ещё ведро и поставь у стола.

Сиг ненадолго задумался.

– Потом принеси ещё ведро и давай быстрее к каноэ.

– С водой? – он не мог понять, зачем носить воду к реке.

– Нет, – Сиг развернулся и пошёл, почти побежал с острогой на плече. – Пустое. Принеси пустое ведро. Поторапливайся.

К тому времени мальчик нашёл в хлеву ведро и добежал до реки.

Сиг уже залез в каноэ и теперь, напряжённо вглядываясь в воду, нависал над тем местом, где рыба должна обходить сетку.

Внезапно он резко ткнул в тёмную глубину острогой. Когда он её вытащил, на зубцах дёргалась четырёхфунтовая рыба.

Развернувшись, Сиг стряхнул её на дно каноэ и посмотрел на мальчика.

– Ставь ведро сюда и складывай рыбу. Когда наполнится, беги к Эди, выкладывай её на стол, и бегом с ведром обратно.

– Сколько?..

Мальчик хотел спросить, сколько времени нужно, чтобы наполнить ведро, но Сиг уже отвернулся, поймал другую рыбу и сбросил её на дно каноэ. Всё это он проделал, пока Гэри залезал на стоявший на берегу нос каноэ. Обе рыбины ещё двигались, трепыхались, из дырок от зубцов остроги сочилась кровь.

Мальчик на секунду замешкался, но затем решил, что рыбья кровь не может быть противнее червячиной жижи или гусиного помёта. Запустив пальцы в жабры, он поднял и засунул в ведро одну рыбину, затем вторую. Сиг уже успел поймать третью, потом четвёртую – и ведро оказалось полным.

– Беги, – сказал он, не глядя на мальчика. – Беги, пока ведро не тяжёлое. Не теряй времени.

Мальчик взял ведро с четырьмя рыбами, вылез из каноэ, добежал до стола, где Эди уже ждала с длинным изогнутым ножом, вывалил рыбу и вернулся к Сигу.

Который успел выловить ещё шесть рыб.

Мальчик взял четыре и опять побежал к Эди.

И назад.

Ещё четыре.

Туда и обратно, туда и обратно, пока внезапно день не закончился, а он не начал шататься от усталости и не сбился со счёту, сколько раз он уже сбегал туда-сюда, и не перестал осознавать, куда бежит – к реке или к столу. Рыба и ещё больше рыбы, нескончаемые вёдра рыбы.

Он не считал их, не знал, сколько рыбы.

Он страшно устал.

Будто его спина и ноги принадлежали кому-то ещё, кому-то, кто его ненавидел.

Полное онемение.

Совершенное онемение.

А потом Сиг повернулся и сказал:

– Это всё.

Он сложил последние четыре рыбины в ведро, взял левой рукой острогу, правой – ведро и побежал – да, с ужасом осознал мальчик, пытаясь угнаться за ним, побежал – наверх, туда, где Эди работала за столом.

«Ох, – подумал мальчик, – мы ещё не закончили». Он надеялся, что, может быть, конец уже близок. Сиг и Эди обжигают рыбу дымом или что-то такое. И до конца ещё далеко. Ну прекрасно. Он поковылял за Сигом и обнаружил, к своему большому удивлению и большому ужасу, что конец ой как не скоро.

Они ещё даже не начинали обжигать рыбу.

Эди в резиновом переднике раскладывала её на столе. Одним движением она рассекала рыбинам брюхо и вываливала внутренности в котёл, который стоял рядом на земле. Потом таким же движением она разрезала рыбу на две половины. Половины клала на стол, брала из мешка, стоящего на другом – чистом – конце стола горсть соли и втирала в рыбу.

Сиг встал рядом с ней, взяв другой нож, и начал резать, чистить, вываливать внутренности в котёл, раскладывать и втирать соль.

«Не вижу, чем я мог бы тут помочь», – подумал мальчик. Наивный. Сиг махнул на котёл с внутренностями.

– Принеси вилы из хлева и начни перекладывать потроха из котла в ведро, в котором мы носили рыбу. Когда наполнится, отнеси свиньям и вылей им в корыто. Потом возвращайся и заново. И не задерживайся: если котёл переполнится, потроха размажутся повсюду.

Глупо было этого не предвидеть: ещё больше беготни с ведром. Его морока – ведро с потрохами. Беготня с ведром с потрохами. Беготня с ведром с потрохами, потроха беготни с вёдрами, ведёрный бег с потрохами. Потроха. Беготня с потрохами.

Он и подумать не мог, что в одной рыбине может быть так много потрохов. Он бегал раз за разом с полными вёдрами. Никогда не думал, что свиньи будут это есть. Но им, похоже, рыбьи потроха нравились: они совали свои пятачки в корыто, как только содержимое ведра вываливалось туда. Поначалу мальчик смотрел в странном потрясении, но потом понял, что именно свиньи едят, в чём копаются, и после этого начал отворачиваться, чтобы его не… В общем, после этого он начал отворачиваться, вываливая потроха из ведра.

Воспоминания об этом дне у него перемешались. Он бегал с потрохами, пока его ноги не перестали гореть, пока он не перестал их чувствовать. А когда с потрохами было наконец-то покончено, все рыбины, разложенные на столе и просоленные, надо было развесить в маленькой коптильне, чтобы дым прошёл по ним, через них. Сиг стоял у входа в коптильню, пока мальчик носил ему рыбу, задыхаясь от дыма, который валил из открытой двери, пока мальчик носил ему по две рыбы, пока Эди резала и солила, а он носил Сигу, потом бежал обратно, и бегал, бегал, бегал…

Потом ещё дрова, их нарубил и сложил Сиг для огненной ямы, закрытой листом железа и землёй, снова рыба для Сига, а Эди режет и солит, а он бегает и бегает, а потом…

Работа.

Коров надо подоить. Хлев надо вычистить. Яйца надо собрать. Куриц надо покормить и не давать им нырнуть в корыто с потрохами (курицы, как пернатые волки, дрались со свиньями за рыбьи внутренности).

Затем снова дрова. И так – пока день не кончился и солнце не зашло. Эди ненадолго отошла и вернулась с толстыми сэндвичами и банкой молока для мальчика. Начинка сэндвичей была жёлтой, выглядела, как пули BB[22] и была на вкус как рыба. Но вообще всё, даже молоко, было на вкус как рыба. И пахло, даже молоко пахло рыбой. Привалившись к стене коптильни и пытаясь не заснуть, мальчик спросил Эди, что было в сэндвичах.

– Икра, – ответила она.

– Что такое икра?

– Яйца рыб. Я вынула немного, когда чистила рыбу, и зажарила в масле. Вкусно, правда?

– Яйца рыб? – мальчик отложил сэндвич. – То есть, из внутренностей?

– И с маслом. Только богачи такое едят. Икра с маслом. Отличная штука. Ты не будешь доедать?

И он доел. Почему же он доел сэндвич? Потому, что проголодался, умирал от голода, а сэндвич был вкусный. Вот почему.

– Подожди, потом будет тушёное. – Эди повернулась обратно к дому. – Одно из любимых блюд Сига.

– Тушёное?

Он сидел на земле, привалившись спиной к коптильне. Было темно. Всё кружилось, его глаза закрывались, но он изо всех сил боролся со сном.

– Тушёное что?

– Рыбьи головы. Когда они потомятся, я добавлю картошки, и завтра будут тушёные рыбьи головы. У них толстые щёки, это лучшая часть рыбы. Высасываешь глаза и ешь их со щеками и молодой картошкой. Сиг говорит, что это просто небесно вкусно.

Мальчик слышал голос Эди, но не слышал слов. Он просто отключился и через считанные секунды уже спал. В какой-то момент ночью кто-то завернул его в одеяло и оставил спать на земле у коптильни. Он знал-чувствовал, что рядом с ним был кто-то, и он думал, что это Сиг, который должен был всю ночь следить за коптильным огнём. Утром, когда мальчик проснулся, Сиг всё ещё был здесь, рядом с ним. Он спал, свесив голову на грудь и положив руку мальчику на плечи и, чтобы тот не упал в яму, прижимал его к себе. И мальчик был не против.

Ни капли не против.

Вечером того же дня, покончив со всеми делами, они сели ужинать тушёными рыбьими головами с молодой картошкой. Он высасывал глаза и ел рыбьи щёки, собирал сок новым хлебом с маслом, и это было куда лучше, чем просто хорошо.

Он думал тогда – да и позже, когда уже был стариком, – что это было правильное место для него. Тогда всё было для него правильно. Небесно правильно. И он был бы не против, если бы так и продолжалось, он бы мог остаться здесь, и в его жизни не было бы других частей. Только эта.

Не стоит строить планов на будущее.

Никогда не стоит строить планов.

Не стоит.

Где-то с неделю спустя после того, как они закончили коптить рыбу и съели тушёные головы, ему удалось попробовать результат их трудов – коричневая, похожая на толстую кожу копчёная рыбина блестела от масла и соли – и он понял, зачем они это делали, зачем он помогал, зачем вообще нужно коптить рыбу. Потом он пошёл играть с Рексом на кукурузное поле, где кукуруза стала уже выше него. Мальчик бегал вдоль рядов, потом перескакивал через три или четыре в сторону и звал Рекса, чтобы посмотреть, сможет ли тот найти его.

Но вдруг Рекс не пришёл искать мальчика, потому что услышал шум двигателя подъезжающей машины. Он погнался за ней, рыча, лая и кусая шины.

У них почти никогда не появлялись машины. На самом деле за всё время, что мальчик жил на ферме, только однажды скупщик молока приехал на своём грузовике купить у них излишек.

Но этот двигатель шумел иначе – это была легковая машина, не грузовик. Она подкатила к задней двери. Мальчик вдруг застеснялся, поэтому тихонько вошёл в дом через переднюю дверь.

В кухне стояла его мать, а рядом с ней – мужчина, которого он видел в Чикаго. Сиг и Эди стояли напротив них. Мальчику показалось странным, что никто не сидел за столом, и тут он почувствовал висящее в воздухе напряжение. Такое тяжёлое, что даже как будто гудело.

Он проскользнул в дверь.

Мать обернулась и увидела его.

– Привет, дорогой, мы приехали забрать тебя.

Он нашёл только одно слово: «Но».

Только одно. Но.

– Дядя Кейси отвезёт нас в Миннеаполис, оттуда мы поедем на поезде в Калифорнию, а оттуда на корабле через океан к твоему отцу, в место, которое называется Филиппинские острова.

Но.

Он не мог уехать…

Но.

Теперь это место, думал он.

Его место, место для него…

– Собирай вещи, – сказала она, – нам пора ехать.

Сиг покачал головой.

– Мальчик здесь прижился. Его место здесь.

Человек по имени Кейси шагнул вперёд. Он не был дядей мальчика, он никогда не смог бы им стать. Он поднял руку, указал на дверь и заговорил так, будто бы в его силах было всё устроить:

– Нам нужно забрать мальчика, прямо сейчас.

Сиг вырос. Просто вот так. Не двигаясь, он, казалось, внезапно вырос и занял всю комнату. Его голос был мягким, но с острыми краями.

– Вам нужно проваливать из этого дома, – Сиг продолжал расти, его глаза горели. – Прямо сейчас.

И человек по имени Кейси, который не был дядей мальчика, отшатнулся, а в его глазах сверкнуло новое чувство: страх. Он отошёл, и мальчик подумал, что если Сиг возьмётся за этого Кейси, то убьёт его. Попросту сломает. И, если подумать, это могло бы быть не так уж и плохо.

Но Эди сделала шаг вперёд. Мягкий голос, женский голос.

– Нет, Сиг. Не сейчас, Сиг. Ему нужно ехать с матерью, Сиг, – она повторяла его имя мягко, нараспев. – Нам придётся его отпустить, Сиг.

Сиг повернулся и посмотрел на неё и как будто даже немного успокоился. Его глаза, его тело, весь он – успокоился. Именно так. Он всё ещё выглядел больше, крупнее, но спокойней, как будто он был псом, которого Эди гладила и успокаивала.

Человек по имени Кейси, который не был его дядей, вернулся в машину. Мальчик, улыбаясь, слушал, как на него бросаются гуси. Мать мальчика поднялась наверх и принесла его вещи и чемоданчик, взяла за руку и потащила в машину. И всё это время Сиг стоял рядом с Эди. Они вышли из дома и стояли, смотрели.

И Кейси, который не был его дядей, развернул машину и выехал со двора, а Рекс бежал рядом, лаял и кусал шины. А мальчик смотрел в заднее стекло, пока Сиг и Эди не скрылись из виду, и плакал, плакал, но никто этого не видел.

Он плакал для себя. Один.

И всем, о чём он мог думать, было «но»…

Но.

Часть III

Корабль

Оспа

Ехать на поезде было не так уж плохо, хотя он всё ещё скучал по Эди и Сигу и думал о них каждый день, всё время, каждую секунду. Мальчик успел перебывать на стольких поездах, что они его уже не удивляли.

Здесь тоже ехали раненые, но этот поезд почти не делал остановок: он был специальный, скорый, и шёл через всю страну. В этом поезде даже можно было по-настоящему спать.

К тому же ему дали собственную койку у окна. Он лежал на этой койке, прикреплённой к потолку, и смотрел в окно на пролетающие просторы. Это вроде как отдых на природе, но не совсем. Иногда это помогало отвлечься от мыслей о Сиге, Эди и ферме. Поезд двигался на запад. Дважды он видел настоящих ковбоев на лошадях.

В общем, не так уж плохо.

Ещё там был вагон-ресторан, где кормили красивой едой. Там были блестящие серебристо-белые скатерти и маленькие тёплые печенья. Они ломались на три части, а масло подавали маленькими кубиками, на которых были выдавлены цветочки. Мальчик подумал, что это бы понравилось Эди.

Всё хорошо.

А ещё был вагон-бар, где его мать неустанно пила и общалась с мужчинами, которые покупали ей напитки, а ему колу в прозрачных стаканах и со льдом, от которого по стакану стекали холодные капли воды. Было видно, что мужчины хотели, чтобы, получив колу, мальчик ушёл, а они могли бы пообщаться с его матерью. Ему не приходилось залезать на столы и петь, от него требовалось только уйти и не путаться под ногами. Поэтому он мог свободно гулять по поезду.

За окном было на что посмотреть. Они проезжали горы и реки, а когда поезд, объезжая огромное озеро, изогнулся на повороте, мальчику показалось, что он идёт прямо по воде. Постепенно он перестал плакать от тоски по Сигу и Эди, хотя слёзы всё ещё подступали вместе с яркими воспоминания о том, как он победил гусей или как заснул на плече у Сига. Мальчику хотелось знать, как там его дядя и тётя и как поживает бабушка, но в его жизни уже хватало резких и непонятных умолчаний и уходов. Он знал, что нельзя спрашивать.

А потом они приехали в Сан-Франциско.

Ночью, в густом тумане. Они должны были сесть на корабль до Филиппинских островов, но он пока не был готов принять пассажиров, так что мать мальчика нашла очень дешёвый отель на краю чего-то под названием Чайна-таун[23], рядом с рынком, пропахшим горелым жиром.

Люди там были довольно добры, но мальчику стало плохо и его тошнило – как он думал, от запаха горелого жира. Но потом у него по всему телу появились гнойные прыщи, и ему сказали, что это ветряная оспа.

«В полном расцвете», как заметила осматривавшая его медсестра. Как будто это был какой-то дурацкий цветок. Мать рассердилась, будто мальчик подхватил ветрянку специально, просто чтобы испортить ей плавание на, как она выражалась, «роскошном лайнере». Она рассердилась ещё больше, когда власти сказали ей, что мальчика нельзя выпускать за границу, пока он полностью не вылечится. По их словам, болезнь может передаться населению другой страны и потенциально убить миллионы, и нужно от двух недель до месяца, чтобы мальчик стал не заразным.

А корабль отплывал через неделю.

Вот.

Выходило, что им придётся нюхать горелый жир ещё по меньшей мере месяц.

Но его мать поговорила с кем-то, кто поговорил с кем-то ещё, и встретилась с капитаном судна в баре, пока мальчик оставался в отеле в одиночестве. Люди, которые были к нему очень добры, теперь большую часть времени избегали его, боясь заразиться. Боялись настолько, что дважды в день просто подходили к его комнате и оставляли на пороге миску горячего липкого риса, часто с жирным мясом или овощами, втыкали туда две деревянные палочки, стучали в дверь и уходили. Мать же в отеле почти не бывала. Китайскими палочками он пользоваться не умел, поэтому просто выгребал ими еду через край миски себе в рот. Мальчик думал, что люди слишком бурно реагируют на его болезнь, но, посмотревшись в треснутое зеркало над умывальником, признал, что выглядит откровенно жутко. Весь сплошной нарыв с гнойниками. Он думал, что если ему придётся прожить так целый месяц, он выживет из своего маленького ума, как сказал бы Сиг.

Но дней через пять или шесть, ночью, когда стоял густой туман, его разбудили осторожными толчками. Это была мать и какой-то мужчина.

– Просто лежи и не двигайся, – прошептала мать. – Мистер Ригс завернёт тебя и понесёт.

Не одеяло и не ковёр. Грубый брезент, который пах, как и незнакомец, маслом, жиром и чем-то ещё. Новой водой. Солёной водой. И ещё чем-то рыбным. Тухлая рыба и солёная вода.

– Куда… – хотел спросить он, но мать перебила его, накинув брезент ему на голову так, что он перестал что-либо видеть.

– Мы идём на корабль, – сказала она.

– Но они же сказали, что нам нельзя отплывать, пока…

– Мистер Ригс – капитан корабля, и он сказал, что всё будет в порядке. А теперь не двигайся и молчи.

Они сделали это с ним той тёмной ночью. Они положили его, всё ещё завёрнутого в брезент, на заднее сиденье машины. Мальчик не видел, куда они едут, но когда машина остановилась, Ригс вытащил его и понёс на плече, как свёрнутый ковёр или мешок с припасами. Запахи смазки и соли становились всё сильнее, где-то поблизости низко ворчали моторы. Его несли по наклонному трапу, и он чувствовал, как по-новому движется тело Ригса. Звук моторов нарастал, становился громче, окружал. Они спустились по крутой лестнице и пошли по коридору. Голова мальчика то и дело билась об стену или скользила по ней. Короткий поворот, пауза – и Ригс поставил его на ноги, сняв брезент.

Глаза резанул белый свет, настолько яркий, что в глаза будто воткнулись иголки. Пустой, резкий белый свет. Он поморгал и наконец приспособился к освещению. Он увидел, где находится – и растерялся.

Маленькая стальная камера, выкрашенная в белый цвет, с двумя койками на боковой стене и туалетом и раковиной, приваренными к дальней. Одна лампа, одна невероятно яркая лампа свисала с потолка, и поскольку всё – стены, потолок, койки – было покрашено в белый, свет казался почти невыносимо ярким.

Здесь не было никакого выхода во внешний мир, и у него не было ни малейшего понятия, где он находится. Он хотел спросить, но Ригс указал на нижнюю койку и сказал:

– Тебе придётся пожить здесь.

– Но где мы?

Его мать стояла рядом с Ригсом.

– На корабле, – сказала она. – Капитан позволил нам взойти на борт, несмотря на некоторые дурацкие правила, но тебе придётся сидеть тут, пока…

– Пока что?

– Пока я не скажу, что можно выходить, – сказал Ригс непререкаемым тоном.

Теперь, когда мальчик смог его рассмотреть, он увидел, что запах Ригса – запах смазки, соли и рыбы – ему подходил. Он выглядел так, будто его небрежно собрали из старых запчастей. Сутулый, но сильный, грубый, как запах, и полностью привыкший, что его приказам подчиняются беспрекословно.

Ригс повернулся и вышел из каморки. Мать мальчика осталась в проёме вместе с каким-то коротышкой. У него были угольно-чёрные волосы, очень коротко подстриженные на висках, он был одет в морскую форму чистейшего белого цвета. Мальчик хотел задать матери накопившиеся вопросы – целый огромный список вопросов, – но у неё был странный вид, а кожа приобрела зеленоватый оттенок. С таким видом, как будто её вот-вот стошнит, мать мальчика поспешила за Ригсом.

– Морская болезнь, – коротышка покачал головой и пощёлкал языком. – Мы ещё у причала, а её тошнит просто от качки в гавани. Такое бывает с теми, кто не привык быть на борту и не переборол морскую болезнь.

– Вы кто? – открыто спросил мальчик.

Он сразу вспомнил Сига и то, как иногда проще обходиться без лишних вопросов, но этот слетел с языка раньше, чем мальчик успел его придержать.

– Я Рубен, – мужчина улыбнулся. – Сними рубашку, пожалуйста.

– Что?

– Сними рубашку и штаны. Мне нужно осмотреть и промыть твои болячки.

Только сейчас мальчик заметил, что Рубен держит коробку ватных палочек и бутылку жидкости – спирта, как потом оказалось. Мальчик разделся, и Рубен начал обрабатывать его болячки.

Было немного больно, когда пропитанная спиртом вата касалась язв, их жгло, но мальчик вспоминал свой бой с гусями и терпел. Зато воспользовался возможностью расспросить Рубена.

И узнал многое.

Рубен был родом с Филиппинских островов, филиппинец. Поступил на службу во флот США сразу после начала Второй Мировой войны. Был стюардом, заодно узнал основы медицинского дела, заботясь о команде и пассажирах. Он оказался добрым, на его лице появлялась улыбка, такая же мягкая, как и голос, каждый раз, когда он видел мальчика. А это случалось ежедневно, пока тот жил в своей маленькой камере.

Да, это была именно камера. Корабль точно не был роскошным океанским лайнером, как думала мать мальчика. Скорее, «старое корыто». Это был один из кораблей типа «Либерти»[24], которые наскоро строились на верфях Кайзера[25] во время войны. Большую часть жизни он возил с острова на остров солдат и снаряжение. Корабль в целом был в рабочем состоянии, но не в идеальном.

– Он устал, – сказал мальчику Рубен. – Корабль устал. Ему нужен отдых.

Комната, в которую поселили мальчика, на самом деле была тюремной камерой, моряки называли её «бригом»[26] – для тех, кто нарушил закон и должен быть арестован.

В один из первых разов, когда мальчик использовал туалет в своей камере и дёрнул маленький рычажок на стене, чтобы смыть, корабль внезапно задвигался. Решив, что он натворил что-то ужасное, мальчик бросился на койку, но корабль продолжал двигаться боком, назад, вперёд – и всё вместе сразу.

В комнате было так ярко, что свет не приглушали даже сомкнутые веки. Но мерная вибрация двигателей и движения корабля убаюкали его, и он заснул.

В камере никогда не выключался свет и не было окон, мальчик не видел ни солнца, ни звёзд, не знал, день сейчас или ночь. Было очень трудно ориентироваться во времени, но позже он узнал, что его продержали в заключении десять дней. Он отмерял время, считая посещения Рубена, который приносил ему еду и чистил болячки.

Мать приходила его проведать дважды за эти десять дней. Из-за качки она ужасно себя чувствовала, особенно с тех пор, как они покинули Сан-Франциско и двинулись («двинулись» было правильным словом) в Тихий океан. Плавно покачиваясь, корабль скользил по воде. Мальчику нравилось ощущать его движения, они убаюкивали его, и он спал так, будто его оглушили мягким молоточком. Но мать его от этого же движения ужасно болела. Каждый день Рубен рассказывал, как у неё дела. «Она не отходит от ведра, – говорил он. – Такая симпатичная женщина, только от ведра вообще не может отойти». По лицу Рубена мальчик видел, что тот находит это забавным, но старается не подавать виду.

В целом мальчик был не против отсутствия матери. Ворчание корабельного двигателя, которое отдавалось в стальных стенах, окружало его и напоминало своего рода музыку. Становилось колыбельной, когда он хотел спать, и поддерживало его, когда он не спал и читал комиксы.

Или ел конфеты.

На корабле было много мужчин, и все они хотели познакомиться с его матерью, узнать её поближе и думали, что проявление внимания к мальчику им поможет. Они не могли прийти к нему, не нарушая того, что называлось медицинским заключением, но быстро выяснили, что Рубен ходит в его камеру каждый день. Они заваливали мальчика комиксами и конфетами, к которым прикладывали записки, чтобы он передал их матери. Но сейчас его матерью был корабль «Либерти».

Иногда в своей одинокой камере он, засыпая, сдвигался к краю койки, чтобы верхняя койка загородила лампу, которая никогда не выключалась, и клал руку на стальную стену. И чувствовал, понимал вибрации двигателя, будто бы это было живое, бьющееся сердце.

Дни проходили один за другим. Когда у Рубена было время, он рассказывал мальчику про свои родные Филиппинские острова, великий город Манила и разные истории – всегда весёлые – о своей жизни там и о других филиппинцах. Мальчик, который раньше ничего не знал об этом месте, теперь хотел знать всё. До этого он не понимал, что такое Тихий океан – Рубен сказал, что это самое большое, что есть на планете, поэтому путешествие на Филиппины было сродни сказке. Он хотел знать, будут ли там волшебные джинны, исполняющие три желания, как в комиксах. Будут ли там монстры. В конце концов выяснилось, что джиннов, исполняющих желания, там нет, но вот монстры есть – или были, – и ему предстоит жить среди того, что они разрушили и оставили в руинах.

Он ещё многое хотел узнать про Филиппины, но у Рубена была куча работы, а среди прочего он должен был ухаживать ещё и за его матерью. Он мыл её ведро, клал ей влажные тряпки на лоб и заставлял много-много пить, чтобы она не пострадала от обезвоживания, потому что её постоянно рвало.

Дважды за время заточения Рубен прибегал к мальчику взволнованным и говорил: «Нам нужно прибраться в каюте. Капитан Ригс проводит инспекцию». И они вместе быстро заправляли койку, аккуратно складывали в ногах комиксы и вытирали влажными тряпками, которые приносил Рубен, все поверхности в камере. Когда они заканчивали, Рубен вставал по стойке «смирно» у двери и ставил мальчика так же, пока Ригс входил, осматривался, проводил пальцем в белой перчатке около койки, качал головой, глядя на оставшуюся на пальце пыль, и уходил.

Мальчик хотел спросить, как долго ему придётся тут сидеть, как далеко они уплыли и когда придут в Манилу, но он сдержался. Он повернулся к Рубену и спросил:

– Нас накажут за то, что его палец испачкался?

Рубен покачал головой.

– Он всегда что-то находит. Он должен что-то находить, или какой он капитан, верно?

Акулы

Распорядок его жизни не менялся, и мальчик уже смирился с тем, что это продлится до бесконечности. Стальной поднос с едой утром – порошковый омлет[27], кукурузный суп[28] и белый хлеб. Потом, если у Рубена было время и настроение, они разговаривали, пока тот обрабатывал язвы мальчика. Потом целый день он читал комиксы и думал о том, что Рубен рассказывал про Филиппинские острова. Вечером ему приносили второй поднос с едой – обычно жареную печень, быстрорастворимое пюре, два куска белого хлеба без масла, абсолютно омерзительную сушёную фасоль вперемешку с другой, влажной, и на десерт – шоколадный батончик от кого-нибудь из мужчин, которые хотели познакомиться с его матерью. Рубен дважды приносил мальчику консервную банку со свиными котлетами в смальце[29] и такую же банку чего-то, что называлось «фунтовый кекс»[30], на закуску. Мальчику так хотелось чего-то жирного, что он охотно съел холодную свинину со смальцем, а фунтовый кекс был очень даже хорош. Сладкий. И неожиданно свежий, учитывая, что обе консервные банки, покрашенные в камуфляжный оливковый, остались с тех времён, когда этот корабль перевозил солдат.

Мальчик уже смирился с тем, что путешествие может затянуться до бесконечности или, по крайней мере, до Манилы. Но на десятый или одиннадцатый день – он не был уверен, сколько времени прошло – Рубен влетел в камеру и сказал:

– Давай быстрее. Самолёт садится.

Это казалось сплошной бессмыслицей, поэтому мальчик переспросил:

– Какой самолёт?

Рубен проигнорировал вопрос.

– Давай быстрее. Я должен помогать. Пожалуйста, иди со мной и найди свою мать, чтобы она за тобой присмотрела.

Мальчику не нужно было повторять дважды. Он выбежал за Рубеном в шортах и старой майке. Они пролетели по белым стальным тоннелям, которые казались бесконечными, вверх по металлической лестнице, через дверь, и внезапно оказались в открытом пространстве, на бортовой части палубы.

Сначала было так же ослепительно ярко, как когда его принесли в камеру. Он закрыл глаза, смахнул выступившие от резкого света слёзы, открыл, опять закрыл, и наконец открыл снова.

Он увидел только синий.

Он никогда раньше не видел океана, не знал толком, что это такое. Всё, что он видел, всё, о чём он мог думать, было только словом «синий». Как будто он, Рубен, корабль, весь мир оказались на дне ослепительно синей миски, стенки которой поднимались к небу.

Синий.

И спокойный. Лежащий как по линейке. Корабль остановился, и мальчик увидел, что на воду спускают большую шлюпку, в которой сидели люди. Заработал двигатель, кто-то раскладывал верёвочную лестницу, которая спускалась вдоль борта. Мальчик посмотрел на нос корабля и увидел там свою мать, опирающуюся о стену. В ту же секунду он услышал звук самолётных двигателей.

Самолёт пролетел довольно низко над кораблём – мальчик чётко рассмотрел все его заклёпки – и сделал два круга, плавно снижаясь. У него было четыре двигателя, а на нижней части крыльев были нарисованы цифры и эмблема ВВС США: круг со звездой в центре. Позже мальчик узнал, что это был военный транспортный самолёт, и назывался он С-54 – ему предстояло увидеть ещё много таких на Филиппинах. Но пока он видел только то, что самолёт огромный, а за одним из его натужно трещавших двигателей тянулся шлейф жёлто-чёрного дыма.

Он остался один. Его мать еле держалась на ногах, а Рубен ушёл помогать другим морякам готовиться к…

«К чему?» – подумал он. Неужели самолёт собирается садиться прямо здесь, на воду?

А потом?

Забрать пассажиров из самолёта? Они хотят сделать это? Для этого спустили шлюпку?

А самолёт не утонет?

Дальше произошло странное.

Самолёт сделал ещё один круг над кораблём. Вдруг звук двигателей стал более низким и рваным, и самолёт спланировал на воду так аккуратно и плавно, что мальчик подумал, что тот сядет на воду, как на посадочную полосу.

Но нет.

Океан только выглядел абсолютно гладким, спокойным. Лёгкое волнение всё-таки было, самолёт, провисев почти целую вечность в воздухе, коснулся воды не ровно. Край правого крыла зацепил поверхность, затем крыло ушло глубже и рывком развернуло самолёт так, что тот не выдержал. Он разошёлся около задней части крыльев, развалился на две части, и хвостовая тут же начала тонуть.

И тут мальчик увидел, что самолёт был полон людей – в основном женщин и детей, – которые теперь барахтались в воде.

Мужчины на шлюпке неслись к ним изо всех сил, но расстояние было огромным, а двигались они, как казалось мальчику, медленно.

Слишком медленно.

Мальчик видел ярко-жёлтые надувные жилеты, державшие пассажиров на плаву. Нос самолёта тоже тонул, хотя и куда медленнее. Некоторые пассажиры и дети пытались залезть на крылья, лежавшие на воде.

Чтобы лучше видеть происходящее, мальчик перебежал к другому борту и повис на релинге[31]. Отсюда он видел чётче и лучше слышал крики людей, пытающихся помочь друг другу.

И вдруг он заметил – или скорее почувствовал – движение в воде рядом с кораблём. От кормы к самолёту неслись огромные и стремительные серые силуэты. Всего через несколько мгновений люди в надувных жилетах закричали и замолотили по воде. Нескольких резко утащило под воду, они вынырнули, а затем снова исчезли.

– Акулы, – рядом с мальчиком стоял какой-то человек и тоже смотрел на людей в воде. – Эти черти плавают за кораблём, питаются мусором. А теперь они увидели женщин и детей…

Дальше начался настоящий кошмар, но мальчик не мог отвести глаз. Он ничего не знал об акулах и о том, сколько их здесь, но видел, что даже когда шлюпка достигла наконец самолёта и мужчины в ней начали вытаскивать людей из воды, акулы не сдавались. Они вцеплялись в ноги женщин и детей, которых мужчины тянули наверх. Все, кого касались акулы, издавали резкие, холодящие душу крики, и даже на таком расстоянии мальчик видел, как краснеет вода рядом со шлюпкой.

Спустя, казалось, вечность, мужчины наконец достали из воды тех, кого акулы ещё не затащили под воду. Шлюпка вернулась к кораблю, из неё начали выносить женщин и детей.

Лестница-трап находилась с противоположной стороны от самолёта, который теперь полностью скрылся под водой, и мальчику пришлось бежать через весь корабль, чтобы успеть посмотреть на первых выживших, которых заносили на борт.

Крови было невероятно много. Она смешалась с морской водой и растекалась по одежде матросов, которые несли раненых, капала на палубу, заливала самих раненых, женщин и детей. На телах тех, до кого добрались акулы, зияли раны и хлестала кровь. Мальчик увидел, как Рубен встречает их, пытается оказать первую помощь, а моряки относят их в верхний салон.

Но больше всего мальчика поразило, что его мать, похоже, оправилась от морской болезни. Она закатала рукава и помогала Рубену обрабатывать раны, накладывала повязки, чтобы остановить кровь.

Он не ожидал такого и ощутил гордость за то, что его мать может… может помочь этим ужасно, жутко раненым людям. Сам он перегнулся через борт – по крайней мере, попытался, – когда увидел ребёнка со вспоротым животом. Но она была там, как будто занималась этим с рождения. Она прошла за Рубеном в большой салон, где матросы разложили раненых на пол, усадили на стулья, и переходила от одного к другому, что-то мягко говоря. Мягко. И мальчик смотрел, как его мать убирает волосы с лица какой-то женщины и что-то ей мягко говорит, и мальчик был уверен, что та женщина умирала в тот самый момент. Её грудная клетка была разорвана, так что он видел… он видел.

Наконец, стало слишком тяжело.

Он вышел на палубу и старался не смотреть, он больше никогда не хотел видеть ничего подобного. На палубе матросы водой из шланга сгоняли кровавую воду за борт, так что он пошёл к корме. Корабль снова начал двигаться, и мальчик взглянул вниз, на серые силуэты в воде. Они плыли следом. Он старался не смотреть на них, но не мог не смотреть. Не мог.

А потом он тихонько опустился на палубу, привалился к нагретой стальной мачте и поднял глаза на океан, пытаясь не думать о том, что только что видел, слышал, чувствовал. Горячий, крепкий и неприятный запах крови, истошные крики и солёную воду. Море. Синий. Бескрайний синий, а на нём блестящий самолёт и акулы. Серая смерть.

Новые мысли. Несколько быстрых, новых, хороших мыслей, пока его мозг не переполнился ужасами…

Эди и Сиг. Что они делают? Как могло случиться, что всего несколько недель назад он был с ними на ферме, в потрясающем месте, где всё прекрасно и логично, а теперь оказался здесь?

Здесь.

Где людей рвут в клочья, и кровь, кишки, крики, и его мать, его мать, его мать…

Он свернулся в клубок на тёплой палубе, закрыл глаза и уснул.

Манила

Манила была почти уничтожена, выпотрошена японскими войсками во время оккупации. Взорвана, разбита, сожжена…

И всё же.

И всё же Гэри здесь понравилось.

Корабль ненадолго останавливался в Гонолулу, чтобы высадить выживших пассажиров самолёта. Там они – храни их господь – должны были сесть на другой самолёт и пересечь всё тот же океан, чтобы попасть в Штаты.

Ещё корабль останавливался у других островов, чтобы сгрузить немного военных припасов, но мальчик не замечал этих остановок.

После крушения самолёта он возвращался в свою камеру только поспать. Хотя на самом деле не всегда: он спал в разных местах на корабле, словно дикий зверёк. Рубен показал ему камбуз[32] и познакомил с коком[33], тоже филиппинцем. Мальчик понравился дородному коку, и тот давал ему сэндвич, ролл или миску риса с банкой сардин, когда мальчику хотелось есть.

Он мог гулять по всему кораблю, кроме большого центрального трюма, люки которого были закрыты на замок. За оставшиеся две недели плавания он побывал везде, правда, на капитанский мостик заглянул ненадолго. Капитан Ригс не отходил оттуда почти никогда и не особо был рад ему.

Корабль был, точно площадка для игр, полная закутков, закоулков и потайных мест.

Когда его мать закончила помогать выжившим при крушении, её снова сразила морская болезнь. А у мальчика накопился приличный запас комиксов и конфет даже при том, что шоколадные батончики приходилось есть быстро, потому что они таяли на жаре, в отличие от арахисовых, которые держались дольше. К тому же он нашёл закуток, где мог сидеть в одиночестве с конфетами и комиксами.

Он по-прежнему старался не смотреть на воду. Серые силуэты по-прежнему следовали за кораблём, замечая их, он тотчас вспоминал, как они нападали на людей.

Нельзя смотреть вниз, на воду.

Но ему нравился океан, его цвет, то, как он поднимается ему навстречу, манит его, зовёт, от океана устать невозможно. Поэтому мальчик часами смотрел вдаль, гадая, как далеко простирается вода. Именно этим он занимался ранним утром, когда корабль достиг Манилы.

Мальчик сходил на камбуз перед рассветом, и кок дал ему немного тостов с клубничным джемом. Мальчик вышел на палубу. Он сидел там и ел тосты, а потом поднял голову и увидел за бортом массивную тёмную громаду суши. В воздухе разливался пьянящий, резкий запах – растений, животных, затхлости, тепла и влаги. Никто не предупреждал мальчика, когда они прибудут, но теперь корабль начал замедляться, почти остановился, повернулся и направился к большому пирсу. В лучах восходящего солнца за пирсом показался целый огромный город.

Когда солнце поднялось выше и мальчику стало лучше видно, он заметил, что по городу куда-то спешат тысячи и тысячи людей. Он сразу представил муравейник на ферме Сига и Эди: Сиг сшиб верхушку, и наружу начали извергаться муравьи.

Они были везде. И, похоже, эти двигались к кораблю. Мальчик подбежал к борту, чтобы лучше видеть, и тут заметил стоящего на пирсе солдата. Уперев левую руку в бедро, он привычно держал пистолет-пулемёт Томпсона, прижав его прикладом к другому бедру. Правую руку он держал на рукояти пистолета, положив указательный палец параллельно стволу на спусковой крючок. Солдат заметил мальчика и медленно провёл стволом по воздуху, направляя оружие прямо ему в лицо. Как оказалось позже, куда бы ни смотрел этот солдат, ствол, не дрогнув, направлялся туда же.

Сначала мальчик подумал, что это может быть его отец, и присмотрелся повнимательнее. Но лицо солдата ни капли не было похоже на знакомую подкрашенную фотографию. Оно было тоньше. Угловатее. И его взгляд… взгляд был холодным. Мальчик хотел развернуться, чтобы пойти к матери, но та внезапно появилась на палубе, схватила его за руку и повела вниз, к маленькой двери, которая вела на трап, а трап – на пирс.

– Пошли! – проговорила она. – Скорее, спустимся наконец с этого корыта на твёрдую землю.

Не дав сыну попрощаться с Рубеном, она стащила его по трапу на пирс, и только тогда отпустила, начав лихорадочно что-то выискивать на пирсе среди толпы.

Человек с пулемётом подошёл ближе и внимательно, не отводя оружия, осмотрел с ног до головы вначале мать, а потом и мальчика. Дуло было похоже на пещеру.

– Я сержант Крамер, – сказал солдат. – Ваш муж на службе и не может отлучиться. Мне приказано встретить вас и доставить на квартиру.

Холодный голос, ровный. Раздавался, как будто из ночи. Не изо рта солдата, и вообще не из солдата, а как будто вокруг него. «Мне приказано встретить вас…» Это не предложение, а приказ. Договорив, солдат развернулся и что-то быстро и резко бросил филиппинцу, стоявшему за ним, на языке, которого мальчик не понимал. Затем он повернулся обратно к матери мальчика, наставив дуло ей в лицо.

– Он заберёт ваш багаж.

– Как он узнает…

– Он узнает. Проходите. Джип ждёт.

Он повернулся и исчез. Мать снова схватила мальчика за руку и пошла за сержантом. Крамер шёл так быстро, что им практически приходилось бежать, чтобы не отставать. Наконец они протолкнулись через толпу к началу пирса, где мальчик увидел камуфляжно-оливковый джип. Он залез на заднее сиденье, его мать села на переднее пассажирское, а филиппинец принёс два чемодана и поставил их рядом с мальчиком. Сам филиппинец не сел в джип, а развернулся и как будто растворился в толпе. Крамер завёл джип, и они помчались.

Именно помчались.

Крамер знал только одну скорость. У джипа были низкие двери и только одно – лобовое – стекло. И ничего похожего на ремни безопасности, поэтому мальчик и его мать чуть не вывалились наружу.

– На дороге воронки от снарядов, – сказал Крамер. – Держитесь. Лучше проехать их быстро, иначе завязнем.

Они ехали прямо через центр Манилы, и Крамеру всё же приходилось тормозить, чтобы пропускать людей. В эти моменты мальчик пытался рассматривать город.

Тот был сильно похож на пустошь. Бомбы и снаряды разрушили всё: он не видел ни одного целого дома. У старого красивого испанского здания, похожего на церковь, в стене зияла огромная дыра, футов сорок в диаметре, через которую было видно всё, что происходило внутри.

Как будто какой-то безумец попытался сделать больно целому городу. И преуспел.

Но мальчик увидел и другую сторону. Он заметил, что большинство мужчин носили шорты и свободные рубашки цвета хаки или белые. На женщинах были юбки – либо узкие, либо свободные с запахом – и блузки. Иногда люди кричали на Крамера и показывали ему неприличные жесты за его опасное вождение, но почти все улыбались и махали мальчику. Они радовались. Радовались среди руин своего города.

И эта радость напомнила ему Эди, как она вышла встречать его, когда он только приехал и столкнулся со стаей грозных гусей. Счастье, которое он почувствовал, когда узнал её.

Здесь было так же. Он чувствовал, что здесь ему рады, и сразу же решил, что ему здесь тоже будет хорошо.

Он почувствовал, что это место его, для него. Он ничего не знал о городе, кроме того, что ему рассказывал Рубен. Но он знал боль и страх, как знал другой город, но сейчас здесь улыбались. Махали. Окликали его. Встречали его.

Как будто здесь его место.

Его место в Маниле.

Он ничего не знал, но было ясно, что он хочет увидеть больше, узнать город лучше, понять, откуда у людей такая же радость, как у Эди.

Он должен был узнать больше о Маниле.

Уличная крыса

Но прежде…

Казалось, вся его жизнь до сих пор состояла из этих «но прежде».

Прежде чем сделать одно, он должен был сделать другое. Прежде чем переплыть океан, он должен был как-то пережить ветрянку. Прежде чем приехать к Эди и Сигу, он должен был петь в барах Чикаго и помогать матери знакомиться с мужчинами, которые не были его дядями.

А теперь прежде всего он должен был познакомиться с отцом.

А это оказалось не то чтобы бессмысленно, но в лучшем случае скучно.

Крамер проехал через военные ворота и отвёл их к дому, где были только жалюзи, ни одного застеклённого окна и – единственная интересная деталь – потолок, на котором сидели маленькие ящерки. Они напугали мать мальчика, и та хотела разогнать и убить их всех, но служанка по имени Мария сказала, что ящериц убивать нельзя: они приносят удачу и едят комаров. Оказывается, к дому прилагалось двое слуг: Мария и молодой мужчина по имени Ром. Отец Гэри звал их мальчиком и девочкой, и это сбивало Гэри с толку, потому что Мария и Ром были взрослыми, а не детьми. Мария – с длинными чёрными волосами и карими глазами – была такой тоненькой, что выглядела почти крошечной. Она всегда носила цветастые юбки с запа́хом и белые рубашки из жатого хлопка. Со временем мальчик узнал, что у Марии был ребёнок, которого она иногда приводила с собой, а Ром жил в центре Манилы в хлипкой лачуге, построенной из деревянных ящиков для патронов и кровельной жести.

Кроме слуг и ящерок, к дому прилагалась ротанговая[34] мебель, маленькая кухня и покрытая японскими буквами циновка на полу. Японцы забрали себе все дома, когда оккупировали Филиппинские острова. Они вообще всё забрали.

Когда вошёл отец, Гэри сидел на ротанговом диване и читал комиксы, которые принесли вместе с чемоданами. Отец оказался высоким и гораздо более худым, чем на фотографии, которую помнил мальчик. Его форма была так накрахмалена, что, казалось, может стоять сама да ещё и поддерживать отца.

Он посмотрел на мальчика, и тот вспомнил капитана Ригса.

Просто взгляд. Никаких касаний. Никаких объятий. Ничего и близко похожего. Хотя бы улыбки. Как если бы мальчик был чьим-то ещё сыном – и так продолжалось до самой смерти отца. Он бросил взгляд, повернулся к Марии и приказал – не попросил, приказал – принести ему выпить.

Мать тоже попросила выпить.

И всё. «Добро пожаловать домой», – подумал мальчик.

Родители выпили. Потом ещё.

И, наконец, они напились и начали ругаться, кричать друг на друга, считать других мужчин и женщин, его мать принялась бросать в отца посуду и пепельницы. А мальчик свернулся на койке в алькове, который должен был стать его комнатой, и старался не слушать, не слышать, не знать. И он не хотел и не мог представить, что они проживут тут почти три года, и все ночи, которые мальчик проведёт в доме – а было много ночей, которые он проводил не там – будут одинаковыми.

Один стакан.

Два стакана.

Ещё.

Потом ссора.

Невозможно видеть, жить, быть здесь. Ночные крики, пьяные ссоры всё громче и всё дольше…

Никакой радости.

Мария и Ром видели, что происходит, и жалели мальчика. Ром сказал, что японцы ужасно издевались над Марией и жестоко использовали её, но она всё равно осталась доброй и старалась помочь мальчику, как могла. Она делала ему особо липкий рис, в который вываливала банку сардин в особом солёном соусе.

Сардины. Промасленные, плотно набившиеся в маленькие банки с отвинчивающейся крышкой. Когда он впервые открыл банку, они пахли, как, собственно, сардины. Плавники, потроха, все дела.

Семья Рома жила в городе, и у него были дети – никто не знал, сколько точно, потому что их количество постоянно менялось из-за того, что Ром кормил каждого беспризорника, который появлялся у него на пороге. При этом он всегда находил время помочь мальчику. У Рома был старый японский велосипед с толстыми шинами и крепкой рамой, которая без труда выдерживала мальчика. Каждый раз, как тот хотел куда-нибудь поехать, Ром сажал его к себе на багажник и вёз по улицам Манилы, поворачивая руль длинными, тонкими, мускулистыми руками.

Сначала они держались внутри территории, где жил мальчик, огороженной высоким забором с колючей проволокой и башнями, почти как тюрьма. Она находилась на краю большой военной базы, которая раскинулась на многие мили. Тут же располагался и аэродром, где постоянно взлетали и садились самолёты – С-47, С-54[35], Мустанги[36] и Тандерболты[37] – мальчику нравилось стоять в конце взлётно-посадочной полосы и слушать их грохот.

Но когда стало ясно, что родителям нет особого дела до мальчика, Ром начал возить его в город, в свою хибарку из деревянных ящиков для патронов и гофрированной кровельной жести. От неё было меньше квартала до красивого здания с дырой посреди стены.

Жену Рома убило взрывом, когда в городе шли бои. Он в одиночку заботился о своих детях и был самым добрым человеком из всех, кого знал мальчик, – после Эди и Сига, разумеется. В большом котле он готовил рис для беспризорных детей и добавлял туда объедки и овощи из армейских столовых, куда он наведывался раз в неделю, и сардины из консервных банок цвета хаки, которых у него были сотни. Когда мальчик спросил, откуда у него столько сардин, Ром пожал плечами, слегка улыбнулся и просто сказал, что «одолжил» их у друзей и соседей, которые работают на других американцев. Мальчику понравился липкий рис с сардинами, который он ел с куска картона или газеты. Это стало одним из его любимых блюд на всю жизнь.

Поначалу мальчик проводил большую часть времени в городе с Ромом, иногда помогая тому готовить рис. Но, пообвыкшись, он начал уходить гулять сам, исследовать руины, чувствовать шум, запахи, настоящую жизнь этого города.

Месяц шёл за месяцем, и Манила стала ему не столько игровой площадкой, а скорее домом. Со временем он привык носить шорты, старенькую, почти белую, футболку и теннисные тапки, сидеть рядом с разрушенным зданием и есть рис с сардинами руками.

Он чувствовал радость.

Вот только.

Вот только оказалось, что есть несколько Манил.

Днём была одна Манила. Там все улыбались, махали друг другу и пытались пощекотать мальчика, проходя мимо.

Ночью Манила была другая.

Где-то через месяц после приезда, ещё до того, как он начал выходить с Ромом в город, мальчик стал слышать по ночам грохот тяжёлых пулемётов. Сначала он не знал точно, что это был за звук – плотный, влажный, будто кто-то лупит большим молотком по плавающей доске. Звук доносился очередями: восемь, десять маленьких взрывов, пауза и снова очередь. Когда мальчик спросил Рома, тот пожал плечами – он так отвечал на многие вопросы – и сказал что-то о ночных людях, партизанах, которые жили в лесах и нападали на японских оккупантов во время войны. Отважные бойцы сопротивления теперь воевали с новыми оккупантами: американцами.

– Они хотят всё сделать по-другому, – сказал Ром.

– Что сделать по-другому? – спросил мальчик.

– Всё, – ответил Ром печально.

Ночные люди.

Одной ночью, одной долгой ночью, когда его родители спали, мальчика разбудил глубокий звук пулемётов. Он решил выйти наружу и посмотреть, что происходит. Их дом стоял на краю базы, и, выйдя на крыльцо, мальчик увидел, как прожекторы что-то ищут, а затем услышал стрельбу.

Ему нужно было подойти ближе.

И ближе.

На улицу, мимо построек и всего остального, дальше, дальше, и тогда…

И тогда стало видно.

Лучи прожекторов шарили по забору на границе базы, вылавливая перелезающих через забор людей, застывали на них, и тогда пулемёты срывали людей с забора и бросали на землю.

Рвали и бросали. Даже издалека мальчик видел красные следы трассирующих пуль, врывавшихся в тела. Потом ему рассказали, что трассирующей была только каждая пятая пуля, и в ночных пришельцев попадали не только эти, но и все остальные пули, оставляя за собой красный туман и превращая людей во что-то другое.

Не людей.

Ночных людей.

Он слышал стрельбу почти каждую ночь. Иногда дальше, на другом краю базы, которого ему не было видно.

Но он и не хотел смотреть.

Больше не хотел этого видеть. Никогда. Как акул в красной воде.

На следующее утро, когда Ром приехал покатать мальчика на японском велосипеде, они проезжали место, где прошлой ночью была стрельба. Тела всё ещё лежали там, а рядом с ними – десятки, дюжины пёстрых куриц. Мальчик дотронулся до спины Рома:

– Куры?

Ром, не оборачиваясь, кивнул.

– От бойцовых петухов. Чтобы выводить петухов, нужны курицы. Некоторые одичали, некоторые одичали ещё больше, так появились дикие курицы.

– Но почему здесь?

– Люди, которые лезут через забор, иногда носят в карманах рисовые шарики. Курицы ищут рисовые шарики.

– Они не боятся оружия?

– Они голодны и хотят рисовых шариков, – повторил Ром. – А иногда и другого…

Не спросить было невозможно.

– В смысле – другого?

Ром пожал плечами.

– В основном рисовые шарики.

– Серьёзно? – он старался не думать о курицах и о людях, что лежали здесь на земле. – Правда?

Ром опять пожал плечами.

– Это ночные люди, – сказал он, будто это всё объясняло. – Ты ещё маленький, тебе не надо о них думать…

Ночные люди.

О которых не надо думать.

Но он думал.

И маленьким он пробыл недолго.

Ночью в Маниле было темно, потому что японская армия уничтожила электростанции. Американцы отбуксировали к пирсу японскую подводную лодку и использовали её, как источник электричества. Но она не могла дать достаточно, и пока электростанции не удастся починить, в Маниле будет темно.

Свечи.

Фонари в некоторых местах.

Но темно.

В темноте двигаются тени и ночные люди.

После этого часть его, часть его души, загрубела, затвердела. Как кожа.

И он больше не был, не смог оставаться маленьким.

Никогда.

Часть IV

Тринадцать

Безопасные места

Потому, что там безопасно.

В библиотеке.

Только три безопасных места. Библиотека, переулки, если идти по ним ночью в темноте, и – самое лучшее – леса.

Но в городе, если приходилось оставаться в городе, это прежде всего библиотека. Там лучше всего. Переулки – только если идти и не останавливаться. Они были на втором месте. Но леса, когда они обступают вокруг, подступают сзади, накрывают, точно мягкое одеяло, – самое лучшее. Леса лучше всего.

Не с ними. Не дома. Никогда не дома. Это не дом даже: грязная квартира, о которой Гэри думал как о тёмном, сыром, мокром, уродливом гнезде… он не знал, чьём. Позднее, когда он вспоминал об этом против воли, когда уже не мог удержать их в тёмном уголке памяти, ему на ум приходило слово «гадюки». Тёмное, сырое гнездо склизких гадюк. Пьяных, злых. Пьяные гадюки. Даже когда родители напивались и теряли сознание, накричавшись и наругавшись, падали, как мёртвые, даже когда засыпали беспробудным сном, в квартире не было безопасно.

Что, если они проснутся? Поймают тебя, когда ты беззвучно крадёшься на цыпочках по дому, как тень в ночи, ищешь хоть какую-нибудь еду, вытаскиваешь деньги из их сумочек и штанов? Поймают – и что дальше?

Небезопасно.

А теперь, когда ему исполнилось тринадцать, всего тринадцать, впервые и навсегда тринадцать, ведь больше никогда уже ему не будет тринадцать, всё стало другим, зазвучало иначе, безопаснее, что ли. Безопаснее.

Гэри стал достаточно взрослым, чтобы сбежать. Сбежать отсюда навсегда. Он уже сбегал раньше. Дважды. Сбегал на запад – нет, Запад – в прерии, пешком по широким, необъятным просторам Северной Дакоты, и устраивался работать на фермах. Два-три доллара в день и не особо много вопросов, почему такой юный мальчик совсем один. Глядя в землю и шмыгая носом, он, не моргнув глазом, отвечал, что сирота, мать погибла в автокатастрофе, отец – на войне с немцами. Чистая ложь, исполненная надежды, и никаких вопросов. Два-три доллара в день, жидкое варево, которое называли «тушёным мясом», но которое не пахло тем мясом, что он ел раньше. Похлёбка дважды в день на деревянной скамье, похлёбка из металлических форм для пирогов, прибитых к дощатому столу, с оцинкованным кровельным гвоздём в центре. Гнутая металлическая ложка, два куска сухого хлеба и пахнувшая серой вода с песком. Всё равно неплохо. Лучше, чем там – там – дома. Спал в хлеву или сарае на джутовых мешках, пока кто-то – какой-то сосед, кто-то докучный – не рассказывал кому-то ещё, кто-то ещё рассказывал другому, а потом доходило и до окружного шерифа.

Называли беглецом. Как сбежавшего из тюрьмы. Задерживали – не арестовывали, утверждали они, но задерживали – и отправляли домой с каким-нибудь церковным волонтёром-благодетелем. В первый раз это был крупный румяный человек, который говорил, что мальчик должен трудиться, чтобы найти Иисуса в своей жизни, и после трёх часов езды в стареньком авто высадил его около дома, где не было никакого Иисуса. Как овцу в волчье логово, забросил мальчика туда, где не было никакого Иисуса, где Иисус никогда не жил и куда даже не заглядывал. «Может быть, – думал Гэри, – Иисус иногда бывает в библиотеке».

Там, где безопасно. Но не дома. Дома никогда не безопасно. Родители иногда даже не замечали его очередного исчезновения, а когда всё-таки догадывались наказать беглеца – нет, Беглеца – он уже снова уходил в леса. Отец орал, что от него нет толку. Называл его никчёмным и бесполезным.

Но этот никчёмный ребёнок был достаточно умён, чтобы улизнуть в лес прежде, чем родители заметили, что он исчез.

Без следа.

И оказался наконец в безопасности.

Он бежал дважды, и второй раз был почти совсем как первый, с той лишь разницей, что он бежал дальше на запад, даже научился водить двухтонный грузовик-зерновоз и большой дизельный Фармолл модели М[38]. Чтобы видеть дорогу, в грузовике мальчику приходилось сидеть на старом каталоге Сирс[39], нажимать педали обеими ногами и дёргать ручку коробки передач обеими руками. Влево и к себе – низкая передача с треском. Вправо и от себя – вторая передача, высокая, но она делала дело, видит бог. Фермер так говорил: «Ты делаешь дело, видит бог». И он делал. Хороший комплимент. От такого он чувствовал себя старше. Не тринадцатилетним, а старше и шире в плечах. По крайней мере так это ощущалось. Плечи пошире – значит, постарше.

Он водил двухтонный грузовик-зерновоз по полю – огромному, бесконечному полю – по тысячам акров поднимающихся к небу колосьев – и следил за фермером на комбайне. Когда загрузочная воронка комбайна наполнялась, он подводил грузовик под носик шнека, и по нему зерно сыпалось в кузов. Поток зерна толщиной в шесть дюймов тёк, как живой. Золото, яркое живое золото наполняло грузовик. Мякина[40] и пыль из комбайна попадали ему в глаза и нос, и он чихал, отплёвывался и чесался. Но всё равно ему это казалось чудом, и он подставлял руку и чувствовал поток зерна. Всё равно чудо.

Когда грузовик наполнялся, его надо было отвезти по пыльной дороге в маленький городок в четырёх милях от фермы и доставить зерно к элеватору[41], чтобы потом его увёз проходящий у элеватора поезд. В первый раз за рулём грузовика был фермер, но потом он отпускал мальчика одного, а сам оставался в поле с комбайном, потому что погода была хорошая, но никогда не знаешь. Никогда не знаешь, когда она может испортиться. Пойдёт дождь и побьёт пшеницу. Или ветер собьёт зёрна с колосьев, и комбайн не сможет их подобрать. Никогда не знаешь. Нужно работать. И мальчик отводил грузовик по просёлочной дороге в город, на специальную решётку у элеватора, и вываливал зерно из кузова в решётку. Поднимал кузов, и зерно само высыпалось. А потом опускал пустой кузов обратно и возвращался на поле как раз к тому моменту, когда у фермера уже набирался полный комбайн.

К концу дня от усталости мутило. Гэри еле ходил. И еле жевал. И еле мог вспомнить, как плохо было там, дома. Там, дома. Уставал так, что ничего не видел. Он ложился на сиденье грузовика и спал там, предпочитая его мешкам в сарае. Уставал. Так уставал.

Но он делал дело.

Видит бог.

С трактором было проще, но в то же время сложнее. После сбора пшеницы поле надо было вспахать плугом с двумя лезвиями, которые взрезали и перемешивали чёрную землю. Две или три сотни акров, полмили в ширину. Фермер сделал первые борозды сам, чтобы убедиться, что они будут прямыми: вперёд и назад, одна посередине, одна с краю. Потом настала очередь Гэри. Нужно было просто ехать вдоль борозды до самого конца – на это ушло полчаса. Большой Фармолл М тащил плуг, отпугивая чаек, которые прилетали полакомиться дождевыми червями из свежей борозды. Чаячий помёт был везде: на тракторе, на мальчике, на плуге и – хуже всего – на выхлопной трубе, торчавшей спереди. Из-за этого плотный сине-зелёный дым из трубы превращался в горячий липкий туман, пахнущий жареным помётом, запах и вкус которого будет преследовать мальчика до конца жизни. Он знал – знал — это наверняка.

Чайки ненадолго отставали в конце поля, когда он поднимал плуг, разворачивал трактор по широкой дуге, возвращался обратно на поле, опускал плуг, начиная пахать следующую борозду, и устраивался на сиденье, готовясь к следующей волне чаек.

Продлилось это недолго. Недолго. Однажды, развернув трактор, он увидел на другом конце поля фермера, а рядом – машину окружного шерифа. Он думал бежать, но знал, что это не поможет. Всё повторилось снова.

Задержан. Фермер заплатил ему двадцать долларов, помощник шерифа отвёз его в город в пятидесяти милях. Купил ему гамбургер и шоколадный коктейль, а потом передал церковному волонтёру. Мальчику было интересно, как эти волонтёры умудряются оказываться везде – может, им платили, чтобы они возили его домой? Но этот не был похож на предыдущего. Худой, высокий, курил как паровоз, зажигая новую сигарету от старой, просыпая пепел прямо на себя, и ни слова не говорил об Иисусе. Вообще ни слова. Просто с божьей помощью вёл свой старый форд. Держал скорость пятьдесят миль в час, пока не оказался возле дома мальчика. Там он его высадил, развернулся и умчал, оставляя за собой шлейф серо-сизого сигаретного дыма. Ни слова.

Было уже поздно, родители снова пили и опять орали друг на друга. Они уже еле стояли на ногах и даже не заметили его возвращения. Так что он даже не перешагнул порог этого мрачного дома – тюрьмы – и снова ушёл. Дом действительно напоминал тюрьму, которую Гэри видел в Маниле в сорок шестом, когда ему было семь, со следами от огнемётов на каменных стенах. Даже свет здесь был каким-то отвратительно-жёлтым. Всё здесь было отвратительным.

Прочь отсюда.

Он пока не чувствовал голода – вкус гамбургера и шоколадного коктейля ещё оставался во рту. Были ещё сумерки, но ночь уже надвигалась. Он должен держаться стен и теней и не попадаться на глаза. Так что он отправился переулками, скользя из тени в тень, в библиотеку, чтобы придумать, что делать дальше.

В безопасности.

План

Итак, ему тринадцать.

И он совершенно точно решился на побег.

На побег. Так быстро, так глубоко и так далеко, что они никогда его не найдут. Бежать и найти работу где-нибудь, где угодно. Найти еду. Спать где получится. Он помнил, как забрался в стопку шин у закрытого гаража как-то ночью во время одного из предыдущих побегов. Острые края врезались в тело, но он спал не на земле и достаточно крепко, чтобы видеть сны. Он всегда находил место для сна. Еду и место для сна.

Он спланировал это. Бежать и больше не позволить вернуть себя в этот дом. Прочь – прочь навсегда. Приближалось лето, и на фермах скоро понадобятся помощники, а может быть – он иногда об этом мечтал – даже не на фермах, а на ранчо, подальше на западе. Запад. Стать ковбоем и пасти скот верхом на лошади. Он видел это, видел себя ковбоем. В шляпе, в расшитых красной ниткой чёрных сапогах – там непременно будет вышит орёл. Он бы пас скот верхом на коне по имени… он не мог придумать имени своему коню. Во всех фильмах у Роя Роджерса был конь Триггер[42]. Джин Отри[43] ездил на Чемпионе. Что-то такое. Завести коня и назвать его… Как-то так. Он придумает хорошее имя коню, и станет ковбоем, и будет пасти скот и спасать… Он не знал, что именно, но в зернистых чёрно-белых фильмах ковбои обычно спасали ранчо, симпатичных девушек или небольшие города. Этим бы он и занялся. Сбежал бы на запад – Запад – стал бы ковбоем и ехал бы куда хотел, когда хотел.

Но сначала – побег. Первейшим делом. Надо сбежать.

Вот только.

Вот только он не стал.

Не мог.

Не мог бежать.

Сначала он не мог понять, почему. Условия для побега были идеальные. Учебный год кончился, приближалось лето – хотя школа его никогда особо не волновала. Другие в ней устроились. Он – нет. Учителя говорили вещи, которые он должен был слушать, и давали работу, которую он должен был делать. Но он не слышал и не делал, потому что ему надо было думать о другом. О том, что в классе он чужой. В неправильной одежде, с неправильной причёской, с прыщами на лбу. С неправильной семьёй. Без семьи. С семьёй, которая забросила его. Для сверстников он был уродом. Ему было место в цирке, где люди за четвертак заглядывали в маленький шатёр и видели там мальчика, который никуда не вписывается. Он был из плохой семьи. Когда он думал об этом, то вспоминал, что одноклассники либо не замечали его, либо, если всё-таки замечали, смеялись над ним. Каждый раз он вспоминал о школе как о самом настоящем кошмаре. Серо-зелёные мысли, похожие на чаячий помёт на выхлопной трубе трактора.

Итак, наступало лето, и с ним появлялось много работы на фермах Северной Дакоты и дальше на запад – на Запад, – где он мог бы попробовать стать ковбоем на ранчо.

Никто даже и не заметит, что он пропал. Родители так и будут сидеть в своём виски-винно-пивном тумане и даже не вспомнят о нём. Решат, что он рыбачит у реки или пошёл в лес. К чему им вообще думать о никчёмном ребёнке? Они его даже толком не знали. Он был им такой же чужой, как и одноклассникам в школе. Он мог без труда уйти и не оглянуться.

Прошла неделя, другая, и он вернулся к нормальной жизни, нормальному распорядку. Нет, не нормальному. Рутинному. Точно. Вернулся к рутине своей обычной жизни.

Когда родители отключались, он ложился спать на заднем сиденье шевроле, который они не водили, потому что за спиртным можно было дойти пешком. Он растягивался на сиденье машины, как на кровати, и дремал. Рискованно, если вдруг они выйдут наружу. Они редко это делали, но никогда не знаешь наперёд. Никогда не знаешь.

Или, если они были ещё в сознании, он спускался в тёмный подвал их старого дома. Там, за угольной печкой, он поставил старое кресло, которое нашёл тут же в углу. Рваное, с вылезающей набивкой, с торчащими пружинами. Но удобное, мягкое, на нём можно было хорошо устроиться и заснуть. Зимой тепло от горящей печи, летом прохладно от холодных и сырых стен.

Там, на старом деревянном ящике, у него стояли небольшая плитка и баллон с газом. Маленькая кастрюля и древний тостер, который жарил по одному куску хлеба за раз. Дверца на его боку падала вниз, пропуская хлеб, чтобы тот перевернулся, а потом закрывалась, чтобы вторую сторону тоста поджарили светящиеся раскалённые проволочки.

Иногда по вечерам он брал целую буханку белого хлеба и банку арахисового масла и ел тосты, сидя в кресле. Хрустящие, с кусочками орехов, но спасительные, если ему больше ничего не удавалось найти наверху, когда в квартире становилось тихо. Он радовался, когда удавалось достать что-то, кроме хрустящего арахисового масла. Иногда ему перепадало сливочное с солью. Он мешал его с арахисовым, намазывал толстым слоем на хлеб. А иногда удавалось добыть банку виноградного джема – его приходилось покупать, а он не любил покупать, это было дорого. Но воровать рискованно, потому что его могли поймать. Для этого требовалось прийти в магазин засветло – небезопасное место и небезопасное время. Он ел тосты с арахисовым маслом и джемом, пока не наедался и не чувствовал себя насытившимся клещом. Было бы идеально запить их молоком. Идеально.

Когда он был очень голоден – то есть, почти всё время, – он мог съесть целую буханку. Кроме нескольких кусков, которые он кидал крысам, чтобы те оставили его в покое.

Крысы его не волновали. Они были маленькие, в отличие от тех, которых он видел ребёнком на окраинах разбомблённой, выпотрошенной Манилы, вот те были огромными, точно собаки, и толстыми. Он не знал наверняка, но поговаривали, что эти крысы ели мёртвые тела. Однажды он заполз в маленькую пещеру и увидел там останки солдат в истлевшей одежде и с ржавыми винтовками. Он пожалел, что вообще сунулся в эту пещеру, потому что после этого не мог нормально спать целый месяц. Ему до сих пор было не по себе от этих воспоминаний. Так что он видел, какими большими бывают крысы.

Эти же крысы были маленькими и, поняв, что мальчик для них не опасен, приняли его. Даже научились вставать на задние лапы и клянчить, когда он ел тосты с арахисовым маслом. «Моя семья, – подумал он как-то раз, глядя на крыс, просивших еду. – Моя семья крыс-попрошаек. Почему бы и нет?» Лучше, чем та, которая у него была.

Вместе с плиткой и кастрюлей он подобрал старую сковороду из листового металла, у которой на ручке был отпечатан ромб со словами: «СДЕЛАНО В КЛИВЛЕНДЕ[44]». Она была немного ржавая, но он счистил ржавчину и грязь стальной мочалкой. Иногда он жарил на ней небольшие куски мяса, зажаривал в собственном соку с дольками картофеля, посыпав солью. Собирал сок куском хлеба и жевал медленно, неспешно, спокойно. От одной мысли об этом у него уже текли слюнки.

Просыпался он утром. В машине или в подвале, если он был в городе, а не в лесу или на берегу реки. Ел холодный кусок хлеба с арахисовым маслом. Как-то раз зимой, поднявшись наверх, в дом, он нашёл консервированную солонину, которую никогда бы не смог купить сам себе. Открыл квадратную банку консервным ножом и съел всё подчистую. Вытер жирные внутренности банки пальцем и облизал его. Жир таял во рту, мясо падало прямо в желудок. Памятная еда. Как стейк, который фермер в Северной Дакоте купил ему в кафе, когда они отвезли последний грузовик с зерном, ещё до того, как во время пахоты за ним приехал шериф. Стейк был так хорош, что он съел жир по краям, вытер тарелку куском хлеба и облизал кость. Он хотел бы съесть этот стейк ещё раз. Каждый день. Памятная еда. Как горсти липкого риса с банкой сардин в масле. В Маниле он голодал, сидя рядом с уничтоженными домами. Время от времени кто-нибудь протягивал ему рис на куске картона и открывал банку сардин. Он пил сок, вываливал сардины на рис, размешивал пальцами и глотал не жуя. Слизывал с картона солёное рыбное масло. Очень памятная еда. Память на всю жизнь.

Итак, он просыпался, ел что придётся на завтрак и выходил в город. При свете дня нужно было быть осторожным. Двигаться только по переулкам и боковым улицам. У него был старенький велосипед Гайавата[45]. Без крыльев, с погнутым багажником, гремящей разболтавшейся цепью, гуляющими колёсами и слабыми спицами. Но перемещаться по городу на этом велосипеде всё-таки быстрее, чем пешком. В Маниле у него был старый японский военный велосипед, как у Рома. Чёрный, с символами, значения которых он не понимал, на куске жести, прикрученной к передней трубе, из которой торчала вилка[46]. С ржавым багажником и толстыми шинами, из которых постоянно выходил воздух. Но он худо-бедно научился ездить на двухколёсном велосипеде, хотя тот и был великоват для маленького ребёнка. Велосипед помогал ему передвигаться по городу быстрее, но потом его кто-то украл. Мальчик не слишком расстроился, потому что шины всё время спускались, и ему приходилось искать кого-нибудь, у кого был насос. К тому же он научился ловить попутные армейские джипы и грузовики, когда надо было куда-то доехать.

Поздней весной или ранним летом, как сейчас, – он отмечал свой день рождения в мае – рыба поднималась по течению на нерест. Она застревала у небольшой дамбы, у стальных решёток. Гэри наблюдал, как рыбины кружат в беспокойной грязной воде, пока не устанут настолько, что течение снесёт их обратно вниз, в спокойную воду. Там они отдохнут, вычистят грязь из жабр и поднимутся снова.

Во время нереста рыба не ела, так что приманки не работали. Но он понял, что их всё равно можно подцепить, если взять правильный крючок.

В дальнем углу подвала он прятал вещи, которые берёг от родителей и от всех остальных людей. Личные вещи. Старый лук из лимонного дерева с кожаной оплёткой под руку и стрелы, которые он сделал из второсортных кедровых древков, купленных по четвертаку за штуку вместе с дешёвым инструментом, чтобы приклеивать оперение к стрелам модельным клеем, и пластиковыми хвостовиками с прорезями для тетивы по пять центов за штуку. Отрезанный рукав старой кожаной куртки, который он нашёл среди мусора в переулке и с помощью нейлоновой лески превратил в заплечный колчан. Лучная перчатка, которую он смастерил из старого кожаного ботинка, обрезав его под свои пальцы. Наконечники для стрел стоили дорого, но оказалось, что пустые гильзы тридцать восьмого калибра[47] отлично приклеиваются и работают, как тупые наконечники – хорошо для маленьких животных. Он знал, что копы используют подобные револьверы. Они запомнили его – неудивительно, если учесть, сколько раз возвращали его домой, – поэтому отдали ему коробку пустых медных гильз со стрельбища. Пятьдесят штук. На целую жизнь хватит. Можно охотиться на тетеревов, кроликов, больших серых белок, если они спускались поближе к земле. Если же сидели высоко, он не стрелял, потому что мог промазать, и тогда стрела терялась среди веток.

В том же углу он держал свои рыболовные снасти. Старую удочку из пружинной стали и ещё более старую катушку «Шекспир»[48] с тяжёлой леской. Не для спорта. Тяжёлая леска, стальные грузики. Эти снасти годились для добычи еды, для ловли пропитания, а в мутной воде никогда не знаешь, какого размера рыба попадётся. Уродливые снасти, крепкие, для снэггинга[49] не подходили.

При снэггинге надо чувствовать леску. Нужна короткая толстая леска, намотанная на палку – не больше тридцати футов длины, – и тяжёлое стальное грузило, прикреплённое к специально заточенному крюку. Крючок, который мальчик забрасывал в воду под дамбой, был слишком лёгким. Поэтому он приделал к нему в качестве грузила железнодорожную гайку.

Гэри вытащил из угла свои рыболовные снасти и поехал на старом гремящем и звенящем Гайавате по боковым улицам и переулкам к дамбе. Над водосбросом у основания дамбы росли толстые ивы с ранними листьями. Там он спрятал велосипед. Он не думал, что кто-то позарится на такую развалюху, но… просто «но». Но. Лучше спрятать. Он сидел в ивах и смотрел на дамбу и водосброс, пока не убедился, что больше тут никого нет. Ни широкоплечих старшаков, которые пытались напасть на него каждый раз, как он приходил к дамбе. Они не рыбачили, но… Но. Приходилось помнить о них, чтобы быть в безопасности. Работники дамбы либо уходили в город за пивом, либо сидели в кирпичной пристройке, пили кофе и играли в шашки или пятикарточный джин рамми[50]. Они никогда не смотрели на водосброс. Вода в нём уже прошла через дамбу, отработала своё. Зачем на неё смотреть?

Убедившись, что никого нет, он спускался к бетонному выступу над водосбросом, разворачивал удочку, тёр пальцы о бетон, чтобы сделать их чувствительнее, и забрасывал крючок вверх по течению, а вода несла его обратно в мутную воду под дамбой.

Снэггинг – это искусство.

Рыба, чтобы проплыть вверх по течению мимо водосброса, двигалась вдоль стены. Надо было всего лишь забросить крючок и смотреть, как он возвращается вдоль стены, пока не почувствуешь, как что-то коснулось лески.

Рыба.

Резкий, быстрый рывок – крюк впивается в нижнюю челюсть, и рыбу можно вытягивать. Не спорт, не хобби. Нужна сила, чтобы ловить рыбу для еды. Не просто так. Закинул, дёрнул, рыба поймана.

Здорово, правда?

Искусство было в том, чтобы знать, какую рыбу ты ловишь. Например, карпы. Они никому не нужны – слишком костлявые и живут на дне, в грязи. Мальчик слышал, что мясо у них мягкое, но с привкусом грязи, поэтому никогда его не пробовал. Рассказывали, что карпов едят в Китае. Жарят целиком в металлической посудине на открытом огне. Прямо с чешуёй и потрохами, а потом руками снимают мясо с костей. Он не знал, правда это или нет, но здесь никто карпов не ел и не хотел. Здесь любили судаков и щук. В основном большеглазых судаков – у них отличное филе. Хорошее мясо.

У судаков и щук, в отличие от мягких карпов, которые собирали губами пищу со дна, были жёсткие носы и мощные челюсти.

Забросить крючок вперёд и дать ему вернуться. На леске лежит палец, потёртый о бетон для чувствительности. Чувствовать. Чувствовать, как леска ползёт по бетону. Когда она натыкалась на рыбу, то резко тормозила, крюк болтался. Только одно касание, и если оно мягкое, значит, рыба с грязного дна, поэтому пусть плывёт дальше. Мальчик чувствовал это ошкуренным пальцем.

Резкое, жёсткое касание – толчок и небольшой рывок – значило, что это щука или судак. Их надо вытягивать, резко вытаскивать на бетон – и это еда. У щуки филе с небольшими косточками, у судака – чистое и белое.

Тогда, этим ранним летом, когда ему было всего тринадцать, утром он поймал судака. Пять, может, даже шесть фунтов. Крупный самец, золотистые чешуйки на боках. Но этим утром он поймал его не чтобы съесть – то есть, не чтобы съесть самому.

У него была сделка с салуном «Северное Сияние», куда он пошёл в основном потому, что его родители там не бывали, и никто не знал ни их, ни его. Элмер Петерсон, старый швед, хозяйничал там больше лет, чем Гэри прожил на свете. Он не знал точно, сколько именно. С Элмером они заключили то, что мальчик называл сделкой, а сам Элмер – соглашением. У Элмера был такой сильный шведский акцент, что слова будто бы поскальзывались, сходя с его языка. Но старику нравилось слово «соглашение», как будто оно придавало ему важности, а мальчик улыбался каждый раз, как слышал его. Он улыбался каждый раз, как Элмер пытался использовать важные английские слова.

В Северном Сиянии везде стояли пустые банки из-под кофе – плевательницы. Пол был усыпан древесной стружкой на случай, если посетители случайно сплюнут табачный сок мимо банок. Никаких барных стульев. Мужчины, грубые мужчины, которые рубили лес вниз по течению от дамбы и водили жёлтые бульдозеры и грейдеры на дорожных работах, пили, стоя у стойки. Только пиво. Но много. Пили, пока могли стоять. Вдоль стойки шёл деревянный поручень, и мужчины одной рукой держались за него, а второй держали кружки. Плевали на пол или в банки. Пили до тех пор, пока поручень не переставал помогать им стоять, – тогда они волоклись в заднюю часть бара, к деревянным скамьям, и спали там – скорее, отрубались, – пока не приходили хоть немного в чувство и не добредали до выхода.

Гэри отнёс судака именно сюда. Каждый раз, как он ловил слишком большую, слишком крупную для себя одного рыбу, он относил её в Северное Сияние, где у них с Элмером было соглашение. В баре стоял древний холодильник. Элмер покупал рыбу у мальчика, клал туда и продавал клиентам, оставляя потроха в рыбе, чтобы вес был больше, а мясо свежее. Если рыбу выпотрошить, она становится легче, а мясо внутри – суше. Клиенты – Элмер произносил «клээнты» – хотели большую рыбу, мягкую, свежую и сочную. Тяжёлую рыбу.

Но мужчины, которые стояли у барной стойки, не были клиентами. Они не платили за рыбу. Если они хотели рыбу – они ловили её сами. А если они хотели перекусить посреди попойки, у Элмера в задней части бара стоял гриль, который обыкновенно был разогрет и смазан салом из пятигалонного металлического ведра, накрытого крышкой, чтобы никто не плевал в сало.

Элмер готовил на гриле тонкие котлеты в толстом слое сала. Он божился, что котлеты говяжьи, но мальчик как-то раз их попробовал и не поверил. Это могло быть что угодно. Как в Маниле, где он ел мясо с рисом с картонок. Может быть, овца. А может быть, собака. Точно не говядина. В том же жире, в котором жарилось мясо, Элмер прижаривал тонкие булочки. Когда они становились коричневыми, Элмер запихивал между ними сочащиеся жиром котлеты и заворачивал в кусок вчерашней газеты.

Продавал за четвертак и десятицентовик. Тридцать пять центов. Гамбургер за четвертак с десятицентовиком. Мужчины редко их ели – не хотели отвлекаться от пива. Но Элмер держал ведро сала, бургеры из бог знает кого и рыбу в холодильнике не для них, а для своих клиентов.

Туристов.

Слухи о салуне расползались. Мужчины, иногда мужчины с женщинами, приезжали порыбачить вверх по течению от дамбы, надеясь поймать легендарную щуку-маскинонга. Говорили, что такие щуки могли весить аж по пятьдесят фунтов, но мальчик никогда их не видел. И всё равно туристы приезжали из других городов, иногда из других штатов, привозили с собой лодки на трейлерах, и почти все стремились посетить салун Северное Сияние.

Они слетались к нему, точно мухи, надеясь познакомиться здесь с местным колоритом, чтобы было о чём рассказать дома. Правда, фотографировать Элмер запрещал. Так что туристам оставалось довольствоваться возможностью посидеть внутри, выпить пива, съесть бургер из бог знает кого на прожаренной жирной булке и посмотреть на мужчин, пьющих у барной стойки.

Напротив стойки у стены располагались две неопрятные кабинки[51]. Дерматиновые сиденья, покрытые засохшей рвотой и кое-чем похуже. Побитые, порезанные, грязные столы, приделанные к стене. Там туристы могли присесть, выпить пива и съесть жирбургер, завёрнутый в грязную газету. А потом вернуться домой и рассказывать, что побывали в месте не для слабаков. В мрачном и грязном. Наполненном местным колоритом.

Большинство клиентов разбирались в дорогих лодках и трейлерах, пиве и рыболовных снастях, но совершенно не умели рыбачить. Им нужны были красивые фотографии, что-то, о чём можно рассказать дома, похвастаться в офисе.

И Элмер ждал, пока они съедят жирбургер и выпьют пива, и тогда вскользь упоминал, что у него в холодильнике есть рыба, пойманная этим утром.

Не имело значения, когда на самом деле рыба была поймана – Элмер всегда говорил, что этим утром. Щука, судак, маскинонг. Что бы у него ни лежало – оно было поймано утром, если кто-то – кто угодно – хотел забрать это домой. Элмер получал за рыбу пять, шесть, семь долларов, иногда даже десять. За большого судака с золотистыми боками можно было получить десятку легко. Для человека, который работает на заводе за сорок долларов в неделю, десять – это очень много. Но и рыбы было много. Рыба – как повод для хвастовства. Одно фото – и туристы могли хвастаться дома сколько угодно. Отличное вложение десятки.

Иногда за большую рыбу Элмер платил Гэри два доллара. В этот раз тоже: два доллара за пятифунтового судака с золотистыми боками.

Два доллара в кармане. Вместе с тем, что он скопил и нашёл, получалось больше пяти долларов. Пять долларов и шестьдесят центов. Большие деньги. Они оставались у него, пока ему не встречались старшаки, парни на несколько лет старше него, которые их отбирали.

Это были его деньги на путешествия.

И всё же он не сбежал. Хотел. Но почему-то не смог. Он видел во снах, лёжа в кресле у печки, как сбегает, находит работу, становится ковбоем.

Но сбегал он только во снах.

Это было на него не похоже. Он никогда не сидел и не мечтал, когда мог убежать. Будто сейчас ему нужно было обдумать какой-то особенный план.

Вместо этого он пошёл в лес к реке, сложил костёр, поймал несколько бычков на червя, зажарил на сковороде и съел, хрустящих и вкусных. А потом собрал горячий сок со сковороды купленным за двадцать центов хлебом.

И думал. Ему всегда лучше думалось в лесу у реки. В безопасности. Когда он оказывался в лесу, растворялся в нём, никто не мог его поймать. Никто его не беспокоил.

Лес был отличным местом для размышлений о том, почему он не бежит.

Размышления о всяком

Было ещё светло, а значит – опасно.

Он шёл по переулкам, пока не добрался до железной дороги, где стояли худые жилища, где на северном конце территории жили трудные дети в уродливых серых домах на задворках депо. Дома были почти чёрные от копоти ещё с тех времён, когда тут бегали извергавшие дым и сажу паровозы. Всё вместе это напоминало разрушенную войной Манилу. Здесь всё стоило перекрасить. Сначала оттереть, потом покрасить, а потом расселить. Эти адские хибары не место для жизни. Трудные дома, трудные люди. Так говорили об этом месте. Трудные люди, которые живут у железной дороги. Будто это всё объясняло.

Он жил не у железной дороги, но если бы кто-то видел, как он жил, его бы назвали так же. Трудный. Родители пьяницы, он сам всё время на улицах. Трудный – хорошее слово. Как бы он себя ни чувствовал, о чём бы ни думал, он тоже был не простым обывателем.

Проблема только в том, что ему нужно было пересечь железную дорогу, чтобы попасть на мост на Шестой улице, который вёл из города на север, к лесам, которые простирались до бесконечности, до самой Канады, до самого Гудзонова залива. Однажды он увидел это на карте в библиотеке.

Леса вели на север, манили его на север, в безопасность.

Но чтобы туда попасть, надо было пересечь железную дорогу. Перебраться через три штабеля рельсов и низкий забор, а потом пройти два квартала до моста на Шестой улице. Потом ещё четверть мили – и можно сойти с дороги, к деревьям. Он двигался сквозь подлесок, как нож сквозь воду. Подлесок уступал ему дорогу и смыкался за ним, никто бы его не увидел. Вот он был – и вот исчез. Как будто и не был. Без следа. Испарился.

Но сначала – пересечь пути.

При свете дня. Нужно действовать осторожнее, замереть и осмотреться, и только потом двигаться. Он спрятался за старым сараем у путей и внимательно наблюдал. Сорок ярдов до старой угольной башни, с которой раньше загружали уголь для локомотивов в специальные вагоны. Теперь она стала гнездом для примерно сотни голубей. Когда ему не удавалось поймать еду на охоте, он залезал туда ночью с фонариком и забирал пару голубей. Он снимал их с поперечин и ломал им шеи. Щёлк. Потом ощипывал их и готовил, варил в побитой алюминиевой кастрюле, которую нашёл в помойке. Немного еды, но вкусно. Как тёмное мясо курицы или грудка молодого тетерева. Хороший вкус. Кто-то говорил ему, что голубей подают в дорогих ресторанах в городах. Но называли не голубями, потому что тогда бы никто не стал их есть. Называли их сквобами[52]. Назови голубя сквобом – и люди готовы платить безумные деньги. Они не понимали, не знали, что едят голубя. Сварив голубей, мальчик снимал мясо с костей, солил, клал на белый хлеб и сворачивал в трубочку. Его рот наполнялся слюной от одной мысли об этом, от того, что он просто смотрел на голубей, летающих вокруг башни и устраивающихся на ней. Но он уже решил пойти в лес, разжечь огонь, поймать сома, может, двух, трёх, зажарить их на костре. Сидя в дыму, чтобы не донимали комары, подумать о том, почему он ещё не сбежал. Есть свежую красную рыбу. Если не удастся ничего поймать – он вернётся ночью, схватит парочку голубей и отнесёт в своё убежище в подвале. Сварит их попозже на ужин. Голубь с хлебом. Если назвать его сквобом, то мальчик будет приличным молодым человеком. Нет ничего «трудного» в человеке, который ест сквоба.

Сорок ярдов до угольной башни. Если доберётся до неё – сможет спрятаться в тени, пока не будет уверен, что идти дальше безопасно. Он держался близко к земле и передвигался за другими сараями, пока не достиг моста. Около тридцати ярдов до моста. Через мост, с дороги в сторону, в лес – и пропал, исчез.

Он был готов выдвигаться: вокруг чисто. Он перепрыгнул пути и почти добежал до башни, когда услышал крики откуда-то справа. Бросив туда короткий взгляд, он продолжал бежать, набирая скорость, выставив руки вперёд, покрывая всё большее расстояние с каждым шагом.

За ним топотал парень по имени Майки. Ему было лет пятнадцать или шестнадцать, похожий на уродливую гориллу с длинными руками, нависающим лбом, покрытым мелкими веснушками, с короткими рыжими волосами. Майки носил высокие рабочие ботинки на толстой подошве и любил пинать лежачего. Пару месяцев назад Гэри от него досталось – синяки и отбитые рёбра до сих пор не зажили окончательно. Женщина из пекарни, на задворках которой Майки напал на него, каждое утро оставляла ему парочку свежевыпеченных рулетов.

У Майки тогда были братья. Двое. Тоже крупные, хоть и помладше. Кайл и Падж. Злобные гадёныши с забавными именами. В тот раз они здорово ему наваляли. Он упал и свернулся на земле, но те продолжали пинать его так сильно, что его даже вырвало.

Сейчас Майки был один и в тяжёлых ботинках, так что никогда бы не смог настигнуть Гэри.

Мальчик смог ускориться ещё, пролетая мимо сараев в своих дешёвых спортивных тапках, которые рекламировали в специальном скаутском журнале. Они не были крутыми, зато были лёгкими и позволяли буквально лететь над землёй, пока Майки еле громыхал своими ботинками. Довольно быстро он понял, что зря тратит время, замедлился, а потом и вовсе остановился. Сдался.

Гэти тоже замедлился и уже рысцой побежал от сараев к мосту. Даже не запыхался. Пересёк мост, прошёл по дороге и скользнул в лес, как будто вернулся домой. «Так и есть», – думал он, улыбаясь. Он вернулся домой.

Однажды Майки, оба его брата и ещё один тупица из старшаков, Харви, затаились в засаде и почти поймали его у моста. Они выпрыгнули из ржавого кузова машины, валявшегося в канаве, и побежали за ним в лес, в его дом. Теперь он улыбался, вспоминая об этом. Он просто исчез. Скрылся средь ив и деревьев и исчез. Они разделились, чтобы быстрее его найти. Но он лёг на землю и заполз в высокую болотную траву, как олень, прячущийся от охотников. Они прошли меньше чем в пятнадцати ярдах от него и даже не знали, что он рядом. Он подумывал о том, чтобы вскочить, окликнуть их, заставить бежать за ним глубже в лес. Глубже, пока… Он не знал, что дальше. Наверное, пока они не потеряются. Потеряются, не будут знать, что делать, пока он не сможет отделить одного из них от стаи и…

И ничего.

Надо просто держаться от них подальше. Оставить их в покое. Это было лучше всего. Он вошёл в самую густую часть леса и направился к тому месту, где река делала большой неторопливый поворот. Там был водоворот, вода воронкой закручивалась в мёртвую дыру. Мальчик считал это своим волшебным местом, знал, что сомы живут здесь, ощупывают своими усами дно в поисках пищи.

На юге, далеко на юге сом назывался «рыба-кот». Там они были огромные: по пятьдесят-шестьдесят фунтов. Но здесь, хотя и звались не «сомики», а «сомы», они были меньше. Даже крупные экземпляры редко достигали двух фунтов, но чаще всего попадались совсем мелкие, еле перевалившие за фунт. Зато вкус у всех был потрясающий. Держать их и снимать с крючка надо было осторожно. На спине и передних плавниках у них виднелись острые выступы, которые врезались в руки, как иглы, и оставляли в ранах ядовитую слизь, она жглась хуже огня. Раны к тому же опухали, иногда ладонь или вся рука немела и почти на работала.

Зато мясо у них вкусное, тёмно-красное, питательное. Хорошая еда. Форель в мутных водах этой реки не водилась, но некоторые говорили, что сом не хуже форели, только что выловленной из горного ручья. Рано или поздно он порыбачит в горах. Поймает форель и проверит, так ли она хороша, как сом. Скорее, рано, если однажды решится бежать.

Его мозг сам по себе начал рисовать картины побега и думать, почему же он не бежал. Мальчик потряс головой. Это на потом. Сейчас ему надо забросить удочку, набрать дров, развести костёр. В мыслях он снова вернулся к сому. Поймать его не трудно, потом зажарить, съесть и только после этого – подумать обо всём.

В кустах у водоворота была припрятана леска с крючком и свинцовым грузилом, привязанная к ивовому пруту. Чужак, завидев удочку, подумал бы, что это просто обычная ветка ивы. Но чужаков здесь не было, уж точно. Иногда Гэри чувствовал себя хозяином леса, как будто он весь целиком – его дом, его комната. Мальчик вытащил удочку. Перевернул трухлявое полено и поймал пару червей, не успевших заползти обратно во влажную грязь. Он насадил их на крючок и закинул его в воду, на дно, где искали еду сомы. Они ощупывали грязь своими усами и, если находили червей, – пытались съесть их. И всё. Лёгкая добыча.

Солнце клонилось к закату. Мальчик развёл небольшой, но дымный костерок – сразу вспомнилось плавание с Сигом, – чтобы отпугнуть комаров, а потом собрал дров на настоящий костёр, пока не наступила ночь.

Ночь.

Ему нравилось ночью в лесу, но он знал людей, которым это не нравилось.

Они думали, что там водятся монстры. Слышали, как мышь шуршит в траве, и тут же представляли что-то большое. Злое. Медведей или пантер. Он уже не раз видел медведей, но пантеру – никогда. Однажды ему рассказали, что пантеры ходят беззвучно, так же, как совы летают. Мальчик спросил, почему люди боятся звуков, если пантера их не издаёт. Но в ответ только услышал, что если будет много умничать – то ночью его съедят пантеры.

Он любил ночь. Потому что был её частью. А она – его. Темнота обволакивала его так же, как лес, и так было безопаснее. Вдвойне безопасно. Может, даже больше. Он научился любить темноту в Маниле, где враги уничтожили все электрические генераторы. Даже когда американцы отбуксировали к городским докам заброшенную вражескую подлодку, подцепили к ней провода и использовали её как временный генератор для аварийного освещения, света на весь город не хватало. В темноте он был иным. Не таким безопасным: там творились жуткие вещи, их никто не должен был видеть, даже знать о них. А он был просто маленьким мальчиком и видел, знал и не мог забыть. Никак не мог стереть эти жуткие вещи из памяти. Зато научился двигаться в темноте, среди руин и переулков, и темнота стала инструментом, который он использовал, чтобы скрыться. У него были светлые волосы, но он скрывал их под зелёной армейской полевой кепкой, которую ему однажды дал солдат. Она была такой большой, что сползала на уши и немного их оттопыривала. Солдат сказал, что мальчик похож в ней на Дамбо[53] – слона с большими ушами. Дурацкая солдатская шутка. Зато кепка скрывала волосы.

И он мог растворяться во тьме. Растворяться без следа. Как сейчас.

Мальчик принёс побольше дров и положил их в костёр. Почувствовал, как леска ползёт в воду, чуть-чуть потянул и понял, что на ней рыба. Лёгкая добыча. Сом был почти в два фунта весом, с кожей, которая на солнце казалась золотистой. Мальчик медленно снял рыбу с крючка, избегая острых выступов у передних плавников. Стёр слизь сухой травой и выпотрошил сома маленьким перочинным ножом, который всегда носил с собой. Потому что никогда не знаешь. Никогда не знаешь. Он бросил потроха обратно в реку, на съедение другим рыбам и ракам, срезал раздвоенный ивовый прут и обстругал его, превратив в вертел. Затем насадил на него сома и поднёс к огню, не слишком близко, чтобы тот не обуглился, и не слишком далеко, чтобы мог хорошо прожариться. Хорошо бы его предварительно обвалять в крошках от крекеров и пожарить в жире. Но и так пойдёт. От голода любая еда становится лучше.

Рыба жарилась быстро. Десять минут – по пять на каждый бок – и готово. Он сидел у огня и ел. Сначала кожу, снимал её пальцами, потом мясо. Оно было горячее, но быстро отделялось от костей и остывало. С сомом мальчик расправился почти моментально, кинув скелет и голову обратно в реку. Течение здесь было медленное, раки без труда могли найти и доесть останки.

Он добавил дров в огонь, чтобы сделать его побольше. Чтобы отгонять насекомых, пламя должно быть высоким, а дым – густым.

Мальчик откинулся на траву. Хорошо поел, но маловато. Не хватало сала и белого хлеба. Но благодаря сому, которого он поймал и приготовил сам, его голод притупился.

Он смотрел на звёзды, разбросанные по небу, будто нарисованные, и думал, что каждая из них, по идее, солнце, вокруг которого, может, вращаются другие планеты. Он читал, что звёзд так много, что сосчитать их все невозможно. Что их больше, чем песчинок на всех пляжах мира вместе взятых. Ещё он читал, что если взвесить всех муравьёв в мире разом, они будут весить больше, чем все люди в мире разом.

Безумие.

Но можно было сказать «куча звёзд». И увидеть муравьёв везде, куда ни глянь. Так что никогда не знаешь. Просто никогда не знаешь.

Его голова была набита мыслями, барахтающимися, как рыба на суше. Звёзды, муравьи, сомы, сало, хлеб. Бег наперегонки с большим, медлительным Майки. Горячие свежие рулеты из пекарни. Сом, звёзды. Интересно, сколько муравьёв будут весить столько же, сколько он сам. А сколько муравьёв будут весить столько же, сколько большой медлительный монстр вроде Майки.

Вот тогда.

Прямо посреди его плавающих мыслей.

Его осенило.

Дело в библиотеке.

Причиной, по которой он не убежал, когда ему исполнилось тринадцать, когда настало идеальное время для побега, была библиотека.

Нет. Не совсем. Не только библиотека.

Библиотека и библиотекарь.

Всё ещё не совсем. Дело было не столько в библиотеке, сколько в библиотекаре.

Библиотека

Большое старое мрачное здание. Кирпич, резные украшения над входами и надпись: «КАРНЕГИ»[54]. Высокие окна впускали столько света, что всё внутри казалось золотым. В солнечных лучах плясали пылинки. Внутри везде были стопки книг, стопки у стены, шкафы посреди комнат, наполненные книгами. Слева от входа у стены была большая плоская стойка с журналами и газетами, а перед ней – дубовые столы и дубовые кресла с прямыми спинками. В золотом свете они казались живыми.

И тишина. Ни одного резкого звука. Только спокойная тишина.

Это место пахло деревом и чем-то ещё? Книгами. Серьёзное место с древесно-книжным запахом. В тот же миг, когда ты входишь в дверь, можно расслабиться.

Поэтому он чувствовал себя здесь в безопасности. Официальное государственное место, где никто не будет к тебе приставать. Безопасное место, куда не ходят громкие трудные дети.

Доброе место.

Официальное доброе место с дубовыми столами в золотом свете. Большое здание, где безопасно.

Но в Северной Дакоте тоже было безопасно. Настолько же, насколько в библиотеке. Даже больше, потому что когда Гэри бежал на запад, он удалялся от всех бед, которые преследовали его сейчас. Подальше от трудных парней, подальше от родителей-гадов. Там он мог двигаться при свете и не бегать по переулкам.

Но он всё равно остался.

Хотя точно знал, что на фермах Северной Дакоты безопаснее – особенно теперь, когда он умел водить зерновозы и большие дизельные тракторы, от которых его плечи становились шире.

Он всё равно остался.

Потому что дело было не просто в библиотеке, он очень чётко осознавал это.

Дело было в библиотеке и библиотекаре.

Библиотекарь была взрослой. А ему не везло со взрослыми. Он не мог верить их словам, их поступкам. Они всегда говорили, обещали одно, а потом бам – и делали что-то другое. Невозможно было рассчитывать на их слова и поступки, невозможно было даже их понять.

Он подумал о Маниле и войне. Никакого смысла в том, чтобы разрушить такой красивый город. Никакого смысла убивать людей, потрошить город и оставлять уродливые следы на стенах там, где людей выстраивали и сжигали огнемётом. Низачем. Ни одной весомой причины. Он не мог представить, чтобы такое делали дети – только взрослые.

Библиотекарь была взрослой.

Зачем ему оставаться ради какой-то взрослой? Она была к нему добра. Но другие взрослые тоже бывали добры, а потом, когда он расслаблялся, оказывались не такими уж добрыми.

Поэтому не было смысла оставаться ради библиотекаря.

Пусть даже она… она была другой.

Прошлой зимой в двадцатиградусный мороз он шёл коротким путём по переулку. Было темно. Поздний день, ранний вечер, даже когда пьяницы ещё не веселятся в барах, где он притворялся продавцом газет – пятнадцать центов за штуку – и, когда никто не видел, случайно сметал со стойки их мелочь. Монеты падали на пол, мальчик поднимал их и возвращал владельцам, но немного оставлял себе. Может, четвертак. Или пару десятицентовиков. Когда везло, он зарабатывал за ночь доллар, а то и два.

Так вот, он шёл по улице в двадцатиградусный мороз. Было ещё слишком рано собирать мелочь по барам.

И очень холодно.

Просто дико. Так он думал. Он шёл, пряча попеременно то одно, то другое ухо в ворот куртки. Левое, правое. Онемело, поменять положение, снова и снова.

Дико холодно.

Он дошёл до конца переулка, и меж двух зданий увидел фасад библиотеки. Наверное, сто раз уже смотрел на него, но не видел. Однако в этот раз фасад выглядел иначе. Размывался в падающем снеге, точно в свете кинопроектора.

В библиотеке, наверное, было тепло.

А снаружи холодрыга.

И у него было свободное время до охоты по барам, так что почему бы и не библиотека?

Он удивился, что никогда раньше не бывал здесь внутри. Может, потому, что библиотека слишком похожа на школу. Или на ловушку, где его зажмут в угол, и он не выберется, потому что там только одна дверь.

Но было дико холодно.

А свет из окон библиотеки выглядел тёплым.

Очень тёплым.

Он подошёл к двери, открыл её и вошёл.

Совсем не то, чего он ожидал. Ярко, тихо, пахло деревом и книгами и немного цветами – чей-то парфюм или лосьон.

Пахло добротой.

И было тепло.

Господи, как тепло. Так тепло, что холод, пропитавший куртку, врезался в тело. Мальчик расстегнул куртку и впустил тепло, прогнавшее холод.

Затем огляделся и с лёгкой дрожью осознал, что ближайшие столики были заняты пожилыми дамами. Их было восемь или десять. Очень пожилых, даже старых. Некоторым, должно быть, под восемьдесят. Вот откуда пахло – от дам с волосами голубого оттенка[55], в очках и старых платьях. Они сидели за столами, превращая клубки шерсти в свитера, шарфы или варежки, и лосьоном пахло от них. Нежный и добрый аромат, так может пахнуть от бабушки. Он любил свою бабушку, она была самой лучшей взрослой и тоже пахла лосьоном. Маленьким он какое-то время жил с ней целое лето во время войны. Она делала ему яблочные пироги, растирала колени, когда те ныли по ночам, обнимала его, когда он плакал и скучал по матери, которая работала на заводе в Чикаго. Потом его отослали к матери, а бабушка поехала на север, работать поваром для дорожной бригады.

Он больше не плакал. Он перестал плакать в Маниле, потому что ничего из того, что происходило с ним, не было так плохо, как то, что происходило с детьми и женщинами, которых там ставили к стенке. Даже когда он прятался под кухонным столом от пьяной до безумия матери, пытающейся полоснуть его мясницким ножом. Она тогда не понимала, что делает, а его даже не задело. Он двигался очень быстро, прячась за ножками стола и стульев. Её нож звенел, задевая о блестящие ножки. Ему это ни капли не понравилось, но это всё же не было и вполовину так плохо, как огнемёт у стены, и он перестал плакать. К тому же у него были ножки стула, и с тех пор он не мог без благодарности смотреть на кухонную мебель с блестящими ножками. У людей в Маниле не было ножек стула, только злые взрослые и огонь.

Мальчик пошёл в сторону от двери, но недалеко, на случай, если придётся бежать. Он зашёл согреться, пропитаться теплом, прежде чем пойдёт работать в барах.

Он хотел только согреться. Отошёл от двери и прислонился к стене. Попытался выглядеть естественно, пока впитывал тепло.

Но при этом он оказался ближе к старым дамам и через несколько секунд заметил, что те переговариваются тихим шёпотом.

Сначала он не разбирал слов.

Только звук, почти музыку, похожую на колыбельную, которую ему пела бабушка, когда он жил с ней и её больные суставы не давали ему уснуть. Её нежный мелодичный голос, мурлыкание. И, как тогда, когда бабушка пела для него, он прислонился к стене и дал звуку окутать себя. И это принесло ему больше тепла, точно накрыло одеялом.

Он закрыл глаза и думал о доме Эди и Сига. У него никогда не было дома. Он где-то жил. Потом снова где-то жил. Но эти места не были домом. А он хотел, чтобы было иначе, чтобы у него был дом. Где его кто-нибудь бы ждал. Хоть бы и старые дамы за столами.

От тепла и света он растаял и даже начал различать слова. Не просто музыкальный шёпот старушек, а настоящие слова. Они говорили о своих мужьях, которые покинули их – никогда не «умерли», только «покинули» – и детях, которые переехали. Мужья покинули их, дети выросли, все остальные занялись чем-то ещё, и старушки остались одни.

И теперь они приходили в библиотеку посидеть и рассказать друг другу свои истории мягкими голосами в окружении золотого света, потому что было холодно, по-северному убийственно холодно, а старушкам было не по карману держать отопление включённым весь день и вечер.

Топливо для обогревателей было слишком дорогим, поэтому они выключали отопление, чтобы сэкономить хоть немного пенсии и позволить себе мясо два раза в неделю. Но от холода их тела начинали ныть и болеть, поэтому старушки приходили в тёплую библиотеку, сидели, говорили, вязали шарфы и варежки для детей, которые переехали. Они выключали отопление и жили воспоминаниями в библиотеке.

Хотя он не мог больше плакать, его глаза болели от рассказов добрых мягких старушек, у которых остались только воспоминания. Они не жаловались, никогда не говорили плохого даже про топливные компании.

В тот первый раз, когда мальчик стоял у дверей и слушал мелодичные разговоры старушек, он вышел за пределы себя. Обычно ему приходилось всё время думать о своих делах, о том, чем перебиться. Жить. Как ему жить. Где достать еду, деньги, когда двигаться, как оставаться в безопасности.

Рассказы старушек словно оживали в нём. Они говорили о том, как оказались здесь, на севере. И всегда начинали со свадьбы. Замуж они выходили рано. Потом – первая кастрюля. Первые тарелки. Первые блюда. Первые домишки с сеткой от насекомых на окнах. Какими тогда были их мужья. Сильными – могли расколоть полено, держа топор одной рукой. Могли целый день ходить с лошадью за плугом, вспахивая землю, и находили силы смеяться ночью, петь свадебные песни. Приносить радость в дом. Приносить любовь.

Мальчик сливался со стеной. Никто не замечал его, не думал о нём, и эта невидимость дарила ему потрясающее чувство безопасности. Будто он был не просто мальчиком с текущим носом и холщовой сумкой, наполненной старыми газетами, которые он впаривал пьяницам. Он будто стал частью стены, слушавшей рассказы старушек. Их воспоминания окружали его, проходили сквозь него, и от этого он чувствовал себя лучше. Если старушки до сих пор видели мягкую красоту и счастье в своих жизнях, ему уж точно не стоило жаловаться на то, что его иногда били и он был вынужден ходить по переулкам.

Он поднял глаза и увидел, что на него смотрит библиотекарь. Коротко, даже не совсем на него. Взгляд скользнул по нему, но не задержался. Он понял, что это не первый раз, когда библиотекарь его заметила. По её взгляду он понял, что она наблюдала за ним, пока он слушал старушек.

Но в этот раз он заметил, что она смотрит на него. Она поняла это и улыбнулась. Улыбка короткая, как и взгляд. Взгляд скользнул, улыбка мелькнула – и нет её. Он снова расслабился.

Она тоже была пожилой, хотя и не такой пожилой, как те дамы. Может, лет сорока. Всё равно пожилая. А старушкам за столами наверняка было уже под восемьдесят. Очки, лёгкая проседь. Маленькие морщинки в уголках глаз, смеющиеся морщинки. Или улыбающиеся. Ясные серые глаза, которые скользили по нему и дальше.

Если бы они задержались на нём, если бы её взгляд уцепился за него, мальчик бы покинул библиотеку и больше бы не вернулся. Когда взрослые с полномочиями замечали тебя, изучали тебя, то даже если они улыбались и вели себя дружелюбно, это никогда не приводило ни к чему хорошему. Она, может быть, сказала бы ему выметаться, сказала бы, что таким, как он, здесь находиться нельзя. Позвала бы копов, чтобы те вывели его из библиотеки, потому что он был плохо одет и выглядел, как обрванец. Если бы её взгляд замер, зацепился за него. Никогда не знаешь. Со взрослыми просто никогда не знаешь.

Но она не стала цепляться.

Бросала короткие взгляды и переводила их куда-нибудь ещё. Так что он чувствовал себя достаточно безопасно, чтобы остаться. Остаться до девяти часов, пока не согреется. Остаться и слушать рассказы старушек, пока библиотека не закрылась и не настало время добывать мелочь, идти к Элмеру за жирбургером – бесплатным, для разнообразия – и заработать доллар и семьдесят пять центов своим фокусом с мелочью. А потом вернуться в подвал своего не-дома и хорошо выспаться у печки с гамбургером в животе и деньгами в кармане.

Хороший день. Библиотечный.

Библиотекарь

Всё смешалось. Жизнь. Библиотека. Одно накладывалось на другое, пока окончательно не смешалось. Он уже дважды бежал, его ловила полиция и возвращала родителям при помощи религиозных доброхотов. Убегая, работая на ферме, он был кем-то одним. А когда его ловили и возвращали в место, которое называли его домом – место, которое нельзя называть домом, – он оказывался совсем другим. Тогда он бродил по переулкам и тёмным улицам, ловил рыбу у дамбы, собирал мелочь в барах, время от времени расставлял за гроши кегли в боулинге, готовил себе еду в кастрюле на плитке в подвале и уходил в леса.

Когда лето сменила осень, он начал проводить почти всё время в лесах. Осенью и зимой на фермах мало работы, так что бежать поздно. У него был лук из лимонного дерева и тупые стрелы, и большую часть времени он проводил на улице. Ел то, что мог подстрелить. Стал хорошим лучником. Ловил кроликов в силки, стрелял тетеревов из лука. Ловил сомов, чтобы разнообразить пищу. Ел, стоя или сидя в одиночестве у костра. Но всё же он не был совсем один. Он знал каждый звук леса, каждое движение, каждый изгиб и цветовой переход. Лес был его близким другом.

Иногда он приходил в город за хлебом, солью, салом.

И в библиотеку.

Это просто случилось. Каким-то образом – он даже не успел об этом задуматься – библиотека стала частью того, кем он был, что делал. Безопасным местом. Как лес.

Как ни странно, ему нравилась библиотека, хотя ею заправляли взрослые. Мальчик любил лес, для него он был жизненно необходим. Но обнаружил, что библиотека ему нравится. Когда он не мог находиться в лесу – во время холодных осенних дождей или сезона охоты на оленей, когда по лесу шатались охотники, стрелявшие во всё, что двигалось, – он отправлялся в библиотеку.

Просто проскальзывал в дверь и отходил налево. Ни с кем не говорил. Оттаивал, даже отогревался после колючего мороза, который явился вместе с зимой или даже чуть раньше. Вдыхал запах книг и полироли, а потом, когда приходили старушки, запах их лосьона снова напоминал ему о бабушке. Однажды, очень не скоро, он аккуратно подошёл к стойке с журналами и начал изучать её.

Он не снимал журналы со стойки и не садился с ними за стол, даже не трогал их. Просто стоял рядом, притворяясь, будто его тут нет. Краешком глаза поглядывая, что делает библиотекарь. Она всегда как будто была слишком занята, чтобы его замечать. Он бы ушёл, если бы она посмотрела на него чуть пристальней. Это была бы просто очередная взрослая ловушка. Но библиотекарь не смотрела, и тогда он начал изучать журналы.

Картинки. Фотографии. Он медленно читал, поэтому пропускал текст, если только тот был не под картинкой. Точнее было бы сказать «спотыкался об слова». Но он смотрел и учился, и, к своему удивлению, обнаруживал, что в статьях о жизни на природе, охоте и рыбалке много ошибок. Точно авторы и не понимали толком, что хотят сказать, и потому выбирают неправильные слова. Или художники рисовали картинки, иллюстрируя статьи, но и у них выходило неверно.

На одной картинке человек столкнулся в лесу с медведем. Медведь стоял на задних лапах и скалился, злой и дикий. Так не бывает. Медведи так не стоят. Они двигаются. Плечи перекатываются под шкурой, толкая тело, а если медведю не нравилось что-то, он либо убегал сам, либо прогонял тебя.

Мальчик знал это, потому что с ним такое случилось однажды. Медведь его не тронул, просто понёсся на него, издавая странный звук «вуууфт», точно одновременно фыркал и рычал, и стараясь прогнать. Мальчик страшно испугался и позволил медведю пробежать мимо – можно подумать, у него был выбор. Так что в журнале всё написали неправильно.

Сначала Гэри подумал, что стоит кому-нибудь сказать. Может, библиотекарю. Но тут же отказался от этой мысли. Он не хотел открывать эту дверь и впускать чужую взрослую женщину-библиотекаря внутрь. Не стоит пытаться что-то изменить. Лучше двигаться вперёд, как медведь. Просто плавно двигаться вперёд. Мысленно фыркая и рыча «вуууфт».

В общем, если он был не в лесу, то проводил время в библиотеке, разглядывая журналы. Это вошло в привычку, он даже не заметил, как библиотека начала ему нравиться. Он стал её частью. Как стал частью леса.

В его голове, в его мышлении появилось кое-что новое: сталкиваясь с чем-то, чего он не знал или не понимал – машины, оружие, целые страны или звёзды, – он приходил в библиотеку, к журнальной стойке, и пытался найти какой-нибудь ответ на свои вопросы. Пытался выловить знание из журналов, как вылавливал рыбу у дамбы или кроликов силками.

Так он узнал, что звёзды – это далёкие солнца. И вокруг них могут быть планеты. Может, на одной из них даже живёт мальчик вроде него. Здесь же он узнал, что его любимый лес раскинулся до самого севера, до туда, где нет ни деревьев, ни снега, а только лёд круглый год. И люди там охотятся на морских котиков. Или на карибу[56]. Они едят мясо сырым, а что не едят – скармливают собакам, которых запрягают в сани. Тогда он научился думать не только о себе, но ещё и о будущем, например, о том, чтобы однажды прокатиться в собачьей упряжке.

Библиотека была тем местом, куда он шёл, когда ему нужно было что-то узнать.

Выудить знания.

Потом он начал читать не стоя у стойки, а сидя за одним из дубовых столов. Но это случилось из-за травмы.

Один из старших пинбоев[57] заболел, и Гэри предложили поработать на соревнованиях ночной лиги. Обычно за смену ночной лиги он получал семь центов за игру плюс чаевые. Чаевых, правда, как правило, не давали. Но турнирная ночь сулила две дорожки, одиннадцать центов за игру, плюс возможные чаевые. Он согласился поработать, хотя даже работая на двух дорожках по одиннадцать центов за игру, два доллара он бы накопил не скоро.

Каждая дорожка заканчивалась деревянной ямой, а рядом стояла специальная машина, в которой было отверстие под каждую кеглю. Когда шар сшибал кегли, пинбой брал его и бросал на специальную дорожку, чтобы вернуть шар игрокам. Потом помещал кегли в отверстия, наваливался на тяжёлый рычаг машины, чтобы те аккуратно встали на место и были готовы к следующему шару.

Вот только если игрок не выбивал страйк – то есть, не сбивал все кегли одним ударом – тогда мальчику приходилось возвращать шар, хватать сбитые кегли и отходить прежде, чем прилетит следующий снаряд. Иногда игроки были пьяны и тогда специально пытались попасть в пинбоев. Большая игра, большая шутка для больших мужчин – кинуть шар для боулинга в ребёнка. Однажды парень по кличке Кошачий Глаз – он уверял всех, что может видеть в темноте – попал под шар и так и остался хромым. Может, он и мог видеть в темноте, но не заметил приближающийся шар при свете.

Но в конце дорожек было почти тепло, и, если не бездельничать, можно было так согреться, что сквозняк из высокого окна сзади уже не чувствовался. Уж точно лучше, чем на холодной улице.

За дорожками стояла узкая деревянная скамья, на которую пинбой мог запрыгнуть, подтянуть ноги и надеяться, что его не заденет, когда шар врежется в кегли и разбросает их. Две дорожки бок о бок. Прыжок через небольшую разделительную стенку, сунуть кегли в отверстия, прыжок обратно, бросить шар игрокам, расставить кегли, запрыгнуть на скамью – и снова.

Тяжёлая работа.

Рискованная.

Опасная.

Игроки накачивались пивом и бросали шары всё сильнее и сильнее, стараясь попасть в пинбоя до того, как тот отскочит.

Тяжёлые шары катились быстро. Тяжёлые кегли летали, точно готовые разорваться бомбы. Одного удара хватает, чтобы потерять сознание.

Но жаловаться нельзя. А если ещё и игроки заметят недовольство, можно забыть о чаевых.

Одиннадцать центов за игру. Две дорожки. Десять человек, три игры на каждого. Тридцать игр за вечер. Тридцать раз по одиннадцать – больше трёх долларов. Три доллара и тридцать центов за одну ночь опасной работы.

Плюс чаевые.

Может, пять долларов за вечер, если сложить чаевые с остальными пинбоями и разделить поровну. Но только если не жаловаться. Он носил с собой старую кеглю, когда шёл из боулинга в свой подвал, чтобы никто не посмел отобрать деньги. Достаточно было пригрозить кеглей. Однажды ему пришлось ударить ею парня по имени Кенни – широкий размах, отличный пронос[58] – и Кенни упал как подкошенный. После этого на мальчика никто не нападал, и он растворялся в переулках с получкой и чаевыми в кармане и старой кеглей в руке, но всё равно носил её с собой просто на всякий случай.

Но настал день, когда мальчик оказался недостаточно быстр, а игроки были слишком пьяны. Смеялись над ним. Он обслужил дорожку слева, потом дорожку справа и нагнулся, чтобы поднять кегли, когда пьяный игрок со всей силы бросил шар, стараясь попасть в него.

По правде говоря, мальчик почти успел. Почти успел выпрыгнуть из ямы, но… не совсем.

Он увернулся от разлетающихся во все стороны кеглей, но шар зацепил его левую голень, как раз когда он запрыгивал на скамью. Было больно, но вроде бы не слишком. Ему не нравилось то, что его застали врасплох, хотя он был на чеку всё время. Шар всего лишь зацепил его ногу, хотя мог и сломать её, врезаться ему в голову – тогда ему точно пришёл бы конец. Такое тоже бывало. Парню по имени Курт попали шаром в голову. Это его не убило до конца, но он больше никогда не мог ни ходить, ни говорить. Наверное, смерть была бы лучше.

А Гэри, можно сказать, повезло, он был в порядке – не считая краткой вспышки боли – и смог доработать ночь. Его поддерживала мысль, что когда он вырастет, то найдёт гада, который бросил в него шар, и выбьет из него всю дурь. После этого он начал хромать, не сильно, но заметно, и когда работал допоздна, то уставал, и нога болела.

Перед входом в библиотеку было три ступеньки. Когда он поднимался по ним после этого случая, нога начала побаливать. Когда дошёл до стойки, нога уже неприятно ныла. Поэтому он взял журнал про охоту и сел за дубовый стол.

Не прошло и трёх, даже двух минут, как он начал разглядывать рисунок, на котором мужчина стрелял из лука в нападающего медведя – всё не так, как на самом деле, – и почувствовал, что за ним кто-то стоит.

Он поднял глаза и увидел библиотекаря.

Она стояла и улыбалась ему.

Тёплой улыбкой.

И всё же она была взрослой, и она обратила на него внимание.

Мальчик ждал, что она скажет ему уходить. Просто выметаться – таким, как он, здесь не место. Прекратит улыбаться и выставит его.

– Я могу вам помочь?

Так и сказала: «Я могу вам помочь?»

Он посмотрел на неё. Отвёл глаза. Опустил взгляд на деревянную столешницу. Прямая. Из цельного дуба. Небольшая канавка – кто-то поцарапал её чем-то острым. Глупый поступок. Мальчик вздохнул и подумал: «Можете ли вы мне помочь? Господи, леди, вы бы только знали»…

Он покачал головой, промямлил что-то о том, что зашёл погреться. Это помогало – вроде бы помогало – избежать проблем со взрослыми. Взрослые ожидают, что дети именно так и будут себя вести. Стесняться, смотреть в пол, мямлить про холод снаружи. «Зачем я сел за стол? – думал он. – Сел за стол, как будто хочу здесь остаться, и вот меня поймали. Пора идти. Сколько шагов до двери? Четыре, пять, маленькая лестница – и выскочить прочь». Прочь. Не возвращаться. Не теперь, когда она заметила его, заговорила с ним.

Но ноги не двигались, всё тело отказывалось двигаться. Он смотрел в стол. Ждал. Ждал, когда она скажет «убирайся».

Он бросил короткий взгляд на неё и удивился: библиотекарь всё ещё улыбалась. Тёплой улыбкой.

– Я могу вам помочь?

Мягкий голос. Как будто тоже улыбается. Спрашивает. Не предлагает убираться. Предлагает помочь.

Он снова покачал головой и промямлил, что зашёл погреться.

– Нет, всё нормально.

На самом деле у него никогда ничего не было нормально. Иногда чуть нормальнее, чем обычно, но нормально никогда не бывало. Никогда.

– Вам нужен читательский билет?

Вот она: уловка. Приманка. Добрые взрослые всегда говорили с подоплёкой, как будто пытались чего-то добиться.

Он снова посмотрел на библиотекаря. Она всё ещё улыбалась, но теперь он понял: она хотела чего-то.

– Сколько он стоит?

– Билет бесплатный. Он ничего не стоит.

«Ага, – подумал он, – конечно». Ему тринадцать. Тринадцать. Три года из этих тринадцати он прожил на улицах Манилы, ходил мимо жутких пятен на стенах полуразрушенных зданий. Каждый день. Три года. В остальное время его жизнь больше всего напоминала болото, где кишели гадюки. Он просто пытался выжить. Кроме бабушки, которая пекла ему пироги и растирала больные колени, и Эди с Сигом, которые дали ему собственную комнату и много работы на ферме, никто никогда не давал ему ничего задаром.

Ничегошеньки.

Никогда.

Он подумал, что уйдёт, должен уйти. Нет причин оставаться. Ни одной. Но улыбка библиотекаря была всё такой же тёплой, снаружи стоял мороз, а здесь разливалось тепло, и в его голове было… было что-то такое. Мальчик-умник, требующий посмотреть, чем всё закончится. Узнать, в чём подстава. Очень нахальная мысль. Может, он даже сможет использовать эту подставу против них.

Он не знал точно, кем были эти «они», но был уверен, что «они» есть. Кто-то, кто использует билет против него.

Билет.

Он снова бросил на библиотекаря взгляд. В этот раз более долгий. И кивнул.

– Ладно. Дайте мне читательский билет за ничего.

Ему пришлось пройти с ней к столу, где стояла старая лязгающая печатная машинка. Она напечатала его имя на маленьком кусочке картона, к которому была прилеплена маленькая металлическая бирка с номером. Он заметил, что библиотекарь правильно напечатала его фамилию. С окончанием – сен, а не – сон, как обычно думали люди. Как надо напечатала, в общем.

И протянула ему билет.

Ничего не сказала, только снова улыбнулась. Он смотрел на билет, держал его в руке, изучал его. Видел, что там написано его имя. Его номер. И случилось что-то странное. Каким-то образом эта карточка… сделала его настоящим в своих собственных глазах. Его имя, его номер. Напечатаны на специальной картонке.

И вот он наконец стал настоящим в этом мире. Прямо тут. В этом мире. Настоящий человек, прямо тут…

– Что мне с ним делать?

– Использовать.

– Для чего?

– Чтобы брать книги из библиотеки.

– Какие книги?

– Любые, которые хотите, из тех, что у нас есть. Или я могу запросить книгу из другой библиотеки, если вы хотите что-то, чего у нас нет. Она будет идти сюда около недели, но…

Он поднял руку. Не высоко. Они стояли за столом, где библиотекарь печатала его читательский билет, и он просто поднял руку на пару дюймов над столешницей. Но всё же перебил её, это шло вразрез со всем, что он знал про взрослых. Их никогда нельзя перебивать.

– А сколько стоит взять книгу?

– Бесплатно. Как я и говорила. Можете взять любую книгу совершенно бесплатно. Мы выдаём книги. Вы можете взять их, чтобы читать дома, и вернуть, когда дочитаете. Обычный срок от недели до двух.

От отклонился назад и оглядел комнату: шкафы у стены, шкафы в центре. Все просто ломятся от книг. Но дело было в том… Дело было в том, что он крайне редко читал. Он умел читать, но не особо пользовался этим умением. Он не помнил, чтобы прочитал хоть одну книгу целиком. Разве только книжки-картинки, когда он был ребёнком, но не теперь. Не книгу, в которой много страниц. Через них надо было пробираться страница за страницей, продираться. Вот это работа так работа.

– Я не знаю, с чего начать…

Гэри с дрожью осознал, что сказал это вслух. Ох, ну и наделал же ошибок. Он был уверен, что просто думает, но сказал это вслух. Неужели, мозг перехватил управление? Начал говорить сам по себе. Мальчик будто наблюдал, как его мозг общается с библиотекарем.

– Здесь очень много книг, – кивнула библиотекарь, продолжая улыбаться. Тёплой улыбкой. – Если хотите, я выберу вам что-нибудь для начала.

Он всё ещё мог бы уйти, сбежать. Но не стал. Не побежал. Вместо этого в его мозг закралась неожиданная мысль: «Какую книгу она сможет подобрать для меня? Чтобы я стал её читать?» Его любопытство перехватило контроль и заставило его сказать:

– Давайте.

Вот так. Самоуверенно. Как будто с рождения общался с библиотекарями. Она жестом поманила его за собой к одному из бесчисленных книжных шкафов. Посмотрела на них несколько секунд, сняла с полки книгу и отдала мальчику.

– Она про мальчика, который живёт в джунглях, – сказала женщина, – и о том, как он выживает. Я думаю, вам понравится.

Но он слушал вполуха. Только смотрел на книгу в потёртом переплёте, ощупывал и обводил пальцами края. Не открывал. Рано. Трогал края, пробовал наощупь. Она была тёплой. Такой же, как улыбка библиотекаря. Не угрожающей – приглашающей, будто книга его звала. Так же, как улыбка библиотекаря. Как бы говоря: «Давай, пойдём со мной. Пойдём со мной». Он видел книги и раньше. Естественно. Но они не выглядели так… так живо. Эта же как будто хотела стать его другом. Дурацкая мысль: как книга может быть другом? Но библиотекарь сделала то же: сказала «пойдёмте со мной». К этому шкафу с книгами.

И впервые в жизни он взаправду захотел узнать и эту книгу, и что в ней, о чём она, и что надо сделать, чтобы узнать, о чём она рассказывает. Он взаправду хотел знать.

Не подумав и не осмыслив этого, он прижал книгу к груди.

– И я могу её взять?

Библиотекарь кивнула. Между шкафов и книг пробивался луч солнца, золотой свет с россыпью пылинок. От него лицо библиотекаря будто светилось. Как картины в церквях Манилы. Картины с женщиной, купающейся в золотом свете, улыбавшейся ему.

– Мне нужна карточка из книги, чтобы я перепечатала номер на ваш читательский билет и записала дату, когда книгу надо вернуть, и вы можете идти. Обычно книга выдаётся на две недели, но если вам потребуется больше времени, можно будет продлить срок.

И хотя всё это было для него ново, как другая часть жизни, оно показалось ему и немного знакомым. Он смотрел, как библиотекарь переворачивает его читательский билет и записывает его номер на карточке из книжки. Потом он забрал билет и вернулся на улицы. Он не пошёл в бары, чтобы впаривать газеты и забирать мелочь пьяниц. Вместо этого он пошёл по переулкам в свой подвал.

Снаружи было холодно, так холодно, что внутренности замерзали. У него была шерстяная шапка, купленная в военном магазине[59], почти неношеная и даже без пятен. Шапка грела его уши, но мальчик волновался за книгу. Он боялся, что холод может ей повредить, а если повредит – он не хочет идти обратно и говорить, что книге стало плохо. Может, обморожение. Интересно, у книг бывает обморожение? Они ломаются от мороза?

Он сунул её под куртку и прижал к груди. В тепло. Хотя бы немного тепла. Куртка у него была никудышная, но всё-таки могла держать чуток тепла от его тела – может, этого достаточно, чтобы защитить книгу.

Когда он дошёл до подвала, книга всё ещё была тёплой. У него была достаточно свежая буханка хлеба, банка арахисового масла и банка сардин за пятнадцать центов. Он пожарил тост и сделал сэндвич с арахисовым маслом и сардинами, выпил из банки остатки масла от сардин. Запил водой из старой раковины у стены. И устроился в кресле с книгой.

Его книгой, его книгой.

По его читательскому билету.

Его читательскому билету.

И он собирался прочитать его книгу, взятую по его читательскому билету, не важно, сколько времени это займёт.

Прочитать целиком.

Видит Бог.

Книги

Понадобилось почти две недели.

Сто сорок шесть страниц, полных слов, не считая титульной страницы и всякого другого. Понадобилось почти две недели, потому что читал он медленно. Мог прочесть две, три страницы за раз, но потом забывал, что там происходило, и возвращался и читал заново. Ещё две или три страницы – и снова.

Пока он читал, жизнь шла своим чередом. Начался сезон охоты, так что в лесу стало опасно: там рыскали ненормальные, которые стреляли во всё, что двигалось и шумело. Не столько охотились, сколько просто убивали.

Бестолковые болваны стреляли кроликов и тетеревов из винтовки для оленей. Они бы и его подстрелили, если бы он промелькнул в кустах. Нет ничего хуже пьяного охотника, который вышел на дичь с заряженной винтовкой. А многие из них могли случайно подстрелить себя или других охотников. Каждый год человек десять погибало именно так.

Поэтому мальчик не мог ходить в лес. Рыбачить тоже было невозможно. Рыба ушла до весны, было так холодно, что река застыла. Нельзя в такое время даже приближаться к воде.

Поэтому Гэри работал в барах. Элмер платил ему доллар и жирбургер сверху за то, чтобы он мыл пол и посыпал его стружкой. Каждый вечер в бар приходили охотники, пили пиво и ссорились. Но Элмер был не против, потому что они тратили деньги стремительно. Зато иногда на заплёванном полу можно было зацепить шваброй четвертак-другой.

Немного денег.

И когда не хватало пинбоев, он расставлял кегли в боулинге.

Ещё немного денег.

Пятьдесят центов в день за чистку печи. Потом, когда гадюки-родители валялись без сознания, он искал что-нибудь в отцовских штанах и сумочке матери.

И каждый день, закончив работу, он садился в кресло у своей печки в подвале и читал.

«Какая хорошая книга», – думал он, но в то же время сомневался, что может всерьёз понять, хорошая это книга или нет. Ему она нравилась. Вроде бы. Она была про мальчика, который жил в джунглях на острове в Тихом океане со своей семьёй. Ловил рыбу, готовил её в кокосовом молоке, ел рис руками, ел фрукты прямо с деревьев. Иногда убивал свиней копьём и готовил их мясо, закапывая его в землю над накрытыми толстыми листьями углями.

«Зелёная надежда» – так называлась книга.

Правда, Гэри так и не понял, в чём состояла эта надежда. У героя было полно еды, никто ни от чего не страдал. Его родители не были пьяницами и хорошо к нему относились. Он плавал в тёплом океане, и на него не нападали акулы.

Гэри прочитал эту книгу.

Целиком.

А когда, наконец, закончил, то сел и задумался. Рядом гудела печь, с потолка свисала яркая лампа. Он закрыл глаза и попытался представить то, о чём было написано в книге, попытался сложить слова в картинку, обдумывая то, что автор писал о джунглях. И о надежде.

Дело в том, что он провёл много времени в джунглях рядом с Манилой, когда был ребёнком. Ел фрукты с деревьев, ел руками рис с сардинами. И всё было не совсем так, как представлялось автору той книги. За манго на самом деле не надо лазать на деревья. Созревая, те сами падают, и вот тогда их можно есть. В джунглях даже слышно, как они ударяются о землю.

Тук.

Только подобрать манго следует раньше животных. К тому же если лазать по деревьям в джунглях, могут напасть обезьяны. Они злые и с острыми, как бритва, зубами. Особенно если покуситься на их еду. Гэри ни разу в жизни не встречал довольной и доброй обезьяны, а вот злых, и даже очень злобных – предостаточно. А однажды он видел, как питон подстерегает обезьяну и глотает её целиком. Но обезьян было совсем не жаль. Одна такая тяпнула его как-то – и этого хватило, чтобы он потерял к ним всякое сочувствие.

Наконец настал вечер, когда он дочитал книгу и отнёс её в библиотеку.

Мальчик стоял в дверях и ждал, почему-то застеснявшись войти. Библиотекарь говорила со старушками, которые снова стали приходить, когда начались холода. Он подождал, пока та вернётся за свой стол.

Он отдал ей книгу. Положил на стол и подтолкнул, как подношение.

– Вам понравилось?

Улыбка. Та же тёплая улыбка.

Он кивнул. Он ничего не сказал, хотя подумывал рассказать ей, как на самом деле устроены джунгли. Но слова не шли, и он просто кивнул.

– Вы поняли, что пытался передать автор?

Он задумался. Он не был уверен. Начал кивок, но всё-таки открыл рот – и остановился, ничего не сказав.

Она ждала ответа всё с той же терпеливой улыбкой.

– От слов у меня в голове появились картинки. Он писал про джунгли, а я их видел. Я видел джунгли, и когда он говорил о том, какие они зелёные, я снова их видел у себя в голове. И океан. Такой синий. И обезьян, но они злые. Их едят питоны. А манго просто падают на землю, за ними не надо лезть на деревья. И когда их ешь, сок течёт по подбородку. И в джунглях были гнилые тела вражеских солдат, в настоящих джунглях, которые я видел, не в тех, которые в книге…

Он медленно затих. Остановился. Подумал: «Боже, что я делаю? Вот так говорю со взрослым. Трещу, как заевшая пластинка. Что я делаю? Эта леди не может знать таких вещей, не может понять, о чём я говорю. Наверное, решит, что я спятил. Я зашёл слишком далеко. Она заставит меня уйти».

Вместо этого она кивнула. Задумалась, ему показалось, на целую вечность. И спросила:

– Всё это было в книге?

Она слушала. В самом деле его слушала. Он покачал головой.

– Не совсем. Но книга заставила меня задуматься о том, что я видел в Маниле, когда был маленький. Это было, как… как ключ. Будто книга открыла мне мозг и научила видеть картинки из слов.

Библиотекарь издала какой-то звук – короткий резкий вдох. Он увидел, что нижняя её губа задрожала, и она прикусила её, чтобы успокоиться. Её глаза затуманились, и он подумал: «Боже, она сейчас заплачет». Но нет. Не совсем. Вместо этого она кивнула ещё раз и мягким голосом, почти шёпотом, спросила:

– Правда, это прекрасно?

Рассказы

И вышло вот так:

На первую книгу ушло без дня две недели. Он читал неуклюже, листая туда-сюда, чтобы убедиться, что ничего не пропустил. Вернул книгу и обнаружил, что обмана нет: библиотекарь не взяла с него ни цента. И даже дала ему другую книгу.

Это был рассказ о мальчике, который вылечил раненого дикого коня. Конь стал его другом. Книга Гэри понравилась: хоть он ничего и не знал о лошадях, но всё ещё иногда мечтал сбежать на запад и стать ковбоем. Конь в книге был чёрно-белый и назывался «пейнтхорс»[60]. Его звали Пончо, и он ел морковку из рук мальчика.

Гэри много чего не знал про лошадей, но теперь начал узнавать.

Из книги.

Вторую он прочитал быстро.

Всего сто пятьдесят две страницы.

Всего неделя плюс один день.

Возвращаться на несколько страниц назад и проверять, что он ничего не пропустил, пришлось всего пару раз.

Пропустил он мало и решил, что научился читать лучше. А ещё понял, что, читая, он узнаёт больше и даже может становиться кем-то большим. Поразительно.

Он хотел больше, как будто он… что? Как будто он страдал от жажды. Его мозг страдал от жажды и хотел наполниться знаниями так же, как сухой рот хочет наполниться водой. Знания были нужны ему, как вода. Вот что он нашёл в книгах: новые знания и жажду найти их ещё больше.

Следующую книгу он прочитал за четыре дня, четвёртую – за три, а потом стал читать по две книги в неделю, иногда и по три. Его мозг всё время жаждал больше воды – знаний. В середине зимы он вернул в библиотеку книгу по истории, которую ему выбрала библиотекарь – кроме шуток, по истории! – и которую он прочитал от начала и до конца. Из неё он узнал, как индейские племена шайеннов и лакота победили Кастера на реке Литтл-Бигхорн[61].

Автор описывал это слишком точно: от его слов у мальчика в воображении всплывало то, что он видел в Маниле. То, что он держал в маленьких закрытых ящичках у себя в голове, которые старался никогда не открывать, чтобы не вспоминать.

Когда он возвращал книгу, библиотекарь увидела, как он волнуется, и спросила, о чём он думает. Мальчик сам не заметил, как рассказал, что книга вытащила из ящичков воспоминания, которые он предпочитал держать подальше от себя самого. Он рассказал, что три года жил в Маниле и видел вещи, о которых невозможно говорить.

– Какие вещи?

– Пыль, – сказал он. – Жар, пыль и шум. Ужасный шум. Я слышал выстрелы в Маниле почти каждую ночь, когда начинали стрелять пулемёты. Так быстро, будто гигантский кусок ткани разрывали. Наверное, совсем как при Литтл-Бигхорн.

На секунду ему показалось, что она о чём-нибудь снова спросит, заставит его говорить, хотя он не любил говорить.

Но вместо этого она вытащила из-под стойки блокнот и положила перед ним. Потом заглянула под стойку снова и достала новенький деревянный жёлтый карандаш номер два[62]. Она вставила его в точилку, провернула ручку, положила заточенный карандаш на блокнот и посмотрела на мальчика.

– Что это? – спросил он.

– Это вам.

– Для школы?

Он снова начал подозревать, что это ловушка: всё это ради того, чтобы вернуть его в школу. Его всё время ловили и заставляли вернуться, но он ждал, когда они отвлекутся, и давал дёру. Исчезал. Он не собирался клевать на эту удочку только из-за милой улыбки. «Нет, благодарю покорно», – подумал он.

– Нет, – покачала головой библиотекарь. – Это работает в обе стороны. Вы можете читать и видеть картины в воображении, и это интересно. И важно. Но есть и другое, другой вариант. Вы можете видеть, делать, узнавать что-то сами и пробовать записать это в блокнот, чтобы у других людей появились картины в воображении. Чтобы они поняли. Узнали. Узнали вас…

– Кто?

Кому было дело до его словесных картин? Кому было интересно понять его, узнать его – страшного ребёнка с растрёпанными волосами, в старой одежде, без гроша в кармане. Он был никто. Неправильный ребёнок в неправильном месте с неправильными людьми в неправильное время, он делал неправильные вещи. Кому вообще было дело до него и до того, что он мог написать?

– Кто? – повторил он. – Записывать для кого?

– Ну… – она замешкалась. Посмотрела в окно. На золотой свет. И обратно на него. – Ну, для меня, например. Вы могли бы показать это мне.

Ввела его в ступор.

Он подумал: «Она взрослая».

Но эта леди была к нему добра. У неё была искренняя тёплая улыбка, она показала ему, как кормить мозг и понимать словесные картины, и не попросила ни цента. Не смеялась над ним. Не относилась к нему, как к тому, кем он был, – как к уличному ребёнку. И не отстраняла его, чтобы «рассмотреть», как многие.

Он развернулся и вышел из библиотеки, не говоря ни слова. Просто развернулся и вышел на мороз, по переулкам дошёл до подвала, сел в старое кресло у печи. И тут вдруг понял две вещи.

Он ушёл из библиотеки без книги – впервые с тех пор, как начал читать их целиком.

А ещё он взял блокнот и карандаш.

Карандаш был ярко-жёлтый. Как золото. Не сгрызенный. Не сломанный. С целым ластиком на конце. Она заточила карандаш для него, но грифель обломался в кармане. Он аккуратно заточил его своим маленьким ножом и положил на ручку кресла. Он выглядел таким чистым и новым, и к тому же это был подарок.

«Она сделала мне подарок».

Потом он рассмотрел блокнот. Тот держался на пружине. Синяя картонная обложка, на ней название бренда чёрными буквами: SCRIPTO[63]. Он поднял обложку и увидел чистые белые страницы с тонкими синими линиями. Посчитал линии: пятнадцать. Затем страницы: тридцать.

Он откинулся в кресле, глядя на чистую первую страницу.

Которая звала его.

Как будто заставляла его взять карандаш и оставить след на бумаге. Оставить слово. Его слово.

Бумага ждала. Она как будто бросала ему вызов. Давай, мол, умник, напиши что-нибудь. Посмотрим, сумеешь ли.

Он написал два слова: «Молодая лань».

Его почерк был неуклюжим, огромные буквы размазались по странице. Он стёр их и написал заново, аккуратнее. Он всё лучше управлял карандашом, и у него выходили слова. Он знал, что расскажет ей историю.

Он расскажет библиотекарю историю лани.

Гэри видел, как лань пьёт воду из реки недалеко от того водоворота, где он рыбачил. Стояло позднее жаркое лето, слепни вились вокруг. Он сидел и смотрел, как лань топает копытами от злости на кусающих её слепней. Такая грациозная и прекрасная, но топала копытами, будто ругалась.

Он понимал её. Слепни кусали без разбору и людей, и оленей, и других животных. Кусали глубоко, вгрызаясь в плоть, и это было чертовски больно. Укусы дико чесались, но если их почесать, начинала идти кровь.

Слепни злили и его тоже, и он тоже ругался, когда они его кусали.

Они сидели у неё на морде, кусали уголки глаз, поэтому лань сунула голову в реку и помотала ей, чтобы смыть слепней. Но стоило ей поднять голову, как те вернулись уже чуть ли не целым роем. От раздражения она тряхнула всем телом и прыгнула в реку, брызгаясь и мотая головой туда-сюда, вздымая волны и брызги, которые переливались радугой в послеполуденном солнце.

Лань стояла среди маленьких радуг.

Гэри задержал дыхание, надеясь продлить момент, но тот ушёл так же быстро, как наступил.

Снова выйдя на сушу, лань посмотрела на него, как бы говоря: «Только что, всего одно мгновение меня не беспокоили слепни». И по этому взгляду он понял её. Прежде чем она развернулась и ускакала, преследуемая слепнями, он понял её не как животное, а как другого человека. Друга.

Друга, который жил в лесу. Гэри закрыл глаза, пытаясь запомнить каждую её деталь. Как она выглядела, как двигалась, какие на ней были пятна – всё, чтобы узнать, если он снова увидит её, когда он снова увидит её.

И он увидел.

Уже мёртвой. После сезона охоты он вернулся в лес, шёл по свежему снегу и увидел её, лежащую на боку. Один из пьяных идиотов-охотников плохо прицелился, попал ей в живот. Она побежала, а охотник отпустил её, даже не попытался найти и прикончить. Она заползла в ивы и умерла там в муках.

И там он нашёл её и узнал, потому что запомнил каждое пятнышко, каждую примету, а теперь лань была мертва. Его друг. Снег уже запорошил её глаза, красная кровь растеклась из раны и замёрзла на снегу. «За что, за что ей пришлось умирать вот так?» – думал Гэри. Не было слов, чтобы описать, что он чувствовал. Не грусть. Глубже. Боль глубоко внутри, как будто подстрелили его самого.

Он видел много мёртвых.

Когда продавал газеты в больницах – до того, как перешёл на бары – иногда видел тех, кто умер только-только. Он понимал это по медному запаху, медно-спиртовому запаху и ровному белому свету. Он видел мёртвые тела в Маниле, когда замолкали пулемёты. Изломанные упавшие люди, как изувеченные марионетки с оборванными нитями. И дикие куры клевали тела.

Но они не были… Какими? Такими грациозными, как эта лань. Которую вынудил заползти в ивы и умереть в одиночестве какой-то пьяный охотник, подстреливший её в живот и тут же забывший об этом.

То, что он чувствовал, было не грустью, а чем-то большим, гораздо, гораздо большим.

У него брызнули слёзы. Он плакал в одиночестве, стоя на коленях над телом лани и пытаясь вспомнить её живой, чтобы запечатлеть её именно такой. Живой. В реке, где она стряхивала с себя слепней и смотрела на него.

И вот прошёл год, он сидит в подвале с блокнотом и карандашом, которые подарила ему библиотекарь с тёплой улыбкой, и пишет историю этой лани специально для неё. Мальчик старался не упустить ничего. Писал о том, как лань была живой, как он нашёл её мёртвой, о телах в Маниле…

Он нарисовал словесные картины так хорошо, как мог. Потом написал о работе в боулинге и на фермах, а ещё позже написал о том, как соврал о своём возрасте и вступил в армию, он писал о браках и разводах и о том, как стал сержантом.

Он писал обо всём этом.

Он писал обо всём, что мог вспомнить.

Он писал для библиотекаря с тёплой улыбкой. Даже когда её не стало, а он переехал в другое место, жил по-новому, даже тогда он носил с собой блокнот с синей обложкой и жёлтый карандаш и писал обо всём, что видел и делал, всё, что помнил.

Всегда для библиотекаря с тёплой улыбкой.

Которая показала ему, как можно прочитать книгу целиком.

Часть V

Солдат

1957

Гэри не мог точно сказать, когда ему начало казаться, что армия каким-либо образом решит его проблемы. Это решение не поддавалось разумному объяснению и было в лучшем случае нелинейным, а в худшем – невероятно запутанным. Это было нормально: уже давно все его решения, казалось, были плохими. Он знал, как работает армия. Он знал солдат в Маниле. Как они жили или, в некоторых случаях, не жили. У него не было заблуждений о солдатской жизни. Достаточно всего раз увидеть мёртвых солдат в джунглях, чтобы избавиться от иллюзий. И всё же…

И всё же почему-то мысль об армии пришла на ум.

Началось так: ему было тринадцать, и всё изменилось, когда он открыл для себя книги.

Потом ему стало четырнадцать, и он направился на запад, чтобы работать на фермах или стать ковбоем и скопить побольше денег. Так он себе это представлял, когда ему было четырнадцать: уйти на заработки и скопить побольше денег.

Он зарабатывал два-три доллара в день, ел несвежую еду из металлической формы для пирога, которая была прибита к доске, спал на джутовых мешках в сарае, пил воду из ручной колонки. Когда везло. В конце лета он возвращался в город – скорее, не в город, а к лесу – и работал в барах. Жил в подвале родительского дома, около печи. Там было тепло, но при этом обитали крысы.

Потом ему исполнилось пятнадцать, и он снова ушёл на запад, ещё западнее, дальше на запад, на Запад, и уже получал четыре доллара в день. Часть лета проработал на фабрике замороженных овощей за доллар в час. Снимал с конвейера коробки с кукурузой, горохом, фасолью, которые вылетали из машин по десятку за раз. Относил их на поддон морозильника, ещё и ещё, снова и снова… Целых восемь долларов в день. Двадцать восемь минут на ланч, который он покупал в автомате с едой. Ел крохотной деревянной ложечкой чили[64] из банки. Вкус был отвратительным. Шарики оранжевого жира и склизкая фасоль стоили большей части его зарплаты. Спал он в кустах недалеко от завода, окружённый тучами комаров.

Потом ему исполнилось шестнадцать, и он снова ушёл на запад, чтобы работать на фермах или ранчо, стать ковбоем, завести коня и ездить на нём, но в этот раз он устроился на работу в передвижной ярмарочный балаган и узнал о жизни – нет, о Жизни – от женщины по имени Ванда.

Но ещё до того, до побегов на запад или в лес, его настигли проблемы в школе. У него не срасталось со школой, он не мог учиться, не мог завести друзей, вести себя дружелюбно и выполнять домашки вовремя – с ним это просто не работало. Квадратную деталь невозможно поместить в круглое отверстие.

Со временем его проблемы усугубились, стали серьёзными. Он бежал, полицейские приходили за ним, опять возвращали его, всё усерднее пытаясь сделать кем-то, кем он никогда не мог бы стать. Заставить его.

Вписать, чёрт возьми.

Если достаточно сильно лупить по квадратной детали, она рано или поздно войдёт в неподходящее круглое отверстие. Копы тащили его в школу, силком заводили в здание и передавали системе, которая пыталась забить его в неподходящее отверстие.

Он слишком много видел, слишком много делал, слишком многим был. Он не знал, о чём говорить. Одежда? Девочки? Спорт? Его пронзала дрожь от одной мысли об этом. У него никогда не было подходящей одежды, а даже если бы была – он не знал, как её носить. Он провёл на тёмных улицах Манилы сотни ночей. Он не понимал романтики. Спорт казался ему глупостью: достаточно всего раз увидеть, как ребёнок пытается влезть на забор, чтобы найти в солдатском лагере что-нибудь съестное, но получает только очередь из пулемёта прямо там же. После этого баскетбол кажется нелепым.

Может, именно тогда он начал думать, что армия – единственное место для него.

Но до того, когда школа становилась в тягость, а потом невыносима, он просто бежал. Спасался. Перефразировал мудрость своей бабушки: «Если отстойно Здесь – попробуй Там».

Он уходил в лес, потому что если он оставался в городе, полицейские находили его и возвращали, говорили ему всякое. Но в конечном итоге это не работало.

Когда он думал о будущем, оно не имело отношения к школе. Только работа, попытки пережить очередной день и, разумеется, лес.

Библиотека никуда не делась, как и книги, всё больше книг. К тому времени, как ему исполнилось шестнадцать, он читал так же, как волк ел. Жадно поглощал книги, учился, узнавал, только вот это ещё больше отдаляло его от школы.

Библиотекарь направляла его нежно, по-доброму, к новым книгам, давала ему книги по истории. Он прочитал книгу о Наполеоне, его солдатах и безумном, провальном вторжении в Россию. Оно стоило Наполеону почти всей армии: тысячи людей погибли от голода и ещё больше – от холода русских зим.

Так вышло, что на истории в школе они как раз в это время проходили Наполеона, и учитель, который притворялся учителем, а на самом деле был футбольным тренером с толстой шеей и маленьким мозгом, рассказывал про Наполеона в Египте. Он спросил мальчика, с какими трудностями столкнулся Наполеон. Мальчик, который читал про зимнюю российскую кампанию, не понял вопроса – учитель даже сам не знал, о чём спрашивал, – и ответил, что основной проблемой было обморожение и смерть от холода.

Учитель грубо ткнул его в ошибку: в Египте от холода не умирают. Он шутил над мальчиком, пока весь класс не начал смеяться. Какой дурак: обморожение в Египте – насколько тупым надо быть? Мальчику и без того в школе было несладко, он почти не существовал для одноклассников, а насмешки и вовсе оказались нестерпимыми.

Библиотека и библиотекарь были его друзьями, к которым он шёл, чтобы узнать больше, стать кем-то большим. Лес был его домом, местом, где он жил. А школа и всё, что с ней связано, – лишь серое, мёртвое ничто, которое угрожает забрать у мальчика… всё.

А потом ему исполнилось шестнадцать.

Он снова ушёл на запад, но в этот раз слишком рано. На фермах ещё не было работы, потому что поля после зимы ещё не просохли. У него почти не было денег, он жил в заброшенной постройке на краю маленького городка и ждал, пока появится работа. Сардины и крекеры дважды в день. Шестьдесят центов в день на еду. Бесплатная вода из старой колонки.

Гэри почти готов был плюнуть на это всё и вернуться на лето в лес, когда в город приехала ярмарка. Он пошёл искать работу там. И нашёл: помогал готовить аттракционы, пять долларов в день. Такер, хозяин одного из них, нанял его на всё лето.

Пять долларов в день. Тридцать пять долларов в неделю. Он и не мог представить, сколько денег заработает. Сто сорок долларов в месяц. Даже если он будет иногда покупать вчерашние хот-доги или сэндвичи в передвижных закусочных, всё равно заработает больше, чем на фермах или ранчо. Он наконец разбогатеет. Да ради этого можно даже ночевать на сиденьи грузовика. Такер показал ему, как управлять аттракционом так, чтобы у клиентов вываливалась мелочь из карманов. И это даже лучше, чем облапошивать пьяниц в салуне Северное Сияние. Лёгкие деньги, которые никто и не замечает, как теряет. Так иногда набиралось ещё два-три доллара в день поверх основного заработка.

И это были хорошие деньги.

Но однажды Такер был на взводе, подрался, приехали копы и тут увидели мальчика, известного беглеца. Конечно, они его задержали. Не арестовали, а забрали с собой и отправили обратно домой, и – снова в школу. Не арестовали, но всё равно отправили в тюрьму.

По крайней мере, до тех пор, пока он не сможет удрать и добраться до леса, пока за ним не перестанут следить, пока не перестанут хотя бы ненадолго совать нос в его дела, чтобы он снова мог бежать.

Вот только теперь мальчик всё время читал, благодаря библиотеке и той леди-библиотекарю. А ещё он кое-что знал. Например, что он мог быть чем-то большим, делать больше, однажды стать больше. И тогда, именно тогда в дело вступило государство.

Государству надоело, что мальчик прогуливает школу и постоянно сбегает. Поэтому оно взяло всё в свои руки и послало его к какому-то соцработнику / психологу / доброхоту. А если он не пойдёт, как сказало государство, то его отошлют в «дом», где будут держать со всей строгостью закона. Это место называется «Дом Мёрфи для мальчиков», и там его будут запирать на замок каждый вечер.

Психолог усадил мальчика в комнате за серый стол и налил чашку такого крепкого кофе, что тот разбудил бы даже вулкан. Психолог откинулся в своём кресле, раскурил сигарету, держа жёлтыми, пропитанными никотином пальцами, и сказал:

– Ты, по сути, смываешь свою жизнь в унитаз.

Мальчик ничего не ответил. Он просто сидел.

– Ты хочешь это изменить?

«Чего вы от меня хотите? – подумал мальчик. – Чтобы я нашёл Иисуса? Пошёл в школу и нашёл Иисуса? Пошёл в школу и стал хорошим ребёнком, который живёт с хорошей семьёй и нашёл Иисуса? Или у вас на уме другая сказка? Может, я должен найти лампу, потереть её, чтобы джинн исполнил три моих желания – и тогда найти Иисуса? Да ладно вам, бросьте». Человек за столом был туп, точно дубовое бревно. «Если его распилить, из его задницы получится отличный стол в библиотеку», – с улыбкой подумал мальчик.

Он всё ещё ничего не говорил, потому что этому человеку было нечего ему сказать. Мальчик просто пересидит это, пересидит дубового человека, уйдёт, как только сможет. Сбежит. Как обычно.

– Итак…

Психолог сделал долгую затяжку, и мальчик подумал, а не начать ли ему курить. Это кажется крутым. Может, с сигаретой он будет выглядеть старше и сойдёт за… За кого? За кого-то постарше.

– Итак, такими темпами ты вылетишь из школы. Государство открывает новые учреждения для людей, у которых не ладится с обычной школой. Они называются «профессионально-технические училища». Там ты можешь освоить профессию, если тебе не подходит обычная школа. Есть два направления: можешь стать автомехаником или ремонтником телевизоров. Твой выбор. Тебя зачислят в двенадцатый класс[65], и вместо нормальной школы ты будешь ходить в училище пять дней в неделю. Пропустишь три дня, и тебя отправят в Дом Мёрфи.

И этот момент изменил его. Изменил всё.

Он как-то подружился с мальчиком по имени Лео, который оказался радиолюбителем[66], и обнаружил, что ему нравится работать с радио. У Лео был маленький тридцативаттный передатчик, подключённый к диполю[67], стоявшему снаружи его комнаты. Лео помог Гэри собрать маленький осциллятор[68] из запчастей, чтобы выучить азбуку Морзе[69]. Когда передатчик работал, они вдвоём часами сидели и разговаривали с людьми со всего света. Иногда из самой России, где было запрещено даже иметь такие радиопередатчики, не то что общаться с иностранцами… И это если считать общением повторение одного и того же вопроса: «Где ты?».

Мальчик думал, что если однажды найдёт себе место, то получит радиолюбительскую лицензию и будет выходить на связь сам. А пока он ходил к Лео и узнавал всё, что мог, про любительское радио. И электронику. И телевидение, которое тогда только появлялось в широком доступе и было чем-то совсем из ряда вон. То, что можно запустить поток электронов сквозь пространство и получить на экране движущуюся картинку, казалось настоящим колдовством.

И этот человек с пропитанными никотином пальцами и жёлтыми зубами предлагал ему узнать больше про телевидение. И электронику. Как они работали. Как происходило это колдовство.

– Я хочу, – сказал мальчик, – стать ремонтником телевизоров.

– С вышеизложенными ограничениями?

Мальчик не думал, что кто-либо может произнести «вышеизложенные ограничения» с серьёзным лицом. Но человек не улыбался.

Мальчик кивнул.

– Ладно.

– Три дня, и ты вылетел.

Он снова кивнул.

– Ладно.

И дело было сделано. В точности, как сказал этот человек. Когда мальчик почти вылетел из одиннадцатого класса, государство вступилось за него, и его перевели в двенадцатый с «оговоркой» (их слово, не его), что он обязан быть внимательным и постараться освоить профессию ремонтника телевизоров, чтобы не быть «обузой обществу». Опять же, по их словам. Он не хотел иметь никакого отношения к обществу, даже быть ему обузой. Поэтому кивал, улыбался и как мог изучал закон Ома[70], устройство радиоламп[71] (всё это было задолго до транзисторов[72] и выпрямителей тока[73]) и вообще телевизоров как таковых. И даже когда он изучил и понял всё это, телевидение осталось для него волшебством. Изображение брали, разбирали, передавали через пространство радиоволной, и потом собирали заново.

Чистая магия.

И ему это нравилось. Он точно ел эти знания большой ложкой, жаждая знать больше и больше, понять, как это работает, узнать всё, что только можно, об этом новом устройстве. И хотя тогда он ещё не догадывался об этом, но знание технической базы оказало огромное влияние на всю его будущую жизнь.

Но в остальном всё было, как и прежде. Он всё ещё зарабатывал себе на жизнь. К обычной работе в барах и боулинге – теперь в основных лигах, поскольку он стал старше – добавил ловлю животных. Он расставлял ловушки и ловил норок, иногда енотов или лис, продавал кроликов за десятку, а потом и за четвертак заводчикам на еду.

Все эти работы добавляли дел каждый день, а ещё надо было учиться. Но он не пропускал ни одного дня, даже несмотря на то, что каждое утро устанавливал и проверял ловушки, и каждый вечер расставлял кегли или убирал бар.

У него не было свободного времени. Он еле успевал делать свои дела каждый день. А каждую ночь, закончив трудиться, падал в кресло в своём подвале или заползал на заднее сиденье автомобиля в мертвенном оцепенении.

К этому добавился свежеоткрывшийся интерес к девочкам, который он не мог полностью понять. Однажды он набрался храбрости и пригласил девочку на свидание, но она окинула его взглядом и только, скривив губы, с усмешкой спросила: «С тобой, что ли?» И тогда он облегчённо выдохнул, потому что нормальное свидание было ему не по карману.

У него никогда не было времени. Он вернулся в мир, в свой старый мир, в котором ему нужны были переулки и библиотека, чтобы обезопасить себя от старшаков. Со школой и работой утром и днём у него не хватало времени заботиться о безопасности, и настал день, когда старшаки всё-таки поймали его. На железной дороге, когда он шёл в лес проверять ловушки.

Один из старшаков, Бенни, прижал его у какого-то сарая. Попытался ударить, но он пригнулся и принял удар плечом. Бенни ударил ещё раз. Или попытался.

Но теперь всё было иначе.

Совсем иначе.

Мальчик стал сильнее, крепче, быстрее. И, в определённом смысле, злее.

Теперь у него было преимущество.

Некоторые мужчины, с кем он работал на ярмарке, жили другой жизнью. Они отсидели в тюрьме, где необходимо было уметь драться, и принесли это умение в обычную жизнь. Мальчик не только начал зачёсывать волосы, как они, срезать петли для ремня со своих штанов, как они, и носить рабочие ботинки, тоже как они, но главное – научился думать и вести себя, как они.

Мужчины с ярмарки любили выпить пива, добавить виски, и, разумеется, подраться. Но один из них – его звали Билли, тощий, худощавый, почти без зубов, в грубых тюремных татуировках – не дрался никогда. Однажды кто-то попытался напасть на него. Второго раза не было.

Билли как-то забивал в землю колья для шатра двенадцатифунтовой кувалдой. Он никогда не промахивался, никогда не попадал мальчику по рукам. Мальчик был осторожен, в нужный момент отдёргивал руки – за секунду до того, как кувалда била по колу. Но всё же промазать и опустить кувалду не туда было не трудно.

Мальчик рассматривал татуировки на руках Билли. На каждой руке синие змеи обвивали обнажённую женщину. Змеи как будто двигались, сжимали женщин крепче, когда под кожей двигались мышцы, выглядели сильными и быстрыми. Мальчик посмотрел Билли в лицо и спросил:

– Почему вы никогда не дерётесь?

Это был личный вопрос. Билли посмотрел куда-то в пустоту и вздохнул, потом ещё раз. Мальчик не был уверен, что дождётся ответа, и подумал: «Господи, надеюсь, я его не разозлил». Но Билли пожал плечами, размял руки – змеи свернулись вокруг женщин и снова расслабились – и ответил:

– Мне не нужно драться.

Мальчик подумал, что раз уж начал, то можно пойти до конца.

– Почему?

Билли пожал плечами.

– Я кое-чему научился в тюрьме.

Мальчик ждал.

– Я маленький. Был маленьким. Люди, мужчины, пытались этим пользоваться. Использовать меня. Красть у меня. И тогда я заставил их прекратить.

Мальчик кивнул.

– Я вижу. Они пытаются наехать на вас, но вы быстро это пресекаете – и они отступают. Почему? Почему они отступают?

– Потому что у меня есть свой секрет, – Билли снова посмотрел куда-то мимо мальчика. Сквозь мальчика. Куда-то в своё прошлое.

– Что за секрет?

Мальчик думал про злобных старшаков, из-за которых ему приходилось жить перебежками от одного безопасного места к другому. О тех, кто заставлял его прятаться, ходить по тёмным переулкам. Если был способ…

– Нехитрое это дело, – Билли улыбнулся, приоткрыв пустоту там, где был когда-то зуб. – Ты должен быть готов сделать им больно. Не важно, что делают они, но если нападают, ты должен быть готов сделать им больно. Откусить нос, оторвать ухо, двинуть в промежность так, чтобы им мама родная не помогла. Заставить их действительно пожалеть. И в следующий раз, если они вдруг захотят к тебе пристать, то вспомнят, что ты с ними сделал, как им было больно, и отстанут. Скоро по твоим глазам будет видно, что ты готов ко всему. И тогда даже те, с кем ты ещё не дрался, сдрейфят, отступят, даже не начав драку. Они это почувствуют. Почувствуют, что ты опасен.

И Гэри научился. Он тяжело работал на фермах с утра и до темна, спал на жёстком, ел грубую пищу, и в конце концов загрубел сам. Его кожа превратилась в дублёную шкуру, мышцы под ней стали тугими и упругими. Но он не просто загрубел: он впитал всё, что Билли вынес из, должно быть, самого жестокого места в мире – тюрьмы.

Итак, мальчик, которого Бенни зажал у сарая рядом с железной дорогой, был уже не совсем тем мальчиком, который был когда-то. Совсем не тем. Он уже не боялся.

Уже стал жёстким, как кнут. Туго скрученным, как поток воды, готовой прорвать плотину. Бенни ещё не понимал того, что мальчик стал опасным. И уже не стоит подкарауливать его у сарая.

Не думая – у него даже и не было плана, – мальчик схватил Бенни за пояс и ворот рубашки, перевернул его, бросил на спину и ударил коленом в грудь.

Сильно.

Воздух у Бенни вышел с обеих сторон.

Бенни зажмурился, потом распахнул глаза – широко, как ворота, – и попытался вдохнуть. Чуть-чуть. Всё случилось неожиданно для обоих, и мальчик улыбнулся прямо Бенни в лицо.

Мальчик даже не злился. Просто хотел разобраться с Бенни. Как со злобным псом. Даже хотел укусить Бенни. Но передумал.

– Хватит, ладно? – тихо предложил он.

Бенни не кивнул сразу, и мальчик снова ударил его.

– Хватит, – снова сказал он, точно вдавив это слово коленом в грудь Бенни.

В этот раз он закивал, пытаясь набрать побольше воздуха в лёгкие. Мальчик встал, отвернулся и ушёл, оставив Бенни лежать и хватать ртом воздух. Даже не обернулся.

Он смотрел только вперёд. Пытался понять, что произошло. Что изменилось. Нет. Что нужно было изменить теперь, когда он стал другим, уже не тем мальчиком. Даже в каком-то смысле вообще перестал быть мальчиком. Он становился кем-то ещё.

В шестнадцать, почти семнадцать, он всё ещё мыслил не как мужчина, а как мальчишка. И всё же знал: грядёт нечто большее, и он должен быть готов к этому. Готов больше не думать о мелочах и сфокусироваться на важном. Большем. Приготовиться. Научиться, чёрт возьми, и вырасти.

И тогда он решился.

Армия.

RA27378338

Он подумал, что сержант, который встречал поезд в Колорадо-Спрингс, не совсем человек. С сержантом были два капрала и один рядовой первого класса[74]. Все четверо – сержант Грим, капралы Фитц и Джексон и рядовой первого класса Йелло – были не совсем люди.

Всех их, похоже, кроили из одной ткани. Ткани, которая придавала им вид – тут мальчик замешкался с определением – «невосприимчивый». Вот нужное слово. Они, похоже, были созданы из материала, который делал их невосприимчивыми ко всему человеческому: к боли, радости, привязанности, пафосу.

Загрубевшие, точно камень, неприятно громкими и хирургически точными короткими грубыми фразами они приказали новичкам, ещё одетым в гражданское, сойти с поезда.

– Не разговаривать!

– Сходите с поезда, черви!

– Встать в строй, черви!

– Отвечать «Здесь, сэр», когда слышите своё имя, черви!

Стояли последние дни сентября. Их поезд из Фарго, штата Северная Дакота, прибыл в Колорадо-Спрингс около двух часов ночи. На поезде находилось всего сорок человек, и примерно половина из них – призывники, прямо-таки излучавшие нежелание быть здесь и служить положенные два года. Остальные – в том числе и Гэри – были контрактниками, которым предстояло служить на год дольше. Все они спали, когда поезд прибыл на станцию, и всех их согнали на платформу. Однако же им приказали стоять смирно, пока шла перекличка. Когда выяснилось, что одного новобранца не хватает, капралы вернулись на поезд, нашли его спящим, схватили и с руганью и пинками вытащили его из поезда. И бросили к остальным.

Прозвучала команда «направо» – примерно треть повернулась налево, их развернули, щедро добавив ругани и побоев – и отправили с платформы в специальные автобусы, которые отвезли их на базу в Форт Карсон, штат Колорадо.

Сначала всё было достаточно просто. Гэри уже закончил техническое училище и получил диплом престижной по тем временам профессии. Его родители не пришли на выпуск, никто не радовался вместе с ним этому диплому. Зато он научился многому: разбираться в электронике, находить и устранять проблемы в телевизорах.

Ему стукнуло семнадцать, и он уже мог пойти в армию.

Он, как и другие молодые парни, горел энтузиазмом и хотел служить. Смешно, но именно тут, ещё на призывном пункте, его назначили главным. Потому что он был уже знаком с армией – жил на военной базе в Маниле, его отец был офицером. Всего только на одну ночь. Проследить за документами и исполнением приказов. Что могло пойти неправильно?

Но поездка, которая обычно занимала ночь, растянулась на трое суток. Из-за ошибки в расписании их вагон отцепили и оставили на вспомогательных путях около скотного двора. Без еды, без воды. Как скот, который отправляли на убой. Они и чувствовали себя этим скотом.

Уже на следующий день ситуация начала выходить из-под контроля, потому что некоторые призывники взбунтовались и грозились сбежать. Гэри с трудом удержал их.

Когда их вагон наконец подцепили к пассажирскому поезду и отправили экспрессом в Колорадо-Спрингс, он подумал: «Добро пожаловать в Армию».

Новобранцев там подвергали процедуре, которую гражданские не видели и не понимали. Она заключалась в том, чтобы уничтожить любые следы гражданской жизни и заменить их армейским мышлением и армейской действительностью.

С поезда новобранцы, вымотанные и обессиленные, прямо в одежде упали на казарменные койки и провалились в сон. Но через два часа их разбудили и приказали строиться перед бараком.

С этого всё и началось по-настоящему.

Выдали бельё и форму, ботинки и носки.

Завтрак, бег, отжимания, пресс. Ор и наказания старших по званию.

Бег, отжимания, ор. И снова то же самое: бег, отжимания, ор.

Бег вперёд лицом и вперёд спиной, команды, отжимания и снова ор.

Новобранцы падали без сознания, у кого-то шла носом кровь. Их подхватывали и волочили с собой – иначе накажут весь отряд. Обед. Бег, отжимания, ор.

В конце дня они падали в койку прямо в одежде. Некоторые – не дойдя до койки, у двери казармы. Проваливались в сон, точно в смерть.

Кто-то плакал в подушку. Кто-то звал маму.

Гэри вместе со всеми бежал, отжимался, на него орали, каждый вечер он падал в койку и умирал до утра.

И думал, что большая часть новобранцев никогда даже не видела винтовки, тем более из неё не стреляла. Он же видел сотни. Хотя бы когда-то давно, ещё в детстве, у солдат в Маниле. Он видел, как из таких винтовок стреляют в людей.

– Ты, – однажды сказал Гэри второй лейтенант, – находка для нашей новой армии. У тебя техническое образование и ты всё схватываешь на лету.

Но прежде…

В армии всегда было «но прежде».

Но прежде он должен был научиться правильно маршировать, правильно стоять, правильно орудовать винтовкой, штыком, ручной гранатой, струной от фортепиано, ножом, топориком, огнемётом, мортирой, артиллерийским ударом, пулемётом, безоткатным орудием[75], базукой, даже лопаткой, прости господи, рубить острым краем лопатки.

И за следующие недели и месяцы Гэри научился этому и стал так хорош, что его сделали лидером отряда и наградили медалью с надписью: «ЭКСПЕРТ».

Он стал другим, когда, наконец, завершил начальный курс подготовки. Понял, что изменился и уже никогда не станет тем, кем был, когда расставлял кегли в боулинге и скрывался от старшаков, когда нашёл убежище в библиотеке и читал книги.

Но он ещё не стал тем, кем должен был стать.

Крутится и падает

Армия посылала Гэри то в одно, то в другое военное училище. Пока не отправила его изучать ядерные боеголовки в специальное заведение, где его заперли в комнате с каким-то гражданским, который беспрерывно курил и который показал ему главное оружие. Оно было размером с мяч для софтбола[76], но если применить его Правильно…

Этот гражданский так и произносил слово «Правильно» – с нажимом на первой букве, так, точно она заглавная.

…если применить оружие Правильно, оно уничтожит целый город. Гражданский неловко улыбнулся, будто ему было немного неловко это говорить. Про уничтожение целого города.

И мальчик подумал: «Боже мой».

Почти, но не совсем молитва.

Мысль: «Боже мой».

Целый город крутится и падает, если запустить туда этот мяч для софтбола.

Но пока Гэри отправляли служить по подразделениям: чинить компьютеры и запускать ракету за ракетой. К концу его трёхлетнего контракта он стал уже сержантом. Но только не тренировал солдат, а служил высоким технологиям.

Пока однажды ему не пришлось всё-таки вылезти из кокона своего детства. Его отправили в Форт Блисс[77], штат Техас, где он должен был помогать учить других солдат пользоваться высокотехнологичным оружием. Чтобы в случае войны мирные люди крутились и падали – умирали.

И вот тут, наконец, произошла перемена.

В этом подразделении служили одни старики. Им было уже под или за сорок, некоторые из них воевали во Второй мировой и в Корее, но решили продолжать делать карьеру в армии. Мужчины уже вот-вот должны были выйти на пенсию, но хотели расширить свои познания в технике и получить повышение по службе, чтобы увеличилась их пенсия. На двадцать долларов в месяц. А то и на пятьдесят.

Но многие из них – большинство из них – были плохо образованы, призваны из трудных мест, где ещё детьми им приходилось работать, а не ходить в школу или библиотеку. Им было трудно на занятиях.

Их разместили в огромном старом кавалерийском бараке. И мальчик был там. Однажды он сидел и смотрел, как те играют в карты и пьют медленно, со знанием дела, из квартовых банок[78]. Гэри видел их шрамы. Зажившие шрамы от ран, но куда больше шрамов незаживающих – на душе. Как будто их суть, самая душа повертелась в пространстве и вернулась обратно на землю. И умерла.

Но жить одним лишь только прошлым невозможно. Гэри хотел смотреть вперёд, видеть, что случится за ближним холмом, а увидев, – двигаться дальше, видеть следующий, и следующий, и следующий.

И ему удалось.

Уже не мальчик, он жил многие годы, повидал тысячи холмов и океанов, гор и лесов, городов и уродливых мест, но гораздо больше мест красивых. Он узнал многих людей. Пока наконец не достиг серьёзного возраста, преклонного возраста, старости.

Восемьдесят лет.

Восемьдесят потрясающих лет, полных жизни.

И в один день, в собственном домике в горах Нью-Мексико, Гэри достал старую коробку с разными вещицами, накопившимися за жизнь и выжившими во всех переездах, и увидел один из старых синих блокнотов Scripto, который каким-то образом прожил все эти годы вместе с ним. Он взял блокнот, открыл его и увидел историю лани, убитой охотниками, которую написал для библиотекаря.

После этой истории он увидел чистые страницы. Выцветшие, но всё же заметные линии, прекрасные линии, которые после стольких лет всё так же звали его, подначивали. И он сел, взял карандаш и подумал:

Почему бы нет, чёрт возьми.

Почему бы что-нибудь не записать.

Примечания

1

Джордж Смит Паттон-младший (1885–1945) – один из главных генералов американского штаба во время Второй мировой войны. Принимал участие в боевых действиях в Северной Африке, на Сицилии, во Франции и Германии. Генерал Паттон погиб в результате несчастного случая в декабре 1945 года.

2

Фрагмент шуточной песни «Mairzy Doats», впервые вышедшей в 1943 году.

3

Имеются в виду побережья Тихого и Атлантического океанов, т. е. самая западная и самая восточная части США.

4

Скорее всего, речь о шевронах – знаках различия в форме перевёрнутой буквы V. Этот солдат, вероятно, капрал (два шеврона) или сержант (три шеврона).

5

В 1944 году в США молочники доставляли по утрам молоко в бутылках к дверям клиентов и оставляли на пороге (так же до сих пор оставляют газеты, а некоторые курьерские службы – посылки). К настоящему времени такие молочники уже совсем или почти совсем исчезли.

6

В середине XX века в США часто использовались спаренные телефонные линии. Фактически это была одна линия на несколько домов. Подняв трубку, когда кто-то уже говорит по телефону, можно было незаметно подслушать разговор или присоединиться к нему.

7

В старых карбюраторных автомобилях была рукоятка регулировки дросселя – т. н. «подсос». Она регулировала минимальную подачу топлива в двигатель и помогала завести машину «на холодную» – т. е. после длительного простоя.

8

Часть линий чикагского метро (например, старейшая его ветка – «L» (от «elevated» – «приподнятый, находящийся на возвышении»)) полностью или частично проходит на поверхности, на специальных эстакадах.

9

1 фут = 30,48 см.

10

До того, как газовые и электрические плиты стали общедоступны, широко использовались плиты, топившиеся дровами.

11

Панкейк (pancake) – толстый, пышный блин.

12

Самый распространённый вид легкой спортивной обуви в описываемый период времени. Чаще всего делались из парусины, имели тонкую гибкую подошву и плоский каблук.

13

Специальный способ сворачивания одеял и шинелей в рулон, который можно, соединив концы, перекинуть через плечо или же приторочить к рюкзаку, ранцу и т. п.

14

Collins Axe Company – основанная в 1826 году компания по производству топоров, позднее начавшая изготавливать другие инструменты. Качество инструментов Collins было широко известно по всему американскому континенту.

15

1 акр = 4046 квадратных метров.

16

Лошадь коричневого окраса.

17

Лошадь светло-рыжего окраса с тёмным хвостом и тёмной гривой.

18

Рыхлый грунт, состоящий в основном из песка.

19

В голове у Сига смешались два сюжета о ветхозаветном герое Самсоне. В одном он голыми руками разрывает пасть льву, в другом он убивает тысячу врагов ослиной челюстью.

20

Острога – инструмент для рыбной ловли, внешне похожий на вилы.

21

Похоже, мальчик ещё не знал разницы между копчёным и закопчённым.

22

BBs – шарообразные металлические пули для пневматических пистолетов. Их диаметр приблизительно равен 4.3–4.6 миллиметра.

23

Чайна-таун («китайский городок») – район города, населённый китайскими иммигрантами.

24

Транспорты типа «Либерти» – дешёвые и быстрые в производстве корабли, массово производившиеся в США во время Второй мировой войны для грузопассажирских перевозок. Всего было построено 2710 кораблей этого типа – самое большое количество кораблей, построенных по одному чертежу.

25

Верфи Кайзера (Kaiser Shipyards) – семь крупных верфей в США. Четыре из них принимали участие в строительстве кораблей «Либерти» во время Второй Мировой войны, остальные были построены позже. Названы в честь владельца, промышленника Генри Джона Кайзера.

26

В ВС США «бриг» («brig») – тюрьма на борту военного корабля, на территории морской базы или базы морской пехоты. Название происходит от названия класса двухмачтовых парусных судов, которые часто использовались для перевозки заключённых.

27

Омлет из яичного порошка, концентрата длительного хранения, входившего в армейский и флотский рационы.

28

Creamed corn – густой кукурузный крем-суп, блюдо из сладкой кукурузы с жидкостью, которую выдавливают из зёрен. Несмотря на название, сливки – не обязательная часть рецепта.

29

Смалец – топлёное свиное сало.

30

Фунтовый кекс (pound cake) – кекс, для выпекания которого берётся равное количество всех ингредиентов, обычно по одному фунту.

31

Релинг (от rail – рейка, перила) – реечное ограждение вдоль борта корабля.

32

Камбуз – корабельная кухня.

33

Кок – повар на корабле.

34

Ротанг – вид пальмы, из которой делают изогнутую и плетёную мебель.

35

Douglas C-47 Skytrain и Douglas C-54 Skymaster – американские военные транспортные самолёты времён Второй мировой войны.

36

North American P-51 Mustang – американский одноместный истребитель времён Второй мировой войны.

37

Republic P-47 Thunderbolt – самый крупный одномоторный истребитель-бомбардировщик времён Второй мировой войны.

38

Farmall M – тракторы фирмы International Harvester, самый большой трактор, который производился этой компанией с 1939 по 1954 годы. Дизельные тракторы этой модели обычно маркировались как Farmall MD.

39

Sears, Roebuck and Company – крупная торговая компания, крупнейшая компания розничной торговли в США в середине XX века. Торговала широким ассортиментом товаров, которые можно было заказать по почте по специальному каталогу, толщина которого росла вместе с ассортиментом компании.

40

Мякина – остатки колосьев и стеблей при молотьбе.

41

Зернохранилище с автоматическим оборудованием для обработки зерна. Некоторые элеваторы специально устроены так, чтобы можно было засыпать зерно из них в подошедший поезд.

42

Рой Роджерс (настоящее имя Леонард Франклин Слай) (1911–1998) – ковбой, в 1930-х годах начавший сценическую карьеру как певец и актёр. Часто с ним в фильмах снимались его конь Триггер (англ. «спусковой крючок») породы паломино и немецкая овчарка Буллет (англ. «пуля»).

43

Орвон Гровер «Джин» Отри (1907–1998) – американский певец, композитор и актёр, а также владелец телестанции, нескольких радиостанций и бейсбольной команды.

44

Кливленд – город в штате Огайо.

45

Hiawatha – марка велосипедов, особенно популярных в период после Второй мировой войны. Названы так в честь индейского вождя доколониальной эпохи, одного из основателей Конфедерации Ирокезов и героя классической поэмы Г. Лонгфелло «Песнь о Гайавате».

46

Вилка – похожая на двузубую вилку часть велосипеда, к которой крепится колесо.

47

Калибр – диаметр ствола оружия или снаряда (пули). Измеряется в миллиметрах.

48

Shakespeare – марка рыболовных снастей, названных так в честь знаменитого английского поэта и драматурга. До сих пор точно неизвестно, какое отношение Уильям Шекспир имел к рыболовным снастям.

49

Снэггинг – вид рыбной ловли без приманки. При снэггинге крючок забрасывается в воду и резко выдёргивается, когда над ним проплывает рыба. Таким образом крючок цепляет рыбу не за рот, как при ловле на наживку, а за тело. Сейчас снэггинг с редкими оговорками запрещён законом почти на всей территории США.

50

Джин рамми (gin rummy) – карточная игра. Цель игры – собрать из карт комбинацию, которая принесёт больше очков, чем у противника.

51

Кабинками называются столы с сиденьями, прилегающие к стене и отгороженные с двух сторон ширмами.

52

Сквоб – молодой голубь, специально выращенный на мясо. Также мясо такого голубя.

53

Дамбо – главный герой одноимённого мультфильма. «Дамбо» стал четвёртым полнометражным анимационным фильмом компании «Дисней». Мультфильм основан на книге Хелен Аберсон.

54

Вероятно, эта библиотека – одна из 2 509 библиотек, построенных на средства шотландско-американского бизнесмена и филантропа Эндрю Карнеги (1835–1919). В США было построено 1 689 таких библиотек, многие из них работают до сих пор.

55

В 1950–1960-х годах пожилые женщины иногда подкрашивали волосы синькой для стирки белья или чернилами. Иногда красителя использовали слишком много. Другое возможное объяснение: из-за особенностей освещения оттенок седины этих женщин выглядит синим.

56

Карибу – североамериканское название северного оленя.

57

Пинбой (англ. «pinboy» – «кегельный мальчик») – человек (чаще всего подросток), который расставляет в боулинге сбитые кегли по местам и возвращает шары игрокам. В настоящее время пинбоев заменили автоматические устройства.

58

Удар с проносом – удар, при котором кулак или оружие не останавливается, достигнув цели, а продолжает движение, пока есть пространство и инерция.

59

В некоторых странах (в т. ч. в США) существуют специальные военные магазины – surplus stores («магазины избытка»). Основное их отличие от существующих в России военторгов (магазинов, продающих военную форму и элементы снаряжения) в том, что в surplus stores продаются вещи, которые по какой-либо причине в армии не пригодились или имеются в избытке. После Второй мировой войны, когда призывники демобилизовались и их не надо было больше обеспечивать одеждой и снаряжением, у армии США образовался огромный избыток экипировки, разошедшийся по таким магазинам.

60

Американский пейнтхорс (American Paint Horse – «американская раскрашенная лошадь») – порода пятнистых лошадей. В раскраске каждого пейнтхорса присутствует белый цвет в сочетании с каким-либо другим. Порода происходит от лошадей, завезённых в новый свет Эрнаном Кортесом.

61

Речь идёт о битве при реке Литтл-Бигхорн («Маленький Большерог») 25–26 июня 1876. Индейцы под предводительством Сидящего Быка, Неистового Коня и Желчи разбили батальон подполковника Джорджа Армстронга Кастера. Сам Кастер погиб в битве.

62

Карандаши имеют разную маркировку в зависимости от твёрдости стержня. Карандаш № 2 в США – то же, что карандаш ТМ в России: самый обычный простой карандаш средней твёрдости.

63

Scripto (лат. «я пишу»), ныне Scripto, USA – компания по производству письменных принадлежностей, основанная в 1924 году.

64

Чили здесь – блюдо мексиканско-техасской кухни из фарша и острого перца. Другие ингредиенты добавляются в зависимости от региона и вкусовых предпочтений.

65

Система образования в США устроена таким образом, что школьники учатся 12 лет – с 5–6 до 17–18. В некоторых штатах разрешается покинуть школу после 14 лет с согласия родителей. Но по большей части ребёнок обязан закончить все 12 классов, а попытка уклонения от учёбы карается законом. 12 класс в основном посвящён подготовке к поступлению в университет.

66

Радиолюбители – люди, занимающиеся сборкой и использованием радиостанций в качестве хобби.

67

Диполь – простейшая прямая антенна, которая подключена в середине длины к генератору.

68

Осциллятор здесь – простейшая система передачи простейших сигналов.

69

Азбука Морзе – способ передачи сообщений с помощью комбинаций коротких и длинных сигналов. В записи азбуки Морзе коротким сигналам соответствуют точки, длинным – тире.

70

Закон Ома – физический закон, устанавливающий связь между электрическим напряжением, силой тока в проводнике и сопротивлением проводника. Открыт Георгом Симоном Омом (1789–1854) в 1826 году.

71

Радиолампа – вакуумный электронный прибор. Радиолампы массово использовались как активные элементы электроаппаратуры в XX веке, но сейчас почти полностью вытеснены другими приборами.

72

Транзистор – радиокомпонент для усиления и преобразования электрических сигналов. Сейчас большинство электронных схем заточено под использование транзисторов.

73

Выпрямитель тока – прибор для преобразования переменного тока в постоянный.

74

Рядовой первого класса – следующее за рядовым звание в армии США и старшее из трёх рядовых званий (после рядового-рекрута и рядового). За ним следует звание специалиста, после которого идёт капрал. Звание капрала в армии США примерно соответствует званию ефрейтора в ВС РФ.

75

Безоткатное орудие – орудие, не имеющее отката или отдачи при стрельбе.

76

Софтбол – разновидность бейсбола. Софтбольный мяч мягче бейсбольного и размером примерно с грейпфрут.

77

Форт Блисс (bliss – «блаженство») – точка стратегического развёртывания армии США. Штаб Форта Блисс располагается в Эль Пасо, в Техасе. Форт назван в честь математика и офицера Уильяма Уоллеса Смита Блисса.

78

Кварта (quart) – мера объёма в английской (т. н. «имперской») системе мер. 1 кварта = 2 пинты = 0,95 литра.

Content

Гэри Паулсен
Побег в леса

Часть 1 Ферма

1944

Собственная комната

Часть II Река

Холщовое каноэ

Охота за грибами

Морока и лошадиный сон

Пища богов

Гусиная война

Часть III Корабль

Оспа

Акулы

Манила

Уличная крыса

Часть IV Тринадцать

Безопасные места

План

Размышления о всяком

Библиотека

Библиотекарь

Книги

Рассказы

Часть V Солдат

1957

RA27378338

Крутится и падает

Примечания