Рошани Чокши

Бронзовые звери

Моим друзьям, которые не стали останавливать меня, когда я сказала, что хочу написать что-нибудь вроде «Сокровища Нации» и «Фауста» с легким налетом экзистенциального кризиса и сексуального напряжения. Вы все должны мне выпивку. И деньги на психотерапию.

И где же был ты, когда создавал я землю?

Книга Иова

Roshani Chokshi

BRONZED BEASTS

Copyright © Roshani Chokshi, 2021

First published by WEDNESDAY BOOKS NEW YORK

Translation rights arranged by Sandra Dijkstra Literary Agency

© Прохорова А., перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

Пролог

Кахина пела спящему мальчику.

Сидя на краю постели, она прогоняла ночные кошмары, искажавшие его лицо. Северин тихо вздохнул, отстраняясь от ее руки, и сердце Кахины сжалось. Только в редкие моменты, когда ночь медленно растворяла день и мир вокруг погружался в сон, она могла называть его сыном.

– Ya omri, – мягко произнесла она.

Жизнь моя.

– Habib albi, – произнесла она, на этот раз чуть громче.

Любовь моего сердца.

Северин моргнул, а затем уставился на нее. Сонно улыбнувшись, он протянул к ней руки.

– Умми.

Кахина обняла сына и сидела неподвижно, пока он не заснул. Женщина касалась его волос, черных, словно вороново крыло, слегка вьющихся на концах. Она вдыхала едва различимый свежий запах, исходящий от его кожи, оставленный ветвями эвкалипта, который она добавляла в вечернюю ванну. И иногда испытывала ненависть за то, как мало в чертах сына было от нее самой.

С закрытыми глазами он был миниатюрной копией отца, и Кахина уже знала, каким он станет в будущем. Нежная улыбка совсем скоро превратится в ухмылку. Розовые круглые щеки заострятся словно клинок. И даже его манеры изменятся. Пока что он застенчив и старателен, но Кахина уже заметила, что он начинает подражать утонченной жестокости отца. Порой это пугало ее, но, возможно, так всего лишь проявлялся инстинкт сына к выживанию. Сила и власть заключались не только в знании, как идти по миру, но как заставить этот мир вертеться вокруг тебя.

Кахина провела пальцами по ресницам сына, решая, стоит ли будить его. Она понимала, что это эгоистично, но не могла с собой совладать. Лишь в глазах сына Кахина находила ту часть самой себя, которая не исчезла. Глаза Северина – цвета тайн – тень сумрака, пронизанного серебром. Они были того же цвета, что и ее глаза, и глаза ее матери и дедушки.

Этим цветом глаз обладали все Благословенные, отмеченные Непокорными Сестрами: Ал-Лат, Ал-Уззой, Манат. Древние богини, обломки чьих храмов теперь вымостили дороги цивилизации. Их легенды были начисто стерты. Их лица почти забыты. И лишь одна заповедь незамеченной проскользнула сквозь время, исполняемая поколением, однажды благословленным богинями.

Ты хранишь врата в божественное – не дай никому пройти.

В детстве, когда мать рассказала ей об их долге придерживаться этой заповеди, Кахина ей не поверила. Она расхохоталась в ответ, думая, что это не более чем плод причудливого воображения матери. Но в тринадцатый день рождения мать привела ее в заброшенный загон посреди пустыни, давно предоставленный в распоряжение коз и бродяг. В центре загона раскинулась груда обломков, напоминавших колодец, в котором не было воды. Он оказался засыпан пыльными пальмовыми листьями и песком.

– Напои его своей кровью, – приказала ей мать.

Кахина воспротивилась. Эта фантазия зашла слишком далеко. Однако мать была непреклонна. Она резко схватила Кахину за руку, чиркнув острым камнем по сгибу ее локтя. Кахина помнила, как пронзительно закричала от обжигающей боли, а затем ее кровь брызнула на древние камни.

Мир вокруг содрогнулся. Синий свет, словно небо скрутилось в жгут, вырвался из камней, а затем рассыпался на сияющие полосы по всему загону.

– Загляни в колодец, – приказала ей мать.

Женщина больше не была похожа на саму себя. Кахина усилием воли заставила себя заглянуть за каменную кромку колодца. Песок и пыльные пальмовые ветви исчезли, а вместо этого возникла история, переполнявшая ее изнутри. Она зажмурилась. Ее рот переполнила тяжесть сотен наречий, язык ослабел, зубы сковало от боли. На долю секунды иное сознание распростерлось в ней, шепотом приказывавшее корням расплетаться и птицам взлетать, сознание, острое настолько, что, казалось, оно было способно извлечь намерение из хаоса, высечь причину из случайности, заставить звезды вращаться сквозь миры.

Кахина упала на колени.

Падая, она ощутила, что изображение ринулось вверх и мир внизу сделался настолько крохотным, что она могла обхватить его ладонями. Она увидела, как чистая полоса этого сверхъестественного сознания разгорается ярче, врываясь в юный мир. Перед ее глазами эта сила разрушала землю, а люди подносили ладони к глазам, словно новые цвета взрывались перед их взором. Она видела, как эти пряди силы вонзались в землю, распускаясь плетями света, и мир казался расписанным поэтическими надписями, которые лишь ангелы могли произнести. Земля расцветала под сетью света. Растения разрастались. Животные щипали траву. Общины, поначалу небольшие, а затем все больше и больше, образовывались повсюду. Мужчина взмахнул рукой над верхушками травы, и былинки медленно скрутились в флейту. Женщина в бусах прижала пальцы к вискам ребенка, и люди, собравшиеся вокруг, изумленно сжались. Позже Кахина узнает, что в Западном мире это называли силой Творения, материи и разума, но у искусства было не одно имя.

Охваченная этим жутким сознанием, Кахина ощутила, что изображение вновь меняется.

В храме с высокими стенами нити странного света, пробивавшегося из земли, парили в воздухе, словно густой солнечный свет. Несколько женщин собирали нити. Кахина видела, как их глаза напитывались светом и теперь сияли серебром. Одна за другой нити устанавливались в инструмент не больше детской головы. Движимая любопытством, одна из женщин коснулась струн музыкального инструмента. Время вдруг замерло, и на какое-то ужасающее мгновение пряди силы внутри земли издали скрип, и каллиграфические огненные надписи предостерегающе вспыхнули. Женщина убрала руку, мгновенно заглушив звук.

Но непоправимое уже произошло.

Кахина смотрела, как по всему миру разгораются пожары, новые города рушатся и люди гибнут под обломками. Кахина уже не могла различить своего тела, но чувствовала, что ее душа содрогается от ужаса. Этот музыкальный инструмент не был предназначен для игры.

В ее видениях время ринулось вперед.

Кахина увидела, как потомки женщин разбрелись по миру. Она узнавала их по неземному оттенку глаз, привлекающему внимание своей необычностью, однако не вызывающим серьезных подозрений. Странный музыкальный инструмент передавался из рук в руки, тайно переправлявшийся через порталы, где сжимались время и пространство, проносясь сквозь века, пока империи воевали и кормили своих кровожадных богов, требовавших крови, и еще более кровожадных служителей церкви, жаждущих жертв, а тем временем солнце заходило и вставала луна, а музыкальный инструмент на удивление хранил молчание.

Внезапно видения рассеялись.

Кахина упала, и, казалось, это было падение сквозь множество жизней. Она ощущала, как камни древних зиккуратов царапали ее щеки, чувствовала привкус холодных монет, ощущала прикосновение шкур вымерших животных к ее ногам. Внезапно она обнаружила, что лежит на земле и смотрит на мать. Бесконечность, еще недавно разливавшаяся в ее душе, схлынула, ей было холодно, и еще никогда она не чувствовала себя такой крошечной.

– Понимаю, – мягко произнесла ее мать.

Когда Кахина смогла говорить – а это заняло гораздо больше времени, чем она представляла, потому что ей казалось, что слова родного арабского языка ускользали от нее, – она прохрипела:

– Что это было?

– Видение, дарованное Благословенным, чтобы мы могли постичь наш священный долг, – ответила мать. – У нас иные имена, как мне было сказано, и наша семья была разъединена очень давно. Мы – Забытые Музы, Норны, Дочери Батала, Безмолвной Апсарас. Музыкальный инструмент, который ты видела, обладает множеством названий на разных языках, но его предназначение всегда одно… если тронуть его струны, он разрушает божественное.

– Божественное, – повторила Кахина.

Этого слова казалось недостаточно, чтобы описать увиденное.

– Моя мать рассказывала об одном месте, построенном на территории разрушенного царства, чьи жрицы неправильно использовали силу инструмента. Игра на нем за пределами нечестивого храма освободит разрушительную силу, которая уничтожит весь мир, – произнесла мать Кахины. – Если на нем играют в храме, сказано, что его звучание соединяет воедино все те нити божественного, которые ты видела. Некоторые говорят, что его необходимо поднять на вершину башни, которую можно считать главным зданием, и предъявить свои права на божественное. Нам этого знать не дано. Наш долг заключается в одном…

Мать протянула руку, помогая Кахине подняться.

– В твоих руках ключ от врат в божественное. Не позволяй никому войти.

И ВОТ ТЕПЕРЬ КАХИНА склонилась над сыном. Перевернув его пухлую ладошку, она обводила кончиками пальцев нежные полоски голубых жилок на его запястье. Она поцеловала костяшки его пальцев и каждый пальчик, прежде чем прижать их к его ладони. Как бы ей хотелось навсегда остаться в этом мгновении – ее сын, теплый и спящий рядом с ней; солнце яростно сияет где-то в другом месте; луна наблюдает за ними с небес; а этот уголок времени окружен лишь звуками их дыхания.

Но в мире все обстояло совсем иначе.

Она видела его клыки и бежала от его тени.

Кахина пыталась представить, как приведет сына к потайному колодцу, но образ ускользал от нее. Страх заставил ее рассказать правду Дельфине Дерозье, матриарху Дома Ко́ры. Другая женщина присмотрит за ним. Она понимала, что поставлено на кон, и знала, куда ее сын должен отправиться, чтобы избежать самого плохого.

Хотя минуло уже много лет, Кахина не забыла, что открылось ей в тот день в заброшенном загоне. Мир у нее под ногами, полосы силы, четкими письменами выделяющиеся на зазубренных скалах и кристально чистых озерах, необъятных пустынях и окутанных паром джунглях.

И при одном лишь звуке инструмента… все это могло исчезнуть.

– В твоих руках ключи от врат в божественное, – прошептала она сыну. – Не позволяй никому войти.

Часть I

1. Северин

Венеция. Февраль 1890

Северин Монтанье-Алари смотрел на мужчину, стоявшего перед ним на коленях. У него за спиной ледяной ветер морщил поверхность темных, лакированных лагун Венеции и нос гондолы скорбно бился о темный причал. Приблизительно в тридцати метрах возвышалась простая и невзрачная деревянная дверь, по обе стороны которой застыла дюжина членов Падшего Дома. Они молча наблюдали за Северином, скрестив перед собой руки, их лица скрывали белые венецианские карнавальные маски, из-под которых были видны лишь глаза. Над их губами виднелись мнемосхемы в форме золотых пчел, их металлические крылья жужжали, фиксируя каждое движение Северина.

Руслан, патриарх Падшего Дома, стоял рядом с коленопреклоненным мужчиной. Он трепал его по голове, словно собаку, и игриво тянул за веревки, стягивавшие его рот.

– Ты, – сказал он мужчине, постучав его по голове своим золотым кинжалом Мидаса, – ключ к моему апофеозу! Конечно, не главный ключ, но весьма необходимый. Видишь ли, я не могу открыть главную дверь без тебя… – Руслан ласково провел рукой по волосам мужчины. Сияющее золото его кожи вспыхнуло в свете факелов. – Ты должен быть польщен. Сколько еще людей могут похвастаться тем, что вымостили путь к божественности для других, а?

Стоявший на коленях мужчина заскулил. Улыбка Руслана стала шире. Когда-то Северин сказал бы, что Кинжал Мидаса был самой поразительной вещью, которую ему приходилось видеть. Он мог изменить человеческую жизнь при помощи алхимии, казавшейся божественной в своем процессе, хотя, как доказал Руслан, его использование стоило рассудка. Говорили, что клинок был вырезан из верхних кирпичей Вавилонской башни, чьи развалины наделили властью искусство Творения по всему миру.

Но в сравнении с божественной лирой в руке Северина Кинжал Мидаса был сущим пустяком.

– Что скажешь, господин Монтанье-Алари? – спросил Руслан. – Ты согласен, что этот человек должен быть искренне польщен? Даже восхищен?

Стоявшая рядом с другими членами Падшего Дома Ева Ефремова, художница Творения из крови и льда, заметно сжалась. Ее большие зеленые глаза не утратили своего лихорадочного блеска спустя двенадцать часов после того, как они покинули Спящий Дворец на замерзшем просторе озера Байкал.

Стоит вести себя осторожнее.

Северин мысленно вернулся к своему последнему разговору с Дельфиной, матриархом Дома Ко́ры. Они сидели на корточках в железном брюхе механического левиафана. На секретной мнемопанели Северин смотрел, как Руслан издевался над его друзьями, раздавая пощечины Лайле, отрезая ухо Энрике. Руслан охотился за тем, что мог дать только Северин: властью над лирой. Игра на лире за пределами ее священного храма приносила лишь разрушения. Играя же на ней в священных землях, можно было бы приблизиться к силе божественного.

К тому времени Северин точно знал, где ему необходимо тронуть струны лиры. В Повелье, на Чумном Острове.

Несколько лет назад он услышал об этом острове неподалеку от Венеции. В пятнадцатом веке на остров отправляли тех, кто становился жертвой эпидемий, и говорили, что земля там состояла больше из костей, чем из почвы. Когда-то Северин едва не согласился на интересный вариант приобретения на острове, но Энрике выступил против.

– Вход в храм искусно спрятан в недрах Повельи, – сказала ему матриарх в их последнюю встречу в брюхе металлического левиафана. – Существуют и другие входы в этот храм, разбросанные по всему миру, но их карты были уничтожены. Осталась лишь эта, и Руслан узнает, где ее искать.

– Мои друзья, – воскликнул Северин, не в силах оторвать взгляд от экрана.

– Я отправлю их к тебе, – ответила матриарх, стиснув его плечи. – Я собиралась сделать это с того момента, как твоя мать уговорила меня защищать тебя. У них будет все необходимое, чтобы найти тебя.

Внезапно Северина осенило.

– Вы знаете! – в гневе воскликнул он. – Вы знаете, где карта, при помощи которой можно войти в храм под Повельей, и вы не скажете мне.

– Я не могу. Слишком опасно говорить об этом вслух, и я маскируюсь, даже находясь в безопасном месте, – объяснила матриарх. – Если других постигнет неудача, ты должен все выяснить у Руслана. И как только ты это сделаешь, найди способ избавиться от него. Ведь он пойдет на все, что угодно, чтобы выследить тебя.

– Я…

Матриарх взяла его за подбородок, заставляя взглянуть на экран. Лайла упала на колени, ее волосы рассыпались по лицу. Энрике распростерся на льду, истекая кровью. Зофья вцепилась в платье побелевшими костяшками пальцев. И даже Гипнос, лежавший в беспамятстве за спиной у Северина, погибнет, если у Руслана все получится. Что-то ледяное и нечеловеческое зашевелилось у Северина внутри.

– На что ты готов, чтобы защитить их? – спросила матриарх.

Северин смотрел на свою семью, глядя на Лайлу дольше, чем было необходимо. Лайла с ее теплой улыбкой, розовой водой и пахнущими сладким волосами… ее душа покинет ее тело через десять дней. Она никогда не говорила ему, как мало времени осталось, и вот теперь…

Матриарх сильнее стиснула его подбородок.

– На что ты готов, чтобы защитить их?

Вопрос обжёг его изнутри.

– На всё, – ответил Северин.

И вот теперь, стоя на мраморном пороге дома Руслана, Северин с напускной безучастностью смотрел на стоявшего на коленях мужчину. Он заставил себя ответить на вопрос Руслана. Он не знал, как стоявший на коленях человек был связан с домом Руслана и как войти внутрь, поэтому старался взвешивать каждое слово.

– И в самом деле, – произнес он. – Этот человек должен быть польщен.

Стоявший на коленях мужчина заскулил, и Северин наконец взглянул на него. Оказалось, что это и не мужчина вовсе, а парнишка лет двадцати, возможно, всего на несколько лет моложе Северина. У него было бледное лицо, голубые глаза и темно-русые волосы. Его руки и ноги были тонкими, как у жеребенка, а из-под верхней пуговицы его рубашки торчал цветок. К горлу Северина подкатил ком. Эти волосы, глаза и цветок… это был слабый отголосок воспоминаний, но на мгновение ему показалось, словно на коленях стоял Тристан.

– Мой отец обладал глубоким чувством понимания этого мира, – произнес Руслан.

Чем больше Северин смотрел на стоявшего на коленях юношу, тем сильнее становились его подозрения, что поразительное сходство с Тристаном не было ошибкой. Его пальцы свела судорога от желания развязать руки юноши и столкнуть его в зловонную воду, чтобы ему удалось спастись от того, что задумал Руслан.

– А что еще важнее, – продолжал Руслан. – Отец знал, что ничто не обходится без жертвы.

Рука Руслана так стремительно метнулась вперед, что Северин просто не успел опомниться. Прикусив язык, он ощутил во рту вкус крови. Только это остановило его, чтобы не наклониться и удержать юношу от падения. На мгновение глаза юноши расширились, а затем он завалился вперед. Кровь хлынула из раны в горле, медленно стекая по мраморным ступеням. Руслан смотрел на него, сжимая в руке алый от крови кинжал. Не говоря ни слова, он протянул кинжал одному из своих последователей.

– Дом наших предков пропитан кровью жертвоприношений, – как ни в чем не бывало продолжал Руслан. – Отец всегда знал, что нам предначертано стать богами… а все боги требуют жертв. Именно поэтому он назвал его Casa D’Oro Rosso. Дом Красного Золота.

До этого момента дом казался блеклым и невзрачным. Однако кровь изменила его. Бесцветная мозаика пола у блеклой двери начала преображаться. По мере того как кровь впитывалась в землю, полупрозрачные камни изменились, и легкий алый оттенок потемнел, становясь рубиновым. Темно-вишневые зернышки граната пятнами рассыпались по полу, обрамленные ореолом узоров из розового кварца, создающим декоративный геометрический дизайн. Волны цвета лениво разливались, пока не уперлись в дверь. Белая дверь окрасилась розовым, завитки темного золота поползли вверх от мраморного пола по резной деревянной панели и медленно растворились, открывая взору золотой и железный орнамент парадного входа. В следующее мгновение дверь с легкостью распахнулась.

– Полагаю, инкрустация каменного пола выполнена в стиле космати, – заметил Руслан, указывая на порог у двери. – Великолепно, не правда ли?

Северин не мог отвести глаз от тела, распростершегося на причале, кровь еще дымилась в холодном воздухе. Его ладони вспотели, напоминая об ощущении горячей и липкой крови Тристана на его коже, когда он прижимал к груди тело брата. В голове всплыли слова матриарха: Прежде чем довериться тебе, он станет проверять тебя.

С трудом проглотил ком в горле, заставив себя мысленно вернуться к Гипносу и Лайле, Энрике и Зофье. Они рассчитывали, что он отыщет карту, которая приведет их в храм под островом Повелья. Указания в мнемоническом устройстве, оставленном ему бесчувственной Лайлой, были абсолютно понятны: через три дня они встретятся в условленном месте в Венеции. К тому времени они должны разгадать загадки матриарха и выяснить, где находится карта. Если же нет, он сам должен найти ответ. И как только у него появится ответ, Северин должен найти способ избавиться от Руслана.

– Да, красиво, – ответил Северин, вскинув бровь. А затем сморщился: – Однако запах крови едва ли сочетается со зловонным венецианским воздухом. Ладно, пойдемте, пока он окончательно не испортил нам аппетит. Однажды настанет день, когда нам потребуются более изящные жертвоприношения, чем кровопролитие. – Руслан в ответ улыбнулся, взмахом руки приглашая его внутрь.

Рука Северина задрожала. Он крепче прижал большой палец к твердым хрустальным струнам божественной лиры. Он до сих пор помнил, каково это, касаться этих струн окровавленной рукой… словно пульс вселенной прошел сквозь его тело. Лишь в его руках лежал сейчас ключ к вратам божественного.

И всего через каких-то несколько дней Северин Монтанье-Алари станет богом.

2. Лайла

Никогда еще Лайла не чувствовала себя столь одинокой.

Пещеру сковывал обжигающий холод. Осколки сосулек устилали пол, и в зловещем голубоватом сиянии снежных стен раздавленные крылья мнемонического жука кровоточили размытыми водянистыми радугами. Горло сдавило, и она изо всех сил стиснула зажатый в ладони алмазный медальон, вздрогнув от сильной боли, когда его острые грани впились в кожу.

С тех пор, как час назад Северин ушел вместе с Русланом, она ни разу не шевельнулась. Ни разу.

Лайла не сводила глаз с тел Энрике и Зофьи, распростершихся на льду менее чем в трех метрах от нее. Ей не хотелось оставлять их, но и приближаться к ним она тоже не испытывала желания. Если бы она прикоснулась к ним… если бы закрыла им глаза, чтобы их смерть напоминала сон… это было бы подобно тому, как разбить хрупкую оболочку забытья. Одно прикосновение, и этот кошмар станет реальностью. А этого она не могла допустить.

Она не могла позволить себе принять правду: Северин всех их погубил.

Он пронзил кинжалом Энрике и Зофью. Возможно, точно так же он поступил и с Гипносом. Бедняга Гипнос, подумала Лайла. Она надеялась, что он по крайней мере был убит ударом кинжала в спину и умер, не узнав, что человек, любви которого он жаждал больше всего на свете, предал его.

Северин понимал, что нет нужды подвергать Лайлу той же участи. В то время он не мог ничего сделать с ней, что не было запланировано. Лайла закрыла глаза и увидела холодные, фиалковые глаза Северина, смотрящие на нее, когда он вытирал кинжал о грудь своей куртки со словами: «Она в любом случае скоро умрет».

Блик света упал на ее гранатовый перстень, число, изображенное внутри драгоценности, невозможно было не заметить: Десять. Это все, что ей осталось. Десять дней до того, как механизмы Творения, скреплявшие ее тело, распадутся и ее душа улетучится.

Возможно, она это заслужила.

Она всегда была слишком слабой, слишком всепрощающей. Даже после всего она позволяла ему, нет, желала, прижать его к себе и заставить их сердца замирать от поцелуев. Возможно, это было благословением, что он не играл на божественной лире, а иначе как бы она смогла жить спокойно, зная, что во всем поддерживала монстра?

Монстра, не Маджнуна, сказала она себе.

И все же какая-то эгоистичная часть ее существа страдала от понимания того, как она была близка к жизни. Она цеплялась за каждую нить, которая могли бы ее спасти, но они не поддавались ей.

Северин поступил очень жестоко, пожелав показать ей все. Зачем еще он оставил мнемонический жучок рядом с ней вместе с бриллиантовым медальоном, который как-то использовал, чтобы призвать ее? Лайла еще раз ударила по разбитым крыльям мнемонического жука, глядя, как воспоминания, хранившиеся в нем, вырвались наружу со вздохом. Снова и снова она колотила жука о лед, охваченная неистовым желанием уничтожить все воспоминания о Северине.

Странный придушенный смех вырвался из ее горла, когда клубы цветного дыма, образовав густой туман, заполнили пещеру.

Пока она пыталась различить происходящее в пещере сквозь пелену тумана… фигуры на льду зашевелились.

Охваченная ужасом, Лайла отшатнулась. Она должна была видеть то, что происходило. Она должна была.

Северин, вероятно, свел ее с ума.

Потому что у нее на глазах Энрике и Зофья возвращались к жизни.

3. Зофья

Зофья очнулась от пронзительного крика, звеневшего у нее в голове. У нее пересохло во рту, глаза слезились. Вдобавок ко всему на ее рубашке застыли пятна липкого вишнево-малинового варенья, которое она терпеть не могла. Ее взгляд постепенно сфокусировался на происходящем вокруг. Она по-прежнему находилась в ледяной пещере. Вокруг нее валялись разбитые сосульки. Овальный бассейн, в котором левиафан по имени Давид когда-то отдыхал, теперь был пуст, и вода оставалась неподвижна. Цветной туман окутывал то место, где когда-то стояла Лайла…

Лайла.

Зофью охватила паника.

Что случилось с Лайлой?

События последнего часа всплыли в памяти Зофьи. Руслан, обманувший их, притворившись их другом, трясет Лайлу, требуя сыграть на божественной лире, а затем узнавший, что только Северин способен это сделать.

А затем Северин приближается к ней с кинжалом, пропитанным парализующим ядом Голиафа. Он схватил ее, прошептав: «Доверься мне, Феникс. Я все улажу».

Она едва успела кивнуть в ответ, прежде чем мир погрузился в темноту.

Кто-то бросился к ней из цветного тумана. От света в пещере у нее все еще щипало в глазах, и фигура казалась темной. Зофья попыталась поднять руки, но они оказались связаны. Все ли в порядке с Энрике? Ушел ли Северин? Вспомнил ли кто-нибудь в Париже о том, чтобы покормить Голиафа?

– Ты жива! – вскричала фигура.

Человек опустился на лед рядом с ней. Лайла. Подруга крепко обняла ее, ее тело сотрясали рыдания, внезапно необъяснимо сменившиеся смехом. Обычно Зофья не любила объятий, но, похоже, сейчас это было необходимо Лайле. Она замерла.

– Ты жива, – повторила Лайла, улыбаясь сквозь слезы.

– …Да? – ответила Зофья. Ее голос прозвучал, словно карканье.

Северин говорил, что она будет парализована несколько часов, только и всего. И это было не смертельно.

– Я думала, Северин тебя убил.

– Зачем ему убивать меня?

Зофья вглядывалась в лицо Лайлы. По соленым следам на щеках подруги она поняла, что та плакала. Ее взгляд упал на гранатовый перстень на руке Лайлы, и Зофья остолбенела. Северин отказался играть на божественной лире, что должно было сохранить жизнь Лайлы. Не было причин не делать этого, если только лира не смогла бы спасти жизнь Лайлы. Но когда провалился их план по ее спасению? У них все еще оставалось десять дней до того, как тело Лайлы погибнет.

– Он сказал, что паралич – это часть плана.

Облегчение, отразившееся на лице Лайлы, сменилось болью, а затем… смятением. В этот момент громкий стон привлек внимание Зофьи. Ей стоило неимоверных усилий повернуть голову, превозмогая ужасную боль в шее. Справа от нее Энрике поднимался на ноги. При виде его, живого и мрачного, в груди Зофьи разлилось тепло. Она внимательно разглядывала его. На его шее виднелись пятна засохшей крови. И у него не было одного уха. Она не помнила, как он лишился его, хотя в памяти всплывали пронзительные крики. В тот момент она пыталась игнорировать происходящее вокруг, прокручивая в голове всевозможные варианты, пытаясь найти способ спастись.

– Что с твоим ухом? – спросила она.

Энрике прижал ладонь к голове и, поморщившись, сердито уставился на нее.

– Я едва не погиб, а ты спрашиваешь, что с моим ухом?

Лайла обняла его, а затем отпрянула.

– Ничего не понимаю. Я думала…

Из бассейна донесся звук бурлящей воды, и они все как один обернулись. Вода вспенилась, испуская пар, и показавшаяся на поверхности механическая капсула соскользнула на лед. Зофья узнала спасательный модуль, который когда-то скрывался внутри левиафана Давида, который все эти годы хранил сокровища Падшего Дома. Капсула в форме рыбы с несколькими иллюминаторами и веялкой из острых лезвий вместо хвоста дымилась и шипела, когда распахнулся люк в ее конструкции.

Гипнос, облаченный в парчовый камзол с Полуночного Аукциона, проходившего прошлым вечером, выбрался на лед и радостно помахал им.

– Приветствую вас, друзья! – воскликнул он, широко улыбаясь.

Но тут же умолк, его взгляд метнулся от безучастного лица Лайлы к крови на шее Энрике и связанным рукам Зофьи и, наконец, к цветному туману у кромки льда, где Зофья в первый раз заметила разбитый механизм мнемонического жука. Улыбка Гипноса угасла.

НЕСКОЛЬКО МГНОВЕНИЙ Гипнос не проронил ни слова.

Энрике как раз закончил объяснять, что произошло между ними и Северином, как он забрал божественную лиру и скрылся с Русланом, прежде притворившись, что убил их всех. Обхватив себя руками, Гипнос молча смотрел в пол еще несколько секунд, а затем поднял голову и уперся взглядом в Лайлу.

Его голос сорвался:

– Ты умираешь?

– Она не умрет, – отрезала Зофья. – Смерть зависит от ряда вещей, которые мы изменим.

Лайла улыбнулась ей, а затем слегка кивнула. Она почти не проронила ни слова с тех пор, как появился Гипнос. И почти не смотрела на него. Она то и дело переводила взгляд со своего гранатового перстня на останки мнемонического жука на льду.

– Лира действует не так, как мы предполагали, – сказал Энрике. – Помните надпись? Игра божественного инструмента призовет разрушение. В этом случае разрушение ждет всех Сотворенных созданий, если только не сыграть на лире в особом месте, но мы не знаем, где это место.

– Где-то под островом Повелья, недалеко от Венеции.

– Повелья? – повторил Энрике, побледнев.

Зофья нахмурилась. Она уже слышала это название. Несколько лет назад Северин рассказывал о Чумном Острове. Они почти согласились на приобретение, но затем отказались от этой идеи. Энрике испытал огромное облегчение, потому что считал, что нельзя тревожить захоронения. Зофья вспомнила, как Тристан подшучивал над Энрике во время обсуждения этого вопроса, направляя Сотворенные ползучие виноградные стебли обвиваться вокруг его ног. Но Энрике было не до смеха.

– Матриарх все рассказала мне, – быстро произнес Гипнос. – Она сказала, что карты с расположением других врат были потеряны, и эта последняя карта – все, что осталось. Я знаю порталы Теската, которые откроют нам путь в Италию. Мы могли бы добраться туда к вечеру. Матриарх даже подготовила нам безопасное убежище в Венеции, место, где мы найдем ответы на все свои вопросы, но вход в это место Сотворен разумом.

– Тогда как же мы найдем его? – спросил Энрике.

– Она дала мне подсказку, где мы сможем найти ключ и его адрес, – ответил Гипнос. – А как только устроимся, можем встретиться с Северином. Он оставил указания в памяти мнемонического жука о том, как… – его взгляд уперся в останки мнемонического жука на льду, – …как найти его, – закончил он, а затем обвел их всех округлившимися глазами. Его взгляд остановился на Лайле. – Я по-прежнему не понимаю, зачем ты его уничтожила!

Краска залила лицо Лайлы, и она нахмурилась.

– Он ударил ножом Зофью, а потом Энрике, и я решила, что он… он…

Гипнос вскинул брови:

– И как ты могла подумать, что Северин желает нам смерти?

– Потому что он лишился рассудка и собирался стать богом? – спросил Энрике.

Он поморщился, коснувшись уха. Лайла оторвала кусок от своего платья, чтобы перевязать ему голову. Кровотечение прекратилось, но Зофья заметила, что Энрике выглядел бледнее, чем обычно. Он страдал от боли. Зофья не знала, как помочь ему, и это не давало ей покоя.

– Но если матриарх упомянула о карте, тогда, возможно, она узнает, где эта карта, – предположил Энрике.

Уголки губ Гипноса поползли вниз, и он уныло опустил плечи.

– Она исчезла вместе… вместе с этим механизмом, – сказал он.

Лайла шумно вздохнула, зажав рот ладонями. Энрике молчал. Зофья понурила голову. Она знала, что ей следует думать сейчас о матриархе, и она действительно горевала, что та погибла, но ее мысли были о Хеле. Зофья медленно коснулась рукой груди, где под сердцем ощутила острый, зазубренный край нераспечатанного письма Хелы.

Письмо пришло несколько дней назад, но адрес на конверте был написан не Хелой. И если Хела не смогла сама написать письмо, вполне вероятно, что ее сестра уже мертва. Но даже возможная смерть Хелы казалась сейчас не столь ужасной, как смерть матриарха. Зофья ощутила, как грудь сжимает знакомая паника. Она опустила руку в карман платья, где лежал спичечный коробок, но он исчез. Она окинула взглядом пещеру, пытаясь сосчитать предметы, разбросанные вокруг, и сосредоточиться. Двенадцать сосулек, шесть зазубренных краев льдин, три щита, четыре капли крови на льду, но Гипнос и Энрике вдруг принялись паниковать.

– Что же нам делать? – воскликнул Гипнос. – Без мнемонического жука мы не знаем, где искать Северина, и не сможем найти карту!

– Не нужен нам Северин, – холодно откликнулся Энрике.

Гипнос вскинул голову:

– Что?

– Ты же сам сказал… в безопасном убежище матриарха мы найдем все необходимые нам ответы, – ответил Энрике.

– Но лира… – произнес Гипнос, глядя на Лайлу.

– Северин гонится за божественным, – сказал Энрике, сурово поджав губы. – С нами или без нас он доберется до Чумного Острова. Там мы и найдем его. И тогда он сможет сыграть на лире и спасти Лайлу. Именно это нам и нужно от него. А после этого нам больше никогда не стоит с ним встречаться.

– Но что подумает Северин? – едва слышно произнес Гипнос. – Прежде чем уйти, он сказал, что больше всего на свете хотел защитить нас…

Зофья увидела, как заиграл мускул на щеке Энрике. Он некоторое время смотрел на лед, а затем перевел взгляд на Гипноса. Его брови вытянулись в линию, что означало, что он в ярости.

– Нам нужна от него лишь защита, – ответил Энрике.

Защита. Зофья вспомнила, как Энрике разрушил этимологию слова. Оно происходило из латинского. За: «скрывать». Щить: «скрывать». Скрытый за. Защита означала прикрытие. Необходимость спрятаться. Зофья провела рукой по груди, прикрывая рукой место, где было спрятано письмо, написанное не Хелой. Обдумывая возможный исход дела, она предполагала, что это письмо – скорее всего официальное извещение о смерти сестры. Хела уже долгое время болела. Она уже почти умерла. Зофья не сумела защитить сестру… но у нее еще оставался шанс спасти Лайлу.

Зофья с трудом заставила себя прислушаться к разговору остальных. Речь шла о тайных порталах Теската, которые привели бы их в Венецию, и о том, как члены Вавилонского Ордена все еще были парализованы кровавым Творением Евы, и у них оставались считаные часы, чтобы скрыться или быть схваченными. Зофья едва могла себя заставить все это слушать.

Вместо этого она не сводила глаз с перстня Лайлы: десять дней.

У нее оставалось десять дней, чтобы защитить Лайлу. Если Зофья сумеет сделать это для подруги, тогда, вероятно, сумеет вскрыть письмо и узнать о судьбе Хелы. А до этого времени она оставит конверт запечатанным. Если бы она не прочитала письмо, тогда ей и не надо было знать, что в нем, а если она не узнала бы о его содержании, тогда, возможно, у нее был шанс… статистическая невозможность, но все же некоторая вероятность того, что Хела жива. Зофья ухватилась за безопасность цифр: десять дней, чтобы найти решение для спасения Лайлы, десять дней, в которые ее не покинет надежда, что Хела все еще жива.

Надежда, подумала Зофья, была единственной защитой, которая у нее осталась.

4. Лайла

Лайла пробиралась сквозь темноту узкого, вымощенного кирпичом переулка, плотнее запахнувшись в покрывало, скрывавшее ее лицо и волосы. Вокруг орали и злобно шипели бродячие коты, кувыркаясь в горах мусора. Где бы они ни находились, она уже сбилась со следа после седьмого перехода через портал Теската. Уже было за полдень, и ветер с моря наполнял воздух зловонным запахом гниющей рыбы. Идущий впереди Гипнос приложил ладонь к покрытому грязью кирпичу. Зофья стояла рядом с ним, держа в руке тескатский медальон, оторванный от ожерелья. Это был единственный инструмент, которым они сейчас располагали. Исследования Энрике, лаборатория Зофьи, костюмы Лайлы… все это осталось в Спящем Дворце.

Медальон засиял ярким светом, указывая на потайной вход.

– Судя по всему, это последний вход в портал, – заметил Гипнос, натянуто улыбнувшись. – Матриарх сказала, что отсюда откроется переход прямо позади Моста Риальто. Разве это не замечательно?

– Я бы не назвала это словом «замечательно», – откликнулась Зофья.

Ее светлые распущенные волосы словно нимб обрамляли ее голову, а подол голубой туники обуглился и почернел. Стоявший рядом с ней Энрике осторожно коснулся окровавленной повязки на голове, и в этот момент жирный таракан пробежал по заляпанным грязью туфлям. Лайла отскочила в сторону.

– Было бы замечательно, если бы на другой стороне нас ждала горячая ванна и надежный план, – сказал Энрике. – Мы ведь даже не знаем, где искать это безопасное убежище.

– У нас есть подсказка… – сказал Гипнос, прежде чем повторить указания матриарха: «На острове мертвых лежит бог, у которого больше одной головы. Сосчитайте то, что видите, и это приведет вас прямо ко мне».

– И что именно это означает? – спросил Энрике.

Гипнос поджал губы.

– Это все, что мне было сказано, mon cher. Придется довольствоваться этим. Я проверю, правильный ли это путь. Зофья, пойдешь со мной? Мне может пригодиться твое красивое ожерелье.

Зофья кивнула, и Гипнос снова прижал ладонь к кирпичу. Его вавилонское кольцо – улыбающийся полумесяц, занимавший три пальца – засиял теплым светом. И мгновение спустя они шагнули сквозь кирпичную стену и исчезли.

Лайла смотрела на врата портала, отчаянный смех рвался из ее горла.

Когда они впервые покинули Спящий Дворец, она представляла, что все можно исправить… но затем Гипнос раскрыл «подсказку» матриарха, и Лайла поняла, что они в полном смысле слова пропали. И даже если они доберутся до острова Повелья, что дальше? У них нет инструментов, информации, оружия, координат… и места встречи.

Лайла зажмурилась, словно это могло помочь ей вызвать в памяти то, что она должна была увидеть в мнемоническом жуке. Перед ее мысленным взглядом промелькнул Северин, отводящий от нее холодный, мрачный взгляд. Она вспомнила, что успела разглядеть половинчатый отпечаток своей помады у него под воротником, в том месте, где она поцеловала его ночью. Лайла резко открыла глаза, прогоняя видение.

Она ненавидела Северина. Он чересчур полагался на ее веру в него. И наивно думал, что она решит, будто не существует мира, в котором он причинит боль Энрике или Зофье, однако он недооценил, как сильно он убедил их в своем безразличии. Лайла почти могла представить, как Северин говорит: Ты меня знаешь. Но это была ложь. Она совсем его не знала. И все же ее не покидало чувство вины. Каждый раз, закрывая глаза, она видела разбитого мнемонического жука и не знала, чего им всем будет стоить это мгновение ярости.

Лайла прогнала Северина из своих мыслей и посмотрела на Энрике, стоявшего на другой стороне переулка. Он скрестил руки на груди, и в его глазах сквозили отчуждение и злость.

– Ты считаешь, что я виновата? – спросила она.

Энрике вскинул голову. На его лице застыл ужас.

– Конечно, нет, Лайла, – ответил он, подходя к ней. – И почему это тебе в голову пришло?

– Если бы я не уничтожила мнемонического жука.

– Я поступил бы точно так же, – сказал Энрике, стиснув зубы. – Лайла, я понимаю, что ты чувствовала… знаю, как это выглядело…

– И даже так…

– И даже так, у нас не безвыходная ситуация, – твердо сказал Энрике. – Я говорил серьезно… он нам не нужен. Мы найдем другой выход.

Энрике взял ее за руку, и они подняли глаза к небу. На мгновение Лайла забыла о тяжести смерти, сдавливавшей ее тело. Вскинув голову, она внимательно разглядывала высокие кирпичные стены. Похоже, это была часть укреплений бастиона, отделявших город от моря. Сверху до Лайлы доносился шум базара и множество голосов, говоривших на разных языках. Запах свежеиспеченного хлеба с медом и специями наполнял воздух, перебивая зловонный запах гниения, исходящий от моря.

– Чумной Остров, – мягко произнес Энрике. – Помнишь, как Тристан разыграл меня? Мы обсуждали, стоит ли отправляться на остров за приобретением, а он знал, что мне немного неприятны все эти разговоры о костях в земле…

– Немного неприятны? – поддразнила его Лайла, ласковая улыбка промелькнула на ее губах. – Я помню, ты так громко завопил, когда сотворенные Тристаном виноградные лозы обвились вокруг твоих ног, так что половина посетителей в Эдеме решила, что кого-то убили в гостиной.

– Это было ужасно! – вздрогнув, сказал Энрике.

Лайла невольно заулыбалась. Она думала, что воспоминание о том дне оставит привкус горечи, но вместо этого оно принесло неожиданную сладость. Мысли о Тристане теперь больше напоминали тяжесть в старом синяке, чем боль в открытой ране. С каждым днем память о нем становилась все менее чувствительной.

– Я помню, – мягко ответила Лайла.

– Захоронения вызывают у меня тревогу, – сказал Энрике, быстро перекрестившись. – На самом деле…

Внезапно он осекся, его глаза округлились. В этот момент Гипонос и Зофья прошли через портал. Лайла увидела длинный каменный коридор, выходящий к базару. Вдали виднелся белый мост. Чайки кружились над рядами прилавков торговцев рыбой.

– Энрике? – позвала Лайла. – В чем дело?

– Я… думаю, я знаю, где нам стоит поискать ключ от безопасного убежища, – ответил Энрике. – Остров мертвых… возможно, это указание на Изола ди Сан-Микеле. Почти сто лет назад Наполеон принял решение превратить остров в кладбище из-за того, что захоронения в городе могли привести к эпидемиям. Помню, я читал об этом в университете. Знаешь, там находится совершенно уникальная церковь эпохи Ренессанса и монастырь, и…

Гипнос хлопнул в ладоши.

– Решено! Отправляемся на кладбище!

Энрике помрачнел.

– А что насчет остальных подсказок? – спросила Зофья.

Лайла еще раз произнесла слова: На острове мертвых… лежит бог, у которого больше одной головы… сосчитайте то, что видите, и это приведет вас прямо ко мне…

– Я… я не знаю, – признался Энрике. – Конечно, существует множество многоголовых божеств, особенно в Азии, но слова «сосчитайте то, что вы видите», похоже, означают, что мы ничего не узнаем, пока не окажемся в этом месте.

Улыбка Гипноса погасла.

– Значит, ты не знаешь точно, что нам надо искать на кладбище?

– Что ж, нет, не совсем, – ответил Энрике.

– А насчет Изола ди Сан-Микеле ты уверен?

– …Нет.

Между ними воцарилась тишина. У них всегда существовал свой ритм принятия решения, куда двигаться дальше. Этот ритм определялся расчетами Зофьи, историческими познаниями Энрике, умением Лайлы считывать объекты, и еще у них был Северин. Тот, кто оценивал все их изыскания в необходимом контексте происходящего, подобно тому, как линза объектива помогает достичь четкости изображения.

Он нам не нужен, сказал Энрике.

Верил ли он сам в это?

Лайла разглядывала друга: лихорадочный румянец на скулах, огромные глаза, поникший вид. Его плечи поникли, словно он вдруг захотел сделаться невидимым.

– Думаю, это такая же удачная идея, как остальные.

Энрике выглядел потрясенным. Он улыбнулся ей, но улыбка тут же погасла, когда его взгляд упал на гранатовый перстень, будто бы с укором взиравший на них. Лайла все поняла без слов.

Девять дней.

И даже так она все равно доверится тем, кто этого заслуживал. Лайла коснулась руки Энрике и посмотрела в глаза Зофье и Гипносу.

– Так попробуем?

ПРИ ПЕРВОМ ЗНАКОМСТВЕ С ВЕНЕЦИЕЙ у Лайлы захватило дух, и хотя воздуха у нее оставалось совсем немного, она не могла мыслить здраво. Венеция казалась городом, наполовину слепленным из обрывков детских грез. Это был плавучий город, с вязаными нитями мраморных мостов, полный погрузившихся под воду дверей, на которых застыли улыбающиеся лица богов. Куда ни брось взгляд, город повсюду очаровывал оживлением. На лотках уличных торговцев, выставленных вдоль берегов залива, в кружевах Творения, свернутых в подобие полумесяца и играющих в прятки с улыбающимся ребенком. В нитке бус из цветного стекла, вспорхнувшей с бархатной кушетки, чтобы игриво обхватить шею хохочущей аристократки. В изысканных масках, усыпанных золотыми листьями и украшенных спиралями жемчужин царственно проплывающих мимо, словно буйки, созданные ремесленниками mascherari[1], работавшими около воды.

– Чтобы добраться до Изола ди Сан-Микеле, нам понадобится лодка, – заметил Энрике.

Гипнос со скорбным видом вывернул карманы.

– И как же мы расплатимся?

– Предоставьте это мне, – сказала Лайла.

Она торопливо направилась к причалу. Сначала она незаметно смахнула черную шаль, случайно забытую кем-то на табуретке. В голове вспыхнуло воспоминание о теплых, смуглых руках, вязавших шаль. Простите, подумала она. Лайла накинула шаль поверх своего грязного и рваного платья. Ее собственная маска Энигмы лежала свернутая в крошечном алмазном медальоне, свисавшем с ее шеи на зеленой шелковой ленте. Она постучала по нему, и изысканная маска с павлиньими перьями тут же развернулась и скрыла ее лицо. Если другие торговцы масками, носившие их продукцию, и заметили что-то неладное, то ничего не сказали, когда она проходила мимо.

Лайла не сводила глаз с воды. Вода поступала через проход, вымощенный бледным истрийским камнем, выходивший в море прямо за Мостом Риальто, огромным сооружением, напоминавшим полумесяц, сошедший с небес, чтобы украсить собой город. Уже было далеко за полдень, и гондолы бойко рассекали нефритовую воду.

Гондольеры не обращали на нее внимания, курили и играли в шахматы на каменных ступенях. Лайла по очереди касалась носов их лодок, роясь в воспоминаниях этих людей.

Первое: Девушка с цветком в волосах, ее ресницы трепетали, когда она прильнула ко мне в поцелуе…

Второе: Расстроенный мужской голос: «Mi dispiace…»[2]

Третье: Ребенок держит руку деда, аромат дыма сигары струится в воздухе.

И так до бесконечности, пока…

Руки Лайлы застыли, когда звук статических помех наполнил ее мысли. Такой шум мог издавать только Сотворенный объект. Она улыбнулась.

ЧАС СПУСТЯ ЛАЙЛА сидела на носу гондолы, глядя, как луна цвета инея встает вдали над островом. Ее лицо овевал бодрящий холодный ветер, но даже это не давало ей избавиться от печати смерти на ее руке, по крайней мере, у нее осталось хоть это.

Расположившиеся на другом краю гондолы Энрике и Зофья, похоже, полностью погрузились в собственные мысли. Энрике не сводил глаз с воды. Зофья, потерявшая свой спичечный коробок, теребила обугленный подол платья. Гипнос, развалившийся на подушке за спиной у Лайлы, положил голову ей на плечо.

– Боюсь, я начинаю заболевать, ma chère.

– И почему ты так думаешь?

– Я жажду скуки, словно это редчайшее марочное вино в мире, – сказал он. – Такая развращенность.

Лайла едва не расхохоталась. За последнюю неделю она видела богатства, соперничающие с целыми королевствами, и стала свидетельницей опьяняющей власти, которая при помощи одной песни могла уничтожить целый мир… но ничто не могло сравниться с роскошью и очарованием возможности потратить день впустую и не сожалеть об этом. Если бы она могла наполнить шкатулку невероятными сокровищами, то спрятала бы соблазнительные солнечные деньки и холодные звездные ночи, чтобы насладиться ими в компании любимых людей.

– Я должен перед тобой извиниться, – сказал Гипнос.

Лайла нахмурилась.

– Это еще за что?

– Я повел себя безобразно, обнаружив, что ты уничтожила мнемонического жука, – ответил он, опустив глаза. – И хотя я доверяю Северину, совершенно очевидно, что он не заслужил твоего гнева. Не знаю, что он сказал тебе, но уверяю, он не хотел, чтобы так вышло. Знаю, что это всего лишь уловка, чтобы защитить тебя.

Лайлу охватило уже знакомое оцепенение.

– Теперь я это знаю.

– Ты также должна знать, что хотя он любит нас всех, ты, кого он…

– Не надо, – холодно отрезала Лайла, а затем добавила: – Прошу.

Гипнос миролюбиво вскинул руки, предоставив Лайлу ее мыслям. Ее взгляд снова упал на перстень: число 9. Девять дней, чтобы дышать этим воздухом, смотреть на это небо. Ее разум жадно впитывал образы, словно сливки, – бледные купола соборов, мрачное пятно грозовой тучи в небе. Думать о Северине – все равно что запятнать эти мысли чернилами. Они заполняли разум чернотой, из-за которой ничего нельзя было разглядеть. Его здесь не было. Пока. И потому она стремилась вообще не думать о нем.

КЛАДБИЩЕНСКИЙ ОСТРОВ ИЗОЛА ДИ САН-МИКЕЛЕ, окруженный стенами из красно-белого кирпича, наполняли тишина и покой. Купол церкви из бледного венецианского камня словно парил на фоне темного залива. Когда гондола приблизилась к причалу, трехметровая Сотворенная статуя архангела Михаила распростерла свои крылья и подняла вверх весы, словно приветствуя их. Бронзовые весы покачивались на морозном февральском ветре, и казалось, что незрячие глаза серафима неотрывно смотрят на них, словно готовясь взвесить добро и зло, происходившие в их жизни. Дальше по вымощенной белоснежным гравием дорожке выстроились ряды статных кипарисов, стоявших на страже врат в обитель мертвых.

Едва лишь Лайла вышла из гондолы, ее охватило странное чувство. Пустота, возникла и тут же исчезла. На мгновение она перестала различать запах снега на ветру или ощущать холод на своей коже. Ее тело словно расчленили, и она ощущала его странную неподвижность, словно это была тяжелая ноша, которую она должна была тащить.

– Лайла!

Гипнос обхватил ее за плечи.

– Что случилось? – воскликнула Зофья, бросаясь к ней.

– Я… я не знаю, – ответила Лайла.

Ее тело сделалось слишком неподвижным, слишком спокойным. Она ощущала, как едва слышно бьется сердце, словно с трудом справляясь с вязкой, как сироп, кровью.

– Ты поранилась, – произнесла Зофья.

– Нет, я…

Гипнос поднял ее ладонь, украшенную перстнем. И тогда только Лайла увидела порез. Вероятно, она слишком сильно ухватилась за деревянный столбик на причале.

– Вот, – сказала Зофья, отрывая полоску от своего обугленного подола, чтобы перевязать рану.

Лайла безучастно взяла ее.

– Тебе и так пришлось нелегко, – осторожно сказал Гипнос. – Почему бы тебе не посидеть в лодке? Мы ведь недолго, правда?

Энрике, запинаясь, ответил:

– Не могу сказать точно, но… – Вероятно, Гипнос незаметно взглянул на него, потому что Энрике вдруг быстро кивнул. – Оставайся и отдыхай, Лайла. С нами все будет в порядке.

– Болит? – спросила Зофья.

– Нет, – ответила Лайла, безучастно глядя на свою ладонь.

Должно быть, она кивнула им и помахала рукой, но все это время ее рассудок наполняли пронзительные вопли. Однако она не могла произнести этого вслух. Она не солгала Зофье. Она не ощущала боли. Лайла вообще ничего не ощущала.

5. Энрике

Энрике Меркадо-Лопес многое знал.

Он разбирался в истории и иностранных языках, мифах и легендах. Он знал толк в поцелуях, хорошей кухне и танцах, и хотя сейчас он во многом сомневался, одно он знал совершенно точно: это было не его место.

И об этом знал не только он.

Зофья и Гипнос шли следом за ним в тягостном молчании. Они ожидали, что Энрике знает, как поступить дальше. Ожидали, что он возьмет руководство в свои руки, станет давать команды, планировать каждый следующий шаг… но это было не об Энрике.

Это не для тебя, шептал в его голове древний голос. Знай свое место.

Его место.

Похоже, Энрике никогда не мог отыскать его. Он помнил, как в детстве пытался попробовать себя в школьном театре. Ночь напролет он репетировал реплики героя. Рассадил на стульях игрушки, изображая своих будущих зрителей. Он измучил свою мать, пока она, раздраженная до предела, не сдалась и позволила ему репетировать, читая текст за героиню. Но в день прослушиваний монахиня, ставившая спектакль, прервала его после первых двух фраз.

– Сынок. – Она расхохоталась. – Ты не хочешь быть главным героем! Слишком много работы, и слишком много реплик. А выступать перед зрителями? Это место ужаса… это не для тебя. Но не беспокойся, у меня есть для тебя особенная роль!

Особенной оказалась роль дерева.

Хотя его мать очень этим гордилась, и Энрике решил, что изображать деревья – очень серьезное дело и, возможно, ему удастся стать главным героем в следующий раз.

Но его дальнейшие попытки ожидала та же участь. Энрике участвовал в конкурсе эссе, но узнал лишь, что его мнение не нашло отклика у читателей. Он попытался попробовать себя в дискуссионных дебатах, но если его идеи не были с ходу отвергнуты, достаточно было одного взгляда на его лицо, испанца с примесью висайской крови, и в конце концов все заканчивалось одним и тем же: это не твое.

Затем Энрике нашел себя в качестве историка у Северина и впервые осмелился подумать, что вот оно. Он думал, что нашел свое место. Северин оказался первым, кто поверил в него, поддержал его… предложил дружбу. С помощью Северина его идеи нашли воплощение в жизни, и его знания выросли настолько, что даже Илюстрадос, филиппинская националистическая группировка, чьи идеи могли однажды изменить его страну, приняли его в свои ряды, и хотя он всего лишь писал исторические очерки, это было больше, чем он когда-нибудь мог мечтать… и теперь надеялся на большее.

И в результате все эти иллюзии оказались напрасными.

Северин отнял его мечты и обернул их против него. Он обещал, что Энрике всегда будут слышать, а затем заставил его умолкнуть. Он воспользовался его дружбой, испытывая ее на прочность, пока не сломал ее, а Руслан собрал обломки и превратил в оружие.

И вот так Энрике оказался в таком положении: абсолютно потерянный и совершенно точно не на своем месте.

Энрике поднял руку, осторожно коснувшись повязки, скрывавшей отрезанное ухо, и поморщился. С тех пор как они покинули Спящий Дворец, он старался не смотреть на себя, однако собственное отражение в водах Венецианского залива все равно преследовало его. Он выглядел потерянным. Даже меченым. Раньше, когда он оказывался не на своем месте, то, по крайней мере, мог спрятаться. Но теперь отрезанное ухо словно объявляло во всеуслышание: Я не на своем месте. Видите?

Энрике отогнал от себя эту мысль. Он не мог допустить жалости к себе.

– Ну давай же… думай.

Окинув взглядом кладбище, он нахмурился. Протяженность кладбища Изола ди Сан-Микеле составляла чуть больше пятиста метров, и они уже почти дважды обошли его. И уже в третий раз брели по дорожке, обрамленной кипарисами. Впереди дорожка резко заворачивала к рядам из статуй архангелов, которые словно поворачивали свои Сотворенные головы, чтобы взглянуть на них. На местах захоронений возвышались гранитные надгробные памятники, высокие и искусно изогнутые, многие были увенчаны широкими крестами, увитыми Сотворенными розами, которые никогда не утратят своего аромата или живости, а склепы были лишены украшений, и все это едва ли наводило Энрике на мысль о многоголовом боге.

– На острове мертвых лежит бог, у которого больше одной головы, – пробормотал под нос Энрике знакомую фразу, – …сосчитайте, что видите, и это приведет вас прямо ко мне.

– Ты что-то сказал? – спросил Гипнос.

– Я? Нет, – быстро ответил Энрике. – Я всего лишь вспомнил о подсказке матриарха.

– И все же ты что-то сказал, – заметила Зофья.

– Что ж, да, – ответил Энрике. Он ощутил, как кровь начинает приливать к лицу. – Толкование этой фразы влияет на то, что именно нам стоит искать. Это весьма туманная фраза.

– Мне казалось, мы ищем «многоголового бога», – сказала Зофья, вскинув бровь. – И это звучит вполне ясно.

– И все же существует множество изображений! – воскликнул Энрике. – Например, есть китайское божество Сингтхен, которое продолжало сражаться даже обезглавленным. И еще индуистские божественные существа Раху и Кету, также обезглавленные, а также существуют божества, у которых больше одной головы, так какое же из них? Вряд ли мы бы нашли изображения богов из восточных религий на надгробной плите в Венеции, поэтому здесь должно быть что-то еще… что-то скрытое, даже…

Гипнос откашлялся.

– Пусть наш красивый историк потрудится, Феникс, – сказал он. – Уверен, скоро он поразит нас своими открытиями.

Патриарх Дома Никс улыбнулся. На мгновение Энрике захотелось ответить тем же. Было что-то опьяняющее и сказочное в красоте и силе Гипноса, в том, как ему удавалось всех вокруг убедить представить, что нет ничего невозможного. Только сейчас Энрике чувствовал, что эта сила подобна мечте, ускользающей между пальцами.

– Спасибо, – сухо ответил Энрике, отворачиваясь от них.

Он попытался сосредоточиться на загадке, но улыбка Гипноса сбила его с толку. Всего несколько дней назад Энрике заявил, что не видит взаимности в чувствах Гипноса, и тот признался: Думаю, спустя время я мог бы научиться любить тебя. И это воспоминание до сих пор жалило его.

Энрике не хотел навязанной любви. Он хотел любви, подобной вспышке света, прогонявшей мрак и наполнявшей мир теплом. Но в глубине души он всегда подозревал, что не обретет такой любви с блистательным патриархом, и, возможно, это и причиняло ему боль. Не потеря любви, а отсутствие удивления.

Конечно, Гипнос никогда не будет испытывать к нему тех же чувств. То, что он по-прежнему испытывал удивление, было признаком оптимизма либо глупости, и Энрике подозревал, что виной всему именно последнее.

В ТЕЧЕНИЕ СЛЕДУЮЩЕГО ПОЛУЧАСА они снова обошли кладбище и вернулись к входу. В трех метрах от них находился незавершенный участок захоронения. Из нескольких надгробий только одно выглядело законченным, хотя каменщик, обтесывая его, сделал края неправильными. Это было единственное место, где они еще не искали, потому что оно казалось неуместным. Безопасное убежище матриарха, должно быть, существовало давным-давно, поэтому вряд ли располагалось на территории недавнего захоронения.

– Mon cher, – сказал Гипнос, коснувшись его плеча. – Я понимаю, что ты изо всех сил пытаешься найти разгадку, но… вынужден спросить… ты уверен, что мы ищем там, где нужно?

Энрике ощутил, как кровь прилила к его щекам.

– Что ж, в том, что касается истории, полно предположений и домыслов, но, похоже, это единственное место, в котором нам имеет смысл искать, разве нет?

Гипнос непонимающе уставился на него, и Энрике почти пожалел, что Северина не было рядом. Северин всегда находил способ избавляться от сомнений. Он увязывал хаотичные исторические предположения Энрике в серьезные повествования по поиску сокровищ, которые всех устраивали.

– Я имею в виду, что существует множество «островов мертвых» – Тартар, Нарака, Нав и другие, – но они все вымышленные, а это единственное место недалеко от Повельи и…

– Но мы бродим здесь уже больше часа! – отрезал Гипнос. – И так ничего и не нашли.

– А скоро уже стемнеет, – заметила Зофья. Солнце стремительно меркло, тени, отбрасываемые статуями ангелов, удлинялись и заострялись, а кипарисы казались неестественно неподвижными. На мгновение Энрике представил, как тонкотелые энканто смотрят на него из-за деревьев, их нечеловеческие глаза светятся в темноте от голода. Бабушка рассказывала ему, что они способны вынюхивать человеческие мечты и превращать в реальность… за определенную цену. В это мгновение рана Энрике начала пульсировать от боли. Разве я уже не заплатил эту цену? Он отвернулся от деревьев, отгоняя мысли о Потусторонних созданиях, крадущихся в темноте.

– Мы не должны прекращать поиски, – сказал Энрике. – Нужно продолжать думать. Если мы не найдем ключ от безопасного убежища, то нам некуда будет пойти. Зофье необходимо место для ее изобретений, а мне нужна библиотека и…

– Возможно, лучше нам отправиться на поиски Северина, – закинул удочку Гипнос.

Энрике остолбенел.

– Северина?

– Мы знаем, что он где-то в Венеции, – сказал Гипнос. – Мы можем воспользоваться оставшимся у нас временем и отыскать его… тогда уже будет неважно, что Лайла уничтожила мнемонического жука! Уверен, Северин знает, что делать.

Ну вот, все сначала. Это не твое место. И с чего он взял, решив, что сможет руководить ими или разгадать загадку? Это роль Северина, а не его.

– Может быть, ты сможешь расспросить его об «острове мертвых», – предположил Гипнос.

Единственное ухо Энрике сделалось пунцовым, а рана начала пульсировать от боли.

– О да, и почему я так не поступаю, – огрызнулся Энрике. Он обернулся, а затем изобразил изумление. – Что это? О да… его здесь нет, и мы не можем найти его, не выдав себя и поставив свою безопасность на карту, ведь в Падшем Доме считают нас мертвыми! Но, полагаю, лучше рискнуть жизнью, чем дать мне шанс.

Гипнос отшатнулся.

– Я не это хотел сказать…

Но с Энрике уже было достаточно. Он, тяжело дыша, торопливо направился в сторону свежей могилы, его сердце отчаянно билось. Несколько мгновений он стоял в тени кипариса, наблюдая, как мрак окутывает могилы. Возможно, они правы. Ему стоит сдаться и вернуться назад и больше не тратить попусту время… особенно время Лайлы. У нее не так много его осталось. Но как он посмотрит ей в глаза? За спиной послышались шаги, и Энрике стиснул кулаки. Он не желал извиняться перед Гипносом.

Но это был не Гипнос.

– Не люблю темноту, – сказала Зофья.

В сумерках она казалась маленькой и хрупкой. Восходящая луна посеребрила ее белоснежные волосы, и ее огромные глаза казались сверхъестественными. Энрике сжался. Неужели она тоже во всем винит его? Но в этот момент Зофья сняла с цепочки медальон.

– У меня их не так много осталось, – сказала она. – Но это поможет найти путь в темноте.

Медальон вспыхнул ярким светом, словно звездочка, пойманная пальцами Зофьи. Ослепленный, Энрике зажмурился, а когда его глаза привыкли к свету, мир вокруг изменился. Лицо Зофьи стало серьезным, она ждала, когда он возьмет медальон. Лунный свет заливал ее серебристым свечением, и казалось, словно это от нее исходит сияние, разгоняющее темноту.

И не успел он об этом подумать, как свет от медальона выхватил из темноты края надгробья. Это надгробье было примерно метр высотой и выглядело так, словно было создано из двух отдельных частей. Его поверхность покрывал лишайник, но, шагнув вперед, Энрике заметил, что гранитная поверхность была на удивление пустой, если не считать цифр, выгравированных на камне: 1,2,3,4,5. Волосы встали дыбом на затылке у Энрике, когда он подошел поближе, чтобы рассмотреть надгробье, – земля вокруг слегка просела, и в свете, исходившем от медальона, он увидел, что необычная форма надгробья представляла собой два лица, смотревших в разные стороны.

Бог, у которого больше одной головы.

– Смотри, – произнес Энрике. – Я… я думаю, мы кое-что нашли!

В этот момент к ним подошел Гипнос. Он захлопал в ладоши.

– Mon cher! Ты сделал это! А я в тебе и не сомневался.

Энрике злобно уставился на него.

– Зофья, иди посмотри!

Но Зофья стояла в трех метрах от них, сжимая в руке медальон, освещавший темноту. Ее рука была прижата к груди, и она переминалась с ноги на ногу, словно могила и сгущавшийся мрак сильно тревожили ее.

– Мои поздравления и все такое, – беззаботно произнес Гипнос. – И что же это такое? И еще, вполне разумно заметить, что, если мне придется погибнуть вместе с вами, а вероятность этого растет день ото дня, прошу подобрать мне надгробье поизящнее.

– Я думала, мы ищем бога, – сказала Зофья.

– Это и есть бог, – с улыбкой откликнулся Энрике. – Это Янус, древнеримский бог времени… он смотрит назад и вперед. Он страж врат и начинаний, проходов и порогов.

– Янус? – повторил Гипнос, сморщив нос. – А еще это имя одного из самых грубых Домов итальянской группировки. Это хранители карт или что-то вроде того и постоянно закатывают эпические тайные празднования по случаю Карнавала. Пригласили меня хоть на одно сборище? Нет. Вообще-то, я не завидую, но…

Энрике положил ладонь на надгробье. Он не знал, чего ожидал, возможно, что лишайник исчезнет или же лица выплюнут ключ. Но вместо этого Сотворенный образ возник на каменной поверхности, и они увидели пятнадцатисантиметровый квадрат, очерченный светом:

В нескольких сантиметрах под таблицей трепетали каменные цифры, и внезапно пазл сошелся.

– Посчитайте сумму того, что видите, и это приведет вас прямо ко мне, – произнес Энрике. – Это выглядит довольно просто… возможно, даже чересчур просто. Если бы это был ключ к безопасному убежищу, разве матриарх не защитила бы его более тщательно?

– Сумма? – сказал Гипнос. – Сумма чего? Квадратов?

– Я не силен в математике, поэтому предоставлю это тебе, хотя постой, – сказал Гипнос. Он уставился себе под ноги в тот самый момент, когда Энрике ощутил странную вибрацию под ногами. Просевшая земля могилы начала постепенно засасывать их внутрь. Гипнос, взвизгнув, попытался поднять ногу, но она быстро увязала в земле. Энрике ухватился за надгробье, пытаясь выбраться, однако механизм Творения заработал еще быстрее. В считаные секунды он увяз по колено. Свет вокруг них бешено скакал, раскачиваясь от могилы к надгробью и пустым глазам двухголового бога. Энрике с трудом обернулся, увидев, как Зофья пытается допрыгнуть до ветки кипариса, чтобы помочь им выбраться, но ветки были слишком высоко.

– Быстрее! – крикнул Гипнос. – Дай ответ! Это ведь девять, правда? Сделай это!

Энрике с силой провел пальцами по камню, его сердце замерло.

– Девять не подходит! Возможно, это десять, потому что вся эта штука в дополнительном квадрате? – воскликнул он.

Но, взглянув на цифры, он обнаружил, что нуля среди них не было. Ужас сковал его спину.

– Шесть? – предположил Гипнос.

– Почему шесть-то?!

– Я не силен в математике! – завопил Гипнос.

– Я бы не сказал!

Могильная земля издавала громкие хлюпающие звуки, проникая сквозь пуговицы его рубашки и сковывая холодом тело. Энрике пытался высвободить ноги, но почувствовал, как что-то твердое и гладкое скользнуло вдоль его икры. Он инстинктивно отшатнулся, но в результате провалился еще сильнее. Энрике барахтался, пытаясь удержаться за твердую землю, но она вдруг сделалась мягкой и проваливалась вниз от прикосновения. Гипнос принялся поскуливать, но тут Зофья завопила:

– Один и четыре!

– Это бессмысленно! – откликнулся Гипнос. – Возможно, это один большой квадрат, а все это – лишь ужасная шутка…

Энрике взглянул на таблицу. Девять квадратов. Один большой квадрат, объединяющий их вместе… и четыре квадрата, состоящие из четырех ячеек внутри схемы. 14.

Дрожащими пальцами он нажал цифру 1, а затем 4. Сотворенные квадраты с цифрами просели вглубь камня, а земля потянула его дальше вниз. Ледяная грязь застыла вокруг его плеч, когда яркий свет резанул его по глазам.

Засасывание прекратилось.

– Слава богам! – завопил Гипнос, подтягиваясь на локтях. Набрав полные горсти земли, Энрике наполовину выбрался наружу. Гипнос и Зофья ухватили его за руки, помогая выбраться, пока, наконец, он не шлепнулся на твердую землю, тяжело дыша.

– Ключ, – только и сумел выдохнуть он, глядя на надгробье. Сотворенный камень снова исказился. И теперь на нем возник адрес: Калле Трон, 77.

Огромный ключ, из тех, что отпирают двери загородных особняков, выпрыгнул из камня. Энрике изумленно смотрел на него. Он почувствовал, как Гипнос оживленно похлопывает его по спине, и услышал, как Зофья приказывает им немедленно уходить, и надежда расцвела в его сердце.

Ключ от безопасного убежища не был решением всех вопросов. Им по-прежнему надо было отыскать карту врат в храм под Повельей. Им по-прежнему предстояло сыграть на лире и спасти Лайле жизнь. А Энрике по-прежнему не знал, где его место… но чувствовал себя немного увереннее перед друзьями, когда обернулся к ним и сказал:

– Добро пожаловать.

6. Северин

Ночь напролет Северин вертел в руках божественную лиру, считая мгновения до рассвета. Он слышал, что члены Падшего Дома охраняют его комнату. Карминно-красные стены были усыпаны гранатами. Сотворенная люстра из красного муранского стекла слегка покачивалась под потолком. Здесь не было окон, но десятки свечей мерцали в бронзовых подсвечниках, и казалось, что красные стены лоснятся от крови.

В центре комнаты возвышалась золотая кровать на ножках в виде когтистых лап, под алым балдахином и застеленная алым шелком. Каждый раз, глядя на нее, Северин вспоминал другую кровать, высеченную изо льда и покрытую инеем и легкой паутиной. Он вспоминал, как Лайла сидела у него на коленях, глядя на него, словно богиня на молящегося.

В тот вечер он размышлял, подобно ли его прикосновение волшебному действию алхимии. Одно прикосновение, и она переставала быть золотой и далекой, словно рай, и становилась теплой, земной и доступной. Прикасаясь к ней, он ощущал ее сердцебиение под горячим бархатом кожи. Когда он приподнимался над ней, он видел, как расширялись ее зрачки, она прикусывала губу, которая наливалась алым соком, и ему отчаянно хотелось узнать, каковы эти губы на вкус. Даже сейчас этот вкус преследовал его. Розовая вода и сахар и едва ощутимый привкус соли в том месте, где она прикусила его губу, выдавив каплю крови и извиняясь перед ним за это в поцелуе.

Северин знал, что она уже прочитала послание в мнемоническом жуке, которого он оставил рядом с ней на льду. Они было всего несколько секунд, чтобы записать его, которого едва хватило, чтобы сообщить ей название места встречи через три дня. Но прежде, чем закончить запись, он сказал:

Помни, что я твой маджнун. Всегда.

Даже наяву он представлял ее лицо и лица Тристана, Энрике, Зофьи и Гипноса. Но теперь они решат, что он использовал их. Они придут в ярость от его лжи и жестокости до этого момента… но ведь они простят его, разве не так? Они поймут, что все, что он сделал, все зло, что он совершил, все это только ради них. Или он зашел уже слишком далеко? Он знал, что совершил ужасные ошибки и разрушил их доверие, но надеялся, что того, что они увидели в мнемоническом жуке, будет достаточно, чтобы возродить в их сердцах хоть частичку утраченного доверия. А когда они снова будут вместе, он все исправит.

Божественный инструмент в его руках казался легким, словно птичье гнездышко. Лишь ему одному десять струн лиры сияли, словно солнечные лучи, словно надежда и обещание, стоящие того, чтобы к ним прикоснуться. С этим инструментом мир никогда не сможет больше причинить боль ему и его любимым. А Лайла смогла бы жить и, возможно, даже любить. С помощью этого инструмента Тристан смог бы вернуться к жизни. Северин смог бы все изменить одним лишь прикосновением. Он мог бы наполнить их солнечным светом и подарить им крылья, если бы они пожелали летать. И он непременно это сделает. Ему лишь необходимо попасть в храм под Повельей и сыграть на лире.

– Я СДЕЛАЮ НАС БОГАМИ, – пообещал Северин.

Свечи догорали, пока Северин размышлял, как поступить дальше. Он должен был избавиться от Руслана, но не мог этого сделать, пока патриарх Падшего Дома не сообщит ему, где найти карту, чтобы он мог отыскать врата храма под Повельей. К тому времени ему также было необходимо придумать предлог, чтобы покинуть Дом Доро, и, возможно, Ева ему в этом поможет.

Он слышал, как по коридору ходят члены Падшего Дома. Он ждал, что они станут следить за каждым его шагом, и если он станет бродить по дому и везде совать свой нос, то вызовет подозрение.

Руслан почти не дал ему возможности осмотреть Дом Доро, прежде чем его сопроводили в эту комнату. Северин брел очень медленно, изображая усталость, а сам тем временем поглядывал по сторонам, запоминая все, что возможно. Он уловил запах свежей земли и услышал далекое хлопанье крыльев. Вероятно, сад во внутреннем дворе? Или зверинец? В стороне от входа он заметил огромную, извилистую лестницу, убегающую к балконам наверху, и наполовину распахнутую дверь кухни на первом этаже. Этого было недостаточно для того, чтобы придумать план… но хотя бы что-то.

Хотя в его комнате не было окон, Северин слышал, как лодки снуют по воде, а прямо за его стеной – топот детских ног и шум драки между детьми-сиротами. Постепенно в его голове начал возникать план.

НА РАССВЕТЕ СЕВЕРИН ВЫШЕЛ ИЗ СПАЛЬНИ. Двое стражников неподвижно застыли неподалеку. В сумерках Северин едва различал расположение Дома Доро. Дверь его спальни выходила в кроваво-красный коридор с множеством арок. На стенах висели зеркала. Метрах в шести он заметил вход в кухню. Отлично, подумал Северин и с улыбкой обернулся к стражникам.

– Патриарх Руслан уже проснулся? – спросил он.

Члены Падшего Дома отказывались разговаривать. Или, возможно, просто не могли. Маска вольто оставляла открытыми лишь глаза, у которых был странный молочный оттенок, словно эти люди были слепыми. Или мертвыми. Вместо губ на их лицах жужжали мнемонические пчелы. Северин помахал им.

– Что ж, если вы не хотите мне ответить, то, по крайней мере, подскажите, где кухня? – спросил он.

И, словно по сигналу, у него в животе заурчало. Человек ничего не ответил, но повернулся и прошел несколько шагов к полуоткрытой двери, которую Северин видел прошлой ночью. Войдя внутрь, он почувствовал грызущую пустоту. Он привык к кухням в Эдеме, взрывавшимся от последних экспериментов Лайлы с выпечкой. Он представил себе Энрике и Тристана, отнимавших друг у друга миску с тестом для пирога, Зофью, облизывающую ложку с белой глазурью, а в этот момент Лайла кричит на них, требуя хоть на минуту оставить ее в покое. Он ожидал увидеть сладости на столешницах, варенье, булькающее на плите… но в кухнях Дома Доро было абсолютно пусто, если не считать миски с красными яблоками и низенького столика. Северин с хрустом откусил яблоко, а два других припрятал в карманы.

– Подожду, когда смогу нарушить свой пост в компании патриарха Руслана, а пока предпочел бы взглянуть на восход солнца, – сказал он. – Если не возражаете, можете присоединиться.

Стражник опять ничего не ответил. Северин направился к выходу. Четверо стражников из членов Падшего Дома словно возникли из сумрака и двинулись следом.

– Утренняя свита, – заметил он. – Я польщен.

– Стойте! – раздался вдруг чей-то голос.

Северин обернулся и увидел спешившую к ним Еву. На ней был желтый шелковый халат, волочившийся по полу, отделанному красной плиткой. На ее шее виднелся знакомый серебряный медальон в форме балерины. Ева была дочерью Михаила Васильева, аристократа из Санкт-Петербурга, и покойной примы-балерины. Северин вспомнил, как Лайла уговаривала ее, говоря об отце…

– Мы можем защитить тебя, – говорила она. – Тебе ничего не надо делать… мы можем вернуть тебя домой к отцу и обещаем, что Руслан никогда не сможет навредить ему.

Он вспомнил сомнения Евы, как она не сводила глаз со льда, слушая Лайлу.

– Я знаю, ты любишь его, – говорила Лайла. – я поняла это, увидев твое ожерелье. Знаю, ты жалеешь, что покинула его дом… мы можем вернуть тебя к нему.

Именно так Руслан и удерживал ее при себе. Если бы она не стала выполнять его приказов, ее отцу пришлось бы за это заплатить. Северин припрятал эту информацию, чтобы обдумать на досуге.

– И что это ты делаешь? – резко спросила Ева.

– Собираюсь насладиться восходом солнца, – откликнулся Северин. – Хочешь присоединиться?

Ева прищурилась, а затем ее взгляд упал на божественную лиру, висевшую у него на боку.

– Ты не можешь пойти с этим.

Северин пожал плечами. Откусив яблоко, он протянул лиру Еве. Ее глаза округлились, когда она осторожно взяла ее.

– Ты можешь сохранить ее, – сказал он, а затем улыбнулся. – Хотя я ожидаю чего-нибудь более надежного, чем твои руки. Они уже обнимали меня, и не могу сказать, что чувствовал себя в безопасности.

Ева злобно уставилась на него. Завитки рыжих волос обрамляли ее лицо. Она выглядела так, будто хотела что-то сказать, но затем бросила взгляд на пятерых стражников Падшего Дома, безмолвно окруживших их.

– Я собираюсь прогуляться, поэтому ты должна изготовить для меня футляр. Что-нибудь открывающееся при помощи капли моей крови, что будет храниться у Руслана, – сказал Северин. – Полагаю, для такого мастера, как ты, это не составит труда.

И, не дожидаясь ее ответа, Северин направился к двери. Немного помедлив, член Падшего Дома рванулся вперед и распахнул ее перед ним, и Северин вышел к причалу.

ВЕНЕЦИЯ БЕСПЕЧНО ОБЛАЧИЛАСЬ В РАССВЕТ. Для плавучего города богатства не имели значения. Золото пролилось с небес и затопило залив. Раскинувшиеся на другой стороне канала роскошные дома из резного бледного камня, украшенные улыбающимися лицами сатиров и почитаемых богов, таращились на Северина. Он с хрустом откусил яблоко. Северин понимал, что за ним незаметно следят, и не только стражники. Он подождал пару секунд, пока тихий шорох тапочек не подтвердил его подозрения.

В тридцати метрах от него виднелись развалины соседнего дома. Когда-то, судя по всему, это был роскошный особняк, но теперь его облепили строительные леса. Причал перед ним выглядел наполовину прогнившим. Из его легкого сумрака появился мальчишка-беспризорник лет восьми и настороженно уставился на него. У мальчишки были сальные черные волосы, а его огромные зеленые глаза сильно выделялись на бледном лице. Северин ощутил странный холодок, пробежавший по спине. Лайла всегда подтрунивала над ним, когда, завидев ребенка, он старался улизнуть.

– Ты же знаешь, они не кусаются, – говорила она. – Это ты ведешь себя так, будто они опасны.

Но так и было, подумал Северин. И дело было даже не в знаменитых детских истериках, один лишь эпизод которой почти убедил его в том, чтобы изгнать семью из Эдема лишь потому, что они не могли успокоить плачущего ребенка. У детей не было выбора, кроме как нуждаться в заботе других, а если кто-то мог помахать у тебя перед носом твоими нуждами, поманив тебя… ты становился бессильным. Смотреть на ребенка было все равно что видеть уродливое отражение в зеркале своего прошлого, и у Северина совсем не было желания на него смотреть.

Он осторожно опустил руку в карман и, достав второе яблоко, протянул мальчугану.

– Возьми, если хочешь, – предложил он.

У него за спиной, скрываясь в тени Дома Доро Россо, громче зажужжали мнемонические пчелы. Руслан все видел. Отлично, подумал Северин. Так наблюдай.

Худенький маленький мальчуган сделал несколько шагов вперед, а затем хмуро уставился на Северина.

– Prendi il primo morso, – сказал он тонким голоском.

Северин был не силен в итальянском, но все же понял: Откуси первым. Он едва не расхохотался. Этот ребенок не доверял ему.

Тебе же лучше, подумал он.

Северин надкусил яблоко и протянул мальчишке. Тот немного подождал, а затем рванулся вперед, мелькнув тонкими ножками, и выхватил у него яблоко.

– Ora e mio, – проворчал мальчишка.

Теперь оно мое.

Северин поднял руки, изображая, что сдается. А мальчишка, не оглядываясь, бросился бежать к разрушенному дому. Северин смотрел ему вслед, немного обескураженный. Этот мальчуган вел себя совсем не так, как он предполагал. На мгновение Северин задумался, как же он попал в этот заброшенный дом. Жил ли он один? Был ли у него кто-нибудь близкий?

– Месье Монтанье-Алари, – громко позвала его Ева. – Патриарх Руслан желает, чтобы вы явились на завтрак.

Ева стояла в дверях, протягивая ему лиру на красной подушке. По бокам от нее застыли два члена Падшего Дома. Возвращаясь обратно, Северин заметил, что кроваво-красный блеск двери начал тускнеть. Причал выглядел абсолютно чистым, не осталось и следа от вчерашнего убийства. Северин не хотел думать о том, сколько еще пройдет времени, прежде чем Дому Доро понадобится новая жертва.

Если все пойдет по плану, он к тому времени будет уже далеко.

ЕВА МОЛЧА ВЕЛА ЕГО по отделанным алыми панелями коридорам Дома Доро. Над порогом каждого перехода висела шестиконечная звезда, заключенная в золотой круг. Это был символ Падшего Дома, и каждый раз, как Северин видел его, то вспоминал, сколько лет он потратил, чтобы перевернуть того золотого уробороса, герб Дома Ванта. Долгое время он думал, что Дом достанется ему по праву наследования, но его права оказались гораздо внушительнее, чем он представлял. Северин провел большим пальцем по блестящим струнам лиры. Когда он касался их, иногда ему чудился едва различимый женский голос, нашептывавший что-то похожее на предостережение и песню.

Ева остановилась на пороге четвертого прохода. Здесь запах свежей земли, который он ощутил прошлым вечером, сделался сильнее, а хлопанье крыльев – громче.

– И что ты делаешь? – прошипела Ева едва слышно.

Северин вскинул бровь.

– Полагаю, «наблюдаю и жду, затаив дыхание, своего апофеоза». Разве не этого ответа ты ждешь?

– Твои друзья, – ответила Ева. – Я… я не понимаю.

– Неужели? – откликнулся Северин. – Ты могла бы задать этот вопрос патриарху Руслану. Уверен, его заинтригует твой интерес к моим погибшим друзьям.

На мгновение в глазах Евы промелькнула боль. Она вскинула руку, стиснув ожерелье, а затем резко опустила ее. Северин оставался абсолютно невозмутимым. Когда он ничего не ответил, Ева шагнула в сторону и придержала портьеру, в ее глазах застыл гнев.

– Он скоро к тебе присоединится, – безучастно произнесла она. – А я приступлю к изготовлению футляра для лиры.

– Отлично, – с улыбкой откликнулся Северин.

Прежде чем опустить портьеру, Ева посмотрела ему в глаза.

– Убедись, что знаешь, как играть.

Когда она ушла, Северин увидел, что Ева оставила его в оранжерее. Северин замер. На мгновение он перестал дышать. Он не помнил, когда в последний раз добровольно ступал в теплицу. Даже в Эдеме он вырвал розы, за которыми ухаживал Тристан, и засыпал землю солью, чтобы они никогда больше не выросли. В голову пришло непрошеное воспоминание о брате, идущем к нему с благоухающим цветком в руке, его тарантул, Голиаф, примостился у него на плече. Северин крепче стиснул божественную лиру, позволив металлической проволоке вонзиться в кожу ладони. Это был инструмент божественного, и только он мог им воспользоваться, сделать мир вокруг таким, каким бы захотел.

Я могу это исправить, сказал себе Северин. Я все могу исправить.

Несколько минут спустя он открыл глаза. Последние слова Евы эхом звучали в голове. Убедись, что знаешь, как играть. Мальчик, убитый вчера на глазах у него… теперь оранжерея. Руслан намеренно мучил его воспоминаниями о Тристане.

Стиснув зубы, Северин окинул взглядом помещение. Оно было размером в половину главного вестибюля Эдема. Стены увивал плющ, а сквозь сводчатый стеклянный потолок пробивались лучи утреннего солнца. Дорожка, усыпанная белым гравием, петляла к кроваво-красной двери в дальнем конце оранжереи, где наверняка ждал его Руслан.

В этой оранжерее было нечто странное. Он узнал некоторые растения из сада Тристана… молочно-белый дурман и белладонну цвета свежих синяков. Слева от него виднелась шпалера, увитая лавандовыми цветами шлемника. Справа возвышались красные цветы наперстянки, а у входа в другую комнату высокий конский орех, раскинув ветви, затенял оранжерею. Легкая головная боль стиснула его затылок, и Северин догадался, что это за место.

Сад ядовитых растений.

У Тристана была миниатюрная версия такого сада несколько лет назад, и он избавился от него, когда французские должностные лица заявили, что запрещено выращивать подобные растения на территории отелей. Северин помнил, как разозлился Тристан, когда от него потребовали уничтожить эти растения.

– Но они не смертельны, – надулся Тристан. – Многие из них прекрасно используются в лечебных целях! Все пользуются касторовым маслом, и никто, похоже, не обращает внимания на тот факт, что оно изготавливается из ricinus communis — клещевины, которая чрезвычайно ядовита! Ты использовал шлемник, и ничего страшного не произошло.

– Тогда ты не говорил, что дал мне ядовитый цветок, – сказал Северин.

Тристан в ответ лишь застенчиво улыбнулся.

Северин взглянул на цветы шлемника. Несколько лет назад ему потребовалось закрываться в небольшом кабинете, и, чтобы его не подслушали Сотворенные создания, выслушивающие стук человеческого сердца, Тристан дал ему настойку из цветов шлемника.

Убедись, что знаешь, как играть.

Повинуясь импульсу, Северин сорвал цветок шлемника и спрятал в карман. Руслан, возможно, лишился рассудка, но ум пока не утратил, и, если он разместил ядовитые растения рядом с комнатой, где им предстояло встретиться, Северин не знал, какой яд ждал его внутри.

Как раз в этот момент дверь распахнулась, и Руслан вышел в сад. На нем был простой черный костюм, закатанные рукава не скрывали обожженную кожу его левой руки.

– Входи, мой друг, входи, – с улыбкой воскликнул он. – Как же ты, должно быть, проголодался.

Северин присоединился к нему. Оказавшись внутри, Северин понял, что за звук хлопающих крыльев слышал прошлым вечером. Столовая была наполнена Сотворенными животными. Стеклянные вороны расселись на люстре. Колибри из цветного хрусталя молниями проносились у него перед глазами. Великолепный павлин шествовал из угла в угол в нарядном оперении из гранатов и изумрудов, звук трепета его полупрозрачных перьев был подобен звону колокольчиков. Стол из закаленного стекла ломился от дымящихся яств. Здесь были яйца, запеченные в жареных томатах, фритатта с перцем чили, хрустящие хлебцы fette biscottate и кофе в золотых чашках.

– Это была любимая отцовская комната для допросов, – сказал Руслан, ласково похлопав ладонью по своему стеклянному стулу. – Здесь никто и ничего не мог утаить.

– Звучит интригующе, – откликнулся Северин, стараясь, чтобы его голос звучал абсолютно безучастно. – И каким образом?

Он дотронулся до своего стула и вдруг ощутил это… едва заметный поток электричества, пульсирующий в стекле. Прикоснувшись к столу, он ощутил те же вибрации. Мебель читала его… но зачем?

– У этой комнаты свои способы, – с улыбкой ответил Руслан.

Северин вспомнил о цветке шлемника в кармане. Он не знал, работает ли Сотворенный стол по тому же принципу, что и создания, улавливающие звук сердцебиения в том месте, где он когда-то жил, но ему ничего не оставалось, как попробовать. Пока Руслан наливал себе кофе и накладывал еду, Северин оторвал два лепестка и, изобразив кашель, незаметно сунул их в рот и проглотил.

– Я видел, как утром ты покормил уличного оборванца, – сказал Руслан. – Понравился мальчишка? Мы можем оставить его для тебя, если хочешь. У меня никогда не было домашнего питомца, но думаю, это одно и то же… Возможно, он упрям, но мы могли бы это уладить.

Руслан достал из рукава свой Кинжал Мидаса и с улыбкой постучал по виску.

– Должен признаться, что есть такое поверье, – ответил Северин. – Накорми другого, прежде чем есть самому, и никогда не будешь голодать. Кроме того, я собираюсь стать великодушным богом.

Руслан опустил нож, обдумывая его слова.

– Мне это нравится… Великодушие. Каких чудесных божеств мы сотворим, хм?

Руслан поднял чашку с кофе, чокаясь с Северином. Немного подождав, Северин откашлялся.

– Я с нетерпением жду своего апофеоза, а ты нет? – спросил Северин, взяв кусок тарта. – Мы достанем карту к храму в Повелье, как только пожелаешь. Даже к ночи.

Едва лишь произнеся эти слова, Северин понял, что допустил ошибку. Руслан помедлил, разглядывая его поверх своей чашки. Поставив чашку на стол, он улыбнулся, и эта улыбка казалась невероятно понимающей.

– Но я счастлив здесь, – ответил Руслан, слегка захныкав. – Я пока не готов ввязываться во все тяжкие… мы можем поиграть и развлечься и всякое такое.

Руслан наколол на вилку кусочек яйца. Воробей из черно-белого кварца с чириканьем опустился на стол около его тарелки. Руслан опустил вилку и вытянул руку. Стеклянная птичка запрыгнула на его ладонь.

– Давай отправимся туда через десять дней, хорошо? – предложил Руслан.

Холод сковал сердце Северина. Десять дней. Лайле осталось всего девять.

– Бедная Лайла, – произнес Руслан, напевая в ответ птичке. – Она только и думает о том, что у нее осталось всего десять дней, и теперь это число тоже не дает мне покоя. Полагаю, ты не возражаешь?

Северин почувствовал легкую электрическую вибрацию сквозь рукав. Руслан что-то искал, возможно, какой-то знак, что Северин испытывает гораздо больше, чем показывает. Он сделал глубокий вдох, желая, чтобы сердце замедлило биение. Успокоилось.

– Нисколько, – ответил Северин. – Это сделает наш апофеоз еще более желанным.

Руслан погладил стеклянную головку воробья своими золотыми пальцами.

– Абсолютно согласен. Кроме того, я знаю, что Лайла никогда нас не найдет, но чувствую себя гораздо лучше, зная, что она целиком и полностью…

Он хлопнул рукой по столу. Стеклянный воробей разлетелся вдребезги. Уголок его крыла слабо шевелился, словно механизм был застигнут врасплох.

– Мертва, – с улыбкой закончил Руслан.

7. Зофья

Зофья чиркнула спичкой о коробок, глядя, как крохотное пламя жадно пожирает дерево. Запах серы разлился в воздухе, успокаивая ее, и она поднесла огонек к свече и окинула взглядом свою последнюю работу – кусок металла, отбитый молотком до толщины ткани и ставший невероятно гибким, который мог воспламеняться по команде.

В убежище матриарха она чувствовала себя в полной безопасности, но понимала, что придет время уходить отсюда. И когда настанет этот момент, она будет во всеоружии.

В Падшем Доме считали, что они погибли, но если бы враги нашли ее и друзей, то воплотили бы это предположение в реальность. И опасность исходила не только от Падшего Дома. Гипнос тайно связался с Домом Никс и подтвердил, что Орден запрашивает сведения и проводит исследования, касающиеся событий, последовавших за Зимним Конклавом. Если администрация Сфинкса доберется до них, их всех арестуют, и теперь, когда у них осталась только неделя жизни Лайлы, все их планы пойдут прахом.

Прошло уже два дня, как они нашли адрес и ключ от безопасного убежища матриарха.

– Лучше бы этот дом был покрасивее, потому что я не уйду из него ни при каких обстоятельствах, – объявил Гипнос.

Когда они распахнули облупившуюся деревянную дверь под номером 77 на Калле Трон Страда, то обнаружили небольшой, но богато обставленный дом. Гипнос первым исследовал его, оставив остальных на пороге. Не обнаружив ни скрытых ловушек, ни затаившихся злоумышленников, он широко улыбнулся, и его глаза засияли.

– Все в точности, как обещала матриарх, – сообщил он.

В доме было несколько спален, гостиная с элегантным роялем, на котором Гипнос тут же бросился играть, кухня, где Лайла тут же начала перебирать продукты, большая библиотека, заставленная странными штуковинами вдоль стен, в которых тут же растворился Энрике, а на другом конце библиотеки – маленькая комнатка, где Зофья могла Творить.

Это была крошечная каморка, со стенами, выкрашенными белой краской, крошечным слуховым окном и длинным стальным верстаком. Инструменты, висевшие на стене, давно устарели, но все равно могли принести пользу. Зофья тут же осмотрела стеклянный токарный резец, кусачки, пыльные банки с селитрой и азотом, пробирки с хлористым калием и аммиаком, стопки спичечных коробков и металлический лом, разложенный вдоль стен. Коснувшись алюминиевых и железных пластин, она ощутила, как металл изнутри пытается прочитать ее волю. Хотела ли она, чтобы он гнулся? Стал острым? Огнеупорным?

Прикосновение к металлу ослабило странное ощущение, словно внутри у нее сжалась тугая спираль, не оставлявшее ее с тех пор, как они покинули озеро Байкал. Все это время она чувствовала себя так, словно пробирается сквозь темноту с широко раскрытыми глазами, но это не помогало ей разобрать хоть что-то в этом непроглядном мраке. Каждый шаг уводил ее все дальше на неизведанную территорию, и она не знала, что ждет ее впереди, и ни в чем не была уверена.

В этом и заключалась проблема темноты.

Как-то Зофья случайно заперлась в подвале их дома. Хела с родителями уехали на базар, и Зофья, испугавшись, ухватилась за первую попавшуюся вещь, которую нащупала в темноте. Это оказался шелковистый мех звериной шкуры. Лишь когда Хела нашла ее, в свете фонаря, разлившемся по стенам, Зофья обнаружила, что2 прижимает к себе: шкура без кожи, с болтавшимися по бокам лапами и головой.

Зофья тут же отшвырнула ее от себя, но навсегда запомнила, как темнота подшутила над ней. Ее ужасало, как темнота искажала все вокруг, делая незнакомый поворот знакомым и наоборот. В детстве страх темноты был столь всепоглощающим, что она забиралась в постель к Хеле.

– Здесь нечего бояться, Зося, – сонно бормотала сестра. – Темнота не причинит тебе вреда.

Умом Зофья понимала это. Темнота была не чем иным, как отсутствием света. Но за последние несколько недель это понимание приобрело немного другой смысл. Теперь это было отсутствие знания.

И эта мысль угнетала ее. Ее отпускало лишь тогда, когда она Творила, и вот Зофья полностью отдалась работе. Пока остальные искали подсказки, которые помогут раздобыть карту и добраться до храма под Повельей, Зофья создавала одно изобретение за другим. Она насчитала, по меньшей мере, дюжину членов Падшего Дома в Спящем Дворце. Каждый был вооружен двумя взрывными устройствами малой дальности и двумя кинжалами. Она не знала, было ли у них другое оружие, а также понимала, что ее предположения могут ничего не значить. Последние пару дней Зофья создала семь миниатюрных взрывных устройств, четыре свернутые спиралью веревки, которые можно было спрятать в каблуке туфли, и разжевала пять спичечных коробков.

Зофья как раз вносила финальные штрихи в Сотворенную ткань, когда в дверь постучала Лайла.

– Ты, конечно, можешь быть Фениксом, но должна питаться чем-то еще, кроме пламени, – сказала Лайла, поставив перед ней поднос.

Зофья осмотрела его содержимое: ряд помидоров аккуратно разделял лежавшие по бокам тарелки мясо и сыр. На другой тарелке лежали ломтики порезанного хлеба, а рядом с ними – мисочка с оливковым маслом. В желудке громко заурчало, и Зофья потянулась к хлебу.

Лайла неодобрительно взглянула на нее.

– А где хорошие манеры?

Нахмурившись, Зофья протянула ей руку, и Лайла вручила ей салфетку. Салфетка не справилась с пятнами грязи на ее руках, но Зофья знала, что Лайле нравились церемонии.

– Тебе не стоит есть здесь, – ласково сказала Лайла.

– Я так хочу, – откликнулась Зофья, вгрызаясь в хлеб. – Это повышает продуктивность.

– Разве тебе повредит немного солнца и свежего воздуха? – спросила Лайла.

– В этом нет необходимости, я же не растение, и мне не нужен фотосинтез, чтобы усваивать питательные вещества, – откликнулась Зофья.

– Что ж, я могла бы принять участие в процессе фотосинтеза сегодня днем, если ты присоединишься ко мне.

– Нет, – ответила Зофья и добавила: – Спасибо.

Ее больше заботили другие вещи, вроде изготовления предметов, которые помогли бы противостоять тому, что ожидало их в Повелье.

– Как скажешь, – с улыбкой ответила Лайла.

Но Зофья заметила, что глаза подруги не улыбались. С тех пор, как они добрались сюда из Изола ди Сан-Микеле, Лайла стала еще молчаливее. Прошлой ночью, возвращаясь в свою спальню, Зофья увидела, что Лайла стоит посреди гостиной, снова и снова растирая пальцем ладонь. Утром, когда они собирались за трапезой, завершая свой пост, Лайла смотрела на свой перстень. И сейчас Зофья взглянула на него: Восемь.

И хотя она сидела, Зофья вдруг почувствовала себя так, будто споткнулась и упала.

Осталось всего восемь дней, а еще столько неизвестного.

– Мне надо работать, – сказала Зофья.

Она указала на верстак, тяжело дыша.

– Феникс? – ласково произнесла Лайла. Зофья подняла голову и увидела, что Лайла внимательно смотрит на нее своими ласковыми карими глазами. – Спасибо. Я ценю все, что ты делаешь.

Зофья торопливо поела и вернулась к работе, но что бы она ни делала, странное ощущение падения не отпускало ее. Словно она вслепую пыталась отыскать дорогу в полной темноте. И дело было не только в том, что Лайле осталось совсем мало времени. Она постоянно чувствовала прикосновение письма Хелы к своей коже. Несколько раз в день Зофья доставала письмо и аккуратно расправляла руками смятый конверт. Он казался потертым и мягким на ощупь, прямо как ужасная шкура в подвале. Единственная разница между ними заключалась в том, что на этот раз Зофья решила не думать о смерти.

– Почему ты не боишься темноты? – как-то спросила Зофья сестру.

Хела повернулась к ней в ночном сумраке. И хотя она не видела серых глаз Хелы, Зофья знала, что они открыты.

– Потому что знаю, что стоит немного подождать, и свет снова вернется, – ответила Хела, погладив ее по волосам. – Он всегда возвращается.

– А что, если ты потерялась в темноте? – спросила Зофья, прижимаясь к ней.

Ей не нравилось, когда к ней прикасались, но Хела была нежной и теплой и знала, как обнимать ее.

– Сделала бы то же самое, сестренка… Я бы подождала, когда появится свет, который откроет мне путь. И тогда мне не было бы так одиноко.

И, оставшись одна, Зофья прижимала руки к груди, думая о Хеле и Лайле. Что бы ни ожидало ее внутри конверта, она уже ничего не могла изменить. Но судьба Лайлы зависела от многих факторов, которые Зофья пока еще могла контролировать. И это совсем не было похоже на то, как если бы она потерялась в темноте. Ей необходимо работать и ждать, а когда, наконец, взойдет солнце, она увидит свой путь.

– ФЕНИКС.

Подняв уставшие глаза от верстака, Зофья увидела в дверях Энрике. Волны жара поднялись изнутри при виде него. Он лишился уха, но, застав ее врасплох, он произвел на нее то же впечатление, что и прежде. Зофья взволнованно разглядывала его. Интересно, все дело в странных радужных переливах его черных волос? Чернильной глубине глаз или выступающих скулах?

Последние два дня она время от времени видела, как Энрике работает в библиотеке. Энрике никогда не сидел спокойно. То напевал себе под нос, то постукивал ногой или барабанил пальцами по корешкам книг.

Все это должно было раздражать ее, но вместо этого она чувствовала себя не такой одинокой.

– Феникс, я помешал тебе? – спросил Энрике, входя в комнату. Он окинул взглядом ее верстак, и его глаза округлились. – Здесь хватит на маленькую армию.

Зофья посмотрела на свои изобретения.

– Здесь хватит, возможно, человек на пятнадцать.

– Но ты ведь понимаешь, что нас всего пятеро.

Зофья нахмурилась.

– Мы не знаем, что ждет нас в Повелье.

Энрике улыбнулся.

– Именно об этом я и хотел поговорить. Ты не подождешь меня в библиотеке? А я пока приведу Лайлу.

Зофья кивнула, отодвигая стул. Ее спину ломило от боли, а глаза жгло, когда она вышла из тускло освещенной лаборатории и направилась в библиотеку. Гипнос встретил ее, тут же разразившись песней.

– Моя прекрасная и необузданная муза! – пропел он, прежде чем заговорить. – И как продвигается создание разрушения?

Зофья вспомнила округлившиеся глаза Энрике.

– Продуктивно, – ответила она. – Возможно, даже чересчур.

Она почувствовала, что улыбается, усаживаясь на высокий стул рядом с ним. Гипносу всегда удавалось развеселить людей. Хотя последнее время Энрике почти не улыбался ему. Сейчас все было совсем не так, как в Спящем Дворце, и это лишь добавляло сбивающей с толку темноты. Она вспомнила, как увидела их поцелуй, как они растворялись друг в друге. Иногда она представляла себя на месте Гипноса. Но то, что они больше не были вместе, не означало, что Энрике когда-нибудь захотел бы быть с ней. Мысли не обладали физическими формами, но Зофья чувствовала, что эта мысль тяжестью сдавливала ее изнутри.

– Вы с Энрике были так заняты, – сказал Гипнос. – А я тем временем играл на рояле и пел непристойные песенки теням. Но это очень безразличная публика. Никаких аплодисментов.

Зофья оглядела библиотеку. Это была небольшая комната с низким потолком, четырьмя стульями и двумя длинными столами. Единственный источник света – бра с восемью плафонами в виде роз, крепившееся к стене под потолком. Стены занимали полки, заполненные книгами или картинами, бюстами и картами. Около одной стены стояло огромное зеркало в позолоченной оправе. Зофья взглянула на свое ожерелье, но два оставшихся тескатских медальона не светились, что означало, что это, скорее всего, обычное зеркало. На одном из столов возвышалась внушительная стопка бумаг, которые могли принадлежать лишь Энрике. Перо, с которого еще капали чернила, лежало, прислонившись к открытой чернильнице. Рядом возвышался небольшой, цвета слоновой кости бюст двухголового бога. Его лица смотрели в разные стороны. Зофья вспомнила статую божества на кладбище. Янус, так его звали. Бог времени.

– Отлично, – сказал Энрике, появившись в дверях под руку с Лайлой. – Все в сборе.

Лайла выглядела странно безучастной, усаживаясь на ближайший стул. Ее брови были опущены, губы сжались в тонкую линию. Зофья поняла, что она чем-то озабочена.

– Ну и что за хорошая новость, mon cher? – спросил Гипнос.

Зофья заметила, что его голос прозвучал слегка тоньше, чем обычно. Распрямив спину, он широко улыбнулся Энрике. Но Энрике не ответил ему.

– Хорошая… и плохая, – ответил Энрике, проходя вперед. – Думаю, я знаю, где спрятана карта храма в Повелье.

Глаза Лайлы округлились.

– Где?

– Сначала я подумал, что где-то здесь, среди этих книг и исследований, – ответил Энрике, обведя рукой библиотеку. – Это секретная информация, и поэтому матриарх могла спрятать ее где-то здесь. Но теперь я уверен, что карта находится у Дома Янус.

– Дом Янус? – спросила Лайла, нахмурившись. – Они мне не знакомы.

– Зато я с ними знаком, – проворчал Гипнос, скрестив руки на груди. – Как я уже говорил раньше, если только кто-нибудь потрудился меня услышать, это группа итальянского Ордена, которая устраивает выдающиеся празднества в честь Карнавала, но ни разу не пригласила меня.

– Они известны, – громко произнес Энрике, – своей коллекцией Сотворенных картографических и навигационных объектов, которые, судя по документам в этой библиотеке, принимают самые необычные формы. Например, многие из них бесценны и Сотворены разумом.

– Карта, Сотворенная разумом? – повторила Лайла.

Зофья слышала об этой форме творения, но это было чрезвычайно опасное и весьма недолговечное искусство. Идея о том, что объект мог хранить имплантированное воспоминание своего создателя, неся его сквозь века, была показателем способностей, которые давно считались утерянными.

– Я не знаю, где именно находится карта, – сказал Энрике. – Но думаю, что ее мы найдем именно у них.

– Как? – спросил Гипнос. – Местоположение Дома Янус, вероятно, меняется каждый год. Единственный раз, когда кто-то может лицезреть этот нелюдимый Дом, так это во время тайного Карнавала. С другой стороны, они считают себя стражами своего сокровища и не стремятся выставлять его напоказ или общаться с другими Домами.

– Карнавал уже через два дня.

– Что такое Карнавал? – спросила Зофья.

– Это праздник, – объяснил Энрике.

– А я этого не узнаю, – горько произнес Гипнос.

Энрике откашлялся.

– Все это началось в двенадцатом веке.

– Ну вот, опять, – пробормотал Гипнос.

Зофья знала, что другие считали Энрике слишком многословным, но ей нравилось его слушать. Энрике видел мир по-другому, и порой, когда он учил ее чему-то новому, мир словно чуточку менялся для нее.

– Изначально зародилась идея посвятить этот праздник победе над врагом Венеции – Аквилеей, – сказал Энрике. – Толпы народа собирались на улицах в нарядных масках, маскирующих классовую принадлежность и ранг, поэтому все могли участвовать в веселье. В конце концов, это стало частью празднеств перед началом Поста, но затем около сотни лет назад они были запрещены императором Святейшей Римской империи. Теперь праздник можно было отмечать в межсезонье и тайно, и место, где…

– Дом Януса, – встрял Гипнос. – Хотя тебе потребуется особенная…

– Маска, – закончил Энрике.

Он нашел среди разложенных на столе бумаг два изображения венецианской маски. У нее был странный вид и длинный нос, изогнутый, словно птичий клюв. Круглые глазницы. На другом рисунке была изображена клетчатая черно-белая маска, усыпанная по контуру блестками, крепившаяся к голове двумя длинными черными лентами.

– Таким образом мы получим приглашение на Карнавал в Дом Януса, – сказал Энрике. – Гипнос? Не хочешь объяснить?

– Думаю, есть место, где можно получить такое приглашение, – откликнулся Гипнос, собирая со своих брюк невидимые пылинки. – Маскарадный салон, как мне было сказано. Внутри можно примерить их особенную маску, и когда она окажется у тебя на лице, то через Творение разума ты получишь доступ к месту проведения праздника. А уже затем ты можешь нарядиться и отправиться в это место, танцевать и наслаждаться напитками всю ночь напролет и так далее.

Зофья нахмурилась.

– Слишком много указаний для посещения праздника.

– Знаю, – откликнулся Гипнос. – Все чертовски засекречено, и это меня завораживает. Не дает покоя.

– Но ты сказал, что Карнавал состоится через три дня, – ответила Лайла, медленно поворачивая перстень на пальце. – А мы даже не знаем, где искать этот маскарадный салон.

– Да, – ответил Энрике, обведя взглядом комнату. – Но думаю, эта информация спрятана здесь. Матриарх сказала Гипносу, что в безопасном убежище мы найдем подсказки, чтобы отыскать карту.

– А как насчет Северина? – спросил Гипнос.

Энрике поджал губы.

– А что насчет него?

– Мы собирались встретиться и решить, что делать дальше. Как он узнает, что мы делаем, если мы даже не знаем, где встретиться с ним?

– Северин хочет забрать карту себе, – ответил Энрике, помрачнев. – Он сделает это с нами или без нас, и наши пути пересекутся или на Карнавале или в Повелье. Поверь мне. Он не упустит возможности захватить власть.

Гипнос нахмурился, но промолчал. Зофья взглянула на Лайлу. Подруга казалась отстраненной, прижимая к себе руку с драгоценным перстнем. Чем больше Зофья смотрела на нее, тем больше понимала, что не одна она заблудилась в темноте. Несмотря на вечную улыбку, тоже с этим боролась. Где бы ни находился Северин, не догадывался, что они потеряли информацию о месте встречи. На лице Гипноса застыло смятение, да и планы Энрике таили в себе много неизвестного.

В это мгновение Зофья вспомнила свою мать, сидевшую у огня. Взяв Софью за подбородок, она всматривалась в ее лицо сияющими бледно-голубыми глазами. Будь лучиком света в этом мире, моя Зося, когда со всех сторон подступает темнота. Зофья не забыла слова матери и была полна решимости воплотить их в жизнь.

– Мы найдем карту, – сказала Зофья. – Решение проблемы подразумевает постепенный подход, а именно этим мы и занимались все это время.

Лайла взглянула на нее, и на ее губах появилась ласковая улыбка. Гипнос кивнул. Даже Энрике едва заметно улыбнулся. Редкое ощущение покоя снизошло на Зофью. Ради друзей… ради себя… Зофья найдет выход из темноты.

8. Северин

На рассвете Северин стоял у причала, вертя в руке яблоко. В астрологической студии в Эдеме у него на журнальном столике всегда стояла миска с яблоками. Как-то давно, когда Энрике потребовал еду во время обсуждения нового ценного приобретения, Северин указал ему на яблоки со словами:

– Угощайся.

Энрике откровенно пришел в ужас.

– Яблоки безнадежно скучны, они или чересчур сладкие или слишком кислые.

– Но на время помогут утолить голод.

– Или же вызовут искушение прервать эту интеллектуальную беседу и отправиться на поиски настоящей еды, – сказал Энрике. – В конце концов, это же фрукт соблазна. Ева соблазнила Адама и все такое.

И, словно чтобы подтвердить свои слова, Энрике взял яблоко в зубы и вызывающе уставился на Лайлу, Зофью, Тристана и Северина, сидящих напротив. Тристан поморщился. Лайла сдержала смех, а Зофья склонила голову набок.

– Нечто подобное я видела вчера за ужином.

Энрике выплюнул яблоко.

– Это же был жареный поросенок!

Зофья пожала плечами:

– Он выглядел точно так же.

– Сосредоточьтесь, – произнес Северин. – Нам надо подумать о новом приобретении.

– Для этого необходимо нечто посерьезнее, чем яблоко.

– Например, пирог? – предложила Лайла.

Северин вспомнил, как она откинулась на спинку своей любимой зеленой кушетки. Взяв яблоко из миски, она погладила его блестящую кожуру, и во рту у него вдруг странно пересохло.

– Определенно пирог, – согласился Энрике.

– И печенья, – добавила Зофья.

Северин сдался. Он покачал головой, и так возникла традиция угощения выпечкой Лайлы во время обсуждения проектов. На этот случай всегда была припасена тележка со сладкими угощениями.

Теперь же Северин озадаченно смотрел на яблоко. Ему хотелось подразнить Энрике плодом. Ему хотелось поднести его к губам Лайлы и сравнить их цвета. Да, соблазн был силен, подумал Северин, опуская яблоко. Когда погиб Тристан, Северин пытался отгородиться от друзей и ему казалось, что у него получилось.

Но он ошибался.

Несмотря на его жестокость и холодность, они, по крайней мере, были рядом. По крайней мере, он мог уловить едва различимый аромат духов Лайлы в коридорах, услышать лязганье Творений Зофьи, запах чернил от бесконечных писем Энрике к Иллюстраторам, глядя в окно в сад, где когда-то гулял Тристан.

Еще один день, подумал Северин.

Еще один день до их встречи. Но что он скажет им?

Он ошибся с Русланом и теперь терял время, которого у Лайлы оставалось совсем мало. Северин ощущал потерю каждого часа, словно его силой отнимали у него.

Без Сотворенной карты они годами могли бы бродить по Повелье и никогда не найти секретный вход в храм. А даже если и существовал другой вариант обнаружить его, Северин пока не нашел способа избавиться от Руслана. Патриарх Падшего Дома никогда не оставался один. Он не притрагивался к еде, пока один из членов Падшего Дома не проверит ее безопасность. Ежедневный прием целебных настоек Евы делал его неуязвимым перед Сотворенными из плоти и крови.

Шорох легких шагов в стороне отвлек Северина от этих мыслей. Вчерашний мальчуган-беспризорник вышел из тени. У него из-за спины выглядывал ребенок поменьше, еще более оборванный. У него были темно-русые волосы, а светло-карие глаза поблескивали на его лице, словно тусклые фонари. Первый мальчишка выставил руку, словно закрывая второго.

– Un altro, – сказал первый мальчуган, протянув ладонь.

Еще одно.

Северин улыбнулся. Он бросил яблоко мальчишке, поймавшему его одной рукой, а затем достал еще одно из кармана и снова бросил. Первый мальчуган тут же впился зубами в яблоко, а затем предложил второе своему компаньону. Сердито взглянув на Северина из сумрака, он торопливо пробормотал «спасибо» и скрылся.

Проводив их взглядом, Северин вернулся в Дом Доро.

Ева ждала его у двери в кроваво-красном платье с высоким воротом. Серебряный кулон в виде балерины исчез. На ее поясе болтался украшенный драгоценными камнями кинжал. Трое членов Падшего Дома в масках вольто застыли у стен, их мнемонические пчелы, жужжа, наблюдали за происходящим.

– Вот, – сказала Ева, протягивая ему футляр. – Но для того, чтобы начать его использовать, кое-чего не хватает.

– Чего же? – спросил Северин.

Ева потянулась к его руке. Кольцо с острым шипом на ее мизинце на миг ярко блеснуло, разрезав его ладонь. У Северина перехватило дыхание, и он гневно уставился на нее, но Ева словно ничего не заметила. Она очертила кровью замысловатую печать на крышке футляра, что-то шепча себе под нос.

На первый взгляд футляр казался маленьким и изящным, словно с картинки в детской книжке. Сотворенный из ледяных роз и переплетенных лиан. Из защелки торчал шип. Поверхность футляра была нежно-розового цвета.

– Теперь он узнает тебя по крови, – сказала Ева. – Попробуй.

Северин взял в руки футляр. Он потянул за края, но они не поддались. Над застежкой торчал небольшой шип. Он уколол кончик большого пальца и ощутил острую боль, когда металлический наконечник прорвал кожу, пустив кровь. Потребовалась всего одна капля. Шип с готовностью впитал ее, и крышка футляра заалела, а затем распахнулась, являя взору божественную лиру на голубой бархатной подушке.

Северин осторожно достал лиру. Обрывки плана, который он прокручивал в голове всю ночь, медленно сложились воедино. Он встретился взглядом с Евой.

– Ты сегодня невероятно прекрасна.

Ева вздрогнула. У нее за спиной мнемонические пчелы на масках зажужжали чуточку громче. Отлично. Он привлек внимание Руслана. Лицо Евы было скрыто от посторонних глаз, но Северин оказался полностью на виду.

Он посмотрел в изумрудные глаза Евы, представляя на их месте черные, как у молодого лебедя. Когда ее губы сжались в тонкую линию, Северин представил другой образ – пухлые губы, способные сводить с ума поэтов. Ева потянула прядь волос, и Северин притворился, что видит копну темных волос, пронизанных серебристыми нитями.

Он протянул руку, нежно погладив ее костяшками пальцев по щеке.

– И в самом деле, невероятно прекрасна.

ПЕРЕД ВХОДОМ В ОБЕДЕННЫЙ ЗАЛ Северин откусил лепесток цветка шлемника, украденного из сада ядовитых растений. После вчерашнего завтрака Руслан постоянно его избегал. И Северин знал, почему. Его собственное рвение предало его. Возможно, Руслан безумен, но он далеко не глуп и, возможно, догадывался, что даже сейчас Северин действует исключительно в интересах своих друзей. Следует соблюдать осторожность. Стоит скрывать свои намерения и заставить Руслана изменить свое нелепое мнение начать и действовать не через десять дней, а сейчас. Иначе Лайла погибнет.

Северин глубоко вздохнул, а затем прошел через тескатскую дверь, замаскированную под картину древнего божества с расплавленным лицом. На другой стороне обеденный зал предстал в виде крови, смешанной с медом. Длинный черный мраморный стол прямоугольной твердой глыбой возвышался посреди зала. Стены украшал узор из сцепившихся между собой золотых звезд на алом бархате. Свечи в форме черных роз с длинными стеблями сияли и плавились на столе. В центре стола графин с красным вином возвышался рядом с тарелкой с порезанными фруктами и тонкими ломтиками мраморного мяса. Обычно в золотых тарелках уже бывало полным-полно еды, но на этот раз они оказались пусты. Северин заметил в центре стола изящный стеклянный сосуд не больше мизинца. Он взял его. Внутри стекла клубилось дымное, похожее на облако, вещество.

– Это придаст чувственных ощущений нашему ужину, – сказал Руслан, входя в комнату. На нем был черный костюм, благодаря которому золотая кожа его руки блестела еще ярче. – Ну же, попробуй.

Северин заколебался. Совершенно очевидно, что перед ним было Творение разума, но с какой целью? Вызывать ночные кошмары, чтобы выманить правду или…

– О, да перестань! – Руслан надулся. – Мы же друзья. А дружба подразумевает доверие. Ты ведь доверяешь мне?

Северин выдавил улыбку, а затем откупорил сосуд. Клубы дыма выбрались наружу, медленно растворяясь в воздухе. Северин собрался и взял себя в руки, но все равно оказался не готов к тому, что ожидало его. Это было произведение искусства, созданное Творением разума, подобного которому он никогда раньше не видел. Он был знаком с изысканными видениями и фантазиями, но это место казалось реальным. Древним. Северин смутно осознавал, что находится в столовой в Венеции…

Но его чувства утверждали обратное.

Перед ним колыхалась густая листва древних джунглей. Земля хлюпала у него под ногами. Раскинувшиеся вокруг заросли хвастались экзотическими бутонами цвета расплавленных драгоценных камней. Мотыльки размером с тарелку с пятнистыми крылышками порхали вокруг. Острый запах травы наполнял его легкие, и мелодичные колыбельные ярких птиц услаждали его слух. Северин потянулся к цветку. Он видел капли росы, стекавшие по его листку. Он почти ощутил прикосновение шелковистых лепестков к коже, как вдруг видение исчезло.

Он моргнул, и оказалось, что это был не лепесток цветка, к которому он едва не прикоснулся, а лицо Руслана, оказавшееся совсем близко.

– Буу. – Он широко улыбнулся.

Северин отшатнулся.

– Ах, мой друг, ты совершенно ошеломлен! – сказал Руслан, хлопая в ладоши. – Ты похож на главного героя из романтической поэмы. Мечущегося, скорбящего и все такое…

– Что это было? – спросил Северин. Его голос прозвучал резче, чем он хотел.

– Творение разума, как тебе известно, – откликнулся Руслан, усаживаясь за стол.

– Но это не похоже ни на одно Творение разума, которое я видел раньше, – заметил Северин.

Даже в самых прекрасных Творениях разума всегда чувствовалась какая-то хрупкая искусственность… непрочность или странный аромат. Однако это казалось безупречным. Северина вдруг озарила жуткая догадка, что если он пересечет океан, отправившись за сотни миль отсюда, то отыщет этот рай.

– Это реальное место, – сказал Руслан, сделав глоток вина. – И теперь ты видел его совершенную карту.

Северин мгновенно ухватился за слово «карта». Это был намек, он в этом не сомневался. Возможно ли, что карта, указывающая путь к храму под Повельей, могла существовать в такой форме? Возможно, это знак, что Руслан готов указать ему путь? Или же это новая игра?

Северин опустился на стул и потянулся к бокалу с вином, как вдруг Руслан схватил его за руку и перевернул ее.

– Знаешь… когда я выдавал себя за патриарха Дома Даждьбога, то отрезал его руку, и это отлично сработало, – задумчиво произнес Руслан. – Возможно, я мог бы поступить так и с тобой, и божественная лира бы ответила мне? Мне всего лишь нужна твоя рука, а не ты сам.

Северин сидел неподвижно. Разум Руслана был устроен не так, как у остальных. Чего он хотел? Северин вспоминал все те моменты, когда Руслан показывал ему новый инструмент Творения или пытался как-то привлечь его внимание. Он хочет поиграть, догадался Северин. Улыбнувшись, он пошевелил пальцами.

– Попробуем?

Достав Кинжал Мидаса, Руслан коснулся кончиком острия ладони Северина.

– Мы могли бы.

– Хотя это было бы скучное излишество, – заметил Северин. Он изо всех сторон старался не выдать дрожь в пальцах.

– Скучное? – повторил Руслан.

– Ты уже заметил удивление на моем лице, – сказал Северин. – Разве не хочешь ты увидеть его вновь, когда я узрею тебя в божественных одеяниях и в сиянии славы? Или же ты предпочтешь беседы со мной общению со скучными членами твоего Дома, которые больше похожи на вещи, чем на компаньонов? Если так, то ты не настолько интересен, как я надеялся. Какое разочарование. Если так, возьми мою руку, перережь мое горло и избавь от скуки.

– Как грубо с твоей стороны, Северин, – пожаловался Руслан, убирая нож. – Ты ранил мои чувства.

Северин медленно убрал руку, глядя на патриарха. После того, как его назвали скучным, настроение Руслана изменилось. Пронзив вилкой кусочек сыра, он сердито засунул его в рот.

– Прости мне мою маленькую шутку, – сказал Северин. – Твои речи, как обычно, очень увлекательны. Однако дни мне кажутся немного монотонными… не лучше было бы…

Руслан медленно поднял голову. Он улыбнулся, но это была натянутая улыбка, словно у ребенка, скрывавшего, что он набил рот запрещенными сладостями. Северин почувствовал в горле кислый привкус паники.

– Десять дней, – сухо произнес Руслан. – И не забывай, месье Монтанье-Алари… Мне тоже скучно, и часто я совсем не нахожу тебя занимательным.

Северин напустил на себя безразличие. Как раз в этот момент распахнулась дверь в другом конце комнаты. Вошла Ева, держа в руках склянку с Сотворенной кровью. Руслан оживленно захлопал в ладоши.

– Мое, мое, мое, – пропел он, а затем облизнулся. – Вкусная, сладкая защита, хотя я и ненавижу, что приходится постоянно этим заниматься. Раз в день прогонять лжецов…

Руслан вытянул вперед запястье. Легкая презрительная усмешка скривила губы Евы, когда она резко чиркнула шипом на своем кольце по его коже. Кровь просочилась сквозь края раны, и она собрала ее в сосуд. Некоторое время спустя кровь сделалась темнее. Когда Ева открыла сосуд, молекулы взвились в воздух, извиваясь, словно узор из пролитых на бумагу чернил, в нескольких сантиметрах от лица Руслана. Тот склонил голову набок, а затем наклонился вперед, впиваясь в Сотворенную кровь, словно создание, пожирающее что-то в воздухе.

Кровь запятнала его губы.

Он улыбнулся, облизывая уголки губ и вытирая щеки.

– Это ведь не понадобится, когда мы станем богами, правда? Не придется защищаться от обмана, я в этом уверен. – Руслан улыбнулся Еве. – Хотя не знаю, как я тогда поступлю с тобой. Возможно, съем тебя.

Ева побледнела, поставив сосуд на поднос. Он заметно дрожал у нее в руках. Северин дождался, когда она почти дошла до двери, и заговорил:

– Руслан, надеюсь, ты не обидишься, если я скажу, что в последнее время мне не хватает прекрасного?

Руслан застонал, похлопав себя по лысой макушке.

– Печально, но у меня и не было иллюзий насчет своей внешности.

– Я подумал, что мог бы пригласить прекрасную Еву покататься на гондоле сегодня вечером.

Ева замерла, переводя взгляд с Руслана на Северина. Руслан задумчиво прожевал кусочек фрукта, а затем пожал плечами.

– Я не возражаю, – ответил он.

– Я возражаю, – громко ответила Ева. – Я никуда не хочу с ним идти!

Руслан расхохотался.

– Глупышка Ева. Ты знаешь, что я нахожу очаровательными твои капризы, но если ты еще раз поступишь подобным образом, я притащу сюда твоего отца и убью у тебя на глазах. – Его голос звучал абсолютно спокойно. Даже ласково, и у Северина мурашки побежали по коже. – А затем набью твой рот раскаленными угольками, чтобы выжечь твои злобные словечки.

Ева побледнела. А затем обернулась к Северину:

– Почту за честь сопровождать тебя сегодня вечером.

Северину стало нехорошо. Конечно, Ева их предала, но она сама оказалась в ловушке.

А чем ты от нее отличаешься? – прошипел голос в его голове. – Как ты поступил с людьми, которые верили в твою любовь…

Отмахнувшись от голоса, Северин изобразил улыбку.

– Отлично.

Час спустя Северин сидел в гондоле Падшего Дома, Сотворенной лодке с черной лакированной поверхностью, которой не нужен был гондольер. На ее боку виднелась печать Падшего Дома. На носу щелкала металлическими крылышками пчела. Она могла видеть их, но не слышала. И все равно Северин повернулся к ней спиной. С причала за ними безмолвно следил член Падшего Дома, сжимая в руках Сотворенный футляр с божественной лирой внутри.

– Я подумал, мы могли бы взглянуть на знаменитый Мост Вздохов, – сказал Северин, когда лодка заскользила по воде.

Ева ничего не ответила. Она поглаживала ножны, в которых висел ее кинжал с украшенной драгоценными камнями рукояткой.

– Я обещала составить тебе компанию, но…

– Компания – это все, что мне необходимо, – откликнулся Северин. – А разговор – по желанию.

Следующие полчаса они не проронили ни слова. Пропитанные влагой улочки Венеции оживали в ночи. Любовники жались друг к другу, забыв обо всем на свете. Они целовались, и их Сотворенные лодки, вырезанные в форме плавучих роз или ладоней, сложенных лодочкой, приближаясь, проплывали мимо, скрывая их от посторонних глаз.

Впереди показался изящный мост, возвышавшийся над водами канала Рио ди Палаццо. Белое каменное сооружение казалось настоящим чудом – спирали, вздымавшиеся вдоль вершины полностью закрытого прохода моста, словно морские волны, а вдоль нижней арки виднелись десять лиц с разной степенью выражения страха и ужаса. Лишь одно из них улыбалось. Два маленьких окошка, высеченных в мраморе, важно взирали на них, когда они проплывали внизу.

– Он правильно назван, не так ли? – спросил Северин, указывая на мост и роскошные здания, которые он соединял.

Ева изобразила безразличие.

– Я не говорю по-итальянски.

– Понте де Соспири означает Мост Вздохов, – объяснил Северин. – Он соединяет новую тюрьму слева от нас и комнаты пыток Дворца Дожей справа от нас. Осужденный человек, проходя по мосту в темницу, последний раз бросал взгляд на город через эти окна. И этот вид, определенно, стоил того, чтобы вздохнуть.

– Чего ты хочешь? – резко спросила Ева.

Северин коснулся ее руки. Мнемонический жук у него за спиной мог видеть лишь такую картину: двое молодых людей, которые сидели, склонив головы и взявшись за руки.

– Я могу тебе помочь, – прошептал он.

Зеленые глаза Евы вспыхнули.

– Я не бросаюсь от одного человека к другому, надеясь, что меня пощадят. И меньше всего я понадеялась бы на тебя. Неужели ты думал, что я поверю тебе после того, как ты их убил? Они были… хорошими… людьми.

Северин не сводил глаз с Евы.

– А если я скажу, что они в безопасности?

Ева помолчала.

– Каким образом?

– Если это правда, какое это имеет значение?

Ева отдернула руку.

– Только если ты сможешь доказать свои слова.

– Завтра, – сказал Северин. – Один или все они. Я не знаю. Но мы должны встретиться на Мосту Вздохов в полночь. Так я планировал. И мы можем вытащить тебя.

Губы Евы скривились.

– А откуда ты знаешь, что они придут на встречу с тобой, месье? Возможно, ты не убивал их, но даже я понимала, что то, как ты с ними обошелся, было равносильно смерти.

Северин выпрямился, слова Евы звенели в голове. Она ошибалась. Они должны были понять, дать ему еще один шанс. Разве не так?

Гондола скользила по воде, и Северин вглядывался в чернильную тьму залива под ними. Она казалась живой. Голодное существо, глотавшее отражения соборов и палаццо, слизывая каменные арки и пожирая лица ангелов, высеченных в проходах. Вода питалась городом.

Северин оторвался от своего отражения в черной воде. На мгновение показалось, что вода канала дразнит его, шепча ему в темноте.

В моем чреве сокрыты кости империй. Я поглотила вздохи, поглотила ангелов, а однажды поглощу и тебя.

9. Энрике

Энрике осторожно потрогал повязку. Спустя три дня после того, как он лишился уха, острая боль притупилась, став едва заметной. Он провел ладонью по странной пустоте, образовавшейся сбоку на его черепе, ощутив крохотную выпуклость рубца на том месте, где когда-то было ухо. В детстве он был готов отдать свое ухо. Даже жаждал, считая, что это поможет осуществиться его мечтам. Когда ему было девять, он даже поднес лезвие ножа к мочке уха, но мать, заставшая его за этим занятием, разразилась криками.

– Зачем ты это сделал? – потребовала она ответа.

– Это жертва! – ответил Энрике. – Для зачаровывающих!

Мать не оценила его рвения и пожаловалась бабушке, которая только посмеялась. После этого мать запретила бабуле рассказывать ему сказки, однако на следующий день Энрике подобрался к ней и, усевшись у ее ног, потянул за длинную белую юбку.

– Расскажи мне историю, – взмолился он.

И она рассказала. Бабуля рассказывала ему истории о зачаровывающих, скрывающихся в банановых рощах. Их длинные пальцы разрывали блестящие листья, а глаза светились во тьме. И хотя она носила крест и каждое воскресенье ходила на службу в церковь, бабушка никогда не забывала о зачаровывающих. Каждую неделю она оставляла под дверью миску с рисом и соль. Когда они отправлялись на прогулку и проходили под деревьями, она склоняла голову и шептала: «таби таби по».

– Зачем ты это делаешь? – спрашивал Энрике. – Зачем говоришь «простите меня», когда рядом никого нет?

– Откуда ты знаешь, анак? – спрашивала бабушка, и в ее глазах загорался огонек. – Они появились здесь задолго до нас, и поэтому стоит быть вежливым и спросить их разрешения, чтобы пройти по их земле. Энканто и деваты – гордые создания, и ты ведь не хочешь их оскорбить, не так ли?

Энрике покачал головой. Он не хотел показаться грубым. Кроме того, ему хотелось увидеть существ из бабушкиных сказок. Возможно, если он будет вести себя учтиво, они выйдут поздороваться. Он даже пытался разглядеть их. Как-то раз он простоял всю ночь в дверях своей комнаты, вглядываясь в темноту коридора, решив, что если подождать, то явится гном и спросит, чего он хочет. Энрике собирался подарить гному пирожки с рисом, которые стащил во время завтрака, и попросить отвести его в банановую рощу, где обитали энканто. И там он собирался заключить сделку.

– Энканто любят хорошенько поторговаться, сынок, – частенько говорила бабушка, понижая голос, словно открывала ему большой секрет. – За твое самое ценное воспоминание они могли бы дать тебе мешок золота. За волосы юной невесты они способны наделить ее блистательной красотой на долгие годы.

Энрике сидел у ее ног, завороженно слушая. Он помнил, как бабушка наклонилась, слегка потянув его за ухо.

– Как-то я слышала о фермере, который отдал энканто свое ухо и взамен получил способность видеть будущее.

Энрике просиял.

– Если я отдам энканто свое ухо, то тоже смогу видеть будущее?

– Зачем тебе видеть будущее, сынок? – Бабуля рассмеялась. – Это же такая тяжелая ноша.

Но Энрике не согласился с ней. Если бы он мог видеть будущее, то смог бы предсказать, когда старший брат Маркос в очередной раз запланирует подшутить над ним. Он раньше других узнал бы, когда мать принесет домой puto bumbong[3], и успел заполучить лучшие куски. А что еще важнее, он выяснил бы, кем станет. Возможно, морским пиратом, у которого есть злобный ручной крокодил, обожающий его и пожирающий всех его врагов…

Будущее Энрике стало бы ясным, и для этого ему необходимо было лишь пожертвовать крошечной частью себя.

Но теперь Энрике принес эту жертву. Или, скорее, кто-то сделал это за него. Он смотрел в зеркало в позолоченной раме, висевшее на другом конце библиотеки, поворачивая голову в разные стороны, а затем перевел взгляд на свои записи и исследования. Он пожертвовал ухом, но будущее не стало отчетливее.

История окружала его повсюду, и все же он не представлял, где же его место в ней. Он чувствовал себя потерянным. За то, что он мечтал оставить свой след в мире, мир оставил свой след на нем и двинулся дальше.

В дверях послышался шорох, и Энрике вздрогнул. Подняв глаза, он увидел Зофью в черном фартуке. Пятна сажи покрывали ее бледные щеки, но по какой-то странной причине это еще больше подчеркивало яркую синеву ее глаз и рождественский румянец. Ее коса расплелась, и сияющие, словно пламя свечи, пряди волос рассыпались по плечам. На мгновение его охватило странное желание прикоснуться к ним, ощутить их, словно блики света на своей коже.

Резко выпрямившись, он едва не рассыпал бумаги, наваленные на столе.

– Феникс, – сказал он. – Что ты здесь делаешь?

– Я закончила работу, – сказала она.

– О… отлично.

Она окинула взглядом комнату.

– Ты еще не нашел что хотел.

Энрике слегка сник. После их вчерашней встречи он искал подсказки по всему дому матриарха, которые помогли бы им узнать, где находится Дом Януса и место проведения Карнавала. Но пока безрезультатно. В другой комнате Лайла считывала все попадающиеся ей объекты, ища подсказку. Гипнос тайно отправился навести справки в Венеции о маскарадном салоне, где можно было бы раздобыть приглашения. Пока что Энрике удалось лишь вытащить с библиотечных полок все книги и картины в рамах.

– Тебе нужна помощь, – сказала Зофья.

Ее слова слегка задели его, однако Энрике постепенно начал привыкать, как Зофья воспринимала окружающий мир. Она никогда никого не хотела обидеть, лишь делилась наблюдениями.

– Да, – со вздохом ответил он.

До Карнавала оставалось всего три дня. Гипнос заявил, что если в ближайшее время им не удастся найти подсказку, где находится Дом Януса или маскарадный салон, тогда их единственный шанс добраться до храма под Повельей – разыскать Северина.

– Мы должны взглянуть в глаза правде, mon cher, – воскликнул Гипнос перед тем, как отправиться в город. – Он всегда знает, что делать и где искать.

Возможно, раньше так и было, но сейчас? Энрике не доверял этому новому Северину и его желаниям. Охваченный жестокими порывами, он представлял, как Северин ждет их в назначенном месте, но они не появляются. Почувствует ли он себя брошенным? Задумается ли обо всем, что натворил, и возненавидит ли себя? Будет ли потрясен? Энрике на это надеялся. Тогда, возможно, Северин поймет, что они чувствовали.

– Что мне делать? – спросила Зофья.

– Я… я даже не представляю, – ответил Энрике, махнув рукой в сторону двух столов, заваленных бумагами и разнообразными предметами. – Я почти все разложил на столах. Подумал, что это нам пригодится. Дом Януса назван в честь римского бога изменений и времени и обычно изображался с двумя головами. Его часто связывают с дверями, так что, возможно, стоит искать ключ? Или что-то, меняющее форму?

Зофья кивнула, подходя к первому столу. Энрике было стыдно признаться ей, что он уже исследовал все предметы в доме. А еще ему было обидно признаться самому себе, что человека, чьей помощи он хотел больше всего на свете, он не хотел бы больше никогда видеть.

Энрике представлял Северина таким, каким он когда-то был… в безукоризненном, сшитом на заказ костюме, жующим стебель гвоздики, оглядывая комнату. У него была просто поразительная способность угадывать, где может таиться сокровище. Энрике с неохотой, но все же восхищался тем, как Северин мог взглянуть на предмет в контексте и выстроить вокруг него целую теорию.

– Сокровище подобно прекрасной женщине, – как-то сказал Северин. – Оно желает знать, что ты готов потратить время, чтобы понять его, прежде чем откроется тебе.

Энрике изобразил, что его сейчас стошнит.

– Если бы я был сокровищем и услышал бы такие слова, то затаился бы на дне океана, где ты никогда бы меня не нашел.

А затем полгода подряд он как попугай повторял эти слова. Северину было не до смеха.

Вспомнив сейчас об этом случае, Энрике почти улыбнулся, однако от этого движения рана на месте уха начала саднить. Улыбка погасла.

– Что это? – спросила Зофья.

Он обернулся и увидел, что Зофья держит небольшую металлическую рамку. Внутри находились пять глиняных осколков, покрытых клиновидными письменами. Случись такое раньше, он благоговейно прижал бы их к груди. Он водил бы пальцем над письменами, представляя, как грубый стебель тростника, вдохновленный идеей своего создателя, придает ей эту форму. Но теперь он просто отвернулся.

– Ассирийская клинопись, – ответил Энрике. Когда Зофья выжидательно уставилась на него, Энрике понял, что она хочет объяснений. Зофья не всегда горела желанием слушать его. Очень часто она просто уходила в разгар его лекций, поэтому он научился ждать, предоставив ей возможность выбора. – Около десяти лет назад Общество Библейской Археологии решило подтвердить некоторые события, описанные в Библии, историческими фактами, особенно потоп.

– Потоп? – переспросила Зофья.

– Известный как Всемирный потоп, – сказал Энрике. – Ной и ковчег.

Зофья понимающе кивнула.

– В 1872 году появилась статья, в которой говорилось о клинописных табличках, обнаруженных в Библиотеке Ашшурбанапала[4] недалеко от Ниневии… – сказал Энрике, взглянув на рамку. – Когда ученые перевели письмена, то нашли еще одно упоминание о потопе. Люди впервые осознали, что были разнообразные случаи «великих наводнений» по всему миру, в разных культурах и традициях. И что это великое событие не было связано с одним народом. Это был революционный подход к вопросу, но с тех пор Вавилонский Орден попытался помешать дальнейшим исследованиям и переводам табличек с письменами.

– Значит, они больше не хотят это доказать? – нахмурившись, спросила Зофья.

– Чем чаще встречается упоминание о происходившем событии, тем выше вероятность, что это не вымысел.

– Полагаю, только если это не противоречит их взглядам на собственную природу, – заметил Энрике.

Он не мог скрыть горечи. Раньше это будило в нем ярость. Он вспомнил эссе, написанное им в университете, где он критиковал подобные практики, заявляя, что это всего лишь попытка подойти к истории с кисточкой и ножницами, и у человека нет на это права. В то время гнев бурлил в нем, делая его почерк неуклюжим и лихорадочным.

Но сейчас он испытывал странное безразличие. В чем был смысл его переживаний? В написании эссе и планах грандиозных выступлений? Заметил бы мир его старания или же право менять мир принадлежало лишь нескольким избранным?

Вавилонский Орден перебирал историю, словно вещи в комоде. Для них культура была не больше чем красивой лентой или блестящим украшением. И были еще люди, вроде Северина и Руслана, способные перевернуть мировой порядок, но только если это отвечало их интересам. И существовал Энрике, застрявший посередине бесполезной стекляшкой, которую они передавали один другому, и существовавший только для вида.

– Их взгляд на собственную природу, – медленно произнесла Зофья. – Возможно, они не знают, как правильно смотреть.

– Возможно, – ответил Энрике.

Он уставился на зеркало в дальнем конце библиотеки. Он не понимал, зачем оно понадобилось здесь матриарху. Зеркало выглядело лишним среди книг и других предметов. И оно не было видно со всех концов комнаты. С того места, где он стоял, оно казалось наклоненным, и в нем отражался вход в библиотеку. Возможно, чтобы следить за теми, кто входит? Сначала они решили, что это вход в портал, но Зофья их разубедила.

И как сокровище пожелает, чтобы о нем узнали? – частенько говаривал Северин, когда дело доходило до поисков. Чего оно хочет, чтобы вы увидели?

Энрике отогнал от себя это воспоминание. Меньше всего ему хотелось думать о Северине.

– Я ничего не нашла, – объявила Зофья. – Ни ключа, ни изменяющегося предмета.

Энрике шумно выдохнул.

– Я так и думал.

– На Изола ди Сан-Микеле ты сказал, что Янус – бог времени.

– И?

– А время не обладает теми же свойствами, что и ключ, – заметила Зофья.

– Ключ был, скорее, свидетельством его власти, – сказал Энрике, взмахнув рукой. – Искусство чересчур относительно, и такие…

Он опустился на ближайший стул, сжав голову ладонями. Гипнос должен был вернуться через час, и ему придется признать свою ошибку. Здесь не было и намека на Дом Януса. Ему придется смотреть на самодовольную улыбку Гипноса, ловить его сочувствующие взгляды и выслушивать разговоры о том, что Северин бы знал, что делать.

– Расскажи мне больше о его власти, – громко произнесла Зофья.

Энрике поднял глаза, раздираемый между раздражением и легкой радостью от мысли, что можно поговорить о мифах и символах. Остальные не интересовались ролью Януса в пантеоне римских богов. И вот теперь Зофья расспрашивала его об этом, когда у него не было желания вести разговоры.

– Считается, что он охранял различные переходы, – сказал Энрике. – Он был богом двойственности и изменчивости, часто его почитали не меньше Зевса, которого у римлян называли Юпитером. От имени Янус ведет свое начало имя Януарий, что означает «посвященный богу Янусу», а также название месяца – январь. В первый месяц года мы можем оглянуться назад и одновременно смотреть вперед. Поэтому Януса часто изображали стоящим в дверях. Даже его имя переводится с латыни как «дверь».

Энрике умолк. Легкие мурашки побежали у него по спине. Медленно встав, он обернулся и взглянул на зеркало. Его глазам предстала грязная повязка на голове и небольшая выпуклость на том месте, где когда-то было отрезанное Русланом ухо. Но дальше, дальше того места, где мир оставил на нем свой след, он увидел вход в библиотеку.

Раньше он никогда не обращал внимания на изысканную деревянную резьбу с золотой окантовкой. Эта дверь выглядела как любой другой красивый и изящный предмет интерьера в доме, полном роскошных вещей. Но сейчас его внимание привлекла едва различимая сияющая точка на деревянной поверхности. На первый взгляд казалось, что это всего лишь блик света, отблеск света от мерцающей свечи или люстры, отраженный серебристой зеркальной поверхностью. Это пятно света располагалось высоко, почти рядом с косяком, где соединялись каминная полка и дверная коробка. Место, которое никто не догадался внимательно осмотреть.

– Зофья, – воскликнул Энрике. – Я начинаю думать, что ты гений.

– Похоже, ты удивлен, – откликнулась Зофья. – Почему?

Энрике широко улыбнулся, проходя мимо нее, простирая руку к двери – традиционному месту обитания двуликого бога.

– Здесь есть табуретка? – спросил он, озираясь вокруг.

Зофья поднесла ему табуретку. Энрике вскарабкался на нее и опустился на колени, а затем прикоснулся к сияющей точке на деревянной поверхности. Она отскочила словно простая щепка.

Энрике стиснул ее кончиками пальцев и медленно потянул.

Деревянная поверхность вокруг сияющей щепки медленно раздвинулась со звуком, напомнившим ему шелест книжных страниц. Энрике затаил дыхание. То, за что он ухватился, поддалось без малейшего сопротивления. Свет разлился у него перед глазами, и что-то вдруг упало, звук напомнил ему звон разбитой посуды.

– Что это? – спросила Зофья, подходя ближе.

Это оказалась серебряная полумаска. Вероятно, раньше к ней с боков крепились ленты, но давным-давно истлели. Маска выглядела простой и незаконченной, металлическая краска местами облупилась. Но в тот момент, как Энрике к ней прикоснулся, образы обступили его со всех сторон. Зал, маски, свисающие с потолка, мягкое свечение люстр. Это могло быть единственное место на свете, маскарадный зал, скрывавший местоположение Дома Януса.

Возможно, у него просто разыгралось воображение, но в это мгновение Энрике показалось, что кто-то из древних римских богов прошел через зал. В конце концов, Янус был богом перемен и начинаний. И в это мгновение Энрике почти ощутил аромат перемен, разлившийся в воздухе. Запах серебра и призраков, словно воскрешение угасшей надежды, возрождающейся к жизни.

10. Лайла

Лайла наблюдала, как свадебная процессия приближается к мосту. За ними над покатыми куполами собора вставала бледная, как кожа невесты, луна. Утомленные звезды подмигивали в небе, став свидетелями новобрачных. У Лайлы сдавило горло при взгляде на них. Она приказала себе не смотреть, но не могла удержаться. Ее глаза жадно скользили по фигурам жениха и невесты, впитывая каждую деталь.

Они двигались в унисон, словно под мелодию песни, звучавшей лишь для них двоих. Длинное свадебное платье невесты цвета застывшего инея волочилось по молочно-белым ступеням Моста Вздохов. У нее были светло-каштановые волосы, аккуратно собранные под шляпкой с вуалью, жемчужные нити обвивали ее лоб. Жених, мужчина с крошечным подбородком и круглыми глазами, который, улыбаясь, казался почти красивым, смотрел на нее так, словно никогда раньше не видел такой красоты. Следом за женихом с невестой шли друзья и родственники, выкрикивая поздравления и смеясь, бросая в воздух рис и цветочные лепестки.

Лайла прижалась к перилам, пропуская их. Она не собиралась приходить на Мост Вздохов, но, возвращаясь с Площади Сан-Марко и проходя мимо Дворца Дожей, попала под дождь, а дорога через мост оказалась кратчайшим путем до дома. Белые камни у нее под ногами все еще были скользкими от дождя. Невеста, ничего не замечая вокруг от счастья, наступила на подол платья и растянулась бы на камнях, если бы супруг не подхватил ее. Букет из подснежников выскользнул из ее рук, и Лайла, не думая, потянулась и ухватила его за голубую ленточку.

Гости разразились радостными криками, и она покраснела, сама не зная, почему.

– Ты уронила, – сказала она, пытаясь вернуть букет невесте.

Но девушка с улыбкой покачала головой.

– No, sua buona fortuna per te.

Лайла плохо понимала по-итальянски, но поняла слова buona fortuna. Невеста сказала, что это принесет ей удачу. Она со смехом стиснула руки Лайлы, державшей букет.

– E tuo, – сказала она.

Он твой.

Воспоминания, наполнявшие букет, пронзили Лайлу. Она увидела, как букет перевязывают голубой ленточкой, который когда-то украшал детское одеяльце невесты. Она увидела, как мать невесты тихо плачет, уткнувшись в цветы, шепча молитвы. Услышала смех невесты, которая приняла букет из рук сестры.

Лайла заставила себя вернуться в реальность. Опустив глаза, она заметила, что ее гранатовый перстень стал похож на жирную каплю крови. Пять. Ей осталось всего пять дней.

Она перевела взгляд на букет подснежников.

Лайла пыталась представить будущее, в котором сама становилась невестой. Пыталась представить свою мать, которая еще жива, вплетающую жасмин в ее волосы. Представила тетушек, которых никогда не знала, надевавших золотые браслеты ей на запястья. Ощутила аромат хны, похожий на сладковатый запах сена после дождя, узоры из которой украшали ее ладони и ступни, и в этих узорах скрывалось имя ее жениха, как тайное приглашение впервые коснуться ее кожи. Лайла представила занавес антарпат, разделявший их, лицо ее жениха скрыто за сехра из жемчуга. В ее мечтах ее взгляд встречался с взглядом фиалковых глаз, и в этом взгляде Лайла прочла, что она для него главное чудо и красота в этом мире.

Она едва не уронила букет.

– Глупо, – сказала она себе.

Никогда не бывать ей невестой. С каждым уходящим часом Лайла понимала, что гранатовый перстень – единственное кольцо, которое ей суждено было носить. В ней теплилась надежда, но с каждым днем она становилась все слабее. С каждой минутой пространство между ее сознанием и темными водами забвения растворялось. Иногда ей казалось, что эти темные воды манят ее, нашептывая, что было бы гораздо проще перестать бороться. Пойти ко дну.

Громкий колокольный звон оторвал ее от раздумий. Время приближалось к полуночи, и друзья наверняка уже беспокоились, куда она пропала. Ее ждала работа. Предметы, требовавшие прочтения, планы, которые необходимо было завершить.

Но в тот момент Лайла жалела, что не могла освободиться. Впустить в себя луну и облака, купола собора и тусклые звезды и позволить им пылать и скрежетать внутри нее.

Небо над ее головой темнело, становясь бархатным. Мать часто говорила ей, что когда ночь подступает, это бог Кришна сжимает их в объятиях, и кожа его подобна цвету ночи. Лайле нравились сказки о Кришне, боге-защитнике, переродившемся шаловливым человеческим ребенком.

Однажды человеческая мать Кришны заподозрила, что он съел что-то запрещенное, и приказала мальчику открыть рот. В конце концов, ей удалось его убедить. За рядами зубов, в бездонной черноте его глотки пылали солнца и луны, умирающие звезды и покрытые льдом планеты. Больше мать не просила его открывать рот.

Лайла знала, что некоторые люди могли носить в себе подобные вещи. Некоторые люди носили в своих сердцах целые галактики, планеты терлись об их ребра, целые миры растягивались на их пути, не теряя равновесия.

Мать частенько говорила, что Лайла из таких людей. Она родилась на свет, чтобы нести в себе больше самой себя. Она могла поддерживать и оберегать других от непосильных тягот, от их тревог, ошибок, лелея их надежды на то, кем они могли бы стать.

Все это время она пыталась не думать о Северине, но глупая греза снова вызвала его образ в ее памяти. И теперь она окончательно поняла, что его ей никогда не удержать.

Она не сомневалась, что он по-своему любил своих друзей. Она даже не сомневалась, что он питал к ней глубокие чувства и ему было больно покинуть ее и притвориться, что убил остальных, только чтобы в действительности сохранить им жизнь.

Но они всегда представляли себе разное будущее, и больше она не могла закрывать на это глаза.

Лайла жаждала безопасности. Она хотела свой дом. Обеденный стол, ломившийся от яств, всегда накрытый для друзей и семьи.

А Северин? Северин мечтал о божественном. Пытаться удержать его – все равно что бороться с луной. Смерть Лайлы уже стала надоедливой необходимостью, такой тягостной, что казалось, будто она несет на себе ночное небо и все его звезды. Небытие, та пустота, которую она ощутила на Изола ди Сан-Микеле, уже захватывало ее тело.

В ее душе не осталось места для Северина.

Больше нет.

Вдали на черной, словно оникс, водной глади канала показалась изящная гондола. Казалось, она направляется прямо к Мосту Вздохов. Лайла последний раз взглянула на подснежники и отшвырнула букет. Лента порвалась, колокола прозвонили полночь. Белые лепестки рассыпались по воде, словно упавшая звезда.

11. Северин

Когда-то Северин представлял, что боги лишены слабостей, но теперь понимал, что ошибался.

Даже у богов были уязвимые места. Чтобы ранить их, тебе просто надо их отвергнуть. Просто отвернуться, смеясь над их богатствами. Неприятие было смертельным клинком, на который всегда найдется спрос.

С того места, где он сидел, ему были видны часы на ближайшей башне: прошло уже полчаса после полуночи. И это подтверждало то, что он уже знал – они не придут.

Сначала он решил, что что-то пошло не так. Но это было невозможно, ведь он оставил мнемонического жука рядом с Лайлой. Он никуда не мог исчезнуть. Затем ему пришло в голову, что друзья попали в беду, если Орден вдруг напал на их след, но Руслан наверняка раструбил бы об этом. Добрых двадцать минут Северин стоял в гондоле, глядя на Мост Вздохов. Он пытался угадать их присутствие в обрывках смеха или далеком звуке шагов. Когда гондола подплыла к месту встречи, ему даже показалось, что он видел стройную фигурку, прячущуюся в тени.

Они не желали его видеть.

И решили не приходить.

Пора возвращаться, мрачно подумал он.

Если он задержится чуть дольше, Руслан накажет его.

Северин почувствовал, что ему не хватает воздуха. Он опустился на подушки, незнакомая тяжесть сковала его грудь, когда в памяти всплыли слова Евы.

Откуда ты знаешь, что они придут к тебе, месье? Возможно, ты их не убивал, но даже я видела, что то, как ты с ними обошелся, было хуже смерти.

Северину стало дурно. Он ухватился за край гондолы, тошнота подкатывала к горлу. Он сам это сотворил с собой. Он перегнулся через край гондолы, чувствуя рвотные позывы, и в этот момент заметил проплывавшие по воде белые лепестки.

Впервые за долгие годы он вдруг услышал голос матери. Он так долго заглушал в себе этот призрачный нежный звук, но теперь он прорвался наружу. Он вспомнил последний раз, когда видел ее. Он звал ее, проснувшись от кошмара, и отец позволил Кахине спать рядом с ним, хотя и ворчал, что Северин вырастет изнеженным от ее чрезмерной заботы.

– Послушай, любимый, я расскажу тебе сказку о богатом царе и самом прекрасном цветке на свете, – сказала Кахина, убирая волосы с его лба.

– А это был очень красивый цветок? – спросил Северин, потому что бутон непременно должен был быть достоин царя.

Кахина улыбнулась.

– Лепестки цветка были словно молоко, а его запах подобен райскому благоуханию. Царь спросил у цветка, можно ли забрать его с собой в свое царство, и цветок согласился, но только если царь пообещает о нем заботиться.

При этих словах Северин нахмурился. Ни один цветок во владениях его отца с ним не разговаривал. Возможно, они не представляли его царем. Завтра ему стоит надеть лучшую одежду и переубедить их.

– Цветок попросил солнечного света, но король заявил, что у него есть нечто лучшее, чем солнечный свет, и предложил цветку золотые монеты, вымытые в молоке и меде. Цветок закричал, потому что жесткие золотые монеты ранили его лепестки. Затем цветок попросил воды, и царь заявил, что у него есть кое-что лучше воды, и принялся поливать цветок редчайшими винами со всех концов царства, – продолжала Кахина. – Цветок заплакал, потому что вино было кислым и его корни начинали засыхать. И постепенно он начал умирать. Царь пришел в ярость и потребовал объяснений. «Я дал тебе все самое лучшее в мире, – воскликнул он. – Ты должен цвести!» Но цветок ответил: «Это было не то, что мне нужно» – и умер, не обращая внимания на царя.

Северину совсем не понравилась эта сказка. Неужели глупый царь не мог понять, что цветку нужны были всего лишь солнце и вода?

– И почему он ничего не слушал? – спросил Северин.

Кахина молчала. Ее руки замерли у него на лбу.

– Иногда те, кто наделен огромной властью, считают, что все знают лучше других, и забывают, как слушать. Но ты ведь не станешь таким, правда, любимый? – Северин покачал головой.

– Отлично, – сказала его мать. Взяв его ладонь, она принялась целовать костяшки его пальцев. – Потому что ты гораздо могущественнее, чем любой царь.

И вот теперь Северин смотрел на проплывающие мимо белые лепестки.

Посмотри, что ты натворил. Ты причинил им боль. Ты не слушал их. И теперь ты один.

Он был глупцом. Вся его власть, все богатство… все это не имело смысла.

Северин выпрямился, постепенно собираясь с мыслями.

Он не нужен Лайле, Энрике, Гипносу и Зофье, чтобы добраться до Повельи, но он необходим им, чтобы сыграть на лире. Если он как можно быстрее разыщет их, тогда, возможно, ему удастся извиниться. Вымолить у них еще один шанс…

Все это время он изощренно потакал всем капризам Руслана. Но у него больше не осталось ничего, что патриарх Падшего Дома смог бы отнять. Он потерял все, чем дорожил, и потому теперь обладал безграничной властью. Ему нечего было терять, и теперь он мог избавиться от хватки патриарха. Они не станут ждать десять дней, чтобы отправиться в Повелью. Они отправляются немедленно.

СЕВЕРИН РАСПАХНУЛ ДВЕРИ ДОМА ДОРО, проходя мимо дюжины членов Падшего Дома.

Едва лишь он переступил порог, как их мнемонические пчелы громко зажужжали.

– Где моя лира? – тихо спросил он.

Стражник вышел из его комнаты, держа в руках узорчатый футляр. В полумраке коридора Северин заметил рыжую голову Евы. Вероятно, она ждала его, ожидая подтверждения, что остальные живы. Но у него не было доказательств, что означало, что она больше не станет ему помогать. Северин прижал палец к острому шипу на футляре и вытащил лиру.

– Приведите своего хозяина, – сказал он стражникам. – Немедленно.

– Месье Монтанье-Алари, – начала Ева, шагнув к нему. Он направился ей навстречу. Ее зеленые глаза расширились от ужаса, и она рванулась прочь, но он оказался быстрее. Обхватив ее за талию, он прижал ее к груди. Она извивалась, царапая его, но ему было все равно. Ему нужно было заполучить лишь одну вещь. Еще пара секунд, и он вытащил кинжал с усыпанной драгоценными камнями рукояткой, который Ева носила на поясе. Она отскочила от него, тяжело дыша.

– Где Руслан? – завопил он.

Ева прижалась к стене.

– Что ты делаешь? – прошептала она. – Что с ними произошло? Ты обещал мне!

– Убирайся к чертям, – прорычал он. – Тебя это больше не касается.

Ева побледнела. Ярость исказила ее лицо, и она потянулась к медальону, а затем бросилась бежать прочь.

Члены Падшего Дома подступили к нему. Теперь они были меньше чем в трех метрах от него. И все одновременно достали по паре кинжалов из рукавов своих черных пиджаков. Северин расхохотался. Он чувствовал восхитительное опьянение от своей новой власти.

Он поднес кинжал Евы к горлу, лениво улыбаясь им всем.

– Руслан мне наскучил. Я больше не желаю искать божественное вместе с ним.

Он наблюдал, как его слова повисли в воздухе.

– На самом деле, я предпочел бы умереть, – воскликнул Северин. Он сильнее прижал кинжал к коже. – А после он может воспользоваться моими руками. Мне нет дела до этого.

Раздались аплодисменты. Северин поднял глаза и увидел Руслана, выходящего из отделанной красной парчой стены, оказавшейся замаскированным порталом. На его лице расплылась широкая улыбка.

– Я знал! – воскликнул Руслан. – Знал, что ты не настолько скучен!

Северин резко обернулся к патриарху. Движение обожгло кожу.

– О нет, нет, нет, – взмолился Руслан. – Перестань, мой друг, ты добился своего.

– И чего же я добился? – холодно спросил Северин.

– Доказал, что я был плохим хозяином, – ответил Руслан. – Прости меня… Я хотел увидеть твое истинное лицо, когда сорву с тебя маску безмятежности. Хотел увидеть, насколько остры твои зубы. И ты меня не разочаровал.

Северин не шелохнулся.

– Ладно, мой друг, – сказал Руслан, шагнув к нему. – Пора готовиться к Карнавалу.

– У меня нет желания развлекаться, – откликнулся Северин.

– Праздник будет проходить там, где спрятана карта храма под Повельей, – торопливо произнес Руслан.

Северин медленно опустил кинжал. Он чувствовал, как горячая кровь струится по коже. Лира, зажатая в другой руке, слегка зажужжала.

Руслан улыбнулся. Блики света заиграли на его золотой руке.

– Мы должны отпраздновать свой последний вечер в качестве смертных. Это станет нашим маленьким подарком, который мы заберем с собой, когда станем богами.

Часть II

12. Северин

Касаясь лиры, Северин слышал невероятные вещи. Слышал, как его душа сонно ворочается в глубине его тела. Слышал, как потрескивают звезды в небе.

Но не мог услышать ее, услышать голос женщины, которую ему не разрешено было называть «мама». Один лишь ее голос означал, что еще не все потеряно.

Он уставился на свои ладони. Кожа на них выглядела грубой и раздраженной из-за постоянного скольжения пальцев по поверхности инструмента. Он старался надавить на струны так, чтобы уловить едва слышную пульсацию вселенной у себя в голове, но не настолько сильно, чтобы брызнула кровь.

– Где же ты? – воскликнул он. – Поговори со мной.

Он уже два дня умолял лиру дать ему знак. С тех пор, как вернулся от Моста Вздохов и Руслан, наконец, начал приготовления к путешествию на Повелью: взрывчатые вещества и приборы слежения, обрывки исследований и планы по добыванию масок, Сотворенных разумом. Северину следовало радоваться этому прогрессу, но вместо этого он мысленно постоянно возвращался к пустому Мосту Вздохов.

Они покинули его. Он зашел слишком далеко.

И он не винил их в этом.

Энрике, Гипнос, Зофья… Лайла. Он был раздавлен. И в этих новых обломках самого себя ему чудилось, что лира что-то нашептывала ему. Иногда голос был мрачным и чувственным. А порой в нем звучало предостережение. Он чувствовал себя разбитым и изношенным и думал, что, возможно, Тристан испытывал те же чувства все последние годы. Он словно отталкивал от себя волну чего-то ужасного, что всегда таилось в глубине его души. Возможно, Северин был таким же. Возможно, он нес в себе безжалостную и неотвратимую порочность, отталкивающую от него любимых людей, как бы он ни поступил.

Его друзья одаривали его милосердием и добротой, а он отплатил им жестокостью и предательством. Он убеждал, что достижение его цели стоит причиненной боли, но это оказалось неправдой. Он преследовал свои цели, не посвятив в них друзей, и, в конце концов, обрел власть, к которой стремился. Но какой ценой?

Северин подумал о мифе о царе Мидасе, чья жажда золота наделила его силой божественного прикосновения. Его пища превратилась в золото. Затем напитки. А потом и его дочь. В конце концов, когда он смыл свое проклятие в реке и в наказание получил ослиные уши, его отражение показало, кем он был на самом деле: настоящим болваном.

Северин понимал, что чувствовал старый царь. Несмотря на огромную власть, он остался в полном одиночестве.

За дверью спальни послышался шорох шагов и приглушенные голоса. И хотя в комнате не было окон, он знал, что уже поздно. Скоро Ева явится за ним.

Он не мог заставить себя пошевелиться. На мгновение он подумал о том, чтобы разбить лиру о стену, но его руки застыли. Был ли этот инструмент даром богов или же проклятием Мидаса, которому было суждено уничтожить его?

– Умоляю тебя, – прошептал он, обращаясь к лире. – Дай мне знак. Покажи, что эта власть реальна. Подскажи, что я на правильном пути… поговори со мной.

В сотый раз за день Северин провел пальцем по блестящей струне и поморщился.

В последний раз, сказал он себе.

И тут же ощутил едва различимую пульсацию вселенной в затылке. Прекрати немедленно, словно предупреждали его. Остановись. Северин надавил сильнее. В Спящем Дворце он едва не разрезал руку и запятнал кровью струны. Этой легкой вибрации струн было достаточно, чтобы ощутить дуновение божественного.

Сейчас…

Сейчас это было нечто совсем другое.

Он ощутил, как струна впивается в его плоть. Голова пульсировала болью. Мелодия лиры нарастала в нем, жаждая вырваться на свободу. Это была неземная музыка. Это был стон падающих звезд и звонкая тоска древесных корней, вздох моря, прежде чем оно вздыбит волну, способную поглотить целую деревню – Северин.

Его палец замер на струне. Безумная музыка смолкла. Казалось, он достиг порога чего-то неведомого, потому что вдруг услышал долгожданный голос.

Северин впервые услышал голос матери после того, как встретился с Русланом, и прижал к себе лиру в ночи. Она что-то сказала ему, что-то пролившее свет в его мыслях, подарив ему надежду. И он уже начал думать, что все это ему почудилось.

Любимый… послушай… послушай меня.

Голос Кахины был подобен тысячам свечей, оживающих во тьме, и Северин ощущал каждое яркое свечение, словно это были ступеньки, выводящие его из хаоса.

– Я слушаю тебя, мама, – воскликнул он, дрожа. – Я тебя слышу.

Время сжималось вокруг него. На мгновение он ощутил себя ребенком, свернувшимся калачиком в маленькой кроватке. Он вспомнил, как Кахина разжимала его пухлые кулачки и дважды целовала их.

– В твоих руках – ключ от врат в божественное, – прошептала она. – Никого туда не пускай.

Громкий стук в дверь заставил его вздрогнуть. Северин резко открыл глаза. Он тяжело дышал, руки дрожали, а по спине струился пот.

– Вы готовы, месье Монтанье-Алари? – резко спросила Ева.

Готов?

Смысл слов медленно доходил до него. Северин прищурился, глядя по сторонам: красная комната, красная кровать. В памяти всплыли последние два дня: пустой Мост Вздохов, кинжал у горла, планы Руслана на вечер.

– Эй? – снова послышался голос Евы.

– Да, – ответил Северин, проглотив ком в горле. – Я… я почти готов.

Он слышал, что Ева немного помедлила, а затем развернулась и ушла. Северин медленно убрал палец со струны, изо всех сил стараясь унять дрожь. Палец сделался пурпурным. Он прижал божественную лиру ко лбу, словно это была прохладная ладонь священника.

– Благодарю, – страстно произнес он. – Благодарю тебя.

Именно об этом знаке он и молил. Этого доказательства требовал, чтобы убедиться, что он – не шутка вселенной. У всего этого был смысл, и голос матери это доказывал:

В твоих руках – ключ от врат в божественное…

Он подвел друзей, но еще не все потеряно, потому что он ступил на главную дорогу. Возможно, он вел себя как настоящий болван в погоне за своими мечтами, но он не закончит, как царь Мидас. Его сокровища предназначались не для него одного. Северин закрыл глаза, представляя, как снова увидит Энрике, Гипноса, Зофью и Лайлу. Острая боль пронзила его сердце. Они справедливо злились на него. Но он докажет, что достоин их всех. Он все исправит. И никогда больше не покинет их во тьме.

И, конечно, когда они увидят волшебную силу лиры, когда поймут, что он всегда хотел разделить с ними свой дар, то простят его. На мгновение он представил, как снова вспыхивают серые глаза Тристана. Увидел, как Танте Фифи, матриарх дома Коры, касается теплой ладонью его щеки. Он рассказал бы ей, что нашел способ сделать его любовь еще прекраснее. Она бы им гордилась, подумал он.

Северин встал и улыбнулся.

Голос матери наполнял его, словно наступающий рассвет. Это был свет, изменяющий мир, и Северин ощущал, как его тепло грело его, словно надежда.

– ТЫ КАЖЕШЬСЯ КАКИМ-ТО ДРУГИМ, месье Монтанье-Алари, – заметил Руслан.

– Это как? – спросил Северин, оправляя свой сливовый с серебристым отливом парчовый камзол, выходя из своей комнаты. Его тут же встретили двое членов Падшего Дома. Северин услышал знакомый скрип петель узорчатого футляра, который оставался открытым с тех пор, как он в последний раз достал из него лиру. Мгновение было упущено. Если он собирался избавиться от патриарха и скрыться с лирой, Сотворенный футляр, открывавшийся при помощи его крови, представлял проблему. Ева могла стать ее решением, но одного взгляда на девушку с ледяным взглядом, стоявшую рядом с Русланом, было достаточно, чтобы лишить его этой уверенности.

– Ты выглядишь… заново родившимся, – сказал Руслан, склонив голову набок. – И чем ты занимался один в своей комнате? Возможно, планировал, как завтра захватишь карту храма в Повелье?

Ева придвинулась ближе, положив ладонь на руку Северина. Это могло выглядеть как жест поддержки или выражения симпатии, но на ее пальце сияло новое кольцо с ониксом. И когда оно прикоснулось к его коже, Северин ощутил незнакомую вибрацию, не похожую на ту, с которой ему пришлось столкнуться за столом для допросов в столовой Руслана.

Это была проверка, не лжет ли он.

Северин вскинул бровь, а затем бросил лиру в футляр.

– Если хотите знать, я был слишком занят своим инструментом.

Вибрация стихла.

Ева и Руслан перекинулись взглядами. Руслан откинул голову и расхохотался.

– О, как же ты мне нравишься! – воскликнул Руслан и, протянув руку, взъерошил его волосы. – Ну а теперь стоит поторопиться, Ева, согласна?

Ева кивнула, отпустив руку Северина. Сегодня на ней было платье персикового оттенка с высоким горлом. Кинжал с рукояткой из драгоценных камней исчез.

Руслан щелкнул пальцами.

Один из членов Падшего Дома шагнул вперед, на руке у него висела длинная черная лента. Северин нахмурился.

– Что это?

– Это для тебя, мой друг, – ответил Руслан. – Чтобы место, куда мы отправимся, стало для тебя чудесным сюрпризом!

Северин замер. Руслан что-то знал и не доверял ему. Что же он разнюхал?

– Отлично, – сказал Северин, изо всех сил стараясь, чтобы его голос прозвучал спокойно.

Черная повязка закрыла его глаза. Конечно же, она оказалась Сотворенной, и как только он моргнул, то мгновенно оказался в полной темноте. Его чувства обострились. Даже отсюда он ощущал запах затхлой воды с залива.

– Ты выберешь две маски в маскарадном салоне, – сказал Руслан. – Как только ты их получишь, узнаешь, где проходит Карнавал Дома Януса.

Дом Януса. До сегодняшнего дня Руслан почти не делился подробностями своего плана. Северин знал, что таинственная карта храма в Повелье находится в месте проведения Карнавала, но информация о Доме Януса была абсолютно новой. Северин не слишком много знал о небольшой итальянской группировке, но помнил, что они владели картографическими ценностями и считали себя стражами своих приобретений, которые оставались неприкосновенными.

– Две маски? – спросил Северин. – Ты не присоединишься к нам?

– Официально я персона нон-грата на подобных мероприятиях, – ответил Руслан, презрительно фыркая. – В Ордене считают, что я где-то в Дании, и охотятся за мной там. Я не могу рисковать, показываясь на людях, только не после объявления о несоответствиях.

Северин почувствовал, как сердце забилось сильнее.

– Несоответствиях?

– Количество жертв после того, как мы покинули Спящий Дворец, оказалось немного не таким, каким должно было быть, – объяснил Руслан. – Мои информаторы сообщили, что Вавилонский Орден не может установить местонахождение останков патриарха Дома Никс. Однако они нашли труп матриарха Дома Коры на дне озера.

Острая боль пронзила сердце Северина. Он вспомнил горящий голубой взор Дельфины Дерозье, ее манеру упрямо вскидывать подбородок, когда она говорила о своей готовности пожертвовать собой.

– Какая жалость, – монотонно произнес Северин, не показывая своих чувств.

– Они также не могут найти тела месье Меркадо-Лопеса, мадмуазель Богуски и мадмуазель Лайлы.

На мгновение между ними воцарилась тишина. Даже в темноте Северин ощущал, как напряглась стоявшая рядом Ева.

– Лайла очень их любила, – спокойно сказал он. – Вероятно, она сама похоронила их и проводит поминки по ним в ожидании собственной смерти. Она всегда отличалась жалостливостью.

– Возможно, – тихо ответил Руслан.

Северин с трудом сдержал охватившую его дрожь, когда холодная золотая рука Руслана коснулась его щеки.

– Но что, если они живы? Что, если ищут способ лишить тебя всего, чего ты заслуживаешь? Мы не можем этого допустить.

– Это довольно любопытное предположение после того, как ты видел, что я убил их.

– Мир полон чудес, прекрасных и ужасных одновременно, месье, – откликнулся Руслан. Его губы приблизились к уху Северина. – Я всего лишь рассуждаю.

– ТЫ ЗНАЕШЬ, ЧТО ОН УБЬЕТ ТЕБЯ, если попытаешься его предать, – сказала Ева.

Северин обернулся на звук ее голоса. Несмотря на раскачивающуюся под ним гондолу, повязка на глазах сидела плотно. Чего доброго, за ним могли следить, запоминая каждое его движение и подмечая малейшее изменение в интонации.

– Зачем мне его предавать?

Ева помолчала, а затем перешла на шепот:

– Он сказал, что были некоторые несоответствия, и все же ты так и не представил мне доказательства того, что они живы. И как я могу доверять тебе?

Северин молчал. А как я могу доверять тебе? – подумал он.

Минут через двадцать Сотворенная гондола остановилась. Северин услышал шуршание шелка, когда Ева сошла на причал. Он не мог различить, в какой из районов Венеции она его привезла, но слышал шипение котов в переулке, а издалека до него доносилась скорбная мелодия одинокой скрипки.

Черная повязка спала с его глаз, являя взору тускло освещенную улицу у самой воды. Она казалась заброшенной. Никого и ничего не было видно поблизости, кроме белой фарфоровой маски Коломбины. Такая маска закрывала бы лицо носившего ее человека лишь наполовину. Но она не была предназначена для людей, а свисала с железного крюка в стене, под которым располагалось грязное окно, освещенное огарком свечи. Пламя светилось сквозь глазницы маски, а на противоположной, покрытой штукатуркой стене в бликах света то возникали, то исчезали очертания улыбающегося лица над вымощенными булыжником улицами. Здесь, прямо под мешаниной теней едва заметные очертания двери зазывали их в маскарадный салон.

Внутри раскинулась комната размером с приличный танцевальный зал. Множество посетителей в масках в форме улыбающихся тигров или же человеческих лиц, с застывшей гримасой радости или ужаса, кружились по залу. Сотворенные подносы, заставленные хрустальными рюмками, наполненными амаро[5], и с мисками со льдом парили сквозь толпу, наполняя комнату горькими ароматами аниса и мирта. Вокруг разливался голос невидимого оперного певца, заглушаемый шуршанием шелка и тихим смехом гостей. У входа в салон человек в маске в виде большого черного овала с нарисованной зубастой улыбкой склонился в поклоне перед Северином и Евой.

– С этого момента мы отказываемся от лиц, которые являем миру, и преподносим нечто более важное, – сказал человек. – Добро пожаловать, друзья, желаю вам найти то, что вы ищете. Желаю вам покинуть наше святилище, обретя возможность взглянуть на мир по-новому.

Весьма странное святилище, подумал Северин, разглядывая зал. Высоко над головой десятки сияющих металлическим светом лучей медленно вращались в воздухе. Созвездия шелковых нитей покрывали эти лучи, и с них свисали сотни масок. Некоторые были незамысловатыми, с изображением всего лишь чувственных губ на гипсовой поверхности маски. Некоторые напоминали живые лица – Сотворенные маски обладали способностью улыбаться, а длинные ресницы моргали, открывая прорези для глаз. Среди них были и традиционные венецианские маски: Баута, с крупным выдающимся подбородком и золочеными полосами вокруг глазниц, полумаска Коломбина, украшенная толченым жемчугом по краям. На балконах в глубине зала усердно трудились масочники. На их лицах виднелись замысловатые забрала, напоминавшие жидкие зеркала, плотно прилегавшие к лицу, так что каждый, кто пытался бы угадать, кто скрывается под маской, увидел бы лишь свое отражение.

Северин вдруг что-то заметил на дальней стене. На первый взгляд это выглядело как обычная тяжелая изумрудная портьера, свисавшая от потолка до пола. Но, присмотревшись, он увидел, что сквозь ткань высовывались десятки рук.

Некоторые гости не обращали внимания на руки, проходя мимо. Другие совали в них монеты, письма и ленты. Один из гостей в маске кошки слегка коснулся протянутой руки. Похоже, приглашение было одобрено, и мгновение спустя человек в кошачьей маске со смехом был втянут в складки портьеры.

Северин все еще смотрел на портьеру, когда Ева коснулась его руки.

– Жди здесь. Я сама достану маски.

Северин запротестовал, но Ева подняла руку.

– Хотя Руслан и послал нас сюда вдвоем, Орден будет искать именно тебя. Возможно, у них даже есть информаторы среди масочников, работающие под прикрытием. Тебе… тебе будет безопаснее остаться здесь.

Ева была права, хотя Северин не понимал, зачем ей защищать его, если она совершенно ему не доверяла. Возможно, они с ней похожи, и она надеялась, что все-таки правильнее было бы довериться ему.

– Спасибо, – сказал Северин.

– Я скоро разыщу тебя, – ответила Ева. – Мне понадобится не более получаса.

И с этими словами она скрылась в толпе. Северин смотрел ей вслед. Обрывки плана заполняли мысли, вызывая беспокойство, но ему некуда было их привязать. И еще оставалась проблема с лирой. Руслан не пошел с ними, а значит, лира останется у него. Возможно, Северину удалось бы подменить лиру предметом, похожим по весу на божественный инструмент, но как ему сделать это без Евы?

– Не желаете испытать другую судьбу, синьор? – прервал его мысли незнакомый голос.

Обернувшись, Северин увидел невысокого бледного мужчину в большой маске лягушки с выпученными стеклянными глазами.

– Здесь вы можете быть, кем пожелаете, – сказал незнакомец, указывая на заднюю стену и портьеру с множеством рук. – Вам просто надо выдернуть изображение из воздуха… а возможно, вы решитесь распахнуть руки навстречу судьбе и увидеть, какая удача и любовь выпадут на вашу долю…

Северин уже собирался отмахнуться от незнакомца, как вдруг его внимание привлекла изящная фигурка. Женщина. Она стояла слишком далеко, чтобы он мог разглядеть ее черты, но было что-то манящее в ее движениях. Именно так он представлял себе шествующую по ночному небу богиню, которой касаются звезды, которой отлично известно, что легкое касание ее ноги или поворот бедра способны круто изменить судьбу мужчины.

– Синьор? – снова обратился к нему коротышка.

– Да, – ответил Северин, отвлекаясь от раздумий. – Я хочу раскрыть руки навстречу судьбе.

Он услышал легкое жужжание, когда незнакомец подвел его к парчовой портьере. Женщина скрылась из глаз, пройдя через тескатский портал, спрятанный в зеркальной стене. Ее исчезновение причинило боль. Перед ним гости в масках порхали мимо портьеры, усеянной руками. Северин увидел, как один господин остановился перед протянутой ладонью, поцеловал ее, а затем быстро удалился. Ладонь сжалась, а затем полностью исчезла.

Северин проходил мимо ряда протянутых рук. Не меньше дюжины манили его к себе, но ни одна не влекла, как могла завлекать сирена. В самом конце ряда он остановился около бронзовой женской кисти. У него перехватило дыхание, когда он увидел ее указательный палец. Знакомый побледневший от времени шрам привлек его внимание. Он хорошо знал эту отметину. Когда это случилось, он был рядом, стоя рядом с ней на кухне в Эдеме, и жутко разозлился, что кастрюля осмелилась обжечь ее руку.

Я не в силах выносить твою боль.

Не раздумывая, Северин ухватился за запястье женщины. Он ощутил такое же бешеное биение пульса, как и у него. И, возможно, этот легчайший намек, что она испытывала то же предчувствие, что и он, заставил его сделать следующий шаг. Северин поднес ее ладонь к своим губам, поцеловав ее в то место, где ее пульс трепетал, словно пойманная в силки птичка.

Секретный механизм, скрытый под паркетным полом, потянул его через тескатскую портьеру, и он оказался в небольшой, отделанной шелком комнате. Парящие Сотворенные свечи проливали озера золотого света.

Перед ним стояла Лайла, ее глаза казались огромными от удивления.

Всего несколько дней назад он рисовал в воображении поэзию ее черт. Увидев ее столь внезапно, он почувствовал себя так, словно его пронзил удар молнии. Он понимал, что она имела полное право оставить его одного под Мостом Вздохов. Знал, что должен упасть на колени и славить мгновение, когда увидел ее, но сейчас он ничего не мог с собой поделать. Его переполняла радость.

Северин улыбнулся.

И в этот момент Лайла отвесила ему пощечину.

13. Лайла

В тот вечер Лайла уже не впервые разбивала сердце мужчине. Час назад Гипнос устроил настоящую истерику, прежде чем она покинула безопасное убежище матриарха.

– Я сказала, мне жаль, – произнесла Лайла, коснувшись дверной ручки. – При других обстоятельствах я бы непременно взяла тебя с собой.

Гипнос лежал, уткнувшись лицом в пол безопасного убежища матриарха. Несколько минут он не желал шевелиться. Энрике вздыхал, скрестив руки на груди, Зофья жевала спичку, с любопытством глядя на Гипноса.

– Похоже, горе оказалось настолько непосильным, что придавило его к земле? – спросила она.

– Это тяжесть несправедливости, – простонал Гипнос, уткнувшись в ковер. – Я почти пять лет ждал, что отправлюсь в маскарадный салон, а теперь из-за того, что повсюду шныряют ищейки Ордена, не могу этого сделать. Все вокруг хотят навредить мне, а я не знаю, почему.

– Да, это абсолютно неоправданная паранойя со стороны Ордена, – заметил Энрике. – Нет ничего ужасного в том, чтобы отправиться на Зимний Конклав, а затем оказаться парализованным на несколько часов, а после воскреснуть и спасаться бегством от психопата, который, увидев тебя, сразу поймет, что и остальные живы, и, скорее всего, убьет нас всех.

– Ладно, отлично, я все понимаю, – воскликнул Гипнос, переворачиваясь на спину. – Но не могу смириться с абсолютной несправедливостью происходящего.

Зофья осторожно тронула его руку носком туфли, слегка сдвинув ее с места.

– Смотри!

– Ты меня исцелила, – безучастно ответил Гипнос.

Лайла подавила смех.

– А я должна идти.

Серебристая полумаска в ее руке поблескивала в угасающем дневном свете. Впервые надев ее, она ощутила силу Творения разума, словно кто-то пробрался в ее мысли. Теперь она не просто знала, где находится салон, но твердо понимала, что следует делать: ей необходимо показать серебряную маску мастеру, и каждая маска, которую он изготовит, станет билетом на праздник.

Гипнос издал громкое хмыканье. Лайла протянула ему руку, и, издав еще один полный тоски стон, Гипнос ухватился за ее руку и встал.

– Прошу, выбери для меня маску, которая подчеркнет мои лучшие черты, – сказал он.

– Какие черты? – поинтересовалась Зофья. – Твое лицо будет скрыто.

Улыбка Гипноса сделалась озорной.

– Ах, ma chère, я польщен, но никто не станет спорить, что моя лучшая черта, на самом деле…

– Пожалуйста, не выбирай желтый цвет, – произнес Энрике погромче, перебивая Гипноса. – Он делает меня изможденным.

Гипнос выглядел оскорбленным. Лайла вскинула бровь, а затем взглянула на Зофью.

– А у тебя будут пожелания эстетического плана?

– Эстетика не имеет значения, – ответила Зофья. Энрике и Гипнос у нее за спиной скорчили оскорбленные мины.

– Важнее всего – польза, – сказала Зофья. – Нам нужно как-то спрятать инструменты.

– Какие инструменты? – В голосе Энрике прозвучала подозрительность.

– Полезные.

– Феникс…

– Хм?

– Ты ведь не думаешь о том, чтобы спрятать крупное взрывное устройство рядом с нашими лицами, правда? – спросил Энрике.

– Нет, – ответила Зофья.

– Отлично!

– Это совсем крошечное взрывное устройство. Не больше шести сантиметров.

– Нет, – в один голос отозвались Гипнос и Энрике. И Лайла сочла это знаком, что пора уходить.

ЧАС СПУСТЯ она наконец приняла решение.

Маскарадный салон оживленно бурлил, и Лайла вдруг ощутила острую тоску по Палэ де Ревс. Она скучала по запаху натертого воском пола бального зала, по кружению пылинок в лучах света огромных люстр, звонкому хрусту нитки жемчуга, крошащейся под каблучками ее туфель. Несколько недель назад она обещала своему стейдж-менеджеру, что Энигма вернется «как раз к Новому году». Но совершенно ясно, что этого не произойдет. Лайла задумалась, что тогда они подумали бы о ней? Что она погибла? Или просто исчезла? Другие танцоры часто поддразнивали ее, говоря, что она собирается сбежать с русским принцем.

Она надеялась, что они верили в то, что это ее судьба.

– Синьора? – обратился к ней Сотворенный мастер.

Лайла обернулась к рабочему столу, располагавшемуся справа, в дальнем углу от входа в помещение, напоминавшее огромный бальный зал, разделенный портьерами на несколько частей. Атмосфера в этой части зала казалась несколько мрачноватой. Здесь было довольно тихо, благодаря Сотворенной портьере, не пропускавшей посторонние звуки.

– Вот четыре маски, которые вы просили, – произнес Сотворенный мастер.

Лайле оказалось нелегко смотреть на этого человека. Его лицо скрывала маска, напоминавшая жидкую зеркальную поверхность, сливавшаяся с чертами его лица, скрывая даже глаза, и, глядя на него, Лайла видела только свое отражение.

– Grazi, – наклонившись над столом, ответила Лайла.

В конечном итоге она выбрала одинаковые маски для них всех.

– Il medico della peste, – сказал мастер, и в его голосе прозвучало легкое беспокойство.

Маска чумного доктора.

Все четыре маски полностью скрывали лица. Близко расположенные круглые прорези для глаз закрывало сияющее стекло, а отверстия для носа и рта заменял вытянутый и изогнутый клюв. Все четыре маски были выкрашены в цвет яичной скорлупы и разрисованы нотами.

– E perfetto, – любезно воскликнула Лайла.

И, в своем роде, это действительно было безупречно. Зофья просила маску, под которой можно было спрятать инструменты, а маска была достаточно большой и позволяла это сделать. Кроме того, маска выглядела символом цели их путешествия – Чумного Острова.

Сотворенный мастер улыбнулся. Даже его зубы были серебряными. Он ловко свернул маски, пока они не стали тонкими, как носовые платки, и легко поместились в сумочку, висевшую у нее на запястье.

Лайла уже собралась уходить, как вдруг снова испытала знакомое ощущение.

Пустота.

Пустота налетела, словно внезапный ливень. Ее ноздри вдруг обжег запах сигаретного дыма, в ушах зазвенело от переливов гортанного женского смеха, и она впилась пальцами в жесткие жемчужины, которыми была вышита ее сумочка.

В следующее мгновение Лайла почувствовала себя, словно цепкая тень. Материя исчезла. Звуки растворились. Краски померкли.

Нет, взмолилась она. Не сейчас… только не сейчас.

Пустота не тревожила ее с момента посещения Изола ди Сан-Микеле. Ей почти удалось убедить себя, что это был кошмар наяву. Лайла опустила глаза.

Четыре.

Ей оставалось жить четыре дня.

Лайла пыталась набрать полные легкие воздуха. Она не чувствовала, как расширяется грудная клетка, не ощущала пропитанного духами воздуха. Она должна справиться, а иначе умрет прямо сейчас, но, возможно, она была сделана по-другому.

От этой мысли ей сделалось нехорошо.

Подняв глаза, она уставилась на вращающиеся маски. На мгновение она вспомнила родную деревню в Пондичерри в Индии. Разве не это сделал для ее родителей джаадугар[6]? Возможно, он просто провел своей высохшей рукой вдоль лент, свисавших с потолка, выбирая лицо, которое ей пришлось носить следующие девятнадцать лет?

– Синьора, вы выглядите так, словно хотите все начать сначала.

Лайла медленно обернулась к заговорившей с ней женщине. Та была высокой и темнокожей, золотистые глаза едва различимы за бархатной маской моретто. Женщина указала на ту часть комнаты, которую Лайла поначалу не заметила, когда вошла. Руки, тянущиеся сквозь портьеры, гости, прогуливающиеся мимо, бросали в протянутые ладони всякую всячину, от монет до конфет.

– Позвольте судьбе вести вас, – сказала женщина. – Возьмите приятные мгновения этого мира и начните заново…

– Я… – Лайла попыталась заговорить, но язык ее не слушался.

– Пойдем, пойдем, – сказала женщина. – Это любимый обычай всех, кто посещает наше святилище. Только здесь вы можете избавиться от лица, которое носите в этом мире. Только здесь сможете вкусить любовь в новой форме или обрести совершенно новую судьбу.

Новая судьба.

Она медленно последовала за женщиной. Оцепенение не покидало ее. Скорее, усиливалось. Мир вокруг сделался расплывчатым. Ее пульс замедлялся, становясь все слабее.

– Сюда, синьора, – ласково произнесла женщина. – Просто попросите, чего желаете, и увидите, что подарит вам судьба.

И с этими словами женщина задернула портьеры. Лайла замерла, чувствуя, как мир вертится вокруг. Шелковая ткань портьеры перед ее глазами казалась вратами в другой мир. Лайла просунула руку сквозь ткань. Она не ощутила тяжести или шершавого прикосновения необработанного шелка к коже. Пустота поглощала ее. Лайла ощущала себя отрезанной от мира, всего лишь легким обрывком сознания, балансирующим на грани бытия, прежде чем снова низринуться во тьму.

Лайла откашлялась и прошептала:

– Я хочу жить.

Несколько мгновений она ждала. Ничего не происходило, и Лайла уже собралась отдернуть руку, как вдруг ощутила легчайшее прикосновение к запястью. Она замерла.

Кто-то на другой стороне поднял ее руку. Она смутно ощутила шершавую тяжесть портьеры, уловила едва различимый запах сигар, впитавшийся в ткань. Незнакомец коснулся губами ее запястья, и Лайла ощутила жар поцелуя, словно раскрывающийся бутон цветка. Краски вокруг сделались ярче. Доносившийся издалека шум, на который она раньше не обращала внимания, нарушил тишину. И едва трепещущая душа крепче вцепилась в ее тело.

Мир вокруг демонстрировал свое красноречие разнообразным богатством ароматов и ярким сиянием люстр, плюшевой дремотой плавно раздвигающихся портьер, сучковатыми узкими щепками, втыкающимися в подошвы ее туфель. Лайла чувствовала, как все это опьяняет ее. И все же на свете существовал лишь один человек, заставлявший так отчетливо видеть яркость этого мира, и, словно угадав ее мысли, комната вдруг потянула незнакомца внутрь.

На мгновение Лайла забыла, где находится. Крошечная комната, скрытая от посторонних глаз шелковыми портьерами, полная Сотворенных свечей, растаяла, когда она увидела его. Лайла всегда считала Северина предостережением… волком в овечьей шкуре. Яблоком в руке колдуньи.

Однако он был гораздо опаснее, чем персонажи со страниц сказок.

Он был тем, кто верил в них.

Кем-то, кто считал, что волшебство и чудеса сделали для него исключение.

Северин уставился на ее запястье, потом перевел взгляд на ее лицо, а затем… улыбнулся. Это была беззаботная улыбка восторга, словно он знал, что был единственным, кто смог заставить ее снова ощутить себя живой. Словно считал, что имеет на нее право.

Она возненавидела его за это. В следующее мгновение ее рука рванулась вперед против ее воли.

Северин поморщился от пощечины, прижав ладонь к красной отметине, заалевшей на скуле.

– Я, без сомнения, это заслужил, – сказал он, взглянув на нее.

Впервые за долгое время, казавшееся вечностью, Лайла внимательно посмотрела на него. Последние несколько дней сильно изменили его. Его черты сделались еще более резкими. Он выглядел, словно идеальный меч, грань между опасностью и великолепием слишком тонка, чтобы различить ее. В красивых чертах его лица сквозило что-то лихорадочное, и, казалось, воздух вокруг них раскален от жара. Его черные волосы отросли и, падая на лоб, подчеркивали необычные глаза, цвета сна.

– Лайла… – произнес он. Его глаза расширились, в них вспыхнуло безумное отчаяние.

– Я знаю, что совершил ошибку. Знаю, что говорил непростительные вещи, и горю, которое я причинил, нет оправданий. Я буду казнить себя за это всю оставшуюся жизнь, но… Я могу все исправить. Клянусь. Они здесь? – Северин обвел взглядом комнату, на его лице вспыхнул отблеск надежды. – С ними все в порядке? Я могу их увидеть?

Лайла сумела покачать головой.

– Прошу, Лайла. Я могу все уладить.

Наконец она смогла заговорить.

– Но ты этого не сделал, – холодно ответила она.

Северин замер.

– Я знаю, что вел себя невообразимо жестоко на Байкале.

– На самом деле, нет, – сказала Лайла. В горле саднило. Слова, которые она так жаждала сказать, полились наружу: – Хотелось бы мне сказать, что я удивлена, но все же это не так. Ты уже многое изменил. Все вокруг… каждый из нас был для тебя средством для достижения своих целей. – Она наступала на него, ее руки дрожали. – Все это время ты думал, что тебе сойдет с рук вред, который ты причиняешь, пока он оправдывает иррациональные расчеты в твоей голове. И вот теперь ты просишь прощения за «невообразимую жестокость»? – Лайла расхохоталась. – Твои поступки полностью соответствовали тому, кто ты на самом деле, и, придя в себя, я захотела больше не иметь ничего общего с тобой. Я раздавила мнемонического жука, потому что знала, что тебе нечего показать мне из того, чего бы мне хотелось. Ты не смог бы оставить мне что-то, к чему бы я хотела стремиться.

Улыбка Северина окончательно погасла.

– Ты раздавила его?

Она кивнула. Его брови поползли вверх. Это могло сойти за удивление, но она хорошо знала это выражение его лица. Не удивление, но настороженность.

– Что я могу сделать, Лайла? – наконец спросил он. – Ты можешь до самой смерти меня ненавидеть, но позволь мне помочь тебе самой выбрать этот день. Позволь мне воспользоваться лирой, чтобы помочь тебе… помочь всем нам.

Лайла застыла на месте. Северин шагнул к ней и наклонился к ее уху.

– Скажи лишь, чем я могу искупить свою вину, и я все исполню.

Он был так близко, что Лайла уловила исходящей от него запах мяты и дыма. Раньше она часто представляла, что Северин выжигал новую тропу там, где ступала его нога, и этот дымный запах огня окутывал его шаги. Но теперь она мудрее, и ее разум распознавал то, что не способно было понять тело. Она вспомнила запах мяты и дыма, исходивший от погребальных костров, пылавших на берегах реки в ее детстве. Даже его запах был роковым.

– И как же ты собираешься это сделать? – спросила она. – Превратившись в божество?

Его глаза вспыхнули.

– Если потребуется, – ответил он.

Но в его голосе прозвучала отстраненность, и, снова заглянув в его глаза, Лайла прочитала слова, которые раньше не могла разобрать.

Он жаждал божественности.

Более того, он надеялся заполучить ее. Она прочитала это в его взгляде. Лед в его глазах растаял, уступив место сияющей одержимости.

– Ты не в себе, Северин.

– Я увидел и испытал то, что ты не сможешь понять, – страстно заговорил он. – И я знаю, что в конце нас ждет огромная власть. Она поможет продлить твою жизнь. Исправить то, что я разрушил. Возможно, даже вернуть то, что мы утратили. Но я никогда больше не покину тебя во тьме. Я хочу, чтобы мы вместе шли к свету.

Лайла не сводила с него глаз.

– И как ты можешь в это верить?

В свете мерцающих свечей сияние его глаз казалось неземным.

– Лайла, должна быть причина всему этому, причина, по которой у меня появилась эта способность, почему наши пути пересеклись и почему мы, в конечном счете, оказались здесь. Как еще ты это объяснишь? Как еще ты объяснишь, что я оказался по ту сторону той портьеры? Как я узнал, что ты где-то здесь, увидев крошечное запястье.

– Перестань, – громко произнесла она.

Северин замер. Свет в его глазах погас, и когда он снова заговорил, его голос прозвучал сухо и отрывисто:

– Ты не хуже меня знаешь, что вместе нам проще будет добраться до Повельи. Полагаю, завтра ты будешь на Карнавале. Давай встретимся там, найдем карту и вместе отправимся на Повелью. И тогда… тогда я смогу доказать тебе, что я не глупец… доказать, что я говорю правду.

Лайла прищурилась.

– А Руслан?

На его щеке забилась жилка, словно он пережевывал нечто невидимое. Лайлу охватило странное желание сунуть ему в руки банку с гвоздикой.

– Завтра на рассвете я отправлю весточку на площадь, чтобы сообщить о своих планах, – сказал он.

Лайла кивнула. Ей хорошо была известна знаменитая площадь в Венеции.

– А потом?

– Я буду на празднике в полночь.

– Как ты нас найдешь?

Грустная улыбка появилась на его лице.

– Я везде тебя разыщу.

Его слова тронули душу Лайлы. Он мог быть таким нежным, когда хотел. В памяти невольно всплыло воспоминание о том дне, когда она обожглась о горячую кастрюлю, и он пришел в такой ужас при виде ее боли, что ей потребовалось полчаса, чтобы убедить его, что ей не нужен врач. Лайла отодвинулась от него, но Северин схватил ее за запястье.

– Ты знаешь, что мы не можем вот так уйти, – тихо произнес он ей на ухо. – Мы пробыли здесь, в этом месте, предназначенном для любовных свиданий или происков судьбы, можешь называть его как угодно, не более получаса. Если мы сейчас выйдем отсюда, это вызовет подозрения.

– Как беспечно с моей стороны, – ответила она.

Прижала ладонь к губам, а затем грубо прижала ее к губам Северина. Помада заалела в уголках его губ и на подбородке. Она потянула за ворот его рубашки, наслаждаясь звуком рассыпающихся по полу пуговиц. Ее перстень повернулся камнем в сторону ладони, и когда она провела рукой по его груди, он вздрогнул. Острые грани камня оцарапали его кожу, оставляя красный след.

А затем она схватила его за волосы. В ее движениях чувствовалась жестокая фамильярность. Прошло всего несколько дней с той ночи в ледяном дворце, когда их сердца бились в унисон и все вокруг было пропитано надеждой. Но, убрав ладонь, она увидела, сколько ей осталось. Грудь сжало болью, и ее обожгла мысль: Больше не могу. Я больше не могу.

– Вот этого ты хочешь, Лайла? – спросил Северин. В его голосе не было насмешки, лишь странный оптимизм. – Собственноручно пустить мне кровь?

– Нет, – ответила она, потянувшись к портьере. – Мне от тебя вообще ничего не нужно.

14. Энрике

На рассвете Энрике придирчиво разглядывал себя в большом зеркале в библиотеке. На нем был черный костюм и белый шарф. Он сменил повязку, обмотав ее лентой цвета сажи, которая почти сливалась с его волосами. Рана на месте оторванного уха слегка запульсировала, когда он нахлобучил черную шляпу, слегка сдвинув ее на место рубца. Он окинул взглядом свое отражение. Шляпа была надвинута так плотно, что никто не смог бы разглядеть его левый глаз.

Сейчас он был похож на неопытного злодея в пантомиме.

– Тьфу, – пробормотал Энрике, еще сильнее натягивая шляпу.

С того момента, как Лайла вернулась прошлой ночью, сообщив, что Северин собирался присоединиться к ним на Карнавале, а на рассвете пошлет им весточку на площади Сан-Марко, Энрике размышлял, что ему следует надеть. Хотя прошло всего несколько дней, он уже не был прежним Энрике, которого Северин оставил умирать. И он хотел, чтобы Северин сразу это понял. Возможно, он хотел, чтобы Северина изумила его новая… мужественность? Нет. Независимость. Эта независимость окружала его, словно аура. Голуби разлетались у него за спиной в вихре перьев.

Возможно, это будет чересчур.

Кроме того, никакое Творение разума не способно изгнать голубей из Венеции.

Всю ночь Энрике не мог сомкнуть глаз. Он до блеска начистил туфли, вымыл голову и аккуратно уложил волосы воском. Почистил костюм, не оставив ни единой пылинки. Всем своим безукоризненным видом он хотел донести до Северина одну-единственную мысль: Ты мне не нужен.

Поначалу Энрике заартачился, узнав, что ему необходимо одному отправиться на встречу завтра.

– И почему я должен с ним встречаться? – спросил он. – Мы в любом случае увидимся на Карнавале.

Лайла заколебалась. Ее взгляд заметался по его лицу и остановился на раненом ухе.

– Дело в Руслане, – объяснила она. – Мы не можем отправиться на Повелью, когда за нами следят люди из Падшего Дома. С ними необходимо разобраться, а Северин сказал, что у него есть план. Итак, кто пойдет завтра на площадь?

– Я! – воскликнул Гипнос, подняв руку.

– И рискнешь, что ищейки Сфинкса заметят патриарха Дома Никс? – поинтересовалась Лайла.

Гипнос медленно опустил руку.

– …не я.

– А у меня работа, – заявила Зофья, разглядывая свернутые Сотворенные маски, принесенные Лайлой.

– Я уже пообщалась с ним вчера вечером после того, как получила наши маски, – сухо сказала Лайла. Она повернула перстень на пальце.

Энрике почувствовал, как мурашки побежали у него по коже при мысли о четырех зловещих Сотворенных масках. Когда Лайла принесла их, ему было очень любопытно. Каждая маска напоминала чудовищный череп. Натянув ее на лицо, он оказался не готов к ее ужасающей силе. Из него словно вырвали сознание, в его голове вспыхивали видения, перед глазами мелькали дорожки в переулках и мимо набережных, эти воспоминания казались знакомыми, и все же это было невозможно. Видения Сотворенного разума прекратились перед выложенной мозаикой стеной в переулке, и он понял, что это вход на завтрашний Карнавал.

– А мне еще необходимо считать массу информации в этом доме, – сказала Лайла. – Хочу убедиться, что мы ничего не пропустили.

Поэтому оставался один Энрике.

Когда все с этим согласились, Энрике взглянул на Лайлу, которая задержалась в дверях, когда остальные вышли из комнаты.

– В чем дело? – спросила она.

– Ты не рассказала, как он выглядел, когда вы встретились. Можем ли мы доверять ему?

Лайла вскинула голову. На ее лице появилось выражение царственного безразличия.

– Он… сокрушался и каялся, – ответила она. – И я действительно верю, что он собирается нам помочь, но он кажется одержимым этой идеей. Словно человек, наполовину лишившийся рассудка. И все же я заметила проблески…

Лайла осеклась, покачав головой. Энрике понял, что она собиралась сказать.

Проблески того, кем он когда-то был.

Но они оба понимали, что опасно на это надеяться. И даже если Северин нашел путь к себе прежнему, Энрике не желал становиться прежним: глупым, наивным любителем истории, чье доверие можно было запросто заполучить, лишь соглашаясь с его идеями. Больше он не станет вести себя как глупец. И выглядеть тоже.

Через несколько минут он должен отправиться на площадь. Энрике в последний раз окинул себя взглядом в зеркале, вертя головой в разные стороны.

– Знаешь, – раздался голос у дверей. – Возможно, ты единственный знакомый мне человек, способный выглядеть великолепно даже с одним ухом.

Энрике окатила волна нежности, когда Гипнос, прекрасный и, как всегда, безупречно одетый, вошел в комнату. Последние несколько дней они настороженно кружили друг вокруг друга. Даже по вечерам, когда Гипнос пытался развлечь друзей музыкой, Энрике не улыбался ему в ответ.

– Во-первых, не надо со мной заигрывать, – сказал Энрике. – Во-вторых, с каких это пор ты стал просыпаться до рассвета?

Гипнос ничего не ответил, а вместо этого медленно направился к нему. Чем ближе он подходил, тем сильнее Энрике ощущал себя так, словно ощупывает синяк. Больно ли? А если вот так? Какая-то его часть содрогалась от близости юноши, но он больше не испытывал боли от открывшейся в душе рваной раны.

По правде говоря, Гипнос всегда был с ним честен. Это Энрике не был честен с самим собой. И теперь он запутался окончательно, когда Гипнос вдруг обхватил его лицо, его пальцы перебирали края повязки.

Энрике замер.

– …Что ты делаешь?

– Я пока не уверен, – задумчиво откликнулся Гипнос. – Полагаю, это называется «утешением», хотя подобные эмоциональные нагрузки довольно утомительны. Если вместо этого ты просто захочешь отвлечься, знай, что мне нравится отвлекать тебя.

Тусклый проблеск чего-то странного промелькнул в сердце Энрике. Он оттолкнул руку Гипноса. Не этого он от него хотел.

– Я знаю, что повел себя плохо, – сказал Гипнос.

В доме царила тишина. Свечи мерцали в светильниках. Казалось, словно время не могло здесь до них добраться, и, возможно, именно поэтому он сказал правду.

– А я знаю, что видел то, чего желал, – ответил Энрике.

Гипнос взглянул на него. В его глазах цвета инея вспыхнула неожиданная нежность.

– Когда я сказал, что мог бы научиться тебя любить… я имел в виду… что кому-то вроде меня необходимо время.

Энрике уставился на него. Когда Гипнос сказал ему эти слова несколько дней назад, он неправильно их истолковал. Эти слова хлестнули его отказом, словно он был человеком, которого сложно полюбить. И теперь смущенное тепло разлилось в его груди.

– Я…

Гипнос покачал головой:

– Я знаю, что сейчас не время, mon cher. Просто хотел, чтобы ты понял, что я имел в виду… – Юноша протянул руку, ласково погладив тыльной стороной ладони его повязку. – Я здесь не для того, чтобы сделать тебе больно. И не для того, чтобы предсказать, каким может быть наше будущее. Я просто хочу, чтобы ты знал, что, по меньшей мере, я могу быть твоим другом. Могу хранить твои секреты, если ты мне их доверишь.

С губ Энрике сорвался вздох. Он не отшатнулся, когда Гипнос ласкал его лицо. Боль, которую он не осознавал раньше, медленно покидала его душу.

– Спасибо, – сказал он.

– Означает ли это, что мы, по крайней мере, друзья? – с надеждой спросил Гипнос.

По крайней мере. Он подумает об этом позже. Возможно, спустя долгое время.

Энрике вздохнул.

– Думаю, да.

– Отлично, – воскликнул Гипнос. – А теперь на правах твоего друга обязан сказать, что твой костюм просто ужасен, и, поскольку я в этом не сомневался, то вычистил и погладил для тебя другой.

СПУСТЯ ДЕСЯТЬ И МИНУТ и множество ругательств Энрике в совершенно другом костюме уже стоял на площади Сан-Марко.

Обычно площадь была забита людьми, но день выдался холодным, и восход солнца был подобен легкой полоске золота над лагуной. И поэтому последние двадцать минут он любовался видом лишь в компании голубей. В конце концов птицы смекнули, что у него нет еды, и покинули его, воркуя и хлопая крыльями, вспорхнув к золоченым карнизам собора Сан-Марко, чей купол возвышался над площадью.

Некоторое время Энрике оставалось лишь разглядывать площадь. В столь ранний час она была наполнена волшебством. Светлые стены собора, казалось, были вырезаны из античного лунного света и снега. Под арками в форме полумесяца виднелись фрески, изображающие прибытие мощей святого Марка в Венецию. Над великолепными порфироносными мраморными колоннами четверка бронзовых лошадей, украденная в XIII веке во время разграбления Константинополя, словно готова была ринуться вперед с фасада собора и взлететь в небеса. Энрике приходилось и раньше бывать на площади, но еще никогда он не видел ее такой, словно величие истории пригвоздило его к месту.

С одной стороны к собору примыкал Дворец Дожей, с сотней колонн и арок, напоминавших замерзшие кружева, а с другой стороны колокольня цвета ржавчины. Раскинувшаяся перед ним площадь, казалось, шептала на тысячах языков, сочетая в себе множество культур и традиций. Выпуклые исламские купола и усыпанные драгоценными камнями северо-африканские арки с альфизом возвышались бок о бок с главным собором. Внутри яркая византийская позолота так и рисовала в воображении картины, что базилика вырезала квадраты солнечного света и один за другим установила их, создавая сияющую поверхность куполов. Время смягчило грани истории и превратила в общее повествование человечества.

В это мгновение Энрике почудилось, что здания смотрят на него со всех сторон.

– Tabi tabi po, – прошептал он. – Пожалуйста, простите меня.

Он надеялся, что слова бабушки помогают, и духи зданий разглядывали его не как чужака, вторгшегося на их территорию, а скромного посетителя. А возможно, паломника. Кого-то, кто искал свое место в этом мире.

Зимний воздух обжигал его ухо болью, и Энрике осторожно дотронулся до него.

– Не могли бы вы подать мне знак? – обратился он к безмолвным зданиям. – Пожалуйста?

Энрике закрыл глаза. Ветер хлестал его по лицу. Неласковое февральское солнце разгоняло туман.

Кто-то потянул его за пиджак. Энрике открыл глаза. На мгновение ему почти показалось, что на него уставился энканто, протягивая длинными пальцами награду. Мы согласны на сделку, произнесло бы существо, не сводя глаз с его оторванного уха.

Но это оказался не энканто, а всего лишь ребенок. Мальчик не старше восьми лет в грязных штанишках. Его густые кудрявые волосы торчали из-под кепки.

– Per te, – сказал мальчуган, сунув ему в руку красное яблоко.

Энрике нахмурился, пытаясь вернуть мальчишке яблоко.

– No, grazie.

Мальчик шагнул назад, мрачно нахмурившись.

– L’uomo ha detto che questo e per te.

И не оборачиваясь, мальчишка бросился наутек, оставив Энрике с яблоком. Энрике весьма поверхностно был знаком с итальянским, но все же почти мгновенно понял смысл слов:

Тот мужчина сказал, это для тебя.

Все это время он ждал Северина, а тот так и не появился. С одной стороны, все оказалось гораздо проще. И все же Энрике ощущал себя слегка глуповато, глядя на свою тщательно подобранную одежду и начищенные до блеска туфли. В каком-то смысле его экипировка оказалась бесполезной. И все же, глядя на здания, он испытывал странное ощущение, что за ним следят. Словно он привлек внимание чего-то более могущественного, чем он сам, поэтому, возможно, и не зря он наряжался.

Энрике покрутил яблоко в ладони. В его кожуре он заметил крохотную прорезь. Он прижал пальцы к трещине, и яблоко раскрылось, являя его взгляду сложенную записку:

Гавань номер 7.

Пламя Феникса должно пережить полночь.

Будьте там через три часа.

15. Зофья

Рано утром Зофья сжимала в руках две половинки разбитого сердца, сделанного из стекла, размером не больше ее мизинца.

Эти осколки остались от фигурки хрустального оленя в Спящем Дворце. Она понимала, что он не был живым, но восторгалась искусным механизмом, чье Сотворенное мастерство сильно отличалось от всего, с чем ей пришлось столкнуться благодаря Падшему Дому. Ледяные фигуры на самом примитивном уровне могли общаться друг с другом. Они распознавали свет и шли на него, ощущали тяжесть и справлялись с ней, если же им наносили серьезные повреждения, понимали, что на них нападают, и оборонялись.

Прежде чем они покинули Спящий Дворец, она вытащила это сердце из оленя и забрала с собой, решив, что могла бы чуть позже получше изучить его. Теперь вдобавок к собственным металлургическим Творениям она создала пару связанных между собой взрывных устройств, способных взаимодействовать друг с другом. Если взорвется одно устройство, то и второе тоже.

Зофья сомневалась, сможет ли это изобретение принести пользу, но, по крайней мере, это пока было неизвестно. Окинув взглядом лабораторию, Зофья подумала, все ли она предусмотрела. У нее были крошечные Сотворенные взрывные устройства, устройства, способные приглушать звук, метры веревки и раздвижные кинжалы. А еще взрывные устройства, спрятанные в складках длинных плащей, приготовленных для карнавальной ночи.

Не все неизвестные сразу, сказала себе Зофья.

Оставалось три дня до того момента, как на гранатовом перстне Лайлы появится число «0». Три дня, чтобы отыскать свет, который выведет Лайлу из тьмы. Три дня до того, как Зофья узнает о неизвестном ей пока содержании письма от Хелы. Даже сейчас она ощущала мягкие, истрепавшиеся края конверта, прижатого к ее груди. Дважды в день она доставала письмо и аккуратно расправляла конверт. Но не могла распечатать его, по крайней мере до того момента, как вокруг станет меньше неизвестного. Именно об этом говорила ей Хела много лет назад:

Я бы дождалась, когда появится свет, чтобы увидеть пути, открывающиеся передо мной, и тогда мне бы не было так одиноко.

Каждый день Зофье казалось, что свет становится чуточку ближе.

Она уже собиралась положить две половинки сердца оленя в огнеупорный футляр, как вдруг Энрике вихрем ворвался в лабораторию. Взъерошенный, с пылающими щеками, он едва переводил дух.

– Немедленно брось то, что делаешь! – завопил он.

Зофья нахмурилась.

– А это разумно? У меня в руках бомба.

Глаза Энрике округлились, и он замахал рукой.

– Не обращай внимания, не надо бросать.

В другой комнате Гипнос громко пел, играя на рояле, но внезапно музыка смолкла.

– А разве еще не рановато для игр со взрывчаткой? – крикнул он.

Зофья окинула взглядом свой верстак.

– Не для меня.

– Ну и как Северин? – спросил Гипнос, появляясь в дверях.

– Он не пришел, – ответил Энрике, показывая яблоко. – Но зато мальчик дал мне это.

Зофья вспомнила, как Энрике постоянно жаловался из-за яблок в Эдеме несколько лет назад.

– Мне казалось, ты не любишь яблоки.

– Не люблю, но…

– Ты не любишь яблоки? – спросил Гипнос. – Но тарт татен – это же дар богов!

– Тарт татен — это другое.

– Но он сделан из яблок.

– Хватит о яблоках! – воскликнул Энрике, взмахнув рукой. – Это послание от Северина.

Зофья осторожно установила половинки взрывных устройств в футляр и выпрямилась.

– Гавань номер 7… пламя Феникса должно пережить полночь, – прочитал вслух Гипнос. – И что это значит?

– Гавань номер 7 – это, вероятно, место, где Падший Дом держит свои гондолы. Северин собирался придумать план, как избавиться от Руслана, так что, видимо, это он. – Энрике взглянул на Зофью и улыбнулся. – А сравнение с пламенем Феникса, очевидно, комплимент ее дару.

– Дар? – произнес Гипнос, уставившись на Зофью. – Я и не догадывался о каком-то даре, кроме как способности делать мрачные утверждения с исключительно ровным влиянием. О, и великолепные волосы.

Он улыбнулся Зофье, и она догадалась, что это шутка, и улыбнулась в ответ.

Легкая улыбка промелькнула на губах Энрике, и он взглянул на Зофью. Именно так он всегда смотрел раньше на Северина в момент успешного завершения приобретения. Это была… гордость, догадалась Зофья.

Энрике гордился ею.

От этой мысли по ее щекам разлилось странное тепло.

– Возможно, Руслан и демон, но взорвать его гондолу… это ужасно, – заметил Гипнос.

Нахмурившись, Энрике коснулся уха.

– Я сильно сомневаюсь, что, окажись он на нашем месте, то стал бы сомневаться.

Зофья поддержала Энрике.

– А как насчет остальных указаний? – спросил Гипнос и процитировал записку: «Пламя должно пережить полночь». Что это значит?

– Раньше он тоже использовал этот шифр, – сказала Зофья. Гипнос нахмурился, что означало, что он ничего не понимает, поэтому Зофья объяснила:

– Северин использовал этот зашифрованный код, чтобы взрыв не произошел раньше намеченного времени.

Энрике вздохнул и потянул себя за волосы.

– Значит, нам надо как можно ближе подобраться к гондоле Падшего Дома и заложить взрывчатку, а затем найти способ взорвать устройство с расстояния?

– А как можно взорвать что-то на расстоянии? – поинтересовался Гипнос, нахмурившись. Зофья взглянула на верстак, где лежала пара связанных между собой взрывных устройств.

– Разбитое сердце, – ответила она.

ЧАС СПУСТЯ Зофья, Энрике и Гипнос наблюдали, как гондолы пересекают Гранд-канал, выплывая из тени под аркой Моста Риальто. Зофья не покидала безопасное убежище с момента их приезда и только теперь осознала, что находится в Венеции. Она оказалась так далеко от Парижа и Польши, так далеко от всего того, что было ей знакомым и понятным, но все же даже здесь светило солнце, а небо сияло синевой. В детстве Хела говорила, что рассвет – это нечаянно разбитое яйцо, его желток медленно растекается по небу. Она говорила, что если бы они были достаточно высокими, то могли бы набрать полные ладони липких солнечных лучей, слизать их, причмокивая, а затем превратиться в ангелов. Но Зофье эта мысль никогда не нравилась.

Она терпеть не могла запах сырых яиц. И скользкую липкость яичных желтков. А вот что ей действительно нравилось, так это слушать голос сестры, нашептывающий в темноте разные истории. И эта мысль согревала Зофью, невзирая на ледяной февральский воздух, превращавший каждый выдох в облачко пара.

Стоявший рядом Энрике опустил бинокль.

– У нас проблема.

– Только одна? – поинтересовался Гипнос.

Энрике сердито уставился на него.

– Видишь? – Он указал на деревянные столбики, к которым были привязаны гондолы. – На них установлены мнемонические жуки. Попытаемся подойти к гондоле с улицы, они узнают и найдут нас.

– Тогда очень хорошо, что я здесь, – сказал Гипнос.

– Мне почему-то не кажется, что в Падшем Доме знают, что ты жив, и это неплохо, – заметил Энрике. – Кроме того, Лайла придет в ярость, обнаружив, что ты покинул безопасное убежище.

Лайла ушла следом за Энрике, исследовать территорию вокруг Дома Януса. Она не сомневалась, что найдет подсказку, которая поможет найти карту храма под Повельей.

– Я соблюдаю все предосторожности, – сказал Гипнос. – Даже нацепил это отвратительное тряпье для маскировки.

Зофья не считала, что это напоминало маскировку, Гипнос всего лишь впервые в жизни надел простую одежду. Кстати, его вавилонское кольцо, полумесяц, закрывавший три фаланги, был надежно спрятан под парой толстых перчаток.

– Если мы не можем подобраться к гондоле по улице, тогда попробуем по воде, – предложил Гипнос.

– Как? – спросил Энрике. – Если мы сядем в гондолу, нас тут же узнают.

Гипнос указал на канал. Даже в столь ранний час река была заполнена снующими туда-сюда лодками. Зофья увидела, как три лодки, нагруженные зимними фруктами, проплыли мимо вальяжно двигавшихся Сотворенных гондол, украшенных рекламой театральных пьес и ресторанов. Из-за поворота показалась еще одна лодка. Она была шире и короче гондолы и предназначена лишь для трех человек. Ее деревянные крылья рассекали гладь лагуны. Нос лодки был изогнут в виде шеи лебедя, склонившего голову. Внутри, взявшись за руки, сидели мужчина и женщина, улыбаясь друг другу. Третий человек сидел спереди, изо всех сил работая ногами, чтобы развернуть лодку вперед. Они проплыли меньше чем в тридцати сантиметрах от остальных лодок.

– Ты выбираешь птичью лодку? – спросил Энрике.

Казалось, он совсем не впечатлен.

– Нет, смотри, mon cher, – сказал Гипнос. – Они скоро сделают это.

– Что? – спросил Энрике.

– Шшш.

Мужчина и женщина в лебединой лодке наклонились вперед, и их губы соприкоснулись. Зофья покраснела и уже собиралась отвернуться, как вдруг лодка преобразилась от поцелуя. Белый лебедь сложил крылья, скрывая влюбленных от посторонних глаз.

Зофья принялась считать секунды… четырнадцать, тридцать семь, семьдесят две, сто двадцать. Внезапно крылья опустились, и влюбленная пара снова предстала перед ними. Их волосы растрепались, а лица покрывал румянец. Они едва заметно улыбались друг другу.

– Держась на другой стороне от мнемонических жуков, подберешься к гондоле, – сказал Гипнос. – И в это время это чертовски дешевое удовольствие. Поверьте, я много раз пользовался Лодкой Любви во время поездок в Венецию.

Энрике покраснел.

– Я… гм…

– Это неплохая идея, – заметила Зофья.

– Видишь? – сказал Гипнос. – Я не просто хорошенькая мордашка.

– Конечно, – откликнулась Зофья.

Гипнос прижал ладони к груди.

– Ах, ma chère, ты так добра!

– У тебя есть плечи, ступни и шея, хотя не знаю, можно ли считать их хорошенькими.

Гипнос насупился.

– Но кто станет изображать пару? – спросил Энрике. – И кто станет управлять лодкой?

Зофья уставилась на них. Она не однажды видела, как они целовались, и, похоже, им это нравилось, поэтому она не понимала колебаний Энрике.

– О, – сказал Энрике, краснея еще сильнее. – Мы не… – Он умолк, указывая на себя и Гипноса.

– Сейчас мы просто друзья, – ответил Гипнос, не глядя на Энрике.

– Вы не знаете, как долго будете просто друзьями? – поинтересовалась Зофья.

– О, мы всегда будем друзьями, но, возможно, между нами появится нечто большее, кто знает? – беспечно произнес Гипнос. – Поэтому сейчас парой станут один из нас и ты, Зофья. Кто из нас? Голосую за себя. – Он низко поклонился. – Во-первых, я ослепительно красив. Во-вторых, я гораздо красивее нашего историка…

Энрике нахмурился.

– А какое отношение это имеет к…

– И в-третьих, – произнес Гипнос чуть громче, перебивая Энрике. – Я замечательно целуюсь.

Он подмигнул, и Зофья расхохоталась, потому что сразу стало понятно, что это дружелюбная шутка, но в то же время упоминание Гипноса о поцелуе заставило ее задуматься, что в этом плане существует изъян, который она не предусмотрела. В прошлом, во время приобретений Северина, актерская игра была просто необходима. И это не беспокоило Зофью. Ей нравилось следовать правилам, как себя вести и что говорить и что делать. Ей было гораздо проще себя вести, когда все правила были известны заранее. Но еще никогда ей не доводилось вкушать романтику. Никто и никогда не целовал ее. Хела подшучивала над ней, когда Зофья собралась в Париж.

– Едешь в Париж, а сама ни разу с парнем не целовалась! Не хочешь поцеловать кого-нибудь, Зося?

По правде говоря, на свете было немного парней, которых Зофья хотела бы поцеловать. Она знала, что такое желание… слабая пульсация в животе, сердце начинает биться чаще, но мысль о том, чтобы коснуться губами чьих-то губ, смущала ее и казалась нелепой и слегка отталкивающей. Однако возможность коснуться губ человека, который тебе приятен, притягивала ее. Словно она куда-то мчалась сломя голову, но кто-то остановил ее против ее собственной воли, и теперь все, чего она желала, это поскорее снова ринуться вперед. Впервые это чувство охватило ее в присутствии молодого профессора. У него были светло-каштановые волосы, и он был очень добр, однако Зофья не смогла заставить себя заговорить с ним. А теперь она испытывала похожие ощущения с Энрике, но они казались гораздо сильнее. В его присутствии она ощущала странное тепло и приступы волнения, сердце замирало, пропуская удары, оставляя чувство приятного головокружения, когда он слишком долго смотрел на нее. Ей нравилось находиться рядом с ним. А когда он уходил, ей порой становилось грустно. Несомненно, это влечение, но в чем заключалось его удовлетворение? Что произойдет потом? Что, если эти ощущения обострятся настолько, что она упадет в обморок? А что, если она пожелает большего, чем поцелуй? Что тогда?

– Это должен быть я, – сказал Энрике.

Он говорил тихо, но в его словах чувствовалась уверенность, и Зофья ощутила волнение, хотя и не могла сказать, что ей это было неприятно.

Энрике откашлялся.

– Я хотел сказать, что могу помочь, если понадобятся объяснения, кроме того, Гипносу нельзя высовываться. Если он опустит голову и будет управлять лодкой, то не привлечет внимания.

Гипнос застонал.

– Терпеть не могу, когда ты портишь удовольствие здравомыслием!

Энрике пропустил его слова мимо ушей.

– Если поторопимся, то проблем не будет.

И ВСЕ ЖЕ ЗДЕСЬ БЫЛА ПРОБЛЕМА.

В гавани номер семь оказалась не одна, а две лодки. Через несколько минут обе лодки окажутся прямо перед Зофьей. Она сморщила нос, когда они подплыли ближе. Гипнос изо всех сил крутил педали, окатывая водой деревянные крылья лебедя.

Гондолы казались практически одинаковыми: черный лакированный корпус, декоративный хвост воинственного скорпиона, аккуратные пурпурные подушки. На задней части первой лодки Зофья заметила герб Падшего Дома: гексаграмму, или шестиконечную серебряную звезду. Однако Зофья никак не ожидала, что и на второй лодке окажется тот же символ, только золотой.

– И к какой из них мы должны прицепить взрывчатку? – спросил Гипнос. – Я могу плыть помедленнее, но мы не можем задерживаться около гондолы, это сразу же привлечет внимание.

– Я… хм, – пробормотал Энрике, теребя себя за волосы. – В этих символах есть различия. Или в цвете, но в чем же именно?

– Ты же историк! – воскликнул Гипнос, замедляя ход. – Откуда мне знать?

Зофья наклонилась вперед, держа наготове взрывное устройство. Она ощутила письмо Хелы в кармане своего жакета. Она сморщила нос, чувствуя затхлый запах сточных вод.

– Это древний символ, но в последнее время его постоянно связывают с еврейской идентичностью, – сказал Энрике.

– Мы зовем его звездой Давида, – добавила Зофья.

Хотя сестра рассказывала ей, что это была не настоящая звезда, а символ на щите древнего царя.

Сидевший рядом с ней Энрике теребил свои волосы, бормоча себе под нос.

– О чем говорит этот символ? – едва слышно бубнил он, раскачиваясь взад-вперед и копаясь в истоках возникновения символа. – Гексаграмма в круге представляет печать Соломона, имевшую иудейские и исламские корни. Индусы называли его шаткона, однако этот символ – олицетворение мужского и женского начал в божественном и абсолютно никак не связан с тем, что мы знаем о Падшем Доме. Возможно, если бы мы знали их истинное название, то нашли бы подсказку, но нам известно лишь, что они обожают золото, но это может оказаться ловушкой…

– О боги, – выдохнул Гипнос.

Зофья подняла глаза и услышала, как Энрике со свистом втянул в себя воздух. На мосту в пятнадцати метрах от них, повернувшись спиной к лагуне, стоял Руслан. Рядом с ним застыли двое стражей в капюшонах и масках. Из-под манжеты его пальто вспыхнул золотой блик, и Зофья ощутила ледяной ужас, вспомнив, как ее схватила эта золотая рука.

– Надо уходить! – прошипел Гипнос, торопливо закрутив педали.

– Нельзя, пока не разберемся с гондолой! – воскликнул Энрике.

Лебяжья лодка закружилась на месте, едва не столкнувшись с одной из гондол.

Зофья вскинула руку, пытаясь удержаться на месте, ее пальцы коснулись борта гондолы Падшего Дома с изображением серебряной звезды. В это мгновение до нее донесся шепот из глубины лодки… Золото. Я повинуюсь твоей воле.

– Стойте! – вскричала она.

– Зофья, что ты делаешь? – спросил Энрике.

Она наклонилась вперед, ощупывая другие лодки. Ее чувства напряглись, и она ощутила дрожь металла сквозь кожу. Еще несколько мгновений, и она все поняла. Гондола с серебряной звездой, на самом деле, была сделана из золота, Сотворенное, чтобы по-своему распределять вес, в то время как лодка справа оказалась полностью деревянной.

– Вот эта гондола, – сказала она, указывая на серебряную звезду.

– Он в любой момент мог обернуться, – воскликнул Гипнос. – Мы немедленно должны скрыться.

Зофья возилась с взрывным устройством, перегнувшись через борт лодки. Полы ее пальто коснулись затхлой воды, и она с трудом сдерживала рвотные позывы. Зофья диктовала свою волю устройству: Ты желаешь быть здесь, желаешь стать частью этого предмета. Снова и снова она мысленно прокручивала в голове эти слова, как заклинание, пока взрывное устройство полностью не слилось с гондолой.

– А теперь бежим! – воскликнул Гипнос. – Мы привлекаем внимание!

Зофья попыталась отодвинуться назад, но ее рука словно застряла.

Она снова рванулась назад, но металлическая поверхность словно хотела втянуть ее в себя. Не я, я тебе не нужна, приказала она. Хватка ослабела, но у нее все равно не хватало сил, чтобы оторваться от гондолы.

– Крути педали, – приказала она и, стиснув зубы, изо всех сил потянула правую руку левой.

Постепенно жесткая хватка ослабевала, и Зофья поморщилась, глядя на исцарапанную ладонь.

– Я помогу, Феникс, – сказал Энрике. Он обхватил ее за талию и потянул изо всех сил. Зофья повалилась на него, их лодка резко закачалась, и они едва не врезались в проплывавшую мимо гондолу.

– Attento! – завопил гондольер.

Зофья выпрямилась, чувствуя, как пылает рука. Канал теперь выглядел еще более оживленным. Гондольер принялся осыпать их ругательствами, а другие лодки замедляли ход, чтобы посмотреть, что происходит. Зофья взглянула на мост. Время словно замедлило свой ход, и она заметила, что плечи Руслана вздрогнули, словно он что-то почувствовал. И начал оборачиваться.

Зофья резко обернулась к Энрике:

– Поцелуй меня.

Его глаза округлились.

– Сейчас? Разве я…

Но Зофья обхватила ладонями его лицо и притянула к себе. В следующее мгновение крылья лебедя затрепетали, поднимаясь и пряча их от посторонних глаз. Крики стихли. Зофья чувствовала лишь, как лодка борется с течением, когда Гипнос изо всех сил пытался отплыть подальше. Зофья так увлеклась отвлекающим маневром, что почти забыла, что это был поцелуй…

Пока не осознала, что происходит.

Под сводом лебяжьих крыльев было темно и тепло. Она ощущала прикосновение обветренных и сухих губ Энрике к своим губам. Зофья оборвала поцелуй. Все это оказалось довольно разочаровывающим, хотя она и сама не знала, чего ожидала.

– Это было не так уж и ужасно, – заметила она.

Энрике молчал, и она почувствовала, что ее лицо пылает, что-то внутри сжималось от смущения.

– Но могло быть гораздо лучше, – ответил он.

– Как?

Она хотела знать. В следующее мгновение она ощутила, как теплые руки скользнули по ее щеке. Зофья широко раскрыла глаза в темноте, и хотя от этого она не видела лучше, но ей казалось важным, чтобы, когда это произойдет, ее глаза были открыты. Она почувствовала, как что-то приближается к ней, теплое дуновение коснулось ее губ, а затем и случилось то, что называют поцелуем.

Зофья знала причины возникновения жара. Понимала, что такое происходит, когда атомы и молекулы сталкиваются, и от этого движения возникает энергия. Тепло, не похожее на вспышку, а, скорее, на медленно поднимающуюся волну, окатило ее с головы до пят. И, да, от того, что ее целовали и она целовала в ответ, возникала энергия. Она стала участником в невидимом кружении частиц. Словно танец внутри ее тела. Она наклонилась вперед, растворяясь в неожиданном тепле, исходившем от Энрике, улавливая новые ощущения: прикосновение небритой щеки к ее коже, его зубы на ее нижней губе, жаркая влажность его рта, поглощающего ее. И это нельзя было назвать неприятным. Как раз наоборот. Энрике крепче прижал ее к себе, и она ощутила его сердцебиение. И в этот момент она заметила это, точнее, отсутствие этого. Письмо Хелы исчезло.

16. Северин

Вечером перед Карнавалом Северин поглаживал фиолетовый бутон ядовитого цветка живокоста и ждал.

Почти три года назад Лайла устроила цветочное пиршество, как особый десерт для некоторых известных людей, гостивших в Эдеме. Стояла поздняя весна, и Париж напоминал взволнованную невесту в день свадьбы – печальную, покрытую испариной, недовольную кажущимся недостатком внимания к ее персоне, в то время как распускающиеся бутоны цветов сияли, словно драгоценные камни, украшая город.

Тристан расчистил место в саду, и Сотворенный художник, занимавшийся текстильными тканями, соорудил шелковую палатку, которая удерживала бы в себе прохладный воздух, который затем овевал бы гостей, словно легкий ветерок. На праздничном столе не было столового серебра, а Лайла заканчивала раскладывать груды желтых георгинов, алых роз, небесно-голубых гортензий и венки из жимолости. Они выглядели пугающе живыми. Капля росы, застывшая на ободке цветочной чашечки примулы, казалось, вот-вот скользнет по лепестку.

И все же, даже стоя в конце стола, Северин ощущал запахи марципанов и ванили, кокоса и цитрусовых, которыми веяло от искусно выполненных цветов. Хотя цветок казался здесь явно лишним. Длинный стебель живокоста с фиолетовыми лепестками, мерцающими голубыми бликами, словно небо в сумерках.

– Ты использовала ядовитый цветок? – спросил Северин, указывая на живокост. – Сомневаюсь, что у наших гостей хватит смелости попробовать его.

– А что, если бы я сказала им, что это самый сладкий из всех цветов, что под этими смертоносными лепестками скрывается густой миндальный крем с мякотью пряной сливы внутри? – сказала Лайла, ее глаза коварно блеснули. – Такой вкус достоин того, чтобы ощутить дыхание смерти, ты разве не считаешь? Если, конечно, ты настолько смел, как я думала.

– Что ж, теперь ты взываешь к моему тщеславию и любопытству, – произнес Северин. – И это означает, что я просто не могу не поддаться искушению.

– Значит, это действует? – с улыбкой откликнулась Лайла.

– Конечно, действует, – ответил Северин. Протянув руку, он отломил кусочек сахарного листа живокоста и положил в рот, ощутив на языке вкус ванили и кардамона. Он протянул кусочек Лайле, которая тут же запихнула его в рот. Она вскинула брови, явно довольная своей работой.

– Что думаешь? – спросила она, взглянув на него.

Она была так близко, что ему пришлось опустить голову, чтобы посмотреть на нее. Раньше он никогда не прикасался к ней, не целовал ее губы или шрам на спине. Она была для него чудом, озаренным солнцем кристаллом, который мог отражать свет, открывая свои загадочные, многоцветные прожилки.

– Думаю, стоит сказать, что в твоих губах и руках скрыта колдовская сила, и в них столько же притягательной сладости, как и во всех твоих десертах.

Он хотел, чтобы слова прозвучали изысканно, даже возвышенно. Ведь, в конце концов, это были не его слова, а строчка из Генриха V, написанная Шекспиром. Но стоило ему их произнести, как слова превратились в заклинание. Возможно, всему виной был мягкий свет, озарявший палатку, или же разноцветные сахарные лепестки. Как бы там ни было, его слова, призванные казаться изящными, прозвучали честно, и хотя он позаимствовал их, но сказаны они были от души.

– Замечательные слова, – сказала Лайла, заливаясь краской. – Однако слова без действий едва ли убедительны.

– Что я должен сделать, чтобы убедить тебя?

– Не сомневаюсь, что ты можешь что-нибудь придумать, – с улыбкой сказала Лайла.

Он был слишком ошеломлен тем, что сказал, и тем, что она не посмеялась над ним, что только следующим утром он догадался, что, на самом деле, ей понравилось его внимание. Ему следовало поцеловать ей руку. Следовало сказать, что ее улыбка – западня, из которой ему никогда не выбраться.

Следовало, следовало, следовало…

Не существовало яда более сильного, чем тень этих слов, и они с новой силой преследовали его с тех пор, как он ушел из маскарадного салона.

Северин все еще думал об этом, когда услышал за спиной шаги в ядовитом саду. Он не обернулся, сжав за спиной щипцы.

– Нашел что-нибудь? – спросила Ева. Она коснулась его спины. Прикосновение было легким, но голос прозвучал резко.

– У меня в руке, – ответил он.

Он нашел щипцы этим утром, когда искал предмет, которым можно было бы подменить божественную лиру. Он понадобился бы ему, чтобы обмануть Руслана.

Ева взяла щипцы, и он услышал скрип шелка, когда она спрятала их в рукав. Она изогнулась, словно жарко обнимая его, обхватив руками за талию. А затем прошипела ему на ухо:

– Если только замечу, что пытаешься меня обмануть, убью тебя. Я могу сделать так, что твоя кровь выкипит.

– Если бы я в этом сомневался, то не доверился бы тебе, – спокойно откликнулся Северин.

Ева стояла неподвижно. Он слышал, как быстро бьется ее сердце. Прошлой ночью она набросилась на него после того, как они покинули маскарадный салон.

– Я видела ее, – гневно воскликнула Ева. – Узнала ее, когда она уходила. Неужели ты действительно думал, что сможешь спрятать ее от меня?

– Нет, – начал Северин.

– А вся эта чушь насчет встречи на Мосту Вздохов, – огрызнулась Ева. – Это была уловка? Ты решил мне не помогать? Потому что я знаю, что видела, и пойду к Руслану и…

– Избавь меня от угроз и скажи, чего хочешь, – резко оборвал ее Северин. – Я не собираюсь оставлять тебя в неведении, но сомневаюсь, что ты поверила бы, даже скажи я правду. Важно лишь то, что нам обоим необходимо избавиться от Руслана, и я уверен, что мы могли бы прийти к соглашению.

Так и произошло.

Северин медленно обернулся, не обращая внимания на мнемонических жуков на стене. Со стороны казалось, что он любуется цветами, и она подошла поближе. Он склонился над Евой, и она обвила его руками за шею.

Если они были любовниками, то их объятия выглядели вполне естественно, когда она прижималась головой к ложбинке на его шее и целовала мочку уха. Ева привстала на цыпочки, прижавшись губами к его уху, и что-то незаметно сунула ему в карман. Он ощутил жесткость кожаных ремней.

– Он догадывается, что здесь что-то не так.

СЕРДЦЕ СЕВЕРИНА БЕШЕНО ЗАБИЛОСЬ, когда он нацепил на руку кожаный браслет, который передала ему Ева. Этот браслет был надежно скрыт от посторонних глаз рукавом костюма.

Скоро.

Совсем скоро он их увидит. Мысль билась внутри, отчаянная, словно молитва. Как они сейчас? Болит ли рана у Энрике? Обнимет ли его Гипнос, как старого друга? Все ли в порядке у Зофьи?

И взглянет ли Лайла на него когда-нибудь так, как прежде?

Это был довольно себялюбивый круг вопросов, сосредоточенных вокруг его собственных желаний. Он ничего не мог с собой поделать. Надежда была упражнением в заблуждении. Он мог лишь надеяться на нечто подобное, если втайне думал, что заслуживал их, и хотя понимал, что ужасно разочаровал друзей, в его руках по-прежнему находился божественный инструмент. А с лирой он мог верить во что угодно.

– Месье Монтанье-Алари. Вы готовы?

В дверях стояла Ева, держа в руках сотканный из ледяных кружев и его крови Сотворенный футляр. У нее за спиной маячил один из членов Падшего Дома в маске. Северин направился к ним и, проходя мимо сияющих красных стен, заметил свое отражение. Для его костюма Ева выбрала красную лакированную маску medica della peste – Чумного доктора, которая болталась сбоку в складках алого плаща. Казалось, будто вдоль его спины вырастают рогатые гребни, словно у рождающейся химеры.

Северин встретился взглядом с Евой, прижимая палец к шипу на замке футляра. Капля крови выступила на коже. Крышка футляра распахнулась.

– Какая ты сегодня неласковая, любовь моя, – сказал он, натягивая на лицо улыбку. – Я чем-то огорчил тебя?

– Твое недавнее поведение показалось мне безразличным, – ответила Ева, отворачиваясь.

– Меня отвлекли дела, – сказал он, протягивая ей руку. – Ты простишь меня?

Ева улыбнулась, а затем вздохнула. Она взяла футляр, а затем потянулась к нему. Но внезапно споткнулась. Северин поймал ее, его ладонь скользнула по ее запястью, найдя садовые щипцы, пристегнутые к ее руке под тяжелыми зелеными складками плаща. Он стремительно вытащил их, и Ева выпрямилась, в то время как футляр отлетел и упал на пол в нескольких шагах от них.

– Футляр! – вскричала она.

Мнемонические пчелы на губах стоявшего у нее за спиной стражника из Падшего Дома затрепетали, наблюдая. Северин знал, что они видели. Пустой футляр и девушку, которая упала.

– Позволь мне, – сказал Северин.

Нагнувшись, он поднял футляр. Мнемонические пчелы наблюдали, как он вытащил лиру из складок струящихся рукавов, убедившись, что будет ясно видно, что лира исчезает под крышкой футляра. Он притворился, что аккуратно укладывает инструмент внутри, тем временем заменяя его садовыми щипцами. Через пару мгновений он захлопнул крышку, а затем бережно прижал к себе футляр.

– Неужели это так необходимо? – спросил он Еву. – Возможно, мы могли бы спросить патриарха Руслана, чтобы он, по крайней мере, взял его с собой в гондолу? Если мы успеем все подготовить, то могли бы отправиться на Повелью сразу после Карнавала.

Ева нахмурилась.

– Я не уверена…

Внезапно за спиной Евы из сумрака показался Руслан.

– Думаю, это замечательная идея.

Северину с трудом удалось скрыть внезапную дрожь, охватившую его при виде Руслана, изо всех сил вцепившись пальцами в футляр. Божественная лира, удерживаемая Сотворенными ремешками кожаного браслета, была туго прижата к его коже, скрытая от посторонних глаз.

– Правда? – спросил Северин.

– Да, конечно! А зачем откладывать приближение к божественному? Я уже знаю, что сделаю прежде всего, – Руслан потер лысую голову, – заполучу идеальные локоны. – Он закрыл глаза и улыбнулся, словно представляя это. – Но сомневаюсь, что мы сможем сразу уехать. Я бы привлек слишком много внимания. Лучше всего нам троим отправиться на Повелью от Дома Януса, а за остальными членами своего Дома я пошлю потом.

– Отличный план, – согласился Северин.

И так и было. В членах Падшего Дома чувствовалось нечто странное. Их конечности словно сковывала какая-то странная, несвойственная человеку тяжесть. Когда он заглядывал в их глаза в прорезях масок, они казались затуманенными и серыми. И смотрели не мигая. Похоже, без Руслана они и шагу ступить не могли. Ева сказала, что без патриарха они станут абсолютно бессильными.

– Можно мне? – Руслан потянулся к футляру.

Сердце Северина забилось сильнее. Можно что? Открыть? Подержать?

Северин протянул ему футляр. Руслан взял его, и садовые щипцы внутри соскользнули с места и ударились о стенку футляра. Северин замер, размышляя, заметил ли это Руслан. Но патриарх просто отвернулся от них.

– Идемте, – сказал он. – Гондола ждет.

КОГДА ЕВА НАПРАВИЛА ГОНДОЛУ В СТОРОНУ РАЙОНА, где проходил Карнавал, устраиваемый Домом Януса, Северин заметил, что патриарх не сводит с него глаз. Северин выдержал его взгляд.

– Ты почти ничего не рассказал нам о том, где искать карту в храм Повельи, – сказал Северин с напускной скукой. – Полагаю, это нечто Сотворенное разумом, как тот сосуд, что ты недавно показал мне во время ужина.

Руслан пропустил вопрос мимо ушей. Вместо этого он уставился на свой Кинжал Мидаса, вертя его в руках.

– Я никогда не говорил тебе настоящего названия моего Дома, верно?

Впереди свет от множества фонарей, освещавших роскошные палаццо, разливался по лагуне. Следуя указаниям Евы, они в любой момент могли причалить к берегу. Северин собрал всю волю в кулак, пытаясь сохранять терпение.

– Нет, – ответил он. – Я не удостоился такой чести.

– Хм, – пробормотал Руслан. Он постучал кончиком лезвия Кинжала Мидаса по зубам.

– Это шутливое имя. Отец сказал нам, что мы обладаем величайшим сокровищем из всех Домов, и все же столь бесценные предметы – всего лишь обрезки ногтей истинного источника.

Он знал, что Руслан говорил о Вавилонской башне, библейском сооружении, которое почти касалось небес. По версии западных ученых, произошло рассеивание обломков такого сооружения, которое случилось благодаря путанице в языках, замедлив ее возведение, и в результате Творение вошло в мир. И где падали обломки, расцветало Творение.

Но это только с одной точки зрения, как говаривал Энрике. И точка зрения эта была основной, просто потому, что принадлежала тем, кто главенствовал.

Руслан повернул кинжал в ладони.

– Знаешь, я думал, что смогу изменить себя, думал, что сумею ужиться с этим миром или же мир уживется со мной. – Он расхохотался. – А теперь я – ходячая алхимия! Превращение плоти в золото! Я так голоден. Правда и божественность наполнят меня, и я никогда больше не испытаю голода. Это все, чего я хочу, мой друг. Конца пустоты.

Северин замер. Обычно Руслан задавал вопросы, пытаясь поиграть. Но сейчас в его лице не было ничего, кроме искренней надежды. Непрошеная жалость уколола его в сердце. Амбиции заставили Руслана жаждать божественной лиры, которая наделила бы его властью, но рука об руку с властью шло безумие. В какой-то степени Руслан был не виноват. Но Северин не должен был нести за это ответственность.

– Скоро мы это обретем, – выдавил из себя Северин.

– Обещаешь? – спросил Руслан. Он уперся взглядом в колени, водя пальцем по золотому острию клинка. А затем вдруг прошептал едва слышно: – Я на все готов.

Северину казалось, что он смотрит в кривое зеркало. Он знал эту позу, эту сосредоточенность, эти бесконечные прикосновения к предмету, в которых чувствовались надежда и одновременно печаль. В его голове снова прозвучал голос матери:

В твоих руках – ключ от врат в божественное…

Он был другим. Он не пускался в погоню за тем, что уже было предрешено. И его надежда едва ли была невозможной.

Он был не таким, как Руслан.

Северин потянулся к капюшону, натягивая маску на лицо, когда гондола остановилась перед безлюдной аркой невзрачного серого здания.

– Если ты так отчаянно жаждешь божественности, тогда почему не рассказать мне больше о карте, которая приведет нас в храм? – поинтересовался Северин.

Руслан помрачнел.

– Потому что хочу, чтобы ты был достоин этого, мой друг. И сам хочу быть достойным этого, выбрав тебя, как того, кто разделит со мной силу божественности, понимаешь?

Северин вскинул подбородок.

– Ты понимаешь, что своими проверками ты, возможно, многого лишаешь себя самого.

Руслан склонил голову.

– В таком случае, я буду считать, что вселенная посчитала меня недостойным такого бесценного дара. – Он поднял голову и расхохотался. – Все в жизни требует веры, месье Монтанье-Алари. Я верю в тебя! Кроме того, ты уже учуял запах карты, мой друг, как ты и догадывался, она недалеко. – Он указал на стражника из Падшего Дома, который держал небольшой ящик размером с шкатулку для драгоценностей. – Здесь сокрыто ее знание.

Ева придвинулась ближе к Северину. Ее серебряная маска Коломбины, украшенная сапфирами, блеснула в свете фонарей.

– О да, месье Монтанье-Алари, – воскликнул Руслан. – Остерегайтесь драконов.

ПРОЙДЯ ПОД АРКОЙ, они ступили на небольшую площадку. Ступеньки тускло освещенной лестницы, открывшейся их взглядам, исчезали в темноте. Северин сделал пару шагов, как вдруг заметил, что Ева осталась стоять на месте.

– Разве ты не идешь?

– Чтобы они сразу же убили меня? – воскликнула Ева. – Нет уж, спасибо. Подожду тебя здесь. Но… ты расскажешь им, что я… я…

– Я расскажу им, – пообещал Северин.

Ева проглотила ком в горле, а затем кивнула.

– Иди.

Длинная лестница вела во внутренний дворик размером не больше столовой. По каменным стенам плясали размытые блики света. Глянув наверх, он увидел стеклянный потолок и понял, что находится под водой. Тени в воде казались струйками чернил. В этот момент длинное черное брюхо гондолы скользнуло по потолку и пропало.

В нишах в стене виднелись статуи ангелов со сжатыми ладонями и склоненными в молитве головами. Три статуи животных трехметровой высоты возвышались посреди комнаты. В их внутренностях было выдолблено углубление, где помещалась скамейка. Один зверь – огромный волк, с оскаленными зубами, вывалившимся языком, вздыбившейся шерстью. Другой – лев с крыльями, разинувший ревущую пасть. Северин узнал в нем символ Венеции, герб святого Марка, покровителя города. А в третьем существе Северин узнал ламассу, о котором рассказывал Энрике.

Ассирийское защитное божество, с головой мужчины, телом льва и птичьими крыльями.

Северин огляделся, внезапно его охватило уже знакомое чувство осознания происходящего. Это была его любимая часть в Приобретениях – неторопливые размышления в ожидании, когда комната сама раскроет свои секреты. Здесь не было двери, но все же эти статуи наверняка скрывали в себе вход. Он обернулся, словно собираясь поделиться предположением.

Но Энрике, Зофьи, Гипноса, Тристана и Лайлы не оказалось рядом.

Некому было снабдить его историческими справками, осветить комнату поярче, пошутить насчет запаха, наколдовать причудливые растения или выпытать секреты у предметов.

Он остался один. Но он отыщет их. И все исправит.

Северин поднял голову. Перед его глазами мерцала сияющая, словно размытая водой, надпись:

Входя в неизведанное, мы идем тропой тех, кто побывал здесь впервые.

Он понимающе улыбнулся.

Высокомерие могло заставить кого-то выбрать крылатого льва. В конце концов, это же была эмблема Венеции. Но откуда взялась такая особенность, как крылья? Настоящее выглядело палимпсестом, поверх множества пластов того, что много веков назад было священным или же нечестивым. Лев означал защиту, но раньше лев представлял собой древнюю версию, более древний символ защиты.

Это была проверка Дома Януса на смирение.

В конце концов, они считали себя стражами картографических сокровищ и, возможно, знали, что каждый уголок и каждый предмет в этом мире обладает огромной ценностью.

Северин приблизился к ламассу, положив руку на его жесткое каменное тело. Они едва не приобрели похожую статую в королевстве Пруссии. Энрике сказал, что ламассу когда-то могли достигать высоты более четырех метров, и такая пара возвышалась по обе стороны отделанного лазуритом входа в дворец.

– Считалось, что этот король – наполовину бог, и потому его будут охранять, как охраняли бы сами небеса, – говорил Энрике.

Северин опустился на скамеечку в задней части ламассу. В следующее мгновение крылья статуи приподнялись, и она неловко встала. Крохотные камешки с грохотом посыпались на пол. И некогда твердая стена сделалась полупрозрачной. Сквозь нее Северин различил неяркий свет люстр, расплывчатое буйство красок богатых костюмов гостей. Ламассу дернулся вперед, готовясь перенести его сквозь стену.

Северин ощутил, как его сердцебиение постепенно нарастает. От каждого шага ламассу лира терлась об его кожу. Ее спокойное, жутковатое жужжание наполняло его изнутри, словно отдаваясь в каждом ударе его сердца. Он представлял, как увидит Лайлу, Гипноса, Энрике и Зофью, и надежда расцветала в его сердце.

Надпись на стене у него за спиной медленно исчезла. Северин смотрел вперед, все его чувства обострились. И, несмотря на все это, он чувствовал себя немного самодовольно.

Вполне естественно, что он пойдет тропой древних.

Он вспомнил о голосе матери, о силе в своих жилах. Он был избран для этого.

17. Энрике

Оставшись один в библиотеке, Энрике выдохнул в ладонь и принюхался.

Неплохо.

Возможно, оставался легкий запах кофе, выпитого раньше, но ничего отвратительного он не ощутил и потому не мог понять, почему Зофья резко отскочила от него в ужасе, схватившись за сердце, словно смертельно раненная его поцелуем. Когда она отшатнулась, его захлестнуло волнение.

– Прости, – воскликнул он, начиная паниковать. – Я… я что-то не так понял?

– Нет, – ответила она, прерывисто дыша.

– Ты расстроена?

– Да.

Но больше она ничего не сказала. Как только они вернулись в безопасное убежище, Зофья умчалась в лабораторию, чтобы закончить подготовку необходимых им приспособлений, прежде чем через час они отправятся на Карнавал. Лайла еще не вернулась. Гипнос играл в гостиной на рояле и исполнял песню о любви, снова заставляя Энрике мысленно возвращаться к поцелую.

Он думал, что с его стороны было весьма любезно сказать «это могло быть гораздо лучше». И он и сам так считал. Как только губы Зофьи коснулись его губ, он ощутил себя так, словно следует по воле желания, которое не мог объяснить словами. Он желал этого. Желал ее.

Когда он поцеловал ее во второй раз, тонкий луч света проник между крыльями лебедя, раскинувшимися над лодкой. Энрике заметил синее сияние ее глаз, странную заостренность ее подбородка и золотое, словно пламя свечи, сияние ее волос. Какие бы резкие порой ни произносила она слова, губы Зофьи оказались мягкими, как снег, и поцелуй затуманил его мысли. Зофья уже давно будоражила его мысли. Они понимали друг друга так, как никто его не понимал, рядом с ней он чувствовал себя услышанным, чувствовал себя уютно. Хотя, возможно, она никогда ничего подобного не испытывала.

Это происходило с ним не впервые.

– Мечтаешь?

Гипнос прислонился к дверному косяку.

– Ты был каким-то задумчивым, когда мы вернулись, – заметил Гипнос. В его взгляде вспыхнуло понимание. Энрике покраснел.

– Ну да, дело в том, что мы не представляем, что ждет нас на Карнавале, а я все еще собираю свои записи о Повелье и…

– И ты поцеловал Зофью.

– Прошу, не надо.

– Чепуха, – громко пропел Гипнос. Откашлявшись, он продолжил: – Не беспокойся, я не завидую. У меня огромное, благородное сердце и огромное…

– Гипнос.

– Я собирался сказать «чувство юмора».

– Лжец.

Гипнос широко улыбнулся и хлопнул в ладоши.

– Ну? И каково это?

Энрике сердито уставился на него.

– О, да перестань, mon cher, – воскликнул Гипнос. – Друзья делятся секретами!

– Не прошло и дня, как мы стали друзьями.

– Фу, – промычал Гипнос, а затем обернулся и в восхищении воскликнул: – Малышка Феникс! Ты снова с нами!

Энрике выпрямился, как только Зофья вошла в комнату. Он боялся встретиться с ней взглядом, но девушку почти невозможно было разглядеть под ворохом плащей и масок в ее руках. Она медленно сложила их на деревянный стол, а затем обернулась к Энрике и Гипносу. Спокойно посмотрела на Энрике. Словно ничего между ними и не происходило, и он не знал, почувствовал ли облегчение или отвращение.

– А где Лайла? – спросила она.

– Здесь.

Лайла в молочно-белом платье вошла в библиотеку. Этот цвет, подумал он, выглядел под стать савану. И хотя она оставалась такой же мягкой, как прежде, с прошлого вечера в ее взгляде сквозила отстраненность. Очень часто она машинально касалась запястья, словно проверяя пульс.

– Мы условились встретиться с Северином в полночь, – сказала она.

Энрике стиснул зубы.

– И как он нас найдет?

Лайла собиралась было что-то сказать, но передумала.

– Думаю, это для него не проблема.

– Но куда мы пойдем, когда окажемся там? – спросил Гипнос. – Мне казалось, что если кто-то устраивает праздник, все должно быть роскошно, возможно, даже чересчур сложно.

– Предоставь это мне, – сказала Лайла, пошевелив пальцами. – Слуги многое знают, легко коснуться их рукавов или того, что они брали в руки, а затем искать в нужном направлении. Зофья, что ты нам принесла?

Зофья коснулась плащей на столе.

– Шесть взрывных устройств, система глушителя, один круглый детектор обнаружения, пять дымовых фильтров и устройство для отклонения света.

Гипнос хлопал глазами.

– Это… это впечатляет.

– Не считая того, что зашито здесь, – сказала Лайла, похлопав по корсету платья.

– Три кинжала, четыре метра стальной проволоки и фосфорные линзы на случай, если не будет света, – отбарабанила Зофья.

Теперь заволновался Гипнос.

– Как много опасных предметов необходимо для того, чтобы просто отыскать эту карту…

Зофья пожала плечами, жуя спичку. Гипнос перевел взгляд на Лайлу, но она снова углубилась в свои мысли. Она постоянно крутила на пальце свой перстень, и сердце Энрике сжалось от боли. Ей осталось совсем недолго, и осознание этого тяжким грузом давило на нее. Да и как могло быть иначе? Как можно было свободно дышать посреди этого кошмара? Но они были так близки к разгадке. Близки к тому, что смогло бы изменить их жизни.

Энрике коснулся ее руки и улыбнулся.

– У нас появилась надежда, хоть какой-то, но все-таки план, и целые горы взрывчатки. Мы довольствовались и меньшим. Вперед.

СОТВОРЕННЫЕ РАЗУМОМ МАСКИ направляли их, подсказывая, где проходит Карнавал, но не как войти.

За полчаса до полуночи Энрике, Гипнос, Зофья и Лайла стояли перед стеной, выложенной черно-белой мозаикой при входе в заваленный мусором укромный переулок, где не было ни души. Мозаичная стена простиралась на семь метров в высоту и три метра в ширину. Узор, выложенный мозаичной плиткой, абсолютно ничего не напоминал. На голой стене рядом виднелся маленький квадрат, полный разноцветных Сотворенных огней – красных, голубых, желтых и оранжевых, каждый из них не больше монеты. В центре оставалось пустое круглое пятно. Разноцветные огни легко поместились бы в него, словно ключ в замочную скважину, но для чего это было необходимо?

Энрике сдвинул маску назад. Холодный февральский воздух целовал его лицо. Налетевший ветер обжег его рану сквозь повязку, и он едва не поморщился.

– Почему мне кажется, словно здесь нас ждет еще одна загадка? – спросил Гипнос. – Я уже их ненавижу.

Один за другим они сдвинули маски. Энрике коснулся Сотворенных огоньков, нахмурившись, когда они замерцали под его пальцами. Ему уже доводилось видеть нечто подобное в Эдеме. В зависимости от расположения настенных светильников, эти огоньки могли изменять оттенок освещения всей комнаты.

– Что-нибудь нашел? – спросила Лайла.

Он обернулся, увидев, что Лайла направляется к башмаку, сиротливо лежавшему в конце переулка. Прикоснувшись к нему, она вздрогнула и снова уставилась на мозаику.

– Это должно выглядеть иначе.

– В смысле? – спросил Энрике.

Лайла нахмурилась.

– Мы словно находимся в том же месте, но я увидела, что стена не должна была быть выложена черно-белой мозаикой. Плитка должна быть цветной, как нечто вроде картины, но я не смогла разглядеть этого отчетливо, детали смазаны.

Зофья выудила свое колье из-под ворота плаща. Один из медальонов засиял.

– Это вход в портал, – сказала она, а затем прикоснулась к мозаике. – Но он заперт. Нам необходим ключ или пароль.

От ее прикосновения на мозаичной плитке проступили слова.

Гипнос застонал.

– Опять?

ДОРОГОЙ ГОСТЬ ПУСТЬ НАША РАДОСТЬ ЗАЗЕЛЕНЕЕТ

О боже, подумал Энрике, взглянув на яркие огоньки. Это была цветная загадка.

Он ждал, когда кто-то заговорит, но все молчали. Взглянув на них, он увидел, что все они смотрят на него. Это были взгляды, полные доверия и ожидания, и Энрике еще никогда не чувствовал на себе такой ответственности.

– Что будем делать? – спросил Гипнос.

Энрике ощутил себя так, словно его грудная клетка расширяется, указывая на квадрат из огоньков.

– Просто, очевидно…. Подсказка содержится в надписи. Слово «зазеленеет» происходит от латинского «virdis», что означает… зеленый. Поэтому нам надо создать зеленый цвет на стене.

– Но здесь нет зеленого цвета, – сказала Зофья.

– Правильно – мы должны создать его.

Он потянулся к голубому огоньку, который легко отделился от стены, и передвинул в пустое место квадрата, заполнив наполовину. Затем коснулся желтой плитки и поместил ее сверху. Свет зеленых лучей ринулся наружу, окутывая черно-белую мозаику, словно пролитые чернила. По мере того, как стена пропитывалась ярким цветом, начинал возникать образ. Голубой цвет, поднимавшийся от нижней половины стены, сузился, превращаясь в зеркальный ручей. Изумрудные пятнышки высоких кипарисов возникли по обе стороны ручья. А в центре точка света все росла и росла, пока мозаичная стена не замерцала, становясь полупрозрачной, а затем растаяла, открыв вход в огромный холл.

Энрике округлившимися глазами смотрел на вход на Карнавал в Доме Януса. Празднества проходили на трех этажах. Отсюда первый этаж выглядел, словно солнечный круг с сияющими лучами. Или, вдруг подумал Энрике, склонив голову набок, на розу ветров, что вполне соответствовало ситуации, ведь Дом Януса был хранителем картографических сокровищ.

В центре зала вращалась круглая золотая платформа размером почти с бальный зал Эдема, где кружились в танце смеющиеся гости, порой балансируя на краю бассейна, окружавшего танцплощадку. Другие гости плескались в воде, тонкие рубашки прилипали к их влажной коже. Над головами веселящихся гостей вращалась люстра из цветного хрусталя, откуда раздавались песни музыкантов в масках.

Если центром всего было солнце, то каждый луч вел к разным входам. Слева от них группа женщин в бархатных масках моретто и алых платьях проехала в темный проход арки на спине огромного крылатого коня, высеченного из камня. Справа от Энрике бледнокожая женщина в маске коломбины, похоже, сделанной из чистого золота, прошла сквозь стену из роз.

– А здесь целая сеть порталов, – заметила Зофья.

Впервые за этот вечер она проявила хоть какой-то интерес. Гипнос хлопнул в ладоши.

– Пойдемте же! Выпьем наконец!

Лайла слегка кашлянула.

– Хорошо, я не прав. Сначала – наша миссия, а напитки подождут.

Лайла закатила глаза.

Неподалеку от выложенного мозаикой входа в чернильном потоке покачивалась Сотворенная баржа. Вдоль ручья выстроились ряды кипарисов в горшках, нависая над водой, словно продолжение мозаичной росписи.

Энрике оттянул маску, чувствуя, как она сжимает виски и давит на нежную поверхность раны. Сквозь прорези для глаз мир казался сжатым, а праздник, идущий полным ходом, какой-то сценой из потустороннего мира, наполненной не разгаданными до конца тайнами. Он ощутил знакомую жажду, пробуждающуюся в душе. Простое желание – узнать…

Энрике уже давно не испытывал любопытства. В последнее время все его исследования и поиски были окрашены паникой и необходимостью. Так было и сейчас, и все же сейчас появилось нечто новое – он хотел узнать больше не только ради других, но и ради самого себя. Он ощущал, как разрозненные части его души приходят в равновесие, и начинал узнавать себя прежнего. И теперь рядом с друзьями он чувствовал себя не жалкой песчинкой, повинующейся импульсу, а, скорее, якорем, надежным и безопасным. Мир вокруг раскрывал все больше тайн, и с каждым открытием Энрике переставал сомневаться, что найдет в нем свое место. Он улыбнулся под маской.

ЛАЙЛЕ ПОТРЕБОВАЛОСЬ НЕ БОЛЕЕ ДЕСЯТИ МИНУТ, чтобы выяснить, где Дом Януса хранит свои сокровища. Пока они прогуливались среди гостей, Лайла касалась подносов, которые держали слуги, полотенец, свисавших у них с рук, какого-нибудь первого попавшегося фонаря на колонне.

– Сюда, – сказала она.

Лайла провела их мимо большой толпы веселящихся, увлекая в один из коридоров, примыкавших к главной платформе, пока они не оказались перед коротким и безлюдным проходом. На стене в дальнем конце виднелся шелковый гобелен.

Энрике разглядывал гобелен. На нем была вышита еще одна роза ветров: ее бриллиантовые лучи указывали на территории, находящиеся на севере, юге, востоке и западе. Северные ледники были вышиты серебряной нитью. Пески юга сияли переливами золота. На востоке темнели зеленые завитки гор, а на западе – нити голубой воды.

– Прочитав много предметов, я решила, что вход в сокровищницу как-то связан с этим гобеленом, – сказала Лайла.

– Тогда пошли! – воскликнул Гипнос.

Он шагнул к входу, но Лайла схватила его за руку.

– Зофья? – произнесла Лайла.

Зофья порылась в рукавах и направила луч устройства для обнаружения скрытых жучков на каменную стену. По стенам коридора красные огоньки размером с монету вспыхнули рядом с пылающими факелами. У Энрике все сжалось внутри.

– И что это? – спросила Зофья.

– Мнемонические устройства, распознающие движущиеся фигуры, – раздраженно откликнулся Гипнос. – Мы пользовались такими в Доме Никс. Они подают сигнал тревоги, если засекают движение. Чтобы пройти незамеченным, необходимо иметь при себе глушитель, который дезориентирует механизм устройства.

– Тогда как же мы пройдем? – спросил Энрике.

– Легко. – Зофья постучала пальцем по кончику клюва своей маски. – Мы обезвредим все датчики обнаружения.

Умелыми движениями Зофья прищемила длинный изогнутый кончик клюва маски. Клубы пара вырвались из ноздрей белой, словно кость, маски, затуманивая синеву ее глаз. В длинном синем плаще, со скрытыми от посторонних взглядов лицом и волосами, Зофья напомнила ему психопомпа из мифов, существом, призванных переправлять души в иные миры.

Лайла повторила ее движение, и Гипнос последовал ее примеру. Энрике потянулся к маске, ощутив едва заметный желобок в клюве. Мгновение спустя повалил пар.

Судя по всему, Зофья снабдила маски фильтрами, потому что он не ощутил ни запаха, ни прикосновения пара к коже, хотя увидел, как его клубы вырвались вперед, затуманивая зрение. Когда пар рассеялся, Энрике увидел, как Сотворенный туман пополз по коридору, окутывая его непроглядной густой мглой.

– Я насчитала десять шагов до стены, – сказала Зофья. – Вперед.

Энрике вступил в туманную мглу, сердце гулко стучало в груди. Он представлял, что о них мог подумать любой, кому они попались бы на глаза. Словно посланники ада, проклятые ангелы, выдыхающие чуму из ноздрей.

Он протянул руку, нащупав шершавую поверхность гобелена. Коридор словно выдохнул, и туманная мгла сменилась следующим проходом, когда они проникли сквозь Сотворенный гобелен.

Энрике думал, что их встретит безлюдная тишина, но неподалеку от того места, где они прошли сквозь портал, их ожидала одинокая фигура.

Человек в красном, со склоненной головой в лакированной маске цвета вскрытого горла.

Незнакомец медленно поднял голову. Руки в перчатках отбросили капюшон и сдвинули маску, и у Энрике перехватило дыхание.

Ураган эмоций бушевал в его душе. Радость, затем гнев, странное желание смеяться, отчего рану пронзила пульсирующая боль.

Волосы Северина выглядели взъерошенными после маски, но он стоял прямо и горделиво в своем красном плаще. Вскинув бровь, он улыбнулся.

– Я же говорил, что найду вас.

18. Лайла

Увидев Северина, Лайла почувствовала, что земля уходит из-под ног, и внутри у нее образовалась внезапная легкость. Это не было похоже на желание и даже на удивление. В это мгновение настоящее стало настолько тонким, что наружу проступили кости прошлого.

Лайла увидела прошлое.

Она увидела, как Северин тянется за своей банкой с гвоздикой и новым коробком спичек для Зофьи. Увидела, как его губы расплываются в улыбке, когда он слушал о новейшей исторической находке Энрике. Увидела, как их взгляды встречаются и он заговорщически подмигивает ей.

Прошлое же оказалось совсем другим чудовищем.

Никто из них не снял маски. Улыбка Северина погасла. На мгновение он вдруг показался ей похожим на странника, измотанного и смиренного. В зеркале, висевшем на стене у него за спиной, Лайла увидела то, что он видел перед собой. Фигуры в плащах и зловещих масках, судьи из другого мира, посланные, чтобы взвесить его прегрешения.

Гипнос первым сбросил маску.

– Ты нашел нас! – с улыбкой воскликнул он. – Я знал, что так и будет!

Северин улыбнулся в ответ с искренней теплотой… и облегчением.

Вопреки ее воле закрались мысли о пустоте, накатившей на нее прошлым вечером в маскарадном салоне, как предметы сделались эфемерными, звуки стихли, а краски выцвели до белизны… пока он не прикоснулся к ней. Она вспомнила, каким прекрасным он показался ей в полумраке той комнаты. Каким уязвимым.

Я найду тебя где угодно.

– О, да ладно вам, мы же не можем вот так стоять на месте в этом душном уродстве, – воскликнул Гипнос, указывая на свое лицо.

Энрике, ворча, сорвал с себя маску. Северин с воодушевлением взглянул на него, но Энрике отвел взгляд. Следующей была Зофья. Выражение ее лица потрясло Лайлу.

Когда Зофья вернулась после поездки на гондоле, то рассказала Лайле, как потеряла письмо Хелы. Лайла знала, что для человека, вроде Зофьи, страх неизвестности был гораздо страшнее тех новостей, которые могли ожидать ее в этом конверте. Она пыталась утешить подругу, обещая, что они пошлют о себе весточку, когда все закончится, что наверняка ее семья уже связалась с Эдемом и, как только это будет безопасно, они свяжутся со своими людьми в Париже. Но Зофья молчала, и ее лицо оставалось застывшим и полным ужаса. До этого момента.

С появлением Северина в Зофье что-то изменилось. Ее плечи расслабились, исчезли напряженные складки вокруг губ. Лайлу поразило, что несмотря на все, что он совершил, в глубине души они по-прежнему верили, что Северин способен все уладить.

Лайла стиснула зубы.

Однако с ней все обстояло иначе.

Она ощущала взгляд Северина. Его губы сжались, словно он сочувствовал ей. Неужели он считал, что она скрывала лицо, потому что ее эмоции были настолько сильны, что она не могла их контролировать? Неужели считал, что оказывает ей милость, позволяя оставить на лице маску?

Северин шагнул вперед, с надеждой глядя на них. Настороженно.

– Я… я понимаю, то, что я сделал, было…

– Сейчас это неважно, – сказала Лайла. Она сорвала маску, ее глаза сверкали. – Ты нашел нас. Отлично. Теперь нам надо сосредоточиться на поиске карты храма в Повелье. Я выяснила все, что смогла. А что у тебя есть для нас, Северин?

– Кроме сожалений? – спросил Гипнос. – Вероятно, изрядное количество вины, которое помогло бы нам двинуться дальше?

– Вообще-то, у него в сердце не может быть сожалений, – заметила Зофья.

– Согласен, – откликнулся Энрике.

– Там кровь, желудочки…

Энрике вздохнул. Гипнос покачал головой, собираясь что-то сказать, как вдруг послышался негромкий смех. Северин смеялся. Лайла уже и забыла этот звук, глубокий, грудной смех.

– Как же я по вам соскучился, – воскликнул он. – На самом деле я…

– Сколько еще моего времени ты собираешься упустить? – холодно спросила Лайла, взглянув ему в лицо. Она подняла руку, на ее гранатовом перстне ясно отображалось число три. – Я была лучшего мнения о своих друзьях.

Гипнос завертелся на месте, словно ему отвесили пощечину. Глаза Энрике округлились от обиды, а у Зофьи отвисла челюсть. Лайла не желала смотреть на Северина, но, когда он заговорил, его голос прозвучал твердо.

– Это изменится, Лайла, – сказал он. – Клянусь.

Он закатал рукав плаща, показывая им божественную лиру, пристегнутую к его руке. Лайла уставилась на инструмент. Она помнила, каково это было, когда его окровавленные пальцы касались единственной струны. Словно ее душа готова была оторваться и вылететь из клетки ее тела. По ее спине побежал холодок.

Северин опустил рукав, на его лице застыла решимость.

– Я уверен, что карта храма под Повельей – это нечто, Сотворенное разумом, – сказал Северин. – Возможно, что-то вроде сосуда, наполненного знанием, а вовсе не традиционная карта. И еще Руслан кое-что сказал, прежде чем я ушел.

– И что же? – спросил Энрике, скрестив руки на груди.

Северин горько улыбнулся.

– Остерегайся драконов.

НА ДРУГОЙ СТОРОНЕ ПОРТАЛА, вход в который скрывался за гобеленом, Лайла обнаружила, что они оказались на верхнем ярусе галереи Дома Януса, обнесенного перилами, откуда открывался вид на празднество внизу. Вдоль искривленных стен висело множество древних карт, каждая из них была аккуратно разглажена и помещена в сияющие рамки с причудливыми завитками из золоченой меди. Сквозь окно в куполообразном потолке струился лунный свет, и когда Лайла глянула через перила, сквозь спирали лестничных пролетов открылось взору множество веселящихся людей, похожих отсюда на море, волнующееся внизу. Она касалась рамок, в которых были заключены карты, стен, стыков в картинных рамах, однако предметы молчали.

Поначалу Северин оторвался от группы, удалившись вперед, и, казалось, словно очарование прошлого рассыпалось у нее под ногами. Это было так естественно, идти следом за Северином. Легко. Слишком легко. Лайла замедлила шаг, почувствовав внезапную злость. Энрике же, наоборот, встряхнулся и практически бежал вприпрыжку.

В конце коридора Северин остановился около последней карты, круглой шелковой трафаретной печати на глиняной табличке, диаметром около метра. Лайла не знала этого языка. Со стороны все это напоминало множество острых углов.

– Ну, Энрике? – спросила она.

Северин, открывший было рот, тут же закрыл его. Энрике выглядел чрезвычайно довольным собой, обернувшись к ним. Показалось ли ей это или Северин действительно отошел на задний план?

– Это Imago Mundi, – сказал Энрике. – Известная как Вавилонская Картина Мира. Здесь, конечно, представлена копия оригинальной глиняной таблички, ведь ее появление датируется еще периодом раннего правления Ахеменидов. У вавилонян, конечно, были драконоподобные божества, например, Тиамат, женское олицетворение первобытного океана, так что это могло бы оказаться частью подсказки.

Северин, разглядывая рамку, отступил назад.

– Не думаю.

Лайле вдруг показалось, что в комнате стало чуточку холоднее.

– Прости? – спросил Энрике.

– Сомневаюсь, что в Доме Януса пожелали бы, чтобы вход в сокровищницу ассоциировался с какой-то копией. Это выглядело бы… оскорбительно. А что касается драконов, думаю, это довольно серьезно.

– Значит, ты считаешь, что нам нужно искать настоящего дракона? – спросил Энрике.

– Возможно, не столь буквально, но это должно быть нечто, имеющее связь с этим словом.

В его рассуждениях определенно присутствовала логика. И снова вмешалось прошлое. Лайла вспомнила, как радостно Северин считывал информацию в сокровищницах, словно понимал на каком-то инстинктивном уровне, как предпочитают скрываться от посторонних глаз бесценные вещи. Когда-то это заставляло ее чувствовать себя особенной, когда много лет назад он сумел отыскать ее, раскрыть ее способности, защитить ее. Он ценил ее. Лайла отмахнулась от этой мысли.

– Отлично, – сухо сказал Энрике. – Можем попробовать.

Их группа разделилась, и они снова принялись внимательно изучать карты и статуи в коридоре.

– Я представлял себе это более увлекательным занятием, – уныло произнес Гипнос. – Особенно, когда речь зашла о драконах.

– А как насчет этого? – заявила Зофья.

Остальные обернулись к ней. Она стояла в конце коридора перед небольшой картой длиной не более пятнадцати сантиметров. Зофья отстегнула один из медальонов от своего удивительного ожерелья, держа его, словно фонарик, и указывая на надпись сбоку карты.

Когда они приблизились, Лайла сначала не заметила ничего, кроме пожелтевшей бумаги, на которой коричневой тушью были выделены темные тени гор, бушующие волны, холмы и равнины. Давным-давно эта карта была Сотворена, и хотя время ослабило узы Творения, листок бумаги по-прежнему источал мерцание воли. Невидимый ветер трепал колосья пшеницы. Волны, вздымаясь, исчезали в рамке карты. Энрике наклонился, вглядываясь туда, куда указывала Зофья. Там на пустом пространстве бумажного листа виднелся спинной плавник, разрезавший водную гладь. А рядом крошечным косым шрифтом, настолько мелким, что Лайла просто не заметила его, виднелась надпись на латыни:

HIC SUNT DRACONES

Dracones.

Драконы.

Лайла уставилась на это слово, ощутив в душе болезненный укол надежды.

– Это упоминание о неизвестных землях, – возбужденно воскликнул Энрике. – Древние картографы считали, что земля, которую невозможно увидеть, непременно должна быть населена древними чудовищами, монстрами и прочими существами, хотя наиболее часто встречается латинское название «terra incognita», впервые упомянутое в «Географии Птолемея» в 150 году. Впоследствии эти слова снова появились в шестнадцатом веке на глобусе Хант-Ленокс.

Неизвестная земля. Лайла улыбнулась. Ей понравилась идея, что где-то на огромных пространствах, где мир был совершенно незнакомым, могло существовать нечто столь прекрасное и замечательное, как драконы, поджидающие свою жертву.

Краем глаза Лайла увидела, что Северин улыбнулся Энрике. Энрике не смотрел на него. Стиснув зубы, он произнес:

– Зофья, думаю, ты знаешь, что…

Зофья не дождалась, когда он договорит, и, сорвав с ожерелья другой медальон, поднесла его к рамке карты.

– А это не уничтожит карту? – встревоженно спросил Энрике.

Зофья извлекла из рукава плаща небольшой металлический квадрат. Лайла узнала Сотворенный глушитель, способный впитывать звук. Зофья извлекла еще семь таких приспособлений, расположив их вдоль стены. Это были на удивление действенные изобретения и, несмотря на размер, достаточно мощные, чтобы заглушить шум на кухне в Эдеме и выступление оркестра в бальном зале, чтобы гости, рано удалявшиеся на покой на том же этаже, ничего не услышали.

– Отойдите, – сказала Зофья.

Все, кроме Энрике, отошли в сторону.

– Не могли бы мы постараться не повредить…

Гипнос резко оттащил его в последний момент. За яркой вспышкой света послышался громкий хлопок, потрясший стену. Несколько мгновений спустя карта в рамке, дымясь, повисла на двух петлях, открыв озаренный свечами проход.

– …вещи, – слабым голосом закончил Энрике.

Лайла отмахнулась от дыма.

– Проверь мнемонические устройства, – сказал Северин.

Зофья потянулась за круглым приспособлением, спрятанным в складках ее голубой юбки, а затем бросила его вперед, и механизм покатился по коридору.

– Чисто, – сказала она.

Северин кивнул, затем щелкнул каблуками, из которых выскочили два тонких клинка. Он вытащил их и, отдав один Гипносу, другой оставил себе. Он ударил рукой по стене, и переплетения гранатов и рубинов на его костюме засияли. Он улыбнулся друзьям, а затем скрылся в проходе.

Во второй раз за последний час Лайла почувствовала, как земля уходит из-под ног.

Все это – спокойствие Северина, огонь Зофьи, лекции Энрике – казалось слишком знакомым. Какая-то ее часть жаждала отдаться привычному ритму, но за этим соблазном скрывалась правда. Она не могла позволить увлечь себя милыми улыбками. Лайла повернула перстень камнем к ладони, цифра три вспыхнула на камне и в ее сердце. У нее не оставалось времени.

ПРОХОД РАСТЯНУЛСЯ ПЕРЕД НИМИ, по меньшей мере, на девяносто метров. Черные каменные стены влажно поблескивали. В нишах, видневшихся в стенах, озаренных светом свечей, Лайла заметила стеклянные изделия из муранского стекла, Сотворенные по подобию изящных локонов, букеты из стеклянных цветов, распространявших аромат нероли, или ovi odoriferi, скорлупы страусиных яиц, заполненных розовой водой. Ароматы витали по коридору. Она ощущала запахи перца и амбры, фиалок и дыма от костра.

– Чересчур много запахов, – выдохнула Зофья.

– Кто поливает духами их сокровища? – простонал Энрике.

Северин остановился.

– Заткните носы. Немедленно.

– Мы справимся, – начал Гипнос.

– Это ловушка, – предупредил Северин. – Если они пытаются забить наше обоняние запахами, значит, наш нюх и есть подсказка.

Зофья потянулась вниз, задирая вверх полы плаща. Энрике обвел взглядом комнату, явно встревоженный, и покраснел.

– Хм, а раздеваться обязательно?

– Да, – коротко ответила Зофья.

Через несколько секунд Зофья оторвала несколько полосок от своей нижней юбки. Она бросила кусок Лайле, которая поймала его одной рукой. Это был жатый шелк, и, судя по едва слышному бренчанию, издаваемому материалом, Лайла поняла, что он был Сотворен.

– Это для фильтра, – объяснила Зофья, бросая последний клочок Энрике, который все это время смотрел в пол, словно это было самое потрясающее зрелище на свете. – Предназначалась для дыма, но и для запахов сгодится.

Лайла обернула шелковую повязку вокруг лица, закрывая нос и рот, и остальные поступили так же. Энрике, заметила она, немного замешкался, его лицо было пунцовым.

– О, mon cher, не стоит изображать из себя невинность, – воскликнул Гипнос, схватил его повязку и повязал на лицо Энрике.

Все возгласы протеста тут же стихли.

В шести метрах от них сияла неярким светом сокровищница. Лайла почувствовала, как ускоряется пульс. Ее тело трясло, словно в лихорадке. Они были так близко. И у них лира. Они знали, где на ней необходимо играть.

Не хватало только карты.

Пройдя несколько шагов, они оказались у подножия невысокой стеклянной лестницы, ступеньки которой вели в довольно просторную комнату, размером с главный вестибюль Эдема. Мраморный пол был Сотворен при помощи фосфоресцирующих нитей, наполняя комнату мягким сиянием. В куполообразном потолке, возвышавшемся над ними на высоте восемнадцати метров, виднелось окно, сквозь которое на сокровища лился лунный свет.

Только они совсем не были похожи на сокровища.

Двенадцать черных постаментов высотой с обычный ларец заполняли комнату, по шесть с каждой стороны. У подножия каждого постамента виднелась небольшая металлическая сфера, не больше ее ладони. А на каждом постаменте стоял изящный стеклянный сосуд, напоминавший флакон духов. Рифленую поверхность сосудов покрывали причудливые узоры из лепестков фиалок или тугих бутонов роз, мягкое сияние, исходившее от пола, отбрасывало блики на их сияющий хрусталь.

– И где же карты? – спросил Гипнос.

– Это и есть карты, – откликнулся Северин. – Редчайшая Сотворенная разумом субстанция, создающая в мыслях человека знание об определенном месте.

Вдоль дальней стены виднелась большая квадратная панель, размером не меньше двух обеденных столов, заполненная плотными спиралями выдутого стекла. Краска внутри кружилась в вихре ярких оттенков – мятно-зеленого и желто-оранжевого, темно-розового и гранатового. Настоящая необузданная феерия цвета. Все это колыхалось, перекатываясь волнами, пока цвета не затрепетали, словно гипнотическое предостережение.

Лайла коснулась повязки на лице. Сквозь фильтр из Сотворенного шелка она уловила новый запах. Запах пепла в сочетании с чем-то зловонным.

– Никто просто так не оставит свои сокровища на видном месте, – заявил Северин. – Мы должны использовать все свои органы чувств. Энрике, здесь есть что-нибудь достойное внимания? Какой-нибудь образец большого исторического значения?

Энрике вздрогнул при звуке своего имени. Он обвел взглядом комнату, а затем уставился на Северина, который с надеждой взирал на него. Энрике откашлялся.

– Сосуды, похоже, сделаны из муранского стекла, а духи были мощным инструментом древних, что подтверждает вывод, что это, вероятно, карты храмов.

Северин улыбнулся.

– Я знаю, ты бы заметил что-нибудь.

Энрике пропустил его замечание мимо ушей.

Гипнос топтался на месте, оттягивая воротник плаща.

– А вам не кажется, что здесь слишком жарко?

Теперь, когда он упомянул об этом, в комнате на самом деле стало жарковато, но, возможно, всему виной была теплоизоляция. Лайла смахнула со лба влажные вьющиеся волосы, а Северин настороженно обвел комнату взглядом.

– Что-то в этой комнате требует такой температуры, – сказал он.

– Ты так говоришь, будто эта комната живая, – ответил Гипнос, явно чувствуя себя неуютно.

– Возможно, так и есть, – ответил Северин. Он осмотрел лестницу, затем панель со стеклянными спиралями, а затем вышел на первую площадку. – Я спущусь вниз.

– Отлично, – воскликнула Лайла, последовав за ним.

Северин загородил ей дорогу.

– Мы пока не знаем, что это, позволь мне…

– Позволить тебе что? – резко спросила Лайла. – Сделать из себя мученика? Снова? Если ты умрешь, все провалится, потому что мы не сможем воспользоваться лирой. Поэтому или ты остаешься и смотришь, как мы уходим, или тебе придется смириться с тем, что мы идем с тобой.

На лицах Гипноса и Зофьи застыло изумление. Гипнос поднял руку.

– Я… мне обязательно идти? – спросил он.

Лайла гневно уставилась на него.

Северин вздохнул, затем отошел в сторону.

– Ты права. Теперь я ваш слуга.

– Если бы, – пробормотала Лайла, спускаясь по лестнице.

Едва ее нога коснулась первой ступеньки, она тут же запустила руки в рукава плаща, нащупывая корсет, в котором Зофья спрятала свои Сотворенные изобретения. Лайла извлекла карманный фонарик, посветив на сосуд для духов на первом постаменте. Что-то вспыхнуло внутри.

– Следи за дальней стеной, – предупредил Северин.

Зофья кивнула, устраиваясь перед входом в комнату.

Внутри сосуда с духами оказался маленький золотой ключ. Запах гниющего мяса ощущался здесь еще сильнее.

– Здесь определенно есть ключ, – сказала она, зажимая нос.

– Можно мне? – спросил Северин.

Лайла бросила ему фонарик. Северин посветил на сосуды.

– В каждом из них есть ключ, – сказал он.

– И как мы узнаем, что именно они отпирают? – поинтересовался Энрике. – Это может быть все, что угодно.

– Есть только один способ проверить, к чему ведут эти карты, – сказал Северин, глядя на сосуды. – Разделиться. Откупорить каждый сосуд совсем чуть-чуть… Сотворенные разумом карты очень сильны и могущественны, поэтому будьте готовы.

– Мы ищем следы храма под Повельей… так что ищите скалистую землю, пещеры и что-то в этом духе.

Лайла старалась сохранять спокойствие, прикоснувшись к холодному гладкому стеклу сосуда. Она взглянула на дальнюю стену, освещенную стеклянными спиралями. Она не изменилась.

Лайла медленно откупорила сосуд. Крохотное облачко Сотворенного разумом аромата поднялось в воздух. И едва лишь она вдохнула его, ее сознание словно вытащили из нее одним внезапным рывком. Хлопая глазами, она увидела разрушенный край обрыва в глубине джунглей, где гробы свисали с крон лесных деревьев и в ямах, заполненных костями, поблескивало золото. Она заморгала, и видение исчезло.

Лайла закупорила сосуд, ее руки дрожали, когда она обернулась к остальным.

– Это какие-то джунгли, – сказала она. – Не Повелья.

– Фу, а здесь могильная яма, – сказал Гипнос, закупоривая свой сосуд.

Энрике заткнул свой сосуд пробкой, качая головой.

– Это карта какого-то замка.

– Стеклянная дверь в тундре, – сказала Зофья, подходя к другому постаменту.

Лайла откупорила еще два сосуда, перед ее глазами возникли заснеженные храмы с изогнутыми козырьками крыш и таинственные переулки, незаметные людскому глазу в больших суматошных городах. Но ничто не напоминало венецианского Чумного Острова, и Лайла засомневалась, что здесь вообще была такая карта…или же…

– Нашел.

Лайла обернулась, уставившись на Северина, сжимавшего пробку сосуда. На мгновение его зрачки расширились от ужаса. Он покачал головой, постепенно успокаиваясь, но Лайла не сомневалась, что он видел нечто ужасное.

– Ты уверен? – спросил Энрике.

Северин отвел взгляд и сдержанно кивнул.

– Тогда почему бы нам просто не взять этот флакон и не уйти? – спросил Гипнос.

Лайла окинула взглядом комнату. Она не изменилась. И здесь по-прежнему стояла удушливая жара. Огоньки на полу остались теми же, и даже, когда они открывали каждый Сотворенный разумом сосуд, ни одна из стеклянных спиралей на дальней стене не изменилась. Высоко над ними холодная луна пристально смотрела на происходящее сквозь окно в крыше купола.

Северин уставился на постамент.

– Мы не знаем, что произойдет, когда я уберу оттуда сосуд, поэтому должны быть готовы к худшему, – предупредил он. – Зофья, что у нас есть?

– Четырнадцать взрывных устройств, шесть кинжалов для ближнего боя, стальная веревка и Сотворенная заглушающая звуки ткань, – сказала Зофья, указав на свой плащ. – А вот огненный репеллент.

– Замечательные смертоносные приспособления, которые, я уверен, не понадобятся… да? – спросил Гипнос, глядя на них. – Да?

Северин схватил сосуд с постамента и запихнул его в ящичек, который дал ему Руслан. Вокруг по-прежнему было тихо и спокойно.

– Видите? – воскликнул Гипнос. – Ничего.

Но Лайла сразу почувствовала, что в комнате что-то изменилось. Воздух едва заметно замерцал, комната словно сжалась, стены пошли складками от усиливавшейся жары. Ее внимание привлек чмокающий звук. Она повернулась как раз вовремя, увидев, как первые ступеньки стеклянной лестницы растворились в стене, блокируя вход. На дальней стене стеклянные спирали переплелись между собой, и у Лайлы замерло сердце.

Это никогда не было спиралями.

Это были весы.

19. Зофья

В душе Зофьи не осталось места для страха. Осознав происходящее, она тут же разделила его на несколько частей. Жидкое стекло, сочившееся из панели, пролилось на пол и постепенно стало приобретать форму. Через несколько мгновений расплавленная стеклянная субстанция обрела форму. Зофья увидела вытянутую морду, лапы с острыми когтями, толстый хвост и тело высотой около пятнадцати метров. Стеклянное чудовище повернуло голову и уставилось на них.

– Помните, что я говорил про дракона? – произнес Гипнос. – Беру свои слова обратно.

Зофья ощутила жаркое дуновение, исходящее от его полупрозрачных крыльев, заметила алую полосу на его брюхе и острые клыки размером с ее ладонь и мощный хвост с сеткой голубых пятен. Она ощущала привкус расплавленного металла, напоминавший медный запах крови. До нее донесся мощный шлепок его огромного хвоста по полу, словно звук разбивающейся люстры.

– Берегись! – завопила Лайла.

Схватив Зофью за руку, она увлекла ее за собой на пол как раз в тот момент, когда над ее головой просвистел драконий хвост, врезавшись в стену. Такого удара вполне должно было хватить, чтобы вдребезги разбить сосуды, однако они остались невредимыми. У подножия каждого пьедестала Зофья заметила неярко светившиеся металлические сферы. Она тут же поняла, что это: Клубки Геи. Легкие, созданные, чтобы впитывать в себя напряжение. Именно они и удерживали на месте сосуды.

Но затем дракон издал рев, и этот звук напоминал завывания огня в недрах огромной печи. Зофья изо всех сил старалась сохранять спокойствие. Где-то на краю сознания маячила мысль, что они в беде, однако понимала, что не сумеет помочь друзьям, если не сможет мыслить здраво.

Ее взгляд метнулся к когтистым лапам чудовища. Казалось, что они подтаивают на мраморном полу, замедляя движения существа. Оно не было создано для стремительной атаки, но… Зофья перевела взгляд на исчезнувшую дверь и слуховое окно в тридцати метрах над ними. Ему и не нужна была скорость, чтобы завершить свое дело.

Мучительно медленно чудовище скользило вперед, размахивая хвостом и щелкая челюстями.

– Я не представляю, как сражаться с драконами! – воскликнул Гипнос.

– Это не дракон, – откликнулась Зофья. – Это стекло.

Стеклянный дракон подполз на шаг ближе. Его хвост вращался, однако Зофья заметила, что он никогда не вскидывал его вверх, его Сотворенный механизм был создан так, чтобы не повредить слуховое окно. Надоедливая жара изводила ее. Северин упомянул, что жара, по какой-то причине, поддерживалась здесь специально. Ее озарила догадка.

– Нам надо заставить его напрячься, – заявила она.

Гипнос нахмурился.

– Не уверен, что сейчас время рассказывать ему о моих невзгодах!

– Стекло испытывает термальный шок, когда температура внезапно меняется между двумя поверхностями, – объяснила Зофья.

– Горячее стекло не любит холодный воздух, – сказал Северин. – Нам надо немного остудить эту комнату.

– Но дверь запечатана намертво! – воскликнул Энрике.

Зофья подняла глаза.

– А вот слуховое окно – нет.

– Но нам туда не добраться! – воскликнул Гипнос.

– Еще как добраться, – откликнулась Лайла. Она распахнула плащ, извлекая Сотворенную стальную веревку, которую Зофья спрятала в ее корсете.

– Чтобы разбить слуховое окно, понадобится тяжелый предмет, – сказал он, оглядывая комнату в поисках чего-нибудь подходящего, что можно было бы привязать к веревке.

Но вокруг не было ничего, кроме изящных сосудов.

Дракон подполз совсем близко, жар струился по его коже. Жидкое стекло ручейками разливалось вокруг пьедесталов.

– Нам надо уходить! – воскликнул Энрике, вставая.

Северин не двинулся с места, указав им наверх.

– Это лучшее место, чтобы добраться до слухового окна.

– Северин, – воскликнула Лайла, и в ее голосе прозвучало предостережение.

– Дай мне немного времени, – сказал Северин.

– Раздевайтесь, – сказала Зофья, разрывая плотный материал своего плаща.

– Обычно мне нравятся подобные предложения, – ответил Гипнос. – Но…

Зофья схватила его за рукава и оторвала их.

– Эта одежда сотворена, чтобы защищать от жара. Мы можем использовать ее как препятствие для потоков жидкого стекла.

Гипнос тут же принялся раздеваться, бросая одежду Зофье. Жидкое стекло скопилось по краям плаща. Вряд ли это продлится долго, но хоть что-то.

– Нам необходимо что-то, чем можно запустить в слуховое окно! – озираясь по сторонам, воскликнул Северин.

Зофья указала на металлические сферы у подножия постаментов. Северин проследил за ее пальцем и улыбнулся.

– Клубки Геи, – воскликнул он. – Феникс, это гениально! Они еще не должны были впитать много напряжения.

Стеклянный дракон заревел, хлопая крыльями, волны жара хлестали Зофью по щекам.

– Чего вы ждете? – завопил Энрике.

Северин подхватил один из Клубков Геи с пола, слегка поморщившись, и обвязал сферу веревкой. А затем закрутил приспособление над головой, подбрасывая его наверх, чтобы разбить слуховое окно.

Стекло треснуло, но не разбилось.

– Еще раз! – завопил Энрике, бросая ему еще один Клубок Геи.

Северин снова закинул веревку с привязанной к ней сферой. Стекло треснуло еще чуть-чуть, но выдержало удар и на этот раз.

– Плащ! – воскликнул Гипнос, указывая на смятую огнеупорнурную ткань плаща Энрике.

Жидкое стекло просочилось через ткань, каплями застывая поверх золотого плаща, напоминая куски янтаря с пойманными в их ловушку насекомыми. Стеклянный дракон приблизился к ним. Зофья видела свое растянутое и искаженное отражение на поверхности его сияющего брюха. Жар окружал их со всех сторон. Пот градом стекал по ее спине, одежда прилипала к коже. Отвратительное ощущение.

Думай, Зофья. Думай.

Она коснулась медальонов на ожерелье. В одном из них содержалось взрывное устройство, но сможет ли оно разбить стекло? Лайла поперхнулась воздухом, ее рука метнулась ко рту, и Зофья мгновенно приняла решение.

Она сорвала медальон, бросая его Северину.

– Попробуй это! – крикнула она.

Он поймал его одной рукой. В тот же самый момент Зофья ощутила хлопок сжатого воздуха.

Краем глаза она заметила, как огромное стеклянное крыло пронзили зеленые и золотые лучи, словно кинжалы, брошенные ей в голову. Зофья едва успела их заметить, а в следующий момент она упала, ударившись головой о мраморный пол. Она открыла глаза, увидев Энрике, закрывшего ее собой. Крыло дракона просвистело всего в нескольких сантиметрах от его головы.

– Я, хм… – начал было Энрике, скатываясь с нее.

– Берегите головы! – закричал Северин.

Сверху послышался оглушительный звон разбивающегося стекла. Дракон издал пронзительный вопль.

Зофья закрыла голову, когда на них посыпались осколки стекла. Стеклянный дракон завыл. Температура в комнате снизилась, жара отступала.

Паника, которую она так долго подавляла, взяла верх. Ее лицо пылало, сердце сдавила пустота, не дававшая ей покоя после потери письма Хелы, беспокойство за Лайлу, Энрике, Северина и Гипноса сводило с ума.

Считай, сказала она себе. 13, 26, 39, 52, 65, 78, 91…

Секунды медленно таяли. Тяжесть, сжимавшая грудь, понемногу отступала, пока наконец она снова смогла сосредоточиться на том, что происходит вокруг. Опустив руки, она подняла голову. Вокруг было тихо. Жидкое стекло застыло в метре от них и уже начало твердеть. Зофья подняла глаза и увидела, что огромный стеклянный дракон замер прямо над ними, его распростертые крылья сверкали, пасть была распахнута, а когти впивались в пол.

Северин спрыгнул на мраморный пол, прислонившись головой к одному из постаментов. Он размял ноги, пригладил волосы и ослепительно улыбнулся.

– Отличная работа, Феникс.

В Париже Северин частенько так говорил. И эти слова согревали ее. Чем дольше она смотрела на него, тем больше узнавала его улыбку. Лайла как-то назвала ее улыбкой «сытого волка».

Она не видела этой улыбки с тех пор, как умер Тристан, но хорошо ее помнила. Он всегда так улыбался перед тем, как приобретение падало ему в руки, когда все шло по плану, и эта улыбка была знакома Зофье так же хорошо, как стеклянные перегонные кубы и измерительные приборы, когда-то заполнявшие полки ее лаборатории в Эдеме.

Последнее время она не позволяла себе думать о том, что оставила в Эдеме, потому что вероятность ее возвращения туда была очень мала. Однако, если вернулась улыбка Северина, возможно, вернется и многое другое.

– Я знаю, – ответила она.

Северин расхохотался.

СПУСТЯ ЧАС ПОИСКА ВЫХОДА в веренице потайных коридоров Дома Януса они наконец смогли выбраться наружу. Холодный воздух обжигал легкие Зофьи, когда они вместе с Гипносом, Энрике, Лайлой и Северином петляли по проходам с низко нависающими потолками, которыми были пронизаны улочки Венеции. В ушах у нее до сих пор звенело от взрыва, и она принялась считать фонари, свисавшие с карнизов. Она убеждала себя в том, что каждый фонарь, который она видела, делал ее путь из тьмы к свету на шаг короче.

Неизвестность страшила ее. Беспокоила ее словно зудящее место в душе, бесконечно расчесываемое ее мыслями. Лишь напоминание о том, что Лайла зависела от нее, немного ослабляло панику, однако Зофья не могла перестать думать о Хеле, и звуки и хаос, оставшиеся в ее памяти после завершения приобретения на Карнавале, лишь еще больше убеждали ее, что она слишком многого не знала. Зофья настолько ушла в себя, считая фонари, что почти не слышала разговора рядом с собой, пока Северин не окликнул ее.

– Что? – спросила она громко, когда они остановились перед изогнутой аркой.

Вдали расстилалась мерцающая черная вода перед Мостом Риальто. Торговые палатки на рынке были закрыты, и никто не попадался им на пути, кроме бродячих котов.

– Взрывное устройство, – сказал Северин. – Полагаю, несложно было прицепить его к гондоле Руслана.

Проблем? Нет, подумала Зофья, мгновенно возвращаясь мысленно к поцелую с Энрике. Эта мысль была приятной, даже вызывала ощущение счастья, как воспоминание о камине, горевшем в гостиной родителей зимой, даря ощущение полной безопасности. Но затем она вспомнила о потерянном письме Хелы, и ее лицо помрачнело.

– Не было никаких проблем установить взрывное устройство, – сказала Зофья. Она засунула руку в рукав, где вторая половина бомбы была пристегнута к ее предплечью, и вытащила ее. В лучах лунного света казалось, словно она вырезана изо льда.

– Если нажать на спусковой крючок, другая часть взорвется.

– Отлично, – воскликнул Северин. Он некоторое время переминался с ноги на ногу, не глядя на них. – Нам необходимо разобраться с Русланом до того, как отправимся на остров, и не можем допустить, чтобы он спрыгнул с гондолы, пытаясь спастись. Он мне не доверяет.

Лайла прищурилась, распрямив плечи. Зофья хорошо знала эту позу. Лайла словно к чему-то готовилась.

– И что это значит? – спросил Энрике.

– Это значит… что нам потребуется помощь, – ответил Северин.

– От кого? – спросил Энрике.

– Теперь можешь выходить, – тихо произнес Северин.

Чья-то фигура вышла из тени, и Зофья сразу узнала, кто это: длинные рыжие волосы, палец с шипом на мизинце. Ева Ефремова.

Когда Зофья встречалась раньше с Сотворенной художницей, Ева отличалась сдержанностью. Ее губы всегда были плотно сжаты, что говорило о недобром нраве. И она и не была добра с Лайлой, однако для этого существовала причина. Зофья вспомнила, как Лайла умоляла ее помочь им в Спящем Дворце, обещая Еве, что той больше не придется подчиняться Руслану, что они смогут защитить ее и ее отца, которого Руслан угрожал убить. Ева взглянула на Северина. Ее глаза казались огромными, и Зофья поняла, что она волновалась.

– Я… я здесь, чтобы помочь, – сказала Ева.

– Видел я твою помощь, – огрызнулся Энрике, коснувшись уха.

– Мы правда можем ей доверять? – спросил Гипнос.

Ева открыла рот, чтобы ответить, но Лайла перебила ее.

– Да, – сказала она.

– После всего, что она сделала? – удивился Энрике.

– Нельзя загнать дикого зверя в угол, а потом злиться на него за то, что он тебя укусил, – сказала Лайла. Ее голос звучал спокойно и невозмутимо. Зофья не могла понять, злится ли она. – Я помню информацию, считанную с вещей Евы.

Глаза Евы округлились, губы слегка приоткрылись. Это означало, что она потрясена ответом Лайлы. Но Зофью это не удивило. Она знала, что Лайла – добрейшей души человек.

– Я просто хочу начать все сначала, – призналась Ева. – Хочу… хочу стать свободной. – Ева вскинула голову, глядя им в глаза. – Я могу сделать так, что Руслана на время парализует и он не сможет выпрыгнуть из лодки.

– А взамен, – сказал Северин, обводя друзей взглядом, – я пообещал предоставить Еве жилье в Эдеме и защиту для нее и ее отца от Вавилонского Ордена.

– Да уж, замечательно, – проворчал Гипнос.

– И, вероятно, работу, – продолжил Северин.

Лайла слегка напряглась. Зофья заметила, что его взгляд задержался на Лайле. Эта манера поведения тоже была ей знакома. Рассказывая о своих планах в Эдеме, Северин всегда так же смотрел на Лайлу. Видя это снова, Зофья вспомнила обо всех их прошлых моделях поведения. Все это напоминало физику, изучение действующих механизмов и взаимодействие света. Лайла была опорной точкой, вокруг которой оказались сосредоточены все важные вещи в их группе. Северин был массой, весом, определяющим их направление. Энрике давал им глубину. Зофья, по крайней мере, она на это надеялась, несла свет. Она не знала точно, в чем заключался вклад Гипноса, но не могла представить их содружество без него. Возможно, именно это и делало его незаменимым.

– Тогда договорились, – сказал Северин.

Зофья подняла глаза. Она не слушала его.

– Нам необходимо действовать быстро, – сказала Ева, взглянув на лагуну. – Он уже в пути.

ЗОФЬЯ И ЭНРИКЕ СИДЕЛИ, прижавшись друг к другу, в одной из гондол, арендованных Евой, которые она разместила посреди лагуны. Гипнос ждал их на берегу, чтобы выиграть для них время, прежде чем кто-то явится выяснять причины неминуемого взрыва. Лодка слегка покачивалась на воде. Крошечное оптическое устройство, когда-то – часть корсета Лайлы, теперь торчало на носу лодки. Сквозь него Зофья могла наблюдать за гондолой Руслана в шести метрах от них. Северин на водном велосипеде медленно направлялся в сторону гондолы патриарха Падшего Дома. Как только Ева подаст сигнал, Зофья взорвет бомбу.

– А пока ждем, – сказал Энрике.

Хрустальный детонатор лежал на дне гондолы прямо перед Зофьей. По сигналу Евы она нажмет на кнопку, гондола разлетится на куски, и утром они смогут спокойно отправиться в Повелью. Возможно, завтра в это же время Лайла уже будет в безопасности. Эта мысль согревала Зофью.

– Зофья… прости меня, гм, за то, что произошло тогда, – сказал Энрике.

Его слова нарушили ее размышления. Обернувшись к нему, она нахмурилась. О чем это он?

– Мне кажется, я не был тебе хорошим другом.

Однако Зофья считала иначе, но Энрике не дал ей и слова сказать.

– Настоящие друзья не думают только о себе и интересуются теми, кто им дорог, – продолжал он. – А я не спросил, что ты чувствовала после нашего поцелуя, потому что думал, что тебе это неприятно. Но теперь мне кажется, это что-то другое. Но если дело все-таки в поцелуе, я прошу прощения и за это.

– Я не жалею, что мы поцеловались, – ответила Зофья.

– Правда?

– Это ни с чем не сравнимо. – Энрике просиял.

– Я никогда ни с кем не целовалась, поэтому мне не с чем сравнивать.

Теперь нахмурился он.

Немного помолчав, Зофья добавила:

– Мне понравилось.

Это была правда, но Зофье было немного больно. Она знала, что Энрике поцеловал ее для того, чтобы лебяжьи крылья раскинулись и спрятали от Руслана. А она поцеловала бы его просто так. Она давно хотела поцеловать его. Если бы она не ждала сигнала от Северина, если бы в этом мире было меньше неизвестного, она с удовольствием поцеловала бы его снова.

Выражение лица Энрике изменилось.

– Зофья, я…

Краем глаза Зофья заметила, что Ева подает сигнал, что означало, что ее гондола оказалась рядом с гондолой Руслана. Глянув в оптическое устройство, Зофья увидела, что Руслана парализовало, его руки застыли в воздухе, челюсть отвисла. Глаза расширились от ярости.

Пора.

Зофья с силой ударила ладонью по детонатору, и яркая вспышка озарила окрестности.

20. Лайла

За пять минут до взрыва Лайла, затаив дыхание, сидела в гондоле, упершись руками в днище лодки. Обрывки чужих воспоминаний проносились в ее голове. Лодка хотела поведать ей о маленьком ребенке, пытавшемся опустить руку в грязную воду, об ужасе его родителей. О запахах ранней весны, гирляндах фиалок, свисающих с мостов, чтобы заглушить запах сточных вод. Лайла отмахнулась от тайн лодки и уперлась взглядом в темное днище. Плескавшаяся вокруг вода донесла звуки разговора, и когда он на мгновение умолкал, ей чудилось, словно ее собственная судьба разворачивалась перед ней.

– И как тебе твой последний праздник в образе человека, месье Монтанье-Алари?

Это Руслан.

Лайла ощущала улыбку в его голосе. Теплую и великодушную, ласковую и полную любопытства. Точно так же он говорил, прежде чем вскинуть свою золотую руку и ударить ее с такой силой, что у нее свело челюсть от боли. По ее спине пробежала дрожь.

– Замечательно. Теперь у меня есть все, что необходимо.

На этот раз голос Северина.

Прошло еще мгновение. Лайла слышала, как качавшаяся на воде гондола рядом с ней слегка ударялась о деревянный причал. Внутри Энрике и Зофья ждали сигнала Евы.

– Все? – повторил Руслан.

– Почти все.

Снова тишина. В жилах Лайлы бурлил огонь.

– Дай мне футляр с лирой.

Вот оно.

Сигнал.

Лайла услышала шуршание тяжелых складок плащей, а затем – Удар.

Лайла ничего не видела, но слышала, что все идет по плану. Руслан вскинул руку, металлический шип разрезал его запястье, и Сотворенное кровью Евы снадобье разлилось по его венам. Каждый день патриарх Падшего Дома принимал его понемногу, чтобы стать неуязвимым.

Однако сегодня доза была намного превышена.

Голос Руслана сделался визгливым, в нем звучала паника.

– Северин, что ты…

– Апофеоз уже близко, но, боюсь, небеса переполнены, и мне сообщили, что осталось место лишь для одного божества.

Гондола застыла неподвижно. Руслан не мог вымолвить ни слова.

– Кстати, Ева надеется, что ты сгниешь и даже воды лагуны посчитают твою душу слишком грязной, и потому ты сразу же отправишься в ад. О, а также настоящий месье Монтанье-Алари выражает тебе свое почтение.

Ева услышала негромкий смех рядом с собой.

– Отлично сказано. Bon chance[7], Ева.

Лайла повернулась и увидела рядом с собой настоящего Северина, в лунном свете его глаза казались черными. Чтобы хитрость Евы сработала, он дал ей каплю своей крови для Творения, чтобы она смогла на время сделаться им. На ней была и его одежда с защитой от пламени, сделанная из специальной ткани Зофьи, а Северин остался лишь в тонкой рубашке цвета слоновой кости, облегавшей его плечи и распахнутой на груди. Похоже, холод его совершенно не беспокоил.

Пока они ждали, что будет происходить дальше, Лайла старалась не смотреть на него.

Я не могу сейчас тратить на это время, сказала она себе.

Но когда она все-таки взглянула на него, ее охватило непрошеное чувство близости.

А затем мир взорвался.

Взрывной волной гондолу Лайлы отбросило далеко от причала. Что-то врезалось в борт лодки, деревянный остов начал рассыпаться, словно ломающиеся кости. Мир вокруг казался чересчур ярким, чересчур оглушительным. В ушах звенело.

– Лайла!

Она почувствовала, как кто-то схватил ее и поволок вниз. Какое странное ощущение дежавю. Они уже делали нечто подобное в Пэлас де Ревз. Она вспомнила измученные ноты в голосе склонившегося над ней Северина. Он обнял ее, тяжело дыша.

– Тебе больно? – спросил он.

До Лайлы донесся звук второго взрыва. Арендованная лодка, в которой она пряталась, качнулась назад. Рваный кусок деревянной обшивки настиг Северина, вонзившись ему в живот. На мгновение на его лице застыло удивление, а затем он повалился вперед.

На вымощенной булыжником пешеходной дорожке, окаймлявшей лагуну, послышался звук быстрых шагов.

– Надо уходить! – завопил Гипнос.

Голову Лайлы разрывали пронзительные крики. Перед ее мысленным взором метались лица людей: растянутая улыбка Руслана, печальные глаза Евы. Однако затем они сменились одним-единственным образом: Северин. Он ничком лежал на дне гондолы, и под ним медленно растекалась лужа крови. Лайла едва дышала. Дрожащей рукой она потянулась к нему.

Нет…

Нет, нет, нет.

– Лайла! – позвал Гипнос, на этот раз более настойчиво.

Лайла коснулась Северина, откинув волосы с его лба, словно он просто спал. Он защитил ее, как всегда обещал, но, как всегда, даже такой поступок ранил ее в самое сердце.

– Если ты умрешь, Маджнун, я не смогу больше на тебя злиться, а ты должен мне это. Оставь мне эту возможность, – произнесла она, и ее голос сорвался. – Слышишь меня? Ты должен жить.

Лайла не сомневалась, что он откроет глаза, услышав имя, которым она раньше называла его. Она смотрела на него, мысленно приказывая ему пошевелиться. Но он оставался недвижим.

Часть III

21. Северин

Первым отцом Северина была Лень.

Из всех пороков, вскормивших, одевавших его, бранивших и увещевавших его, именно от жирного следа, оставленного Люсьеном Монтанье-Алари, он больше всего на свете желал навсегда избавиться. Люсен был ленив, словно ядовитая змея, греющая на солнце свою холодную кровь, свернувшись в клубок на камне. Если кто-то пытался вмешаться в распорядок его кутежей и отдыха, во время которых он вкушал изысканные яства и предавался плотским утехам с прекрасными женщинами, его реакция была смертоносной.

Своему сыну Люсьен дал лишь то, чем сам обладал от природы: фамилию, резкую линию скул и голубоватый оттенок кожи. Последнее оказалось весьма неожиданным «даром», позволяя Северину присутствовать в высшем обществе Франции на правах равного.

В детстве Северин восхищался отцом, который казался ему столь могущественным, что мир вокруг застывал в ожидании его капризов и преподносил ему все, что он пожелает. В то время Северин был слишком молод, чтобы заметить разницу между могуществом и его ущемленным в правах кузеном – привилегией. Он был особенно очарован гербом Дома Вант, который отец носил на лацкане пиджака: золотая змея, пожирающая собственный хвост.

– Что это означает? – однажды спросил его Северин.

Люсьен разбирал корреспонденцию в своем кабинете и вздрогнул, когда Северин заговорил. Он взглянул на сына с таким видом, словно ему принесли блюдо, которое он не заказывал в ресторане, со смесью легкого любопытства и настороженности, словно не представлял, чего от него ожидать дальше.

– Эта змея, – пояснил Северин.

– О, – воскликнул Люсьен, взглянув на символ, и постучал по нему пальцами. – Полагаю, бесконечность. Или, возможно, западня для человечества. Мы не способны сбежать от самих себя, мой мальчик. Мы – свой собственный конец и начало, сдающиеся на милость прошлого, которое только и делает, что повторяется. Поэтому, – он умолк, погладив хобот статуэтки слона, недавно приобретенной Домом Вант, – мы должны брать все, что можем, прежде чем мир разберется с нами.

Люсьен улыбнулся. Он был молод. И все же некоторые его зубы почернели, а дряблая кожа собиралась складками под подбородком. И это беспокоило его.

– Я не такой, – ответил Северин, глядя на уробороса[8]. Снаружи послышались шаги, кто-то шел забрать его из кабинета отца.

– Нет ничего нового, дитя, – сказал Люсьен. – Все повторяется. И чем скорее ты это поймешь, тем счастливее станешь.

Северину совсем не понравились слова отца. В них чувствовалось бессилие и немощь. Конечно, это были слова защиты. Конечно, если он совершит ошибку, о которой пожалеет и не станет больше ее повторять, то история не повторится.

И все же случилось совсем наоборот.

В тот момент, когда взрыв разорвал в клочья гондолу Руслана, когда кусок деревянной обшивки вонзился в лодку, где они притаились с Лайлой, это было похоже на мышечную память. Броситься к ней. Закрыть ее своим телом.

Защитить во что бы то ни стало.

В эти мгновения, еще не потеряв сознания, Северин ощутил явственную связь между этим событием и тем, что случилось в Пэлас де Ревз, когда он закрыл собой Лайлу, подставив горло Тристана шляпе с полями, напичканными острыми лезвиями кинжалов на голове нападавшего.

В то мгновение, когда он упал, все вдруг изменилось. Все, чего, как ему казалось, он желал, о чем мечтал, внезапно утратило смысл, уступив место чему-то, что раньше невозможно было и вообразить.

Возможно, в чем-то его отец оказался прав.

История повторялась, но здесь все зависело от того, как на это посмотреть. Уроборос – это всего лишь змея, кусающая свой хвост. Но если взглянуть на символ издалека, он превращался в линзу, сквозь которую мир менял резкость изображения.

Именно так, придя в себя, Северин ощутил мир вокруг себя – приоритеты изменились.

Он смутно почувствовал твердую атласную поверхность кушетки, на которой лежал. Под головой у него была подложена подушка. Когда его глаза привыкли к свету, он увидел, что кто-то оставил ему стакан с водой. В комнате витал мускусный запах, близость Гранд-канала выдавала влага, пропитывавшая половицы. Тупая боль отдавала в ребра. Он стянул с себя пиджак, а затем вдруг замер, ледяной ужас сковал его тело.

Божественная лира.

Она исчезла.

Он снова ощупал себя, а затем резко выпрямился, лихорадочно шаря по кушетке.

– Она в другой комнате, – послышался знакомый голос. – Под охраной Гипноса и Зофьи. И у них и карта храма в Повелье. Мы просто ждали, когда ты очнешься.

Он услышал, как чиркнула о коробок спичка, и по комнате медленно разлился свет, когда вспыхнули десятки Сотворенных светильников, соединенных между собой. Увидев Лайлу, Северин затаил дыхание. Если это видение, он не должен шевелиться, чтобы ее образ не исчез.

– У тебя было кровотечение, – запинаясь, произнесла Лайла.

Северин взглянул на свое тело и увидел, что из одежды на нем остались лишь пиджак и брюки, а обнаженная грудь туго обвязана повязкой до самого пупка. Лайла отвела глаза.

– Мы не хотели, чтобы случилось, как в прошлый раз, когда твоя кровь залила инструмент, поэтому решили забрать его, – объяснила она.

Здравый смысл подсказывал ему, что это правильно, однако другая его часть – повинующаяся инстинкту и видевшая во всем опасность, таившуюся во тьме – замерла. После взрыва на гондоле Руслана с ним могло произойти все, что угодно. Но он был в безопасности. Они злились на него, однако забрали с собой в свое убежище, промыли раны, перевязали и оставили набираться сил, охраняя его сон.

– В чем дело? – спросила Лайла.

Северин поморщился, привставая, и слабо улыбнулся.

– Давно я так себя не чувствовал.

– С трудом верится, – сухо ответила Лайла. – Сколько раз ты спасался из лап смерти? Давно уже следовало привыкнуть.

– Но я чувствую совсем другое.

– Тогда что?

Она по-прежнему стояла около двери, и хотя ему было больно, что она в любой момент могла сбежать от него, Северин понимал, что заслужил это. Он коснулся повязки у себя на боку, глубоко дыша.

– Что обо мне заботятся, – ответил он.

– Никто о тебе никогда не заботился? – насмешливо спросила она. – Хочешь сказать, что все то время, что я пыталась утешить тебя или Гипнос поддерживал тебя, или Энрике и Зофья.

– Это совсем другое, – ответил Северин.

В ярком свете, разлившемся по комнате, он увидел, как вспыхнул на ее щеках гневный румянец, и она поджала губы. Северин вдруг ощутил, как что-то изменилось в его душе, словно распахнулась дверь, которую он долго держал закрытой. Слова, которые раньше он не желал произносить, полились рекой.

– Мне стыдно, что я так неблагодарно отмахивался от всего, что вы для меня делали. И, да, вы сопереживали мне. Но все равно, сейчас все иначе. Я истекал кровью во мраке, а вы забрали меня в безопасное место. Когда я не мог сам о себе позаботиться, – он заглянул в ее темные, словно у лебедя, глаза, – вы защитили меня.

В ее глазах больше не было гнева, но лицо Лайлы по-прежнему казалось напряженным.

– Я пришла сюда не для того, чтобы осуждать тебя, – сказала она. – Мы по очереди меняли тебе повязки. Я думала, ты еще не пришел в себя. Если ты хочешь, чтобы я позвала кого-то другого…

– Почему ты думаешь, что я хочу, чтобы ко мне прикасался кто-то другой, а не ты?

Ее глаза округлились. На щеках вспыхнул румянец, и его страх улетучился. Вместо него появилось что-то другое.

Лайла сменила свой костюм, в котором была на Карнавале, на голубой пеньюар, его подол был расшит бесчисленным множеством блесток, и казалось, что она фея вод, рожденная из лучей лунного света, коснувшегося морской глади. Слишком поздно он осознал, что смотрит на нее, не отрываясь. Лайла нахмурилась и со вздохом окинула взглядом свой пеньюар.

– Мы доверили Гипносу покупку одежды и еды. Я попросила его купить что-нибудь «изящное».

– Ты такая красивая, – воскликнул Северин.

– Не начинай, – устало ответила Лайла.

Она села рядом с ним, и Северин снова ощутил запах сладостей и розовой воды. Он поднял руки. Лайла не смотрела на него, действуя с холодной точностью, умело сняв его повязку и заменив ее чистым бинтом. Каждое прикосновение ее пальцев будило в нем огонь, и внезапно в уголке памяти затеплилось забытое воспоминание. Он вспомнил, как неожиданно его голову сдавило, словно тисками… зловонная вода лагуны плескалась о борта гондолы, обрызгивая его ногу. Мир растворился во мраке, но вдруг до него донесся ее голос.

– Если ты умрешь, Маджнун, я не смогу больше злиться на тебя, а если я не смогу на тебя злиться, то сломаюсь.

Она назвала его Маджнун.

Возможно, она не называла его так всего несколько дней, но Северину казалось, что прошли долгие годы, и это давно преданное забвению имя поросло мхом.

– Я тебя слышал, – сказал он.

– Что?

– Я слышал, как ты назвала меня Маджнун.

Руки Лайлы замерли на его повязке. Он ощутил легкую дрожь ее пальцев. Как бы нелепо все это ни выглядело, он не мог упустить шанса поговорить с ней.

– Я твой, Лайла, и ты не можешь с этим бороться или прятать свои чувства, как бы тебе ни хотелось. Мне кажется, что какая-то часть тебя тоже принадлежит мне.

Она подняла на него глаза, и в ее глазах застыла такая печаль, что ему вдруг стало стыдно за то, что он осмелился завести этот разговор.

– Возможно, – призналась она.

Его сердце замерло от этих слов.

– Но это крошечная часть, – сказала Лайла. – Меня почти не осталось. И тебе мне больше нечего дать.

Он схватил ее за руки.

– Лайла, я был глупцом. Не знаю, почему я так долго не мог этого осознать или признаться тебе, но я люблю…

– Нет, прошу, не надо, – воскликнула она, отталкивая его руки. – Не взваливай на меня это бремя, Северин, я его не выдержу.

Ужасная тяжесть сдавила его грудь.

– Неужели это так? – спросил он. – Ты считаешь это бременем?

– Да! – горячо воскликнула Лайла. – Мои чувства к тебе – это бремя. И всегда были бременем. Я делала шаг навстречу, ты отдалялся, ты подходил ближе, я отступала. У меня не осталось времени играть с тобой! Возможно, мы зашли уже далеко, но как насчет всего остального? Насчет Чумного Острова, лиры и всего другого. Ты по-прежнему убежден, что каким-то образом обретешь могущество божественности, а что, если это не сработает? Ты и правда хочешь, чтобы я разрывалась между стремлением выжить сама и спасти жизни друзей и любовью к тебе, подстраиваясь под твои каждодневные капризы и выходки? Потому что я просто не могу.

– Лайла…

Но она еще не договорила.

– Как-то ты предложил мне невероятные вещи, Северин. Платье из лунного света, стеклянные туфельки…

– И я сделал бы все это явью! – воскликнул Северин. – Лайла, ты просто не понимаешь, какую власть я ощущаю, прикасаясь к этому инструменту. Я мог бы дать тебе все, что попросишь.

Лайла обхватила себя руками. Ее била дрожь.

– Ты можешь дать мне безопасность, Северин? Можешь дать мне время? Заслужить мое доверие? – Она умолкла, глубоко вздохнув. – Ты вообще способен на обычную любовь?

Он почувствовал себя так, словно ему дали пощечину.

– Что ты хочешь сказать?

– Хочу сказать, что когда я ложусь спать, то мечтаю о ком-то, кто знает, на какой стороне кровати мне нравится спать больше, кто сидит напротив меня в счастливом молчании, кто спорит со мной, какие блюда лучше подать в тот или другой номер, – тихо сказала Лайла. – Кто-то, чья любовь подарит мне ощущение того, что я дома, а не будет похожа на непреодолимые препятствия какого-то лабиринта, словно жизнь в каком-то мифе. Кто-то, чья любовь безопасна… Ты понимаешь, что это такое?

Он понимал. Потому что именно эти чувства испытывал рядом с ней.

Безопасность.

Он хотел, чтобы она чувствовала себя в безопасности рядом с ним.

– Я могу стать этим человеком.

Лайла рассмеялась, но этот смех прозвучал безучастно. Северину показалась, что в его душе разверзлась пропасть. Он смотрел на свои запястья, где виднелись голубые прожилки вен, где текла кровь, лишь на зов которой откликалась божественная лира. Несмотря на все свое могущество, он был бессилен избавить Лайлу от печали.

Он посмотрел на нее, его взгляд упал на гранатовый перстень, с которого с укором смотрела на него цифра три. Его охватил жгучий стыд. У нее осталось лишь два дня, а он тратил ее время, заставляя оправдываться, почему она не хочет быть с ним? И что с ним такое?

– Позови остальных, – сказал он, с трудом приподнявшись на локтях. – Я больше не стану тратить твое время, рассказывая о своих чувствах.

Лайла отвела взгляд.

– Северин…

– Я ведь твой Маджнун, не так ли? Возможно, мои надежды выставляют меня глупцом, но я ничего не могу с этим поделать. – Он взял ее за подбородок, разворачивая лицом к себе. Ее огромные глаза были полны надежды и одновременно недоверия. – Я надеюсь, что смогу доказать тебе, что могу стать человеком, которого ты заслуживаешь.

ЧЕРЕЗ ДВАДЦАТЬ МИНУТ Энрике, Гипнос, Зофья и Лайла собрались в библиотеке. Северина охватило знакомое чувство дежавю при виде научных материалов и документов Энрике – картин, карт, статуэток, – разложенных на длинном столе. Он ясно представил себе, как историк, сгорбившись над столом, осторожно листает хрупкие страницы древних манускриптов. В дальнем конце стола виднелся золотой футляр с картой храма Повельи. А рядом лежала лира. Стоило лишь ему увидеть ее, как тяжесть, давившая на него изнутри, исчезла.

Северин окинул взглядом свою команду. Он так ждал этого момента, и вот, наконец, тот настал. И все же все оказалось совсем не так, как он представлял. Они не улыбались. Не сидели, вальяжно откинувшись на спинку кушетки, поедая сладости, и не шутили.

Лицо Энрике казалось застывшим. Он выглядел как человек, которому хочется завопить во весь голос и одновременно промолчать. Зофья настороженно смотрела на него. Лайла уперлась взглядом в свой перстень, а Гипнос улыбнулся ему, а затем всем остальным, однако это оказалось совершенно бесполезно.

– Гондола Руслана взорвалась, – вдруг сказала Зофья.

Северин почувствовал легкое удивление. Именно это они и планировали, разве нет? И все же непонятно откуда возникло воспоминание о последнем разговоре с Русланом, о том, как патриарх смотрел на него глазами, полными надежды.

– Да, – ответил Северин.

– Он не выжил, – продолжала Зофья.

– Да, – медленно произнес Северин. – Он не выжил, но Ева…

– Ева спаслась, – ответила Лайла, по-прежнему не глядя на него. – Она забрала треть накоплений Гипноса…

– Деньги, отложенные на крайний случай, должен добавить, – пробурчал Гипнос.

– И сказала, что когда придет время, она свяжется с тобой.

Северин кивнул, и некоторое время они все молчали.

– Он был плохим человеком, – тихо сказала Зофья.

Невысказанные слова повисли в воздухе: И все же…

И все же, они убили его.

Северина охватило осознание произошедшего. Но он не испытывал чувства вины. Не сожалел о том, что пришлось сделать, чтобы защитить их, однако он скорбел по тому человеку, которым мог бы стать Руслан, если бы власть не разрушила его душу.

– Мы сделали все, что было необходимо, – сказал Северин. – Мы всегда будем нести в душе этот груз, но у нас не было выбора. Мы должны попасть в храм под Повельей, и теперь путь свободен. Но прежде, чем мы начнем обсуждать дальнейшие действия, я должен перед вами извиниться.

– И еще мое ухо, – огрызнулся Энрике. Он коснулся повязки на голове. – Кто дал тебе право творить такое? Мы тебе доверяли, а ты швырнул нам в лицо нашу веру в тебя. Ты меня использовал. Из-за тебя Лайла могла погибнуть. Ты шантажом заставил Зофью остаться с тобой, когда ее сестра заболела.

Северин нахмурился.

– Я думал, Хела поправилась?

– Я не знаю, – ответила Зофья, помрачнев. – Я потеряла письмо.

Северин нахмурился. Он не понимал, о чем идет речь.

– Хотя прошло всего несколько дней, с тем же успехом ты мог отсутствовать долгие годы, – зло сказал Энрике.

Северин замер. А затем, собрав волю в кулак, обвел их взглядом.

– У меня не было права так поступать, – сказал он. – Я думал, что защищаю вас, но я ошибся. Простите меня. Когда я потерял Тристана…

– Ты не единственный, кто его потерял, – холодно откликнулся Энрике.

Лайла вскинула бровь.

– Мы все его потеряли.

– И все по-своему горевали, – добавил Гипнос, взглянув на Энрике. – Разве не так, mon cher?

– Я могу все исправить, – тихо произнес Северин. – Последние несколько месяцев я был сам не свой. Я почти не видел, что творится вокруг меня, но теперь я обрел ясность и…

– И ты по-прежнему хочешь стать богом? – спросил Энрике.

Атмосфера в комнате стала напряженной. Северину показалось, что по паркету вот-вот начнут расползаться ледяные узоры. И как он мог ответить на этот вопрос, чтобы доказать, что не лишился рассудка, а обрел мечту, которую стоило воплотить в жизнь? Его пальцы сжались от желания прикоснуться к лире, ощутить вибрацию могущества, исходившую от ее струн.

Энрике развел руками, оборачиваясь к остальным.

– Видите? Он уже не тот! Кто…

– Позвольте мне все прояснить… Я не жду, что, когда все закончится, простые смертные воздвигнут в нашу честь храм, – сказал Северин. Гипнос вздохнул.

– Что ж, плакали мои желания.

– Я верю в могущество лиры, – продолжил Северин. – Вы не представляете, каково это, играть на ней. Вы видели самое страшное, что она может сотворить, так представьте, сколько прекрасного можно сделать с ее помощью. Называйте это роком или судьбой, или как угодно, но я верю в это. Я верю, что мы можем использовать дар, который нам предлагает этот инструмент. Я верю, что мы можем спасти Лайлу. Я верю, что в этом мое предназначение. Почему тогда только я смогу сыграть на инструменте, на котором не способен сыграть никто другой?

Гипнос содрогнулся под его взглядом, словно ему стало стыдно за него. Лайла поджала губы, ее взгляд казался рассеянным, словно она изо всех сил старалась не обращать на него внимания. Зофья недоверчиво вскинула брови. А ярость Энрике сменилась чем-то гораздо более ужасным.

Жалостью.

– Ты помнишь историю об Икаре? – спросил Энрике.

Северин хорошо знал этот миф. Икар вместе со своим отцом, Дедалом, знаменитым изобретателем, избежал заточения в темнице, улетев на восковых крыльях. Дедал предупредил юношу, чтобы тот не подлетал слишком близко к солнцу, однако Икар не внял предостережениям отца. Солнце растопило крылья, Икар упал и разбился насмерть.

– Я помню, – ответил Северин.

– Тогда, вероятно, ты отлично помнишь, что, когда взлетаешь чересчур высоко, может случиться трагедия.

– Трагедия произошла с Икаром? – спросил Северин. – Или с Дедалом? С кем-то, обладавшим способностью совершать невозможное, но не сумевшим спасти тех, кого любил больше всего на свете?

Энрике ничего не ответил.

– Если можно попробовать, то почему бы и нет? – спросил Северин. – Если бы у тебя была власть изменить ход истории, ты бы ею воспользовался?

Энрике отвернулся, но Северин заметил, как заблестели его глаза.

– Если бы вы могли спасти тех, кого любите, решились бы вы?

С этими словами он взглянул на Лайлу и Зофью, которые спокойно выдержали его взгляд. Он обернулся к Гипносу:

– А если ты…

Гипнос оживился.

– Oui[9]?

– На самом деле, я не представляю, чего ты хочешь, мой друг.

Улыбнувшись, Гипнос хлопнул в ладоши и обвел взглядом друзей.

– У меня уже есть все, что я хочу. Но я бы не отказался от храма, гаремов и все такое.

– Я всего лишь прошу дать мне последний шанс выяснить, что мы можем сделать, – сказал Северин.

На мгновение он представил, что они снова в Эдеме, стоят под стеклянным куполом крыши, где небо напоминало чашу со звездами, перевернутую у них над головами. Он вспомнил, как начиналось обсуждение каждого приобретения – мягкое кресло, которое так нравилось Энрике, зеленую бархатную кушетку, на которой возлегала Лайла, высокую табуретку Зофьи, сидя на которой она ловко удерживала на коленях тарелку с сахарными печеньями, Тристана, сидевшего между ними, пряча в куртке Голиафа. А Северин стоял перед ними.

– Если вы считаете, что мы собираемся совершить невозможное, тогда давайте попробуем переделать значение слова возможность… вместе.

Подняв глаза, он увидел, что Энрике покачал головой, а затем, сжав кулаки, выбежал из комнаты.

– Энрике! – крикнула ему вслед Лайла, устремляясь за ним.

– Прости, mon cher, – извиняющимся тоном пробормотал Гипнос и тоже бросился следом за Энрике и Лайлой.

В комнате осталась лишь Зофья. Его инженер настороженно смотрела на него, вертя в руке незажженную спичку.

– Феникс? – ласково сказал он.

– Мне не нравится то, что ты сделал. – У Северина внутри все сжалось.

Зофья взглянула на него своими сверкающими синими глазами.

– Но я понимаю, почему ты это сделал.

– Ты прощаешь меня?

Зофья задумалась.

– Понадобится время.

– Я согласен ждать, – сказал он и улыбнулся.

22. Энрике

Энрике мчался по коридору, его уши, а точнее, одно ухо и то, что осталось от второго, пылали.

– Энрике! – крикнул ему вдогонку Гипнос.

Резко обернувшись, Энрике прорычал:

– Мне уже и минуты нельзя побыть одному?

Гипнос был ошарашен. Его протянутая рука опустилась. Лайла, стоявшая рядом, положила ему руку на плечо, и этот родительский жест означал «отпусти его», что еще больше взбесило Энрике.

Поначалу, выскочив из комнаты, он чувствовал себя так, словно совершает что-то полезное, словно ему удалось отдалиться от хаоса, разворачивавшегося вокруг него. Однако это ложное облегчение почти мгновенно растворилось в холодном и липком чувстве стыда.

– Что, черт подери, он делает?

Он не мог уйти и не хотел. С каждым потерянным часом они все больше подвергали опасности жизнь Лайлы. И все же ему необходимо было побыть одному, если он собирался двигаться дальше.

Энрике с грохотом захлопнул за собой дверь музыкальной комнаты. Он редко сюда приходил. По большей части, это были владения Гипноса. Именно здесь патриарх Дома Никс являл миру свой прекрасный голос, и, возможно, его красота впиталась в стены, потому что в конце концов Энрике стало легче дышать. И что теперь? – подумал он. Непрошеным воспоминанием всплыл в памяти голос матери.

«Так или иначе, тебе придется иметь дело с tsinela», – говаривала она.

Энрике вздрогнул.

На самом деле, tsinela – это всего лишь сандалия, однако в руке его филиппинской матери она превращалась в грозное оружие.

Сирила Меркадо-Лопес была кукольной женщиной. Миниатюрная и худощавая, с черными, как у птицы, глазами и роскошными черными волосами, собранными в аккуратный пучок, мать Энрике едва ли выглядела как женщина, способная заставить своих троих рослых сыновей в ужасе бежать из дома.

Однако о ее гневе ходили легенды.

Это могло случиться из-за того, что один из них, обычно Энрике или Франсиско, раньше времени находили сладости и наедались до отвала перед обедом. Или же мать узнавала от соседей о какой-нибудь шалости, совершенной Энрике или Хуаном. Или же один из братьев, почти всегда это был Энрике, пытался увильнуть от посещения церкви, прикинувшись больным, а затем отправлялся купаться в океане. Иногда им удавалось избежать наказания. А порой в тишине дома раздавался глухой, тяжелый стук. Услышав, как деревянные сандалии матери соскальзывали на пол, трое мальчишек готовились спасаться бегством.

– Buwisit[10]! Бегите быстрее! – Мать захохотала. Подняв сандалию, она слегка постукивала по лестничным перилам. – Tsinela подождет, когда вы вернетесь.

Порой Энрике не хватало наказаний матери. Ему гораздо проще было встретиться с деревянной сандалией, чем с Северином.

С одной стороны, он был вне себя от гнева, что Северин рушил их планы отказаться от него, моля о прощении, а с другой стороны, Энрике испытывал облегчение, что Северин так горячо жаждал их прощения. Когда он встретился с ними на Карнавале, Энрике почувствовал себя обескураженным. Их натянутое общение напоминало ему о том, что раньше все было иначе. Но затем он вспомнил месяцы холодного молчания. Снова и снова он прокручивал в голове тот момент, когда испытал в Спящем Дворце прилив невесомой легкости.

Северин знал о его мечтах и использовал их против него. Позволил ему считать себя никчемным, а его научные изыскания – ненужными. Обещая возвысить его, намеренно унизил его. Намеренно сделал его послушным.

От этих мыслей на Энрике снова накатила дурнота.

И все же он знал, что Северин ошибся. Он явственно ощущал исходившее от него отчаяние. И Энрике понимал, что и сам не идеален, и у него случались моменты, когда он намеренно вел себя жестоко.

Однажды престарелый, седой смотритель музея приехал в галереи Эдема посмотреть работы, которые Энрике заказал для отеля. В прошлом этот человек был достаточно жестким музейным критиком, однако когда Энрике и Северин встретились с ним, то увидели перед собой сморщенное, ссохшееся существо, в болтающейся, как на вешалке, одежде и очками набекрень. Он забывал важные исторические даты, неправильно произносил имена королей. Энрике наслаждался, с важным видом исправляя его ошибки, пока старик не стал заикаться и не расплакался. Позже Лайла отругала его за это. Смотритель музея страдал неврологическим заболеванием и частично потерял память. Он приехал в Эдем не для того, чтобы написать критическую статью, а попытаться вспомнить то, что когда-то так любил, в компании другого авторитетного историка.

Сгорая от стыда, Энрике ворвался в кабинет Северина.

– Я повел себя недопустимо жестоко.

Северин, просматривавший какие-то бумаги, едва взглянул на него.

– И что ты от меня хочешь?

– У тебя есть tsinela?

– Что?

– Забудь, – сказал Энрике. – Я повел себя подло, глупо и ужасно…

– И совсем не типично для себя, – закончил Северин. – Просто у тебя был трудный момент. Такое случается. Знаешь, что делает звезды такими яркими?

– Такой вопрос больше подходит для Зофьи.

– Темнота, – ответил Северин, закрывая книгу, и взглянул на Энрике. – Развитие и раскаяние подобны звездам: окружающий мрак делает их достаточно яркими, чтобы их заметили. Пригласи старого смотрителя музеев еще раз и извинись. Скажи себе, что в следующий раз поведешь себя достойно.

Энрике нахмурился.

– Я знаю, что эту мудрость ты не сам придумал.

– Правильно, я позаимствовал ее у Лайлы. А теперь, пожалуйста, покинь мой кабинет.

Энрике едва не расхохотался на всю музыкальную комнату.

Он стоял здесь, размышляя о звездах во тьме. Он не сомневался, что Северин пытался выбраться из тьмы. Кто такой Энрике, чтобы отказать кому-то в праве увидеть свет? И стал бы он отказывать в этом себе?

И если миновала угроза со стороны Падшего Дома, это не означало, что в мире больше не существовало того, что требовало изменений. Он нашел этому подтверждение даже в безопасном убежище матриарха.

Вчера, роясь в библиотеке, он наткнулся на тонкий белый томик, спрятанный среди других книг матриарха: Белый человек и цветной человек. Энрике хорошо знал это название. Книга была написана около двадцати лет назад итальянским психиатром Чезаре Ломброзо. Его сокурсники в университете громко спорили о достоинствах книги, но он так и не удосужился ее открыть. С любопытством он открыл книгу на той странице, где лежала закладка.

«Только представители белой расы обладают идеальной симметрией тела…»

Холод сковал его изнутри. Эти слова буквально пригвоздили его к месту. Энрике отложил книгу, дойдя до того места, когда Ломброзо заявил о криминальных тенденциях, являвшихся результатом остаточной «черноты» в белых сообществах.

В голове пронеслись слова Северина.

Если бы ты мог изменить ход истории и помочь тем, кто был раздавлен на ее пути… сделал бы ты это?

Энрике всегда мечтал об этом.

Он хотел походить на своих героев, освещать путь к революции, найти собственное место в мире, где люди говорили ему, что он никто. Он тосковал по великим свершениям – махать мечом (но желательно не очень тяжелым), сметая врагов на своем пути, сыпля остроумными шутками и со свистом взмахивая плащом. Больше всего на свете Энрике хотелось верить во что-то лучшее. И хотелось верить, что он смог бы воплотить это хорошее в жизнь. Стоять впереди, а не прятаться в тени.

И в это мгновение он принял решение.

Он будет не просто хотеть, он станет действовать. Даже если ради этого придется испытать боль.

Кто-то тихо постучал в дверь.

– Энрике?

Зофья.

Распахнув дверь, Энрике столкнулся лицом к лицу с Гипносом и Зофьей. Конечно, они уже виделись и разговаривали раньше, но в этот момент ему пришло в голову, что перед ним двое людей, которых ему понравилось целовать больше всего в своей жизни. И до этого момента он не замечал, какие разные и одновременно похожие у них глаза. Два оттенка голубого: один, словно сердцевина пламени свечи, другой – словно цвет зимы.

– Ты… все? – спросила Зофья.

Этот прямой вопрос заставил его забыть о своих фантазиях. Вздохнув, он кивнул.

– Я готов.

– Слава богам, – воскликнул Гипнос. – Груз ответственности старит меня.

Когда они вошли в комнату, Северин почти подскочил со стула. В душе Энрике снова заклокотали старые обиды, но он не мог спокойно отмахнуться от тоскливой надежды, застывшей в глазах Северина.

– Развитие и раскаяние подобны звездам: окружающий мир делает их достаточно яркими, чтобы их заметили, – сказал Энрике, а затем вскинул бровь. – И это означает, что я жду от тебя в будущем бесчисленное множество созвездий, Северин.

Глаза Северина округлились. Смутная улыбка приподняла уголки его губ, и хотя это напоминало Энрике неуверенный шаг во мраке, это все же был шаг вперед.

– И ты их увидишь, – тихо ответил Северин.

– А куда подевалась Лайла? – поинтересовался Гипнос.

– Она сказала, что у нее есть дела и мы можем приступать к изучению карты без нее, – ответила Зофья.

Энрике окинул взглядом длинный деревянный стол, заваленный его научными изысканиями. Весь мир сосредоточился вокруг лиры и небольшого футляра из филигранного золота с Сотворенной разумом картой. Энрике не осуждал Лайлу за то, что она не хотела здесь оставаться. Он понимал, что ей тяжело находиться рядом со своей последней надеждой.

Северин, стоявший в другом конце комнаты, посмотрел ему в глаза и вскинул бровь. О, подумал Энрике, оборачиваясь к остальным. Раньше Гипнос и Зофья смотрели только на Северина. Но теперь их взгляды разделились между ними. Энрике вдруг почувствовал, как в нем ярче вспыхнул незаметный ранее свет.

– Матриарх Дома Коры оставила множество документов, содержащих информацию о том, что мы можем найти. Я провел собственные исследования, но, думаю, будет особенно полезно сравнить их результаты с тем, что мы почерпнем из карты, – сказал Энрике. Северин кивнул, и Энрике указал на футляр. – Начнем?

Когда Северин потянулся к сосуду, Сотворенному разумом, по спине Энрике побежали мурашки. Друзья могли насмехаться над его страхами, но Чумной Остров всегда вызывал у него ужас. Он не мог не представлять густой прах человеческих останков, устилающий землю. Это место меньше всего подходило для храма, способного вызвать столь божественную силу… но что он знал о прихотях богов?

– Эти ощущения могут показаться слишком сильными, – сказал Северин. – Помни, то, что ты видишь, действительно существует, но не сейчас прямо перед тобой. И ничто внутри не способно причинить тебе вред.

– Пока, – пробормотал Гипнос.

Северин откупорил сосуд, и тут же послышалось громкое шипение. Энрике впился пальцами в потертый шелк кресла, стараясь взять себя в руки, когда толстые ленты дыма начали подниматься к потолку. А затем дым медленно растворился, превратившись в нечто вроде дождя. В тот момент, когда капли упали на его кожу, сумрачные осколки осознания пронзили его чувства.

Издалека до него донесся голос Северина:

– Закрываем сосуд немедленно…

Однако журчание воды и птичьи крики заглушали голос Северина, пока он не стал лишь легким отголоском ветра. Энрике вытаращил глаза. Он больше не ощущал потертого шелка кресла под своими пальцами, ни записной книжки на коленях, ни гладкого металла ручки, которую сжимал в руке, хотя разум и подсказывал ему, что он по-прежнему находился в одной из комнат в палаццо. Он стоял на грязном тротуаре, колючки и крапива выбивались из зарослей сорной травы. Остроконечные ряды крыш упирались в горизонт. Обитатели деревни занимались своими делами в неярком свете раннего утра, их одежда сшита из шкур животных и грубой ткани.

Сотворенные разумом видения стремительно мелькали перед ним, унося его сознание вдаль по каналам задолго до того, как они стали настоящими каналами, мимо наспех построенных храмов и вдоль по проходу, пока он не оказался перед скульптурным бюстом женщины. Ее губы были плотно сжаты, пустые глаза широко открыты от ярости. Он едва лишь успел разглядеть каменные перья, покрывающие ее лицо, как вдруг ее челюсть неожиданно отвисла. Помост, на котором стоял бюст, пошатнулся. Энрике провалился вниз, пролетев метров тридцать по подземному туннелю. Запах стоячей воды ударил в ноздри Энрике. Постепенно его глаза привыкли к полумраку просторной пещеры. Грозди бледных сталактитов свисали с потолка, испещренного корнями, острые, словно зубы. Зловонная вода, доходившая ему до лодыжек, простиралась впереди примерно на километр.

Что-то заставило его опустить взгляд под ноги, и ужас медленно сковал его горло.

Под водой замерцала полоска света, словно что-то медленно пробуждалось в глубине. Жужжащий звук наполнил пещеру, капли воды посыпались со сталактитов, словно пещера превратилась в существо, исходившее слюной от голода. Теперь он четко различал, что происходит в залитой светом воде. На дне виднелся округлый изгиб черепа, обглоданная голень, тонкие половинки челюстей. А у самых его ног – раскинулась рука скелета.

Останки женщины.

Энрике внимательно разглядывал находку. Саван, обтягивавший ее впалую грудь. Завитки светлых волос на черепе, костяные выступы на лбу. Кто-то позолотил ее кости, чтобы они сияли в темноте. В ее открытом рту виднелась табличка из тончайшего куска мрамора, на которой были вырезаны слова:

Простите меня.

ЭНРИКЕ ПРИШЕЛ В СЕБЯ от громкого звука разбившегося стекла. Хлопая глазами, он оглядывался по сторонам. Он больше не сидел в кресле, а скорчился на полу, блокнот и ручка валялись рядом. Гипнос уронил бокал с вином, и это и был тот звук разбитого стекла, услышанный Энрике. Сидевшая рядом Зофья тяжело дышала, вцепившись побелевшими костяшками пальцев в подлокотники кресла. Северин выглядел так, словно его слегка подташнивает, однако в его глазах сияло нескрываемое любопытство.

Энрике обвел их взглядом.

– Что вы видели? Начнем с входа.

– Люди были явно… не из нашего времени, – сказала Зофья.

Северин кивнул.

– Логично, что этот храм гораздо старше острова Повелья. Какое это приблизительно время, Энрике?

Энрике завидовал его спокойствию. Когда он впервые попытался заговорить, слова застревали в горле. Он попытался снова:

– Думаю, шестой век, эти люди, скорее всего, беженцы из Падуи, спасавшиеся от ранних набегов варваров, – выдавил он из себя. – Статуя женщины может быть и старше.

– Женщина? – воскликнул Гипнос. – Она же вся была покрыта перьями!

– Изображения древних божеств всегда сочетали в себе черты животных и человека, – сказал Энрике.

– Ты разглядел ее губы? – спросил Энрике. – Они были сжаты так сильно, как у того, кто изо всех сил пытается не заговорить.

Энрике снова попытался вызвать в памяти образ каменной женщины. Однако теперь воспоминания утратили прежнюю яркость и не вызывали таких сильных эмоций.

– Или петь… – медленно произнес он.

Энрике потер пальцами переносицу, изображение постепенно обретало ясность, однако он пока еще не мог никак это соотнести с тем, что они увидели в пещере.

– Возможно, это была статуя сирены, – сказал он. – Римский поэт Вергилий упоминал о том, что им поклонялись в некоторых районах империи.

Северин постукивал пальцами по столу.

– Но почему именно песня сирены? В чем смысл?

Энрике нахмурился.

– Не знаю… ведь их песни считались смертоносными. Исходя из мифологии, единственный человек, который мог слушать их песни и не броситься в море, был Одиссей, и то только потому, что был привязан к мачте корабля, а его команда заткнула уши воском.

Северин немного помолчал, раскачивая в сосуде жидкую карту, остатки дыма клубились за стеклом.

– Песня сирены – это нечто, что соблазняет нас… нечто прекрасное, что обещает блаженство в смерти, – медленно произнес он. – Какое отношение это имеет к храму под Повельей? Понадобится музыка или достижение какой-то гармонии, чтобы открыть врата?

Энрике уставился на него. Несмотря на всю свою проницательность, он, похоже, забыл об одном-единственном объяснении прямо у себя под носом.

Бюст сирены мог оказаться не чем иным, как предупреждением.

– А что, если сам храм и есть песня сирены, – сказал Энрике. – В таком случае, это будет последняя прекрасная вещь, которую мы увидим перед смертью.

Гипнос и Зофья притихли. Энрике подумал, что Северину не понравится это предположение, однако тот улыбнулся.

– Возможно, это вполне разумно, – сказал он. – Помню, ты как-то показывал мне что-то из славянского искусства, статуэтку существа с женской головой и телом птицы. Нечто похожее на сирену.

– Гамаюн, – подсказал Энрике.

Он помнил эту статуэтку. Размером с большой палец, выполненную из чистого золота. Она была Сотворена, чтобы говорить голосом покойной матери мастера. Интересная, западающая в память вещица. Однако он решил не приобретать ее для коллекции Эдема. Казалось неправильным, если в коридорах отеля станет звучать голос мертвеца.

– Что это за Гамаюн? – заинтересовался Гипнос.

– Птица, делающая пророчества… считалось, что она охраняет врата в рай, – ответил Энрике. – И знает все тайны мироздания.

– Сирена, гамаюн… смерть или рай, – сказал Северин. – Возможно, на Повелье нас ждет и то и другое, в зависимости от наших действий.

– Возможно, – согласился Энрике.

Он чувствовал себя немного глупо из-за своего драматического заключения, однако не считал, что полностью ошибается…

Эта пещера абсолютно не напоминала рай.

– А как насчет скелета у входа в пещеру? – спросил Северин.

Он мерил шагами комнату. Энрике видел, как его рука машинально потянулась к нагрудному карману пиджака, где он обычно прятал свои леденцы, помогавшие ему размышлять. Северин нахмурился, опустив руку.

– Надпись на греческом переводится как «Простите меня», – сказал Энрике.

– Значит, они совершили что-то плохое? – спросил Гипнос.

Энрике вспомнил ледяной грот в Спящем Дворце, надпись, высеченную на глыбе льда специально для них. Но не успел высказать свою догадку, как заговорила Зофья.

– Игра божественного инструмента призовет разрушение, – сказала она.

– Думаешь, они просили простить их за игру на инструменте? – спросил Гипнос.

Зофья пожала плечами:

– Это выглядит логичным.

– Или это что-то еще, – сказал Северин. – Возможно, ритуал, принесение жертвы перед игрой на инструменте.

– И в чем разница? – спросил Гипнос. – Все равно у нас остается мертвец, темное озеро, на дне которого может скрываться все что угодно, и зловещая пещера, которая отбивает у меня всякий аппетит к божественному.

– Мы должны это выяснить, – ответил Северин. – Если это ритуал, значит, то, что скрывается в пещере, – достойно почитания и это то самое место, где божественная лира сработает. А если это извинение…

– Тогда, возможно, игра на инструменте станет катастрофической ошибкой, – продолжил Энрике. – И так они хотят нас предостеречь.

– Кто они? – спросила Зофья.

– Те, кто приходил раньше, – ответил Энрике. – Ткань на скелете почти не сохранилась, чтобы определить время, когда она была сделана. Возможно, это одна из Забытых Муз, когда-то охранявших божественную лиру.

– Есть еще предположения? – спросил Северин.

– Кости скелета были покрыты позолотой, – произнесла Зофья.

– Интересное украшение, однако это ничего не объясняет, – откликнулся Северин.

– У него были рога, – произнес Энрике, вспомнив костяные выступы на лбу.

Северин помолчал.

– Рога?

Он поднял руку, коснувшись лба. Энрике вспомнил тот ужасный час, проведенный в катакомбах больше года назад, золотистый гной, сочившийся изо рта Северина, прежде чем из его спины прорвались крылья, а на лбу выросли закругленные рога, исчезнув несколько мгновений спустя.

– Думаю, это были бычьи рога, – сказал Энрике, приходя в себя. – И это наводит на мысль о Древней Греции или минойской цивилизации.

– Как у животного, приносимого в жертву, – сказал Северин. Его лицо просияло. – Как у козла отпущения.

– Козла отпущения? – переспросил Гипнос.

– Животного, принимавшего на себя грехи людей в ритуальном смысле, которого приносили в жертву, чтобы избежать катастроф. Люди приносили в жертву животное, чтобы избежать эпидемий или разрушительной бури, – объяснил Энрике. – Это древний обычай, упомянутый в Левите, но они использовали козлов, а не людей, отсюда и пошло выражение «козел отпущения».

– Но она не была животным, – сердито ответила Зофья.

– Конечно, нет! – торопливо воскликнул Энрике. – Но процесс был похожим. В некоторых общинах действительно приносили в жертву людей. В Древней Греции такой ритуал с принесением в жертву человека, изгнанного из общины, назывался фармаком.

Гипнос потянулся за новым бокалом.

– Ты думаешь, что эту женщину могли изгнать из общины и повесить на нее все грехи?

– Думаю, это зависит от того, что еще мы найдем в этой пещере, – ответил Северин.

Когда Северин снова потянулся к сосуду с Сотворенной разумом картой, Энрике вдруг поймал себя на мысли о могуществе. Он не мог сказать, что полностью разделял оптимизм Северина, считавшего, что лира наделит их божественным могуществом, однако в одном точно был уверен. Закрывая глаза и вспоминая иллюзию, Сотворенную разумом, он видел не позолоченные кости и не каменные губы сирены, но явственно ощущал смрад.

В воздухе пещеры витало зловонное дыхание чего-то древнего и голодного. Это было все равно что стоять перед чудовищем, распахнувшим пасть, в которой между пожелтевших клыков застряли раздробленные человеческие конечности.

23. Лайла

Лайла поднесла лезвие кинжала к ладони и надавила на него. Она поморщилась, но не от боли, а по привычке. В эти мгновения Лайла ничего не испытывала. Даже острого прикосновения кинжала.

Пустота, накатившая на нее в тот момент, когда они с Гипносом бросились вслед за Энрике, казалась внезапной и ослепляющей. Она едва нашла в себе силы предупредить Зофью, чтобы они начинали без нее, а затем отправилась на кухню и заперла за собой дверь. Оставшись в одиночестве, она пыталась отдышаться, но воздух не проникал в легкие. Мир вокруг начинал меркнуть, теряя краски.

Когда такое случилось в последний раз, прикосновение Северина возродило ее чувства, но Лайла не хотела идти к нему. Окончательно потерять над собой власть было для нее равносильно смерти.

Ну почувствуй что-нибудь, – приказывала она своему телу, глядя на порез. Хоть что-то. Прошла секунда, две… пять. Что-то плотное и дегтеобразное забулькало в ране. Долгие годы Лайла старалась не смотреть на то, что было в ней. Всю жизнь ее преследовали слова отца.

Ты девочка из могильной грязи.

Но теперь Лайла не испытывала ужаса. Напротив, ее охватило чувство гордости. По всем признакам, она не должна была остаться в живых.

– И все же, – яростно произнесла Лайла. – Я живу.

Прошла еще секунда, когда она наконец почувствовала это: едва заметная болезненная пульсация в ране. Лайла жадно ухватилась за это ощущение.

В детстве она часто рисовала в воображении разные чудеса. Например, как она забиралась на дерево, находя плод манго из чистого золота. Или мечтала о принце, который встретит ее, когда она будет стирать одежду в реке, и ее красота так поразит его, что он похитит ее и увезет в свой дворец из лунного камня и яшмы. Но сейчас Лайла повзрослела и понимала, что боль и есть настоящее чудо. Боль была пронзительной, яркой чертой между жизнью и смертью.

Несколько дней назад Лайла стояла на коленях на ледяном полу, охваченная ужасной болью, не в силах даже вздохнуть. Она представляла, что никогда не увидит, как Гипнос помахивает очередным бокалом с вином, как Энрике открывает книгу, Зофья тянется за спичкой или как улыбается Северин. Для каждой потерянной частицы самой себя, заключенной в уходящих секундах, ударах сердца и ощущениях, возрождение надежды было подобно вспыхивающему огню факела, разгонявшего тьму.

Пустота напоминала тень смерти, и все же это еще был не конец.

ВОЗМОЖНО, ВСЕЛЕННУЮ ВОСХИЩАЛ ее нелепый оптимизм, потому что вскоре ее ожидали новые чудеса. В глубине кладовки Лайла отыскала банку если и не свежеиспеченных, то, по крайней мере, не давнишних сахарных печений. Поискав еще, она обнаружила сахарную пудру, чтобы присыпать печенье, как любила Зофья. В шкафчиках нашлись также какао-бобы, превратившиеся в горячий шоколад для Энрике и Гипноса, а когда она порылась в поисках корицы, чтобы добавить в напиток, то нащупала гладкие металлические края и вытащила банку с леденцами.

Увидев ее, она расхохоталась.

– Отлично, – произнесла Лайла вслух.

Держа в руках поднос с едой и напитками, Лайла направилась в библиотеку. Раньше она много раз проделывала этот путь, но сегодня в этом чувствовалось нечто напоминавшее ритуал. Словно она делала пожертвование чему-то более важному, чем она сама, и могла лишь надеяться, что этого будет достаточно. Дверь оказалась слегка приоткрыта, и, распахнув ее, она ощутила странную вибрацию в воздухе.

– Лайла, стой! – крикнул кто-то. – Мы снова открыли карту.

Но было слишком поздно.

Дверь уже распахнулась. В тот момент, когда она оказалась внутри, крупная капля упала на ее запястье. Это напоминало дождь, но он был холоднее и казался живым. Сотворенное осознание иголочками пронзило ее кожу, растворяясь в крови и наполняя ее разум видениями. Оглядевшись, она заметила, что комната исчезла, а она оказалась в странном месте, которого никогда раньше не видела.

Она стояла в темной воде подземного озера. Над ней со сводчатого потолка свисало множество сталактитов, окруженных блестящими вкраплениями обсидиана и гагата, словно кто-то выдолбил молотом куски ночного неба и выстелил его осколками потолок пещеры. Ее сознание рванулось вперед, увлекая ее над водами озера. Только сейчас она поняла, что дно было усеяно человеческими костями. Вода простиралась на сотни метров вперед, упираясь в стену из резного полупрозрачного янтаря. На стене плясали блики далеких огней, тени скользили по ее поверхности, делая нечеткими детали происходящего за ней. Но там, огромные и непостижимые разумом, возвышались силуэты исполинов, выстроившиеся по бокам приземистой зубчатой конструкции.

Лайла вытянулась, словно собираясь пройти сквозь янтарную стену…

– Только не печенье!

Она заморгала и снова оказалась в комнате. Энрике стоял перед ней, придерживая поднос с угощениями. Немного горячего шоколада пролилось из одной кружки, и густой аромат какао привел ее в чувства.

– Что это было? – спросила Лайла.

Северин взглянул на нее своими темными глазами.

– Надежда.

ЭНРИКЕ ПРОГЛОТИЛ ОСТАТКИ КАКАО, лихорадочно записывая все, что они увидели с помощью карты. Зофья, сидевшая рядом с ним, со счастливым видом уплетала печенье.

– Предположительно статуя сирены, озеро, полное костей, позолоченный скелет…

Гипнос поднял чашку.

– Невозможно забыть позолоченный скелет.

– Огромные строения! – возбужденно воскликнул Энрике. – Не могу поверить, что говорю это, но могла бы это быть… могла бы это быть Вавилонская башня? Уверен, это не то, что считают в западном мире истоком Творения. Насколько нам известно, могли существовать разные источники, но башня…

– Это была не башня, – нахмурившись, сказала Зофья. – Это строение выглядело чересчур широким.

– Что, на самом деле, доказывает мою точку зрения, – откликнулся Энрике, поставив чашку.

Он подошел к своему столу, порылся в ворохе бумаг, а затем вытащил выцветший листок. На нем было изображено невысокое, украшенное зубцами, прямоугольное кирпичное сооружение с вырезанными со всех сторон ступеньками. Оно было размером с городскую площадь, а его плоская крыша напомнила Лайле огромную платформу.

– Это изображение Зиккурата в Уре, впервые обнаруженного во время раскопок около тридцати лет назад там, где, по нашим сведениям, раньше находился древний шумерский город Урук, – сказал Энрике. – И Вавилонская башня представляла собой вовсе не узкую конструкцию, как принято считать в западной архитектуре, а древнюю ступенчатую пирамиду, как храмы Вавилона и Шумера. – Энрике постучал пальцем по изображению.

Северин внимательно разглядывал рисунок.

– Если бы мы оказались в таком храме, то на лире можно было бы сыграть там, верно?

– Вероятно, на алтаре в верхней части храма, – сказал Энрике, постукивая по бумаге. – Считалась, что только священникам и королям разрешалось туда входить, поскольку это место было границей, где соединяются небеса и земля. Там проводились все сакральные ритуалы, в том числе и heiros gamos[11].

– И что это? – поинтересовался Гипнос.

Лайла заметила, что Энрике слегка покраснел.

– Гм, священный брак, – ответил он. – Иногда король и одна из жриц, гм, принимали образ бога и богини и… вступали в плотские отношения во время весеннего равноденствия.

Гипнос нахмурился.

– На каменном полу?

Энрике еще сильнее залился краской.

– Нет, думаю, там наверняка была предусмотрена специальная кровать и все такое.

– Интересно, как они забирались наверх по этим ступенькам, – произнес Гипнос.

– А как насчет огромных фигур рядом с храмом? – спросила Лайла.

Энрике явно испытал облегчение, что можно сменить тему.

– Ах! Это следующий важный момент! Недавно я наткнулся на эти вещицы и задумался, зачем они матриарху. – Он подошел к одной из полок, вытаскивая бронзовую фигурку на небольшой подставке. – Они были очень популярны в Древней Греции. Многие из них были оснащены гидрогенераторами для парадов, но не эта.

Когда он прикоснулся к бронзовой фигурке, та издала громкий скрип, и ее конечности, соединенные суставами, задвигались вверх-вниз.

– Это автоматон[12], – сказала Зофья.

– Именно! – согласился Энрике.

– Roullet & Decamps производят множество таких автоматонов, – сказал Гипнос. – Это не редкость.

– Но этот древний, – сказал Энрике. – Бог Гефест, покровитель кузнечного ремесла, изготовил бронзового Талоса, исполинского автоматона для защиты острова Крит. У раджи Восточной Индии, Аджаташатру, предположительно были… – Он умолк, просматривая свои записи. – Boo-tahva… Лайла, помоги.

Он со вздохом поднес открытую книгу Лайле, и та прочитала вслух:

– Bhuta vahana yanta… «механизмы, движимые духом», – перевела она. – Сказано, что они охраняют мощи Будды.

Энрике кивнул.

– Для меня все на этом изображении сходится с тем, чего мы ожидали от…

– От кого-то, кто охраняет могущество божественного, – сказала Лайла.

В комнате воцарилась тишина. Лайла ощутила странное нетерпение, охватившее ее изнутри.

– А как насчет стены? – спросила Зофья.

Лайла вновь увидела перед собой полупрозрачную янтарную стену, и ей мучительно захотелось к ней прикоснуться.

– Пока что, – сказал Энрике, опускаясь в кресло. – Я не имею понятия.

– Стены не было, когда мы в первый раз открыли карту, – медленно произнес Северин. – Возможно, это огромный портал?

– Возможно, название храма даст нам подсказку, как попасть в него, – предположил Гипнос.

– Неплохая мысль, – сказал Северин. – Но насколько я знаю, у этого храма нет названия.

– Почему? – спросил Энрике.

– Возможно, в нем таится огромная сила, – предположил Северин. – А название несет опасность. Оно может помочь найти место, страну, узнать религию. Возможно, название храма держат втайне, чтобы никто не мог узнать, где можно сыграть на божественной лире, и Вавилонские Осколки соединились бы воедино.

– Возможно… – ответил Энрике, но в его голосе не было уверенности.

– Мне надо поразмыслить над этим. – Северин насупился. Его рука коснулась груди. Знакомый жест, который Лайла почти забыла с тех пор, как умер Тристан.

– Вот, – сказала она, потянувшись к баночке с леденцами на подносе. – Это может помочь.

Она бросила ему банку, и он поймал ее на лету, а затем недоверчиво уставился на нее. Кровь бросилась ей в лицо.

– Это чтобы лучше думать, – объяснила Лайла.

– Спасибо.

– Пожалуйста.

Ее голос прозвучал монотонно, и Лайла почувствовала, как все, кроме Зофьи, занятой третьим печеньем, неловко поежились. Пускай, подумала она. Она уже сказала правду Северину. Да, ему принадлежала часть ее сердца. Но он не имел права отнимать ее оставшееся время, и если эти дни окажутся ее последними, то она проведет их так, как каждому стоит провести жизнь: получить все то, что она заслуживала.

– Что у тебя с рукой? – спросил Северин, мрачнея.

Лайла взглянула на повязку. Темная капля крови просочилась сквозь ткань. Рана слегка побаливала, но не так сильно, как должна была.

– Ничего. – Взглянув на Северина, она сразу поняла, что не убедила его. – Когда мы сможем отправиться в Повелью?

– Нам еще необходимо кое-что приобрести на ночном базаре, и через пару часов можно отправляться, – сказал Энрике.

– А транспорт?

– Все уже готово, – сказал Гипнос.

Северин кивнул, не сводя глаз с Лайлы.

– Тогда отправимся перед рассветом.

24. Северин

Перед рассветом базар Риальто Меркато напоминал место, которое могли посещать лишь обитатели потустороннего мира. Обходя базар, Северин представлял фейри с сияющими глазами, тонкими пальцами протягивающих покупателям ожерелья мечты по цене поцелуя или дребезжащие жестянки, полные весов, извлеченные из рыбы, которая могла предсказывать будущее. Вокруг них предрассветный воздух дышал инеем на королевские сливы и темные фиги. Гроздья черной смородины на фруктовых прилавках сияли, словно разрезанные рубины. Крошечные венецианские маски позвякивали колокольчиками, и сгорбленные старухи с руками, покрытыми сеткой голубых вен, расстилали изящное кружево рядом с резными медными ключами. Стеклодувы только начали выставлять свои изделия, и Северин зачарованно смотрел, как из муранского стекла возникали цветные лебеди, перелетавшие от одной палатки к другой, в то время как изящные букеты из хрустальных цветов увядали и расцветали не по дням, а по часам.

Северин, Гипнос и Энрике направились к рыбной лавке, где уже заранее договорились с местным рыбаком, чтобы тот отвез их на Повелью. А в палаццо матриарха Лайла и Зофья заканчивали последние приготовления. Северин обернулся к Энрике, ожидая, что историк начнет поэтические разглагольствования о готической архитектуре и византийском соборе или станет вдаваться в необычные подробности, обсуждая покрытую водорослями статую, пока его силой не оттащить в сторону. Но каждый раз, когда Северин набирался смелости, чтобы заговорить с ним, Энрике оборачивался к нему, и вид повязки, скрывавшей его раненое ухо, причинял Северину почти физическую боль.

Северин допустил, чтобы это произошло с его другом.

А что еще хуже, он позволил Энрике поверить в то, что он никому не нужен, когда все обстояло совсем не так.

Пока он пытался придумать, что и как сказать, Энрике догнал его и пошел рядом. Он казался напряженным и неуверенным.

– Красиво здесь, правда? – внезапно спросил он. – Напоминает о тех произведениях искусства, что ты заказывал для Эдема.

Гипнос, который шел рядом с ними, заворчал, поплотнее кутаясь в шарф из меха горностая.

– Здесь холодно, вот это правда.

– Возможно, кое-что для весеннего оформления, – услышал Северин свой голос. – Могла бы получиться интересная инсталляция в вестибюле. Возможно, волшебный Ночной Базар.

Энрике вскинул брови. Осторожная улыбка тронула губы историка, и он кивнул.

– Возможно.

Раньше надежды Северина казались огромными и смутными, но эта была маленькой. Эта надежда могла уместиться в комнате. Что после зимы непременно придет весна и нечто прекрасное, что ознаменует этот приход.

Улыбаясь самому себе, он потянулся в нагрудный карман мимо божественной лиры, которую Зофья зашила в его пиджак Сотворенными стальными нитями, и достал банку с гвоздикой. Он запихнул одно соцветие в рот, и резкий, обжигающий вкус завладел его чувствами.

Энрике сморщил нос.

– Ненавижу этот запах.

– А Лайла не возражает, – заметил Гипнос, понимающе улыбнувшись Северину. Раньше Северин отмахнулся бы от них и умолк, но разве он не обещал им предельную ясность во всем? А разве подобные вещи не созданы для того, чтобы обсуждать их в кругу друзей? Он рассасывал дольку, чувствуя ее горечь на языке, а затем сказал:

– Лайла возражает против много чего другого. В том числе против безответственного пренебрежения к ее чувствам, неверия в наших друзей и против (и это ее мнение, а не мое) эгоцентричного и ревностного стремления исправить мои ошибки и защитить дорогих мне людей. Думаю, ей просто не до того, чтобы беспокоиться из-за моей любви к гвоздике. – Энрике поморщился, а Гипнос со вздохом покачал головой.

– А ты извинился?.. – спросил Гипнос.

– Конечно.

– И напомнил ей о, хм… – Гипнос пошевелил безымянным пальцем.

– Как-то несерьезно напоминать любимой женщине, что, несмотря на ее смертный приговор, в жизни по-прежнему присутствует романтика, – холодно ответил Северин.

Энрике отвесил Гипносу подзатыльник.

– О! – вскричал Гипнос. – Это просто были мысли вслух. В опасных ситуациях я становлюсь, как бы это сказать, слишком любвеобильным. Жадным до жизни! Особенно когда ты знаешь, что скоро все пойдет на лад.

– Сомневаюсь, что она испытывает те же чувства, – откликнулся Северин.

Гипнос нахмурился, но затем радостно защелкал пальцами.

– Я знаю! Тебе стоит попытаться сделать так, чтобы она увидела тебя обнаженным в ее спальне. Я называю это методом La Methode de L’Homme Nu.

Северин и Энрике застыли на месте, уставившись на него.

– Метод Обнаженного Мужчины? – спросил Энрике. – Ты серьезно?

– Я бы разделся. – Гипнос скрестил руки на груди. – Поверьте, это работает. Если леди или джентльмену это неинтересно, он просто выйдет из комнаты.

– И, скорее всего, после этого в придачу сожгут свои простыни, – пробормотал Энрике.

– Ну а если человек не против, то интимный процесс пойдет как по маслу. Стоит попробовать.

– Нет, – в один голос ответили Северин и Энрике.

Гипнос фыркнул.

– У вас вообще нет воображения.

Очень скоро симпатичный базар начал меняться. Запахи выпечки и ароматы порезанных фруктов изменились, по мере того как они приближались к рыбным рядам. Расположенный под замшелыми готическими куполообразными арками на берегах Гранд-канала, рыбный рынок был зловонной достопримечательностью города, и к лучшему это или к худшему, но местом встречи с их перевозчиком. Даже издалека Северин мог различить груды бледных извивающихся свежевыловленных угрей. Мастера Водного творения прогуливались между рядов, укладывая глыбы льда на лотки, для поддержания свежести улова.

– А вот и он, – сказал Гипнос, указывая кивком в сторону седого мужчины, прислонившегося к колонне. Рыбак кивнул в ответ, приветствуя их.

– Я договорюсь об оплате, и отчаливаем, – сказал Гипнос, направляясь в сторону рыбного базара.

Северин не помнил, когда в последний раз оставался наедине с Энрике. Раньше они были добрыми товарищами, но теперь каждая фраза напоминала осторожные шаги по тонкому льду. Энрике не смотрел на него. Он снова уставился на ряды рыночных прилавков перед входом на рыбный базар.

– Она любит цветы, – тихо сказал Энрике. – Ты мог бы начать с этого?

Северин проследил за взглядом Энрике, увидев крошечную палатку, где заправляла старушка, которая уже дремала, несмотря на то что базар только начал работу. На столике перед ней были разложены изящные произведения из стекла: хризантемы с молочными кварцевыми лепестками, розы, вырезанные из тонких пластин сердолика. Взгляд Северина задержался на стеклянной лилии, которая была создана столь искусно, что каждый лепесток, казалось, был вырезан из пламени.

Энрике подтолкнул его.

– Давай.

Северин заколебался.

– Ты не думаешь, что это бессмысленно?

– Если бы я верил в бессмысленность, ты сейчас бы лежал на дне лагуны, – чопорно ответил Энрике.

– Справедливо. А как насчет тебя? Ты не хочешь подарить ей цветы?

– Кому? О… – Энрике отвел глаза. – Что, так заметно?

– Только когда ты не сводишь с нее глаз.

– Думаю, ей больше понравились бы математические показатели этих лепестков, чем сам цветок. Я должен отыскать нечто, что будет для нее подобно цветку. – Энрике нахмурился. – Но боюсь, это будет что-то воспламеняющееся.

– Я тоже этого боюсь.

– От этого не легче.

ПАРУ ЧАСОВ СПУСТЯ Северин сделал неожиданное открытие: у божественной лиры появилось сердцебиение. Словно инструмент медленно оживал по мере приближения к Повелье. Северин ощущал, как оно перебивает его собственный пульс, издавая настойчивое тук, тук, тук.

Если надежда могла издавать звук, то это был он.

Его друзья выглядели замерзшими и несчастными в грязной лодке. Управлявший лодкой рыбак не удостаивал их даже взглядом, торопясь как можно быстрее выполнить свое задание.

– Я доставлю вас на остров как можно быстрее, но не стану вас ждать. Как доберетесь обратно – ваша забота, да поможет вам Бог.

В хлестких порывах ветра Северину чудился голос матери. В твоих руках ключ от врат в божественное. Никого туда не пускай.

Ему было предначертано сыграть на лире.

Спасти Лайлу.

Защитить друзей.

Северин отважился украдкой взглянуть на Лайлу. Ей удавалось выглядеть величественно даже в этой грязной лодке. Она держалась прямо, ветер шевелил мех ее жакета, плотно закрывавшего ее шею, и она бесконечно теребила свой гранатовый перстень. Лайла заплела волосы в косу, но отдельные черные шелковистые пряди вырвались наружу, обрамляя ее лицо. Ее губы были плотно сжаты, и он заметил, что ее смуглая кожа за ночь утратила свой блеск.

Взглянув на нее, он ощутил, как чувства, переполнявшие его душу, нахлынули с новой силой.

Он так часто ошибался, но сейчас у него все непременно получится.

Острова Лидо и Повелья, возникшие вдалеке, становились все явственнее, все больше. Серебристый туман стелился по воде, скрывая силуэты соборов и причалов, и все вокруг выглядело как обиталище призраков.

– Не понимаю, почему этот храм должен находиться на чумном острове, – проворчал Гипнос.

Энрике, закутавшийся в покрытое грязными струпьями одеяло, уставился на них.

– А вы знали…

Гипнос застонал.

– Начинается.

Зофья с любопытством высунула голову из-под непромокаемого куска брезента, собираясь послушать Энрике.

– Слово «карантин» происходит от итальянского «quaranta giorni», что означает «сорок дней», а именно в течение этого времени корабль не должен был приближаться к Венеции, если возникали подозрения, что на его борту есть зараженные чумой. Остров Повелья стал одним из первых лазаретов или карантинных поселений.

– Разве не увлекательно?

Несмотря на моросящий дождь и ледяной холод, Энрике смотрел на них, радостно улыбаясь, в ожидании ответа.

Северин слегка выпрямился. Энрике сомневался в его поддержке. На этот раз он поведет себя иначе.

– Это потрясающе! – воскликнул он, хлопнув в ладоши.

Все уставились на него.

Слишком поздно он понял, что его поведение выглядело наигранным.

Он взглянул на Энрике. Впервые историк выглядел так, словно пытался не выругаться, а… едва сдерживал смех.

– Как поучительно, – выдавила из себя Лайла.

– А почему именно цифра сорок? – спросила Зофья.

– Этого я не знаю, – ответил Энрике.

Зофья нахмурилась, снова скрываясь под брезентом.

– У меня такое ощущение, что я подхвачу чуму, если как можно скорее не сойду с этой унылой лодки, – пробормотал Гипнос.

В конце концов лодка причалила к берегу рядом с любопытной статуей ангела с согнутыми крыльями, сложенными вокруг головы. Как только рыбак бросил якорь, статуя раскинула крылья и вытянула каменную руку, указывая в сторону Венеции. Послание было вполне ясным:

Убирайтесь.

На первый взгляд Повелья не показалась Северину местом, где обитают призраки. На земле была обычная грязь, а не пепел. Многоголосое карканье воронов раздавалось из замурованных гротов и с верхушек деревьев, старая колокольня внимательно наблюдала за островом.

Но это только на первый взгляд.

Чем дольше Северин разглядывал остров, тем сильнее это ощущал. Тяжелое оцепенение. Словно ледяная пустота заполняла душу и тело изнутри, когда они окончательно утратили слезы, молитвы и мольбы.

Волосы встали дыбом у него на затылке.

Он внимательно оглядывался по сторонам, напряженно прислушиваясь.

В рюкзаке за спиной он ощущал тяжесть факелов и припасов, которые они взяли с собой, а также острый край золоченого футляра с сосудом, скрывавшем в себе когда-то Сотворенную разумом карту Повельи. Ее содержимое растворилось в них пятерых, уже начиная увлекать их сознание по заросшей сорной травой тропинке в сторону маячившего впереди остова бывшего карантинного барака. Однако никто из них не пошевелился.

Все обернулись к Лайле, внезапно охваченные молчаливым пониманием. И хотя Северин много говорил о своих мечтах, которые хотел воплотить ради них всех, пытаясь объяснить, что произойдет, когда он наконец сыграет на божественной лире на алтаре храма, он вдруг увидел, что не его лицо преображается от божественного света.

Это было ее лицо.

Ее улыбка, избавившаяся от груза смерти… ее смех, сделавшийся беззаботным, первый смех, за которым последует бесконечная череда радости. Северин так отчаянно хотел это увидеть, что готов был броситься вперед в то же мгновение, но не хотел опережать ее.

Это был и ее путь тоже.

И хотя Северин чувствовал, как невероятная сила бурлила в его крови, он также понимал, что только ради нее остальные согласились дать ему второй шанс, и потому выжидал. Стоявший рядом с ним Энрике склонил голову, словно в молитве. Зофья стиснула ладони, и даже привычная дерзкая улыбка Гипноса сделалась задумчивой.

Северин увидел, как Лайла подняла глаза к небу. А затем подняла вверх ладони и закрыла глаза. Медленно наклонившись, она прикоснулась к земле, а затем ко лбу.

Как-то раз Северин стал свидетелем, как Лайла занималась бхаратнатьям[13] в Эдеме. Она больше всего любила танцевать по утрам и часто пользовалась номерами, примыкавшими к его кабинету. Иногда он прекращал работу, чтобы послушать мелодичный звон ее ножных браслетов. Каждый раз, когда он заставал ее перед началом танца, то замечал, как она касалась пальцами пола и сжимала ладони в молитве.

Как-то раз Северин стоял, прислонившись к притолоке, наблюдая за ней.

– Зачем ты это делаешь? – Он изобразил ее движения, и Лайла вскинула бровь.

– Ты имеешь в виду намаскара, – сказала она. – Это что-то вроде молитвы и обращения к богине земли с просьбой разрешить танец.

Он нахмурился.

– Это всего лишь танец. Он прекрасен, но явно не опасен, чтобы ради этого спрашивать разрешения у богини.

Северин навсегда запомнил ее улыбку. Безмятежную и одновременно пугающую. Он вспоминал, как солнечный свет, проникавший сквозь витражное стекло, подсвечивал ее силуэт и делал ее красоту неземной.

– Ты знаешь, как гибнет мир? – ласково спросила она.

– Думаю, в огне и сере?

– Нет, – с улыбкой ответила она. – Он гибнет в ужасающей красоте. Нашего Бога Разрушения также зовут Натараджа, Богом Танца. В его движениях вселенная исчезает и начинает возникать заново. Поэтому мы и должны спрашивать разрешения на прекрасные вещи, ведь в них сокрыта великая опасность.

Лайла медленно направилась к нему. Ее ножные браслеты нежно позвякивали. Ее длинные волосы рассыпались по спине.

– Ты не ощущаешь эту опасность, Северин? – И он ощущал.

Но не разрушения вселенной он испугался, когда Лайла резко отвернулась от него и начала танец.

Северина завораживали ее движения. Просила ли она у земли разрешения на красоту или же прощения за разрушение? Он не знал, как задать ей вопрос. Когда Лайла закончила, он обернулся к остальным.

– Мы знаем, что ландшафт сильно изменился, поэтому стоит особенно внимательно осмотреть все развалины, – сказал он. – Нам потребуется осмотреть множество темных уголков.

Зофья подняла руку.

– Я могу освещать дорогу.

– Я пойду с ней, – вызвался Энрике.

– У нее ведь вся взрывчатка с собой? – спросил Гипнос. – Тогда я тоже с ней пойду.

Северин закатил глаза.

– Тогда я пойду следом за вами. Бюст сирены находится на расстоянии около километра отсюда, если судить по карте.

Он думал, что Лайла пойдет впереди, но ошибся. Она опередила его всего на пару шагов, так, что он не мог дотянуться до нее. Она то и дело останавливалась, разглядывая унылую растительность. Вероятно, ее мучило беспокойство. Тревога. Ему хотелось бы успокоить ее, но что, если все, что он скажет, она воспримет как ненужную трату ее времени? Она может посчитать его бесчувственным, а что еще хуже – что он так и остался законченным эгоистом.

Он ощущал в нагрудном кармане края Сотворенной стеклянной огненной лилии. Не следовало ему брать ее. И как он сможет подарить ее Лайле? Вот, возьми этот невероятно хрупкий цветок и, пожалуйста, не воспринимай этот подарок, как метафору наших отношений.

Лучше разбить этот цветок.

Он снова и снова обдумывал это, как вдруг Лайла заговорила.

– Как жаль, что сейчас не весна, – сказала она.

Северин резко поднял голову. Он слегка ускорил шаг и тут же догнал ее.

– Почему? – спросил он.

– Из-за полевых цветов, – сказала Лайла и слегка усмехнулась. – Мне надо было почаще смотреть на них прошлой весной.

Ей хотелось цветов. Как странно, что, несмотря на то что он не мог дать ей ничего другого, он мог порадовать ее хотя бы этим. Он медленно вытащил лилию из кармана и протянул ей.

Лайла остановилась, изумленно переводя взгляд со стеклянного цветка на него.

– Я нашел его сегодня на базаре. Я думал, хм, надеялся, что он тебе понравится.

Лайла вскинула бровь. А затем медленно взяла лилию и покрутила ее в пальцах. Солнечный свет пронзил хрустальные лепестки, отбрасывая на землю алые и оранжевые блики.

– Тебе нравится? – спросил он, а затем торопливо добавил: – Конечно, ничего страшного, если нет. Я просто подумал, что он… милый. Я так думаю. И гораздо лучше, чем…

Он вовремя остановился, не упомянув о Методе Обнаженного Мужчины Гипноса. На лице Лайлы отразилось недоверие.

– Северин. Ты… волнуешься?

– Я… – Он умолк, пытаясь взять себя в руки. – Какой ответ тебе понравится больше?

Лайла ничего не ответила. Но на мгновение она выглядела так, или же ему это просто показалось, будто с трудом сдерживает смех. Слегка улыбнувшись, она спрятала цветок в рукав и двинулась дальше.

СОТВОРЕННАЯ РАЗУМОМ КАРТА привела их на задворки заброшенного карантинного отделения. Неподалеку виднелись развалины церкви, а за ней одинокая колокольня из кирпича цвета запекшейся крови возвышалась на фоне зимних туч. В воздухе пахло солью и ржавчиной.

Все вокруг было усыпано грудами кирпичей, втоптанным в землю старым тряпьем и зловещими остатками брошенных в спешке лопат. Северину не хотелось думать о том, сколько душ погребено под землей, на которой он стоял.

– А где же статуя сирены? – спросил Энрике, оглядываясь по сторонам. – Она должна быть здесь.

Лайла поплотнее закуталась в шаль.

– Что это было за место?

Северин опустил глаза. Похоже, раньше на этом месте была комната. Или внутренний двор, судя по выцветшим обломкам фонтана. Тонкие железные кровати валялись посреди развалин. Обломки полукруглой стены обвивал черный плющ, постепенно поглощая под своей буйной растительностью колонны, которые когда-то, вероятно, украшали круглый вход.

– Думаю, это была палата для выздоравливающих, – сказал Северин, поддев носком ботинка кусок разбитого стекла. Он был странно большим, больше напоминавшим панель для люка слухового окна, чем обычное оконное стекло. – Тот, кто прятал вход в давние времена, не стал бы использовать то, что легко удалить, так что же произошло, когда он был обнаружен в то время, как люди стали строить здесь больничные здания? Возможно, они нашли статую и попытались спрятать ее? Или стали поклоняться ей?

Северин осторожно направился к стене. Чем больше он рассуждал, тем яснее представлял себе комнату той, какой она была раньше. Утренние лучи солнца просачиваются сквозь стекло, слышится журчание фонтана и хриплое дыхание больных, борющихся за жизнь.

Он протянул руку, его пальцы утонули в густой листве плюща на стене. Он не сводил глаз с земли. Он помнил одну деталь, которую заметил у статуи, особенную форму основания колонны.

– Возможно, строитель посчитал странным, что не мог сдвинуть статую, – сказал Северин. – Возможно, он даже попытался отштукатурить ее или закрасить то, что сейчас облупилось.

Идя вперед, он, шаркая ногами, разбрасывал грязь, пока его внимание не привлекло нечто странное: пара сжатых когтей.

В то же время его пальцы нащупали что-то холодное и жесткое.

– Зофья? – тихо сказал он.

Зофья тут же подскочила к нему. Сорвав крошечный медальон со своего ожерелья, она поднесла его к листьям. Завитки дыма закружились в воздухе, побеги плюща начали тлеть, а затем посыпались на землю. И посреди обгоревших листьев показалось сморщенное лицо. Сирена.

Северин почувствовал, как Гипнос, Лайла и Энрике подтягиваются ближе. Энрике шумно втянул воздух.

– Ты ее нашел, – мягко произнес он. – Но как мы ее откроем?

Северин нахмурился, глядя на статую.

– В видении рот сирены открылся, а следом за ним и вход в пещеру.

Он протянул руку, ощупывая изящные каменные перья, покрывавшие скулы сирены и исчезавшие в ее волосах. Ее рот был сердито сжат, а глаза плотно закрыты.

Северин помедлил. А затем слегка коснулся век статуи.

– Сирена поет, чтобы завлечь мореплавателей, но для этого им необходимо заметить вас на воде, – сказал он.

– И? – спросил Энрике.

– Глаза статуи закрыты, а значит, она не может нас видеть, – ответил Северин. – Пока не может.

Он нажал кончиками пальцев на веки статуи. Камень поддался, старый механизм громко заскрипел, и каменные веки распахнулись.

– Что это? – воскликнул Гипнос, попятившись.

Земля задрожала у них под ногами. Северин раскинул руки, пытаясь устоять на ногах. Лайла споткнулась, и он обхватил ее за талию, прижимая к себе, в тот момент, как два молочных округлых кварца выкатились в глазницы сирены.

– Держитесь друг за друга, – начал было Северин, но его слова потонули в звуке, напоминавшем грохочущий раскат грома, вырвавшемся из широко раскрывшегося рта сирены. Земля вокруг них покачнулась и разверзлась, и Северин едва успел схватить за руку Энрике, прежде чем липкая темнота полностью поглотила их.

25. Зофья

Зофья сразу не смогла понять, где находится. Осознание происходящего возвращалось к ней короткими всплесками.

Спуск вниз, настолько долгий, что она успела досчитать до семнадцати, закончился глухим ударом. В самом конце она не упала, а словно споткнулась, словно пропустила последнюю ступеньку лестницы.

Что-то холодное коснулось ее пятки. Острые камни разорвали кожу ее ботинок. Зофья с трудом разглядела под ногами влажную пористую землю, какая бывает на берегах озера.

В ушах звенело. Она хлопала глазами, но не могла ничего различить за кругом света, располагавшимся в трех метрах от нее. Источник этого света находился в сотнях метрах выше, и Зофья поняла, что он исходил из огромной дыры, в которую они провалились. Пролетев такое огромное расстояние вниз и ощутив это падение, словно ты слегка споткнулся, означало, что они прошли через несколько порталов, прежде чем оказаться здесь.

Но что это за место?

Зофья слышала, как друзья переговариваются вокруг, шаря по земле, однако постаралась не сосредотачиваться на этом. Не все сразу, – сказала она себе. Она должна разобраться с каждым ощущением по отдельности, и начать ей стоило с того, что она видит.

Кромешная тьма сжималась вокруг них. Зофья ощутила, как волосы на затылке стали дыбом. До нее донесся смутный голос матери.

Будь светом, Зося.

Дрожащими руками Зофья оторвала один из медальонов и потянулась за спичкой. Но еще не успев увидеть того, что находилось перед ней, ей не понравилось витавшее вокруг зловоние. От глиняных стен пещеры исходил сладковатый запах. Словно от отвратительной стоячей зеленой воды пруда, над которой кружились мухи. И сквозь это зловоние пробивался едва различимый запах меди, напоминавший запах крови. Сырой холод заполз под ее одежду.

Зофья чиркнула спичкой, поднося ее к медальону. Свет вспыхнул, принося с собой спокойствие. Ее дыхание успокоилось. Она увидела рядом с собой улыбающегося Северина.

– Не поделишься светом, Феникс?

Она кивнула, протягивая ему медальон. Один за другим Северин поджег факелы и вручил их Энрике, Гипносу и Лайле.

– Никому не двигаться, – сказал Северин, поднимая факел. – Мы должны сравнить то, что видим, с Сотворенной разумом картой. Мы пока не знаем, как пещера отреагирует на наше появление, поэтому будьте начеку и держитесь все вместе.

Огромные сталактиты, Зофья насчитала пятнадцать штук, выступали по краям пещеры, и бесчисленное множество грибов заполняло расщелины. В трех метрах от них раскинулось озеро с темной водой, простиравшееся по меньшей мере на пятьсот метров вперед. Оно было тихим, не считая редких звуков падающих в воду капель с потолка.

Вода упиралась в стену из блестящего черного камня в дальнем конце пещеры. Зофья вспомнила, что в карте было что-то за этой стеной. Сияющий янтарный свет и автоматоны размером с огромное здание.

– Мы должны подойти поближе к озеру, – сказал Энрике. – Думаю, позолоченный скелет там, но пока я его не вижу…

Они осторожно двинулись вперед. Северин шел впереди, подняв факел. Свет метался по неровной земле, пока не выхватил из темноты кусок пятнистого мрамора, торчащий из расщелины в двух метрах от них. Зофья сразу узнала тончайшую мраморную табличку, которую видела во рту у скелета.

Однако сам скелет исчез.

– Что-то здесь не так, – заметил Энрике.

Он шагнул вперед, но Северин схватил его за руку.

– Осторожно.

Энрике медленно опустился на корточки. Достал из кармана перчатки и извлек из земли табличку, а затем вернулся к друзьям.

– Здесь по-прежнему написано Простите меня, – склонив голову набок, ответил он, внимательно разглядывая мраморную табличку. А затем обернулся. – Но как мог исчезнуть этот скелет? Нет следов обвала, который мог завалить его. И озеро, судя по всему, было чем-то закрыто до нашего появления.

– Что-то могло утащить его под воду, – сказал Северин, глядя на озеро.

– Что, какое-то существо? – спросил Гипнос.

Стоявшая рядом Лайла выглядела встревоженной. Ее взгляд метался по пещере.

– Нельзя сказать наверняка, но мы можем пока провести некоторые эксперименты прямо на месте, не уходя дальше. Возможно, что каждая часть пещеры должна быть активирована, прежде чем раскроет нам свои секреты, – сказал Северин. – Может, нам стоит выгрузить свои припасы, изучить окрестности и, возможно, проверить реакцию озера на наше появление?

Все согласно закивали. Северин сбросил рюкзак и принялся рыться в вещах.

– Необходимо проверить окрестности и выяснить, есть ли здесь какие-то записывающие устройства. Торопиться сейчас нельзя, поэтому старайтесь двигаться как можно медленнее, – сказал Северин. – Гипнос и Энрике, обследуйте береговую линию. Лайла, а ты поищи что-нибудь не Сотворенное разумом, возможно, это подскажет нам, чего ожидать. Зофья, используй свои навигационные устройства и измерь глубину озера. Энрике, также… – Северин умолк, подняв глаза.

– Энрике, что ты делаешь?

Энрике засовывал что-то в свое единственное ухо.

– Защищаю себя на случай, если объявятся сирены.

Зофья нахмурилась.

– Сирен не существует.

– Однако у этого символа вполне может быть замена, – сказал Энрике. – Например, звуковых волн, или оглушающих Сотворенных устройств, или чего-то в этом роде.

– И как тебе это поможет? – поинтересовался Гипнос.

– ПЧЕЛИНЫЙ ВОСК ПОМОГ ОДИССЕЮ, КОГДА ОН ВСТРЕТИЛСЯ С СИРЕНАМИ, – ответил Энрике громче, чем следовало.

Лайла поморщилась.

– Мы тебя слышали.

– ЧТО?

– Мы слышали, – начала Лайла, затем покачала головой: – Ладно, забудь!

– ЧТО?

Северин знаками показал ему вытащить воск из уха. Выполнив его просьбу, Энрике с любопытством уставился на друзей.

– Я приготовил воск и для вас, – сказал он.

– Как ты собираешься нас слушать, если у тебя затычка в ухе?

– Просто помашите мне, и я все пойму. Я могу немного слышать остатком второго уха через повязку, но совсем плохо, – сказал Энрике, засовывая воск обратно.

– Промолчи, если согласен, что я самый красивый человек на свете, – тихо сказал Гипнос.

Энрике, углубившийся в изучение своих записей, промолчал.

– Ура! – вскричал Гипнос.

Зофья уже собиралась заявить, что это нечестно, как вдруг Лайла позвала их:

– Идите сюда! – Она указала на один из множества темных валунов, разбросанных у кромки воды. – Я не сразу это заметила. Он определенно Сотворен.

Зофья последовала за ней. У самой воды возвышался большой серый валун с выступом в виде пустотелого конуса. Зофья слегка прикоснулась к нему. Когда-то он был покрыт бронзой, а теперь его испещряли зелено-серые пятна. Металл прошептал свою волю, которая давным-давно была заключена в него Творением:

Слушай, повторяй и отражай.

– Это похоже на звуковой усилитель, – недоуменно пробормотала Зофья.

Для чего в безмолвной пещере здесь устройство, усиливающее звук?

– Давайте измерим глубину озера и вернемся к остальным, – предложила Лайла. – Думаю, Северин захочет взглянуть на это.

Зофья бросила на землю рюкзак, доставая измерительные приборы и стальной трос, Сотворенный, чтобы выдерживать сильное натяжение при любых обстоятельствах. Она должна была опустить устройство в воду, не потеряв его. Собирая инструменты, она считала предметы вокруг, чтобы успокоиться, – семь камней, четыре квадратных, три грубо закругленных, четыре сталактита над головой, три каменных выступа, торчащие на стене справа, ноль каменных выступов на стене слева, три обгоревших спички у нее под ногами.

Зофья вернулась к своим приборам, нахмурившись при виде показателей. Озеро было глубоким, но ближе к середине обнаружилось непонятное препятствие. Зофья уже собиралась позвать остальных, как вдруг ее факел осветил что-то бледное, движущееся на мелководье. Это был череп, повернутый боком.

Зофья взвизгнула, отшатнувшись.

– Зофья! – крикнула Лайла, бросаясь к ней. – Ты в порядке?

Зофья не сводила глаз с воды, мурашки побежали у нее по коже.

Обычно она не боялась скелетов. Для нее они были словно бесполезные механизмы, их внутренняя сущность покинула их, растворившись во вселенной, поддерживая ее баланс.

Однако этот череп, вырвавшийся из тьмы, поразил ее. Было что-то ужасное в том, как он поворачивался набок… когда-то она видела, как голова Хелы точно так же судорожно выкручивалась, когда она лежала в жару и бреду. Под светлыми волосами сестры, в провалах глазниц угадывались очертания черепа. Возможно, от нее уже и остался один череп.

До этого момента Зофье удавалось отмахиваться от неизвестности, но при виде этого черепа страх завладел ее мыслями. Ее сковал ужас перед неизвестностью, грозившей уничтожить ее спокойствие. Все ли в порядке с Хелой? Выживет ли Лайла? Что будет с ними?

– Зофья… – позвала ее Лайла. – В чем дело? – Зофья безмолвно указала на череп.

– О, – воскликнула Лайла. – Не пугайся, это ерунда. Мы же знали, что под землей мертвецы, помнишь? Они не способны причинить нам боль, и им самим уже не больно. В конце концов, они уже мертвы.

Зофья подняла глаза на Лайлу. Подруга изменилась. Зофья разглядывала ее побледневшее лицо, ввалившиеся глаза. Лайла улыбалась, пытаясь показать, что с ней все в порядке, но Зофья знала эту улыбку. Она была натянутой и вымученной. Лайла улыбалась, чтобы успокоить ее.

Хела тоже много раз изображала такую улыбку.

Зофья взглянула на ладонь Лайлы, лежавшую на ее руке. Кровь струилась по руке Лайлы из пореза чуть ниже локтя.

– У тебя кровь, – воскликнула Зофья.

– Что?

Лайла, нахмурившись, взглянула на свою руку, ее глаза округлились. Зофья увидела в них ужас. Лайла коснулась пореза, ее пальцы окрасились чем-то черным, напоминающим не человеческую кровь, а машинное масло. Кровь пахла старыми монетами и солью. Но кровь Лайлы пахла металлом и сахаром, напомнив Зофье запах склепов в Гловно.

– Я не понимаю, – произнесла Лайла. Она взглянула на Зофью, ее глаза казались огромными. – Я… я даже ничего не чувствую.

Зофья понимала, что происходит нечто необычное, и знала, что в такие моменты Лайле очень грустно и она чувствует себя непохожей на других. Ей не хотелось, чтобы подруга грустила, только не сейчас, когда победа была так близка.

– Последнее время я почти ничего не чувствую, – тихо произнесла Лайла.

Зофья встряхнулась. Сейчас не время для ее беспокойств.

– Мы это изменим, – заявила Зофья. – Поэтому мы здесь. – Лайла кивнула, вытирая кровь. – Это, – Зофья указала на порез на руке Лайлы, – результат механического повреждения. Только и всего. Мы все механизмы, и ты не исключение. Мы состоим из частей, которые ломаются и требуют починки, они выполняют разные функции и предназначены для разных целей. Мы отыщем поломку и устраним ее.

На губах Лайлы медленно расплылась улыбка.

– Мне повезло, что у меня такой инженер.

– Удача – это…

– Зофья, – произнесла Лайла, наклоняясь к ней. – Я рада, что ты моя подруга.

Зофья ощутила, как на душе становится тепло, она промолчала, но вдруг вспомнила, что когда тебе говорят хорошие вещи, нужно тоже ответить что-нибудь хорошее, даже если ей кажется, что эти слова очевидны и их много раз уже говорили. Резкий свист прервал ее размышления.

Зофья и Лайла обернулись, увидев, как Северин размахивает факелом в пятнадцати метрах от них. Они поднялись и направились к нему. Северин стоял на том месте, где Энрике вытащил из земли мраморную табличку с надписью Простите меня. Когда они приблизились, он посветил на влажную землю.

– Видите?

Гипнос вскинул бровь.

– Грязь вперемешку с… грязью?

– Следы. Словно кого-то тащили, – сказал Северин.

Чем больше Зофья смотрела на землю, тем отчетливее видела аккуратные полосы на земле, расположенные на небольшом расстоянии друг от друга, эти тонкие бороздки напоминали…

– ЭТО ПОХОЖЕ НА СЛЕДЫ КОГТЕЙ, – громко произнес Энрике.

– Мы тебя слышали, – нахмурившись, ответил Северин. – Вытащи воск!

– ЧТО?

– Ты говоришь, что этот скелет просто уполз в воду? – сказал Гипнос.

– Его могло утащить что-то из озера, – предположил Северин, однако на его лице застыло сомнение. – Насколько там глубоко, Зофья?

– Я насчитала, по меньшей мере, двадцать пять метров. А также засекла непонятное препятствие, простирающееся на середине озера, возможно, самодельный мост?

– СЛЕДЫ КОГТЕЙ! – снова завопил Энрике. – Но это же скелет. Они не должны двигаться!

– Возможно, Лайле удастся считать информацию с камней? – предложил Гипнос. – Лайла?

Зофья обернулась, ожидая увидеть подругу, но Лайла по-прежнему стояла у кромки воды, одной рукой держась за валун со звуковыми усилителями.

– Я приведу ее, – сказала Зофья. – Мы тоже кое-что нашли. Думаю, это усилители звука.

– Усилители звука? – спросил Северин.

– ОНА СКАЗАЛА – УСИЛИТЕЛИ ЗВУКА? – заорал Энрике.

Зофья поморщилась. Он стоял слишком близко. А затем указала на конические выступы на валуне, постучала себя по уху, а затем широко развела руки. Северин взглянул на усилители звука, а затем снова на темное озеро и прищурился.

– Если это возможно, принесите один, – сказал Северин. – Аккуратно срежьте. Если берега озера напичканы звуковыми усилителями, тогда, возможно, здесь существует спусковой механизм, о котором мы пока не знаем, с помощью которого можно добраться до дальней стены.

Зофья кивнула, а затем направилась к Лайле. Ее ботинки шлепали по лужам, скопившимся на берегу. Внезапно она ощутила, как что-то холодное коснулось ее пятки. Мурашки побежали по ее ноге. На мгновение она представила, как ледяные пальцы поглаживают ее голову изнутри.

Зофья замерла, опустив глаза. Дыра в ботинке оказалась больше, чем она думала, и грязь забилась между пальцами. Ей совсем не нравились эти ощущения. В рюкзаке у нее был припрятан запасной рулон нитрошелка. Она могла бы обмотать ботинок, чтобы ноги не промокали, или…

– Зося…

У Зофьи волосы встали дыбом. Кто-то звал ее. И это был не голос Лайлы.

Подняв глаза, Зофья увидела то, что было невозможным, и все-таки зрение убеждало ее, что это правда. Из озера возникла фигура, и Зофья тут же узнала сестру.

Хела стояла перед ней, протягивая вперед бледную руку. На ней была та же тонкая рубашка, в которой она лежала на кровати во время болезни. Вода капала с ее рукавов. Под ее серыми глазами залегли темные круги от усталости, а волосы, словно влажные от пота, прилипли к шее.

– Я звала тебя на помощь, но ты не пришла. Ты совсем меня не любишь? Ты не получила мое письмо?

Чувство вины стиснуло горло Зофьи ледяной хваткой.

– Я его потеряла, – услышала она собственный голос.

– Как ты могла? – всхлипнула Хела.

Нет. Неправильно. Это все неправильно, – зашептал вдруг голос в голове Зофьи. Она подняла глаза, собираясь пересчитать сталактиты на потолке пещеры. Но вместо этого увидела белую штукатурку домика дяди в Гловно. В углу у окна образовалась трещина после сильного ливня тем летом. Зофья резко обернулась, ожидая увидеть друзей и берег, но они исчезли, а перед ней возникла стена, увешанная портретами в рамках, на которых были изображены члены семьи ее дяди.

– Зося? – снова позвала Хела. – Я прощу тебя, если ты обнимешь меня. – Зофья снова обернулась.

Неправильно. Неправильно. Неправильно.

Она снова опустила глаза, ожидая увидеть темную воду. Однако вместо этого увидела потертый ковер, лежавший у кровати больной Хелы, и, подняв голову, увидела, что сестра тихо кашляет в платок, протянув к ней бледную руку.

Она должна пойти к ней.

Зофья шагнула вперед и вздрогнула от внезапного холода. Неужели она забыла закрыть одно из окон в комнате Хелы? Хела не выносила холода. Однако окно было плотно закрыто, но все же Зофье показалось, что до нее невидимым ветром доносит голос Лайлы. Ее голос звучал пронзительно, словно она кричала что есть мочи, но Зофье чудился лишь шепот:

– В воде что-то есть!

Часть IV

26. Энрике

Энрике сидел на корточках, внимательно разглядывая отметины на земле. И как такое возможно? Даже если естественные природные процессы стали причиной того, что скелет сдвинулся с места, здесь бы не осталось таких следов. Он наклонился, чтобы получше разглядеть их, как вдруг струя воды брызнула ему на жакет, намочив шею.

Энрике недовольно поежился. Северину стоило бы ходить помедленнее по воде. Он снова уставился на землю и вдруг заметил нечто странное – мелкие камешки подпрыгивали в бороздках непонятного следа. Он ощутил едва заметную вибрацию под ногами. Словно земля ощетинилась.

Северин схватил его за плечи, заставляя подняться. Сотворенный воск заглушал звуки в левом ухе Энрике, а правое было так туго забинтовано, что даже громкие вопли казались ему шепотом.

Как и вопль Северина.

Северин пытался хоть что-то расслышать сквозь повязку, но слова ускользали. Он поднял факел, чтобы прочитать по губам Северина.

И это оказалось ошибкой.

За спиной у Северина темная вода озера вспенилась и забурлила. Сталактиты дрожали на потолке, словно выпадающие зубы, один за другим срываясь вниз. В тот момент, когда они ударялись о воду, яркие круги света разбегались по чернильной воде.

Мгновение спустя озеро обмелело наполовину, превратившись в водянистые полотнища, простиравшиеся к потолку. Потустороннее зеленоватое свечение пульсировало в глубине, и сквозь водяные полотнища пробивались руки скелетов, а в волнах возникали улыбающиеся черепа, невидящие глаза обращались к берегу. Клочья шелка и порванные ожерелья из драгоценных камней обвивались вокруг их запястий и сломанных шей. Эта толпа медленно ковыляла к ним разрозненными группами.

Энрике ощущал вокруг себя вибрацию музыкального ритма, как человек, закрывший глаза, сквозь веки улавливает мелькание бликов света. Он оказался прав. Сирена была предупреждением.

Северин пнул его, его глаза казались безумными, он зажимал уши руками. Его губы шевелились так быстро, что Энрике смог разобрать лишь несколько слов:

ЛОВУШКА… НЕ СЛУШАЙ… ЗВУКОВЫЕ УСИЛИТЕЛИ.

Внимание Энрике привлекло какое-то движение в стороне. Зофья стояла в воде, хватая руками воздух. Скелеты, сгорбившись, двигались к ней, теперь их разделяло метров тридцать, не больше.

Лайла дернула Зофью за руку, ее рот раскрылся в немом вопле.

– Зофья! – крикнул Энрике.

Но она не обернулась. Она дрожала, заливаясь слезами, протянув вперед руку. Лайла продолжала тянуть ее прочь, но Зофья не шевелилась.

Песнь сирены последнее чудо красоты, с которым ты встречаешься перед смертью.

Энрике слишком поздно понял, что происходит. Совершенно очевидно, что Лайла, которая почти полностью Сотворила себя, не поддавалась силе видений, возникавших в пещере по воле Сотворенного разума. Но Гипнос? Северин? Зофья? Они были в опасности.

Он представил, как Зофья исчезает под водой темного озера. К горлу подкатила тошнота. Он уже собирался броситься к ней, как вдруг Северин отпихнул его локтем в сторону. Он вскинул голову, что-то говоря, но Энрике разобрал лишь одно слово:

УСИЛИТЕЛИ.

– Зачем мне это делать? – спросил Энрике. – Что, если они просто делают их песню более громкой и создают иллюзию их могущества?

Но если Северин и слышал его, то ничего не ответил. Вместо этого он бросился к Зофье и Лайле. Энрике обернулся, увидев Гипноса, который, спотыкаясь, ковылял к нему с безумными глазами. И закрывал ладонями уши.

Уши.

Если он достанет еще воска, то песнь Сотворенного разума не причинит им вреда. Энрике потянулся к рюкзаку, болтавшемуся у него на бедрах. Раскрыв его, он вытащил дрожащими руками неяркую коробочку. Здесь точно хватит на всех. Он как раз насчитал пятый комочек воска, как вдруг земля содрогнулась.

Энрике споткнулся, попятившись назад, комочки воска выскользнули из рук и упали в воду. Яркая молния разрезала темноту пещеры. В узком месте, где озеро разделилось на две части, с пронзительным скрипом медленно стало подниматься вверх светящееся сооружение. Это был мост, сплетенный из костей. Он простирался от одного берега озера до другого, и в тот момент, как он очистился от грязи, черная каменная стена на другой стороне пещеры засияла ярким светом. Янтарный луч блеснул на его поверхности, и стена сделалась полупрозрачной. На долю секунды Энрике удалось увидеть храм на другой стороне: огромный, с зубчатыми стенами, охраняемый безмолвными стражниками-автоматонами.

Даже одного взгляда оказалось достаточно, чтобы у него перехватило дыхание. Он был соблазнительно близок, но они все же не могли до него добраться.

Скелеты приближались. Теперь они были меньше чем в пятнадцати метрах от Лайлы, Северина и Зофьи. Ледяной ужас мурашками пронесся по спине Энрике, когда он увидел, как лицо Северина вдруг стало безучастным.

Вот только он помогал Лайле тащить Зофью на берег. А в следующий момент его руки безвольно упали. Его глаза округлились, и он улыбнулся.

Видения начали мелькать перед глазами Энрике, когда магия Сотворенного разума проникла сквозь его повязку. Казалось, на скелеты накладывались призрачные фигуры людей.

В шести метрах от Северина распахнул объятия призрак Тристана. Рядом с ним стояла девушка на пару лет старше Зофьи в белой ночной рубашке, протягивая руку вперед. Лайла визжала, пытаясь тянуть их обоих за руки. Зловонная вода заливала ее одежду, когда она поскальзывалась, впиваясь каблуками в дно на мелководье.

Энрике замер. Он не мог отвести глаз от Тристана, от его застенчивой улыбки и взъерошенных светлых волос. Ему не хватало лишь тарантула на плече. Безумная мысль завладела Энрике. А что, если это не иллюзия? Что, если это награда за то, что они сумели пройти весь этот путь, и Тристан действительно вернулся?

Но затем свечение изменилось. Под тонкими призрачными формами двигались запятнанные грязью кости, и хотя он ничего не слышал, Энрике представлял, как они громко лязгают челюстями. Он попятился назад, его сердце бешено колотилось.

Гипнос подскочил к нему, его губы двигались, он плотно зажимал руками уши.

– ЧТО НАМ ДЕЛАТЬ?

Энрике пытался собраться с мыслями. Воск безвозвратно потерян. Насколько он знал, защититься от зова сирен можно было, лишь заглушив их голоса. Энрике оглядел пещеру, и его взгляд упал на валун.

Усилители звука.

Они были предназначены не для усиления соблазнительной песни сирен, а для того, чтобы полностью заглушить ее.

– ПОЙ! – вскричал Энрике.

На лице Гипноса застыло недоумение. Энрике ринулся к валунам и схватился за один из конусов на его поверхности. Когда-то он едва касался каменной поверхности, но спустя время влажность пещеры практически приклеила медный конус к валуну. Он не поддавался. Энрике потянул сильнее. Металлические крошки сыпались с его ладоней.

А скелеты все приближались. За ними новые ряды страшных существ вставали из воды, их челюсти были широко раскрыты, шеи вытянуты. Энрике закрыл глаза, сосредоточившись на конусах. Собрав остатки сил, он сделал рывок и выдрал конус из валуна.

Бросив его Гипносу, он завопил:

– Пой!

Гипнос в ужасе уставился на него, а затем открыл рот. Энрике ничего не слышал, однако уловил легкое изменение в воздухе, словно легкий ветерок прорвался сквозь туман. Бешеный ритм, сотрясавший землю изнутри, замедлился. Скелеты попятились назад.

Энрике схватил Гипноса за руку, потащив его к Северину, Зофье и Лайле. Шум, вероятно, стал громче, потому что призраки Тристана и девушки вдруг зарычали. Их ноздри раздувались. Их глаза заволокло чернотой, и они сделались абсолютно пустыми и нечеловеческими. Призрак Тристана протянул руку, но Северин отшатнулся, качая головой. Скелет рухнул на землю, и призрак исчез.

Энрике указал на мост.

– Туда! – крикнул он Северину. – БЕЖИМ!

Лайла взглянула на Зофью.

– Я останусь с ней! – воскликнул Энрике.

Лайла коротко кивнула. Они с Северином бросились бежать к мосту из костей, разбрызгивая воду. Едва лишь Лайла коснулась его, мост засиял ярче.

– Зофья! – позвал Энрике.

Но Зофья не шевелилась. Несмотря на то что пение Гипноса заглушило песнь сирен, казалось, что Зофья все-таки выбрала сирену. Она покачала головой. Призрак девушки становился все отчетливее, кости скелета почти не были видны. Она взглянула на Энрике, широко улыбаясь.

В ее улыбке ясно читалось: Я победила.

НЕТ! – завопил Энрике. – Зофья, надо уходить!

Он уже собирался схватить ее за руку, как вдруг скелет выбросил вперед когтистую клешню, разорвав его повязку. И впервые до него донеслись звуки пещеры. Песня Гипноса умолкла на несколько мгновений, когда он остановился отдышаться.

И в эти несколько мгновений потусторонняя музыка переполнила Энрике. Никогда раньше он не слышал ничего подобного, эта музыка была подобна медовому свету и хриплому смеху грез. Эта песнь растворялась в нем, словно сахар в горячем молоке, и, казалось, прошла целая вечность, как вдруг Гипнос изо всех сил пнул его и продолжил петь.

Энрике встряхнулся.

Зофья заходила все дальше в воду, вода уже плескалась вокруг ее лодыжек, скелет, державший ее за руку, увлекал ее за собой в глубину озера.

– Нет! – завопил он. – Подожди!

Впервые Зофья вдруг остановилась и бросила взгляд через плечо. Энрике рванулся вперед, схватил ее за руку и потянул назад, но скелет злобно щелкнул челюстями. Энрике услышал голос призрака в голове: злобный и коварный.

Играй по правилам, грешник… твое искушение против моего… схватишь ее, и я покажу ей грезы, приятные настолько, что она бросится в воду у тебя на глазах. Храм обретет нового стражника.

У Энрике перехватило дыхание.

– Зофья… прошу тебя. Пойдем с нами. Посмотри. Мост совсем близко…

И это была правда. Мост был всего в трех метрах от них. Северин и Лайла уже почти перешли на другую сторону. Как только они там окажутся, то будут в безопасности.

– И почему я должна слушать тебя? – спросила Зофья.

Волны, грозно колыхаясь, вздымались выше, грозя поглотить их.

– Потому что без тебя у нас ничего не получится, Зофья! Ты нужна Лайле!

Не слушай его, Зося. Ты нужна только мне. Я – твоя сестра. А он никто.

Голос призрака изменился, теперь в нем звучали сладкие ноты. Энрике вдруг понял, что смотрит на призрак Хелы, старшей сестры Зофьи.

Это парень, который не удосужился поцеловать тебя, пока это не понадобилось для вашего задания. Ты ему не нужна. А Лайла жива и здорова! Она ждет нас в комнате для гостей. Ты сама все увидишь, если последуешь…

Энрике попытался взять ее за руку, но Зофья отдернула ладонь, словно он обжег ее.

– Она лжет, Зофья!

– Она права, – монотонно произнесла Зофья. – Мы друзья.

– Да. Но… – Энрике чувствовал себя так, словно ему приходится приоткрывать какую-то секретную завесу, чтобы раскрыть свои секреты, – но ты нравишься мне гораздо больше, чем просто друг. Мне… мне понравился наш поцелуй. И если бы все пошло по-другому, я, наверное, постарался бы придумать, как сделать это снова.

Зофья слегка повернулась к нему:

– Это правда?

Он лжет, сестра! Пойдем, пойдем.

– Откуда ты знаешь, что я нравлюсь тебе больше, чем просто друг? – спросила она.

Волны постепенно вздымались все выше. Скелеты маячили в шести метрах от них. Нет, теперь уже в пяти. Голос Гипноса сделался визгливым и хриплым. Он не мог больше петь, и скоро даже звуковой усилитель не смог бы их спасти.

Энрике жалел, что не мог показать Зофье странную формулу, нарушавшую равновесие в комнате, каждый раз, как она появлялась на пороге. Ему хотелось показать ей частоту, с которой мысли о ее голубых, словно сердцевина горящей свечи, глазах и алых, словно леденец, губах возникали в его голове. Однако она слишком хорошо знала, что он воспринимает мир по-другому и потому мог лишь честно ответить на ее вопрос.

– Откуда я знаю, что ты мне нравишься? – повторил Энрике. Он натянул улыбку на лицо. – Я не знаю, как объяснить. Просто какая-то часть моей души чувствует это. Та часть, что верит в мистику, суеверия. Это словно… мы принадлежим друг другу.

Зофья резко обернулась к нему. Ее глаза округлились, взгляд стал осмысленным. Резко вздохнув, она отпустила руку скелета, а затем, шатаясь, побрела к Энрике. Дрожа и рыдая, она прижалась к Энрике, и он крепко обнял ее.

– Тише, Феникс, все хорошо. Я с тобой, – бормотал он, зарывшись лицом в ее волосы.

ТЫ НЕ МОЖЕШЬ ЗАБРАТЬ ТО, ЧТО ПРИНАДЛЕЖИТ ХРАМУ. ТЕПЕРЬ ОНА НАША!

В следующее мгновение песня Гипноса оборвалась. Песнь сирены нарастала, однако ее заглушал шум бурлящей воды, грозившей обрушиться на них.

– Скорее! – завопил Гипнос.

Он схватил Энрике за руку, и втроем они бросились к мосту. Волны вздымались над их головами, грозя утопить в водной пучине. Множество бледных рук тянулось к ним, тонкие пальцы разрывали остатки повязки Энрике, хватали его за рукава. Костяной мост маячил впереди. Вода захлестнула ноги Энрике, и он поскользнулся. На мгновение все вокруг словно замедлилось. Он ощущал, как тянутся секунды, словно игла, слегка касающаяся его кожи.

Падая, он успел втолкнуть Гипноса и Зофью на мост. Теперь он оказался по пояс в воде. Нога скелета обвилась вокруг его бедра, и его близость вызвала отвращение.

Вода лилась ему в лицо, попадая в глаза. Изумрудное сияние озера окружало золочеными нимбами фигуры Гипноса и Зофьи, делая их похожими на святых. Если они окажутся последним, что он увидит в этой жизни, он был бы счастлив.

Зофья бросила что-то в воду. Череп одного из скелетов вспыхнул, и существо разразилось ревом. Сотворенные разумом создания бросились назад, отпуская его. Вода захлестывала их, но вместо того, чтобы смыть их в озеро, она утекла через потайное Сотворенное препятствие. Энрике смотрел на прозрачную трубу, окружавшую костяной мост. Зловонная вода плескалась вокруг, и единственным звуком, нарушавшим тишину, был отвратительный треск сталкивавшихся друг с другом скелетов. Когда Энрике взобрался на мост, Зофья и Гипнос схватили его за руки, и все вместе они бросились к внезапно вспыхнувшему свету в дальнем конце стены.

27. Лайла

Лайла ничего не чувствовала.

Даже ужаса.

Она помнила, как бежала по костяному мосту к светящейся дальней стене, но теперь свет исчез. А вместе с ней и чувства. Она не ощущала, как острая влажная галька натирает ее ноги. Пустота охватила ее в тот момент, когда они перешли костяной мост. У нее то и дело темнело в глазах. Легкие должны были бы разрываться от боли. Она должна была бы ощущать запах затхлой озерной воды. Северин отвернулся, выплевывая воду и хватая ртом воздух.

Несколько мгновений спустя Гипнос, Энрике и Зофья упали на берег рядом с ними. Лайла слышала, как они кашляют и отплевываются. Она слышала, как Северин что-то тихо говорит обеспокоенным голосом.

Но она словно слышала их из-под толщи воды.

Ей следовало радоваться. Плакать от счастья, что они смогли перебраться на другую сторону. Но пустота, заполнявшая ее, заглушала все чувства. Она впитывала в себя радость, пожирала страх и оставляла от нее лишь внешнюю оболочку.

Лайла убеждала себя, что это нормально. Она уже испытывала такое раньше, но чувства всегда возвращались. Но голос внутри настойчиво нашептывал: Слишком долго ты ощущаешь себя человеком, правда, маленькая сломанная кукла?

Лайла попыталась отвлечься, обернувшись к остальным. Она заставила себя сосредоточиться на друзьях, и их голоса стали казаться громче и отчетливее. Время шло, и она все яснее видела их лица, но пещера, простиравшаяся дальше, представлялась ей сплошным скоплением пустоты и размытых теней.

Гипнос перевернулся на бок, едва дыша. Энрике лежал на спине, его грудь тяжело вздымалась. Зофья сидела рядом с ним, обхватив колени руками, ее била дрожь.

– Энрике? – воскликнул Северин, встряхнув его за плечо. – Ты ранен? Что произошло? Скажи хоть что-нибудь, прошу тебя.

Энрике открыл рот, что-то прошептав.

– Что с ним такое? – спросил Гипнос скрипучим голосом. – Он в порядке?

– Я… – прохрипел Энрике. Он поднял руку, потирая висок. – Же вам говорил.

А затем запустил комком воска в лоб Северину. Однако Северин выглядел абсолютно невозмутимо.

– Тебе лучше?

Энрике взглянул на Зофью, а затем на Гипноса.

– Немного.

– Хочешь встать с земли? Или же ноша непогрешимости слишком велика?

Энрике улыбнулся. Он протянул руку, Северин ухватился за нее, и они оба поднялись.

Больше всего на свете Лайле хотелось улыбнуться. Но ее лицо застыло.

– Лайла? – спросила Зофья, глядя на нее. – Ты ранена?

Возможно, – подумала Лайла. Но она ничего не ощущала, поэтому не знала. Слова словно застряли у нее в горле, и она не сразу смогла ответить.

– Мне не больно, – медленно произнесла она.

Она слышала монотонную безучастность своего голоса. Северин обернулся к ней. Когда-то она была способна ощутить всю силу этого взгляда. Теперь же это не имело значения. Усилием воли она заставила себя встать. Каждое ее движение напоминало безразличное подергивание марионетки, которую тянули за ниточки.

– Лайла, – сказал Энрике. – Ты единственная, на кого не подействовала Сотворенная разумом песнь сирены.

Его слова прозвучали так, будто это хороший знак.

– Естественно, она ведь богиня, – воскликнул Гипнос.

– Это потому что я Сотворена, – ответила Лайла. – Судя по всему, все, что воспроизводит Сотворенный разум, способно воздействовать лишь на обычных людей.

Ей хотелось говорить беззаботно, но ее голос звучал безразлично. Улыбка сползла с лица Гипноса.

– В тебе очень много человеческого, – произнес Энрике, взяв ее за руку. – Если бы это было не так, нас бы всех придушили эти скелеты.

Гипнос вздрогнул.

– По крайней мере, мы перебрались на другую сторону озера.

Зофья нахмурилась.

– Но наши припасы – нет.

– Тогда что же мы будем делать с… этим? – спросил Гипнос, сняв с пояса Сотворенный фонарь и посветив на стену пещеры.

Грубо обтесанная стена из обсидиана возвышалась на сотни метров вверх, простираясь в обе стороны, по меньшей мере, метров на тридцать от того места, где они стояли. Валуны с зазубренными краями виднелись в тех местах, где стена из обсидиана соприкасалась со скалистыми стенами пещеры. Эта стена, вероятно, была подобием входа в портал, судя по сиянию ожерелья Зофьи. Это означало, что необходимо найти спусковой механизм, чтобы открыть проход к храму, который, в чем они не сомневались, находился за стеной. Задача казалась непростой даже с их приспособлениями… но теперь?

Лайла была почти благодарна, что не ощущала страха. Он просто не мог пробиться к ней сквозь толщу безразличия.

– И что мы имеем? – громко произнес Северин.

ВСЕ ОНИ ПРИНЯЛИСЬ РЫТЬСЯ В КАРМАНАХ и ощупывать одежду в поисках изобретений, которые Зофья предусмотрительно зашила в нее. Через несколько минут перед ними образовалась груда разнообразных устройств. Среди них были три мотка веревки, которые можно было связать между собой, два разбитых фонаря, один брусок динамита, три кинжала, четыре коробка спичек, позолоченный футляр с пустым сосудом, оставшимся от Сотворенной разумом карты, которая помогла им добраться до Повельи, и кружевной веер.

Энрике обернулся к Гипносу:

– Зачем ты притащил этот веер?

– Мне часто бывает жарко, – начал оправдываться Гипнос.

– Но сейчас февраль, – ответил Энрике.

– А мне круглый год жарко, mon cher.

Северин взглянул на груду вещей, а затем на каменную стену. Приблизившись, он коснулся ладонями по сияющей поверхности.

– Она точно Сотворена?

Лайла с запозданием догадалась, что вопрос обращен к ней.

Остальные отступили в сторону, освобождая для нее место около стены. Лайла открыла рот, затем закрыла. Раньше ужас холодными мурашками пробегал по ее коже. Унижение искажало лицо. Но сейчас не осталось ничего, кроме безучастного понимания, что ее собственные эмоции словно ушли глубоко под воду.

– Лайла? – позвал Северин, шагнув к ней.

Однако Зофья опередила ее с ответом.

– Стена Сотворена, – сказала она. – Я чувствую присутствие металла внутри. – Лайла молча поблагодарила подругу.

– Не могу сказать наверняка, что это за металл, хотя это явно сочетание неизвестных мне сплавов, – произнесла Зофья, ощупывая камень. – И он огнеупорный.

– Значит, даже если бы мы могли его взорвать, ничего бы не вышло? – спросил Энрике.

Зофья покачала головой.

– Раньше эта стена уже подвергалась какому-то воздействию. Когда-то она была полупрозрачной, – сказал Северин. – Но что именно произошло?

– Вода? – предположила Зофья.

– Пение? – воскликнул Энрике.

– Надеюсь, не нашествие живых мертвецов?

– Во многих Сотворенных объектах есть спусковой механизм, что-то вроде подсказки от мастера его зрителям, – заметил Северин, потянувшись за спичкой и фонарем.

– Это правила, установленные Вавилонским Орденом, – ответил Гипнос. – А здесь все иначе. Даже песнь тех сирен была совсем не похожа на все, что я когда-нибудь слышал. Она была словно… настоящая.

Энрике содрогнулся.

– Похоже, что это место обладает собственным сознанием.

Северин постучал по стене костяшками пальцев.

– Эта сила должна быть связана с близостью к источнику Творения, и если у этого места есть собственное сознание, то это хорошо.

– И чем же? – удивился Гипнос. – Эта пещера может с легкостью решить, что ей надоело смотреть, как мы тут копошимся, и заставить озеро поглотить нас!

– Это хорошо, потому что, как любое живое существо, оно нуждается в самозащите, – объяснил Северин. Он поднес факел к скалистым стенам пещеры. – Думаю, что если бы какой-то части пещеры угрожала опасность, то существовали бы подсказки, как освободить то, что скрывается внутри, или получить к этому доступ, чтобы не потерять ценные знания.

Каменная стена напоминала разрезанное на куски зеркало. Каждое движение Лайлы отражалось в тысяче его осколков. Вот она глубоко вздыхает, вот смотрит на синяк, чернеющий на щеке, на порез вдоль бедра, на свои запавшие глаза, свалявшиеся волосы.

Сломанная кукла, сломанная кукла, слышала она слова, которые, словно заклинание, шептал жестокий голос в ее голове. Лайла смутно припоминала, как танцевала когда-то в Пэлас де Ревз. На ее лице идеальный макияж, она смотрит на свое отражение в зеркалах приватной комнаты, наполненной ярким светом люстр. Но под сияющими улыбками и россыпями жемчуга скрывалась настоящая Энигма: вся в ушибах и синяках, излишне резкая, рука об руку со смертью, и с тайнами в крови. Эта пещера не показала ей ничего нового, и Лайлу совсем не пугало то, что она видела перед собой.

Впервые за последний час она ощутила легкое покалывание в кончиках пальцев. Она сжала ладонь, чувствуя пронизывающий холод. Улыбнувшись, она протянула руку вперед. В то мгновение, когда ее кожа коснулась камня, она ощутила, как чужеродное сознание словно скользнуло по ее руке.

Лайла отшатнулась.

– Что это было? – громко спросила она. Северин нахмурился.

– В смысле? – Лайла снова уставилась на стену.

– Стена… у нее есть чувства. Как сказал Энрике, у этого места есть свое сознание.

Гипнос заскулил.

– Ненавижу это место.

– И какие чувства ты ощутила? – спросил Северин.

Лайла неохотно коснулась каменной поверхности. Она думала, что чужеродное сознание окажется неприятным, даже враждебным. Но оно было теплым. Податливым и мягким.

– Оно… оно беспокоится, – сказала Лайла, оборачиваясь к остальным. – О нас.

Гипнос вытаращил глаза, а затем вскинул вверх руки.

– Польщен ли я? Напуган? Или и то и другое?

По каменной поверхности медленно разлился свет. Однако он совсем не был похож на полупрозрачное тягучее янтарное свечение, когда спасались бегством от ненастоящих сирен из озера, а скорее на неожиданно открывшуюся золотую жилу, сверкающую в шести метрах от них.

Лучи света метались зигзагами по камню, подсвечивая надпись:

To doro ton theon

– Дар… богов? – произнес Энрике, переводя надпись.

– Боги подарили нам каменную стену? – спросил Гипнос.

Северин пропустил его замечание мимо ушей.

– Что, на самом деле, боги даровали людям? Возможно, землю?

Энрике опустился на колени, набрав в ладони немного грязи. А затем бросил ее в стену. Однако ничего не изменилось.

– Огонь? – предположил Гипнос. – Это же был дар Прометея людям, разве нет?

– Это огнеупорная стена, – сказала Зофья. – Я в этом уверена.

– Возможно, есть и другие подсказки где-то поблизости? – спросил Энрике.

– Мы можем разделиться и поискать, – сказал Северин. – Наших факелов надолго не хватит. Найдете что-нибудь – позовите. А я останусь здесь и буду наблюдать, вдруг что-нибудь еще появится рядом с этой надписью.

Лайла кивнула.

– Я осмотрю левую сторону.

Энрике и Зофья отправились осматривать правую сторону стены, а Гипнос потрусил за ними, яркий луч света от его факела метался в темноте.

Едва пройдя шесть метров, Лайла вдруг ощутила, как боль сковала ее лодыжку, и поскользнулась. Пытаясь удержать равновесие, она ухватилась за камень с зазубренными краями и поморщилась. Боль растекалась под ребрами, и Лайла смутно припомнила, как Северин отпихнул ее локтем в сторону, когда скелет попытался схватить ее около моста. Тогда она не почувствовала боли, но теперь ощущения возвращались.

Пробудившиеся чувства наполняли все ее тело болью, и она изо всех сил стиснула зубы. Она сделала еще несколько шагов, пока боль снова не скрутила ногу. Она снова поскользнулась, но на этот раз ее удержал Северин.

– Что ты от меня скрываешь? – спросил он, его низкий голос прозвучал мрачно.

– Боже! – вскрикнула Лайла, вырываясь из его хватки. В свете фонаря она увидела его ухмылку:

– Еще нет.

– Какая милая кощунственность, а теперь прошу меня извинить…

– Что ты от меня скрываешь?

– Ничего.

Северин встал у нее на пути.

– Разве мы уже не проходили это раньше?

Лайла изо всех сил закусила губу. Слишком сильно. И оцепенение мгновенно исчезло. Ее глаза снова смогли различать бордовые и алые оттенки в темных камнях стены. Она ощущала запах озера, влажной сладковатой земли и металлический привкус крови на языке. Но все эти ощущения перебивала близость Северина. Он пах дымом и гвоздикой, и он стоял перед ней, в сиянии факела, словно окруженный нимбом, ожидая ответа с видом победоносного царя. Она вспомнила ту ночь в маскарадном салоне, когда его улыбка возродила ее, и его улыбка показалась ей такой самодовольной. Словно он точно знал, что это под силу лишь ему.

– Зачем ты это делаешь? – спросила она.

Северин отвел взгляд, в его глазах промелькнул стыд.

– Я лишь слежу, чтобы с тобой все было в порядке, с тех пор, как мне стало казаться, что тебе очень плохо. Я лишь хочу помочь. Я… я здесь не для того, чтобы навязывать тебе свои чувства, Лайла. Я понимаю, что ты считаешь меня эгоистом, но дай мне хотя бы эту возможность.

Лайла едва не расхохоталась. И как она могла сказать ему, что дело было совсем не в этом?

– Я просто поступаю так, как должен поступать друг, – сказал Северин.

– И это делает нас друзьями?

Северин вскинул бровь.

– Я думал, мы уже все обсудили.

Лайла взглянула на него и тут же пожалела, что сделала это. Косые лучи света, падавшие на него, подчеркивали величественные черты его лица и волчий оскал. В темноте он казался гораздо более безопасным, и все же она не могла понять, почему считала, что от него исходит угроза.

– Объясни мне, что происходит, Лайла, – ласково спросил он. – Расскажи, и, возможно, я смогу помочь.

Лайла на мгновение заколебалась, а затем слова, которые она так долго сдерживала, прорвались наружу.

– Твое присутствие… твои прикосновения, все это чересчур.

Он нахмурился.

– Я не понимаю.

Лайла устало улыбнулась.

– Я умираю, Северин. И, думаю, мое тело к этому готовится. Когда я ранена, моему телу требуется несколько часов, чтобы донести до меня ощущение боли. Моя кровь больше не красного цвета. Иногда я теряю слух. Или зрение.

В его глазах застыл ужас. Он изо всех сил стиснул челюсти.

– Не слишком переживай из-за меня, – сказала Лайла. – Возможно, тебе будет легче, если ты узнаешь, что ощущение пустоты рассеивается быстрее, когда ты… – Ее беспечность исчезла. – Когда ты прикасаешься ко мне. И прежде, чем ты подумаешь, что это лишь твоя заслуга, знай, что, в конце концов, чувства действительно возвращаются ко мне, но ты… полагаю, ты в какой-то степени усиливаешь это. Не знаю, как. Вот. Теперь ты гордишься собой и своими божественными способностями? Теперь ты раструбишь об этом всем вокруг?

В голосе Северина прозвучала нежность.

– Лайла…

– Я должна умолять тебя дать мне возможность чувствовать себя живой? – спросила она, грубо расхохотавшись.

От ее смеха свет фонаря потускнел, а затем погас. Их окружила кромешная темнота. Северин некоторое время молчал, а затем его голос нашел ее во мраке. Он придвинулся ближе.

– Тебе незачем умолять меня о чем-то. Я сделаю для тебя все, что пожелаешь. Ты этого от меня хочешь, Лайла?

Возможно, Лайла не слышала песнь сирены в пещере, однако ее кровь откликалась на другой зов. Ее наполняла барабанная дробь воспоминаний – его поцелуи на ее коже, ее имя на его губах.

Вселенная шептала ей, что она объединяла в себе тысячи воплощений – девочка, созданная из могильной земли, Снегурочка, флиртующая с весенней оттепелью, экзотическая иллюзия для мужчин, сгорающих от похоти и желающих всеми силами удержать ее.

Но с Северином она всегда оставалась просто Лайлой.

Влажная земля хлюпала под ногами. Он шагнул к ней, еще больше сокращая расстояние между ними. Даже в темноте она ощущала, что Северин совсем близко.

Он замер в ожидании, и Лайла лишь мгновение наслаждалась моментом его нерешительности, а затем протянула руку, коснувшись его лица. Северин застонал, его напускное спокойствие исчезло в то же мгновение, как она прикоснулась к нему. Фонарь упал на землю, и он привлек ее к себе в страстном поцелуе.

Лайла часто думала о том, что значит потеряться в поцелуе. Это ощущение было настолько головокружительным и всепоглощающим, что мир вокруг полностью исчезал. Но в этом поцелуе Лайла не потеряла себя, а, наоборот, обрела. Ее чувства обострились, словно грани алмаза, ее тело стало подобно столпу пламени, жадно пожирающему ароматы, вкусы, ощущения, когда Северин прижал ее к стене.

– Вы в порядке? – закричал Энрике. – Что это был за звук?

Лайла вывернулась из объятий Северина. Последовало молчание, тихий вздох, а затем:

– Мы в порядке, – ответил Северин, тяжело дыша. – Я уронил лампу.

Раздался знакомый треск зажигаемой спички, и Северин снова зажег фитиль. Свет вспыхнул между ними, а вместе с ним и понимание того, какую эгоистичную ошибку она допустила. Лайла взглянула на Северина, собираясь извиниться, но, заметив выражение его лица, тут же передумала. Фиалковые глаза Севрина, возможно, и напоминали цвет сна, но его взгляд стал беспокойным и живым, лихорадочным от страсти. К ней.

Это было чересчур. Раны, оставленные им в ее сердце, сделали его слишком чувствительным, чтобы выдержать этот взгляд, и она сказала первое, что пришло ей в голову:

– Спасибо.

Он закрыл глаза, и Лайла сразу поняла, что сказала что-то не то.

– Прошу, не благодари меня за то, что я и сам собирался тебе дать.

– Я… мне больше нечего сказать.

– Да, ты говорила. – Держась рукой за стену, он отвернулся от нее, склонив голову так, словно хотел прижаться лбом к каменной поверхности стены и отдохнуть. – Но я хоть заставляю тебя чувствовать себя живой, Лайла?

Лайла кивнула, а затем вспомнила, что он не мог ее увидеть.

– Да.

Но он заставлял ее испытывать и другие вещи, и сейчас она чувствовала себя так, словно легкий ветерок трепал края новой сердечной раны. Ее могло исцелить лишь время, которого у нее уже не осталось.

– Хотя бы этому я рад, – ответил он.

Северин глубоко вздохнул. В тот момент, когда он слегка отодвинулся от стены, янтарный свет разлился по ее каменной поверхности. Неожиданная вспышка света была подобна окну, внезапно возникшему из-за плотно задернутых штор.

У Лайлы перехватило дыхание, а Северин поднял голову как раз в тот момент, когда янтарное сияние озарило все вокруг. Оно возникло в том месте, где его ладонь касалась стены, постепенно увеличившись до размеров большого круглого подноса.

А мгновение спустя ладонь Северина прошла сквозь каменную стену. Янтарный свет, очертивший его руку, словно кисть художника, сделал поверхность стены прозрачной, и Лайла смогла увидеть, что находится за ней.

Каменные стены, сотни ступенек, исчезающих вдали, огромные бронзовые ладони. Пол, похожий на сводчатое пространство небес, и потолок, яркий и изумрудный, словно сады Эдема. Но видение мгновенно исчезло.

Прозрачная стена потускнела.

Лайла услышала крики друзей, бегущих к ней, янтарный свет погас, и Северин едва успел отдернуть руку, прежде чем грубая поверхность обсидиановой стены снова затвердела.

Запыхавшиеся Энрике, Гипнос и Зофья подбежали к ним.

– Как ты это сделал? – спросил Энрике.

Северин взглянул на Лайлу в сумраке пещеры.

– Не знаю.

28. Северин

Северин ощупывал обсидиановую стену, проводя ладонями по неровным выступам блестящей стены.

Куда же исчез этот свет?

Свечение возникло совершенно неожиданно. И было очень ярким. Северин ощутил, как пульсация прижатой к его руке лиры вдруг сделалась неистовой, струны раскалились. А затем вдруг снова обрушилась темнота. И даже пульс лиры замедлился.

Приоткрыв глаза, он увидел лишь призрачный отблеск света. И вдруг ощутил поцелуй Лайлы на своих губах. Только что она была в его объятиях, пылая, как яркая звезда, а затем стремительно вырвалась. И эта внезапность поразила его, заставив прислониться к стене.

Он был бессилен. Он терял ее. Не ее любовь, не ее влечение, но ее саму. И если ему понадобится целовать Лайлу до тех пор, пока его сердце не разорвется. Лишь бы она чувствовала себя живой, он согласится, не раздумывая. Если ей нужна его надежда, чтобы разжечь огонь и согреться, он, не думая, сожжет себя.

Но он ничего не мог сделать.

Он не мог раздвинуть эту проклятую стену.

А затем…

Свет.

Появился и тут же исчез, оставив его не в отчаянии, а в ярости. Небеса не посмеют отгородиться от него, только не сейчас. Северин непременно добьется того, за что так долго боролся. Так или иначе, но он вопьется зубами в этот янтарный свет и станет держать могущество за его мягкое, пушистое горло, пока полностью им не завладеет.

– Не понимаю, – произнес Энрике. – Надпись на стене была вполне очевидна: to doro ton theon, «дар богов». Именно в этом месте стена и сделалась прозрачной, ведь так?

Северин кивнул.

– Ты светил фонарем в то место? – спросила Зофья, постучав спичкой по каменной поверхности.

– Нет, – ответил Северин.

– Значит, это не огонь, несмотря на то, что все указывает именно на этот элемент, а Зофья еще утверждает, что стена огнеупорная! – воскликнул Энрике. – Мы уже испробовали землю. Может быть, это как-то связано с водой? Хотя я не думаю, что нам следует приближаться к озеру…

Северин не слушал его. Прежде чем кто-то успел его остановить, он сделал несколько шагов к озеру, зачерпнул воды в ладонь и брызнул на стену.

Капли воды стекли по каменной поверхности.

– Ну ты даешь! – пробормотал Энрике. – Зачем?!

Северин вытер руки о жакет.

– Теперь мы знаем, что это не вода.

– Не огонь, не вода, – проворчал Энрике. – И что еще может быть даром богов: Свобода воли?

Гипнос откашлялся.

– Повелеваю тебе открыться!

Однако стена не шелохнулась.

Северин склонил голову набок, вспоминая подробности последних приобретений. Не следуй за подсказками, следуй за комнатой. История комнаты сама по себе была сокровищем. Северин представлял, что он был творцом этого места, властелином сияющей пещеры, полной ужасов, о которых слагали легенды.

– Я могла бы испробовать взрывчатку, – задумчиво произнесла Зофья.

Энрике скрестил руки на груди.

– Я понимаю, что огонь – это твой элемент, но…

Северина вдруг осенило.

– Что ты только что сказал?

Энрике вскинул бровь.

– Объяснял Зофье, что взрывчатка не вариант.

– Что именно ты ей сказал?

– …Я понимаю, что огонь – это твой элемент?

– Вот, – медленно произнес Северин. – У нас не тот элемент.

– А какой правильный? – спросила Лайла. – Огонь и земля не сработали. Вода тоже, а воздух здесь повсюду.

Северин шагнул к стене. Его ботинки скользили по влажной земле, под ногами хлюпала вода. Земля здесь была совсем не такой, как на другой стороне озера. И виной тому была не только сырость.

– Что это? – спросил он, поднимая ногу и разглядывая подошву.

Зофья опустилась на колени, ощупывая землю, чтобы считать информацию об элементах внутри.

– Глина.

– Глина? – повторил Энрике. – Этот берег состоит из глины?

Зофья покачала головой.

На губах Северина медленно расплылась улыбка.

– Теперь я понимаю.

Он набрал пригоршню глины и принялся разминать в ладонях, свет от забытого у его ног фонаря отбрасывал причудливые тени у них над головами.

– Какой дар бог дал человеку, сотворив его из глины?

– Жизнь? – спросил Гипнос.

– Нет, – улыбаясь, ответила Лайла. – Дыхание. Так называется Творение в Индии – the chota sans.

Северин знал перевод этой фразы с санскрита: легкое дыхание. По всему миру существовало множество названий и объяснений для западного слова «Творение». Однако смысл его искусства не менялся, каким бы именем его ни называли.

Северин коснулся каменной стены.

Еще недавно, отворачиваясь от Лайлы, он бессильно вздыхал, а затем выдыхал воздух, ненавидя себя за бессилие. Теперь же, выдохнув, он преисполнился надежды. В пещере было холодно, и дыхание легким облачком пара наполнило воздух, а затем коснулось каменной стены.

И тут же вспыхнул свет.

Световое пятно было не больше его ладони, но сквозь это крохотное окно им открылся край видневшегося впереди храма. Сквозь сияющий янтарный квадрат этого окна Северин разглядел неровные ступени. Голос матери эхом прозвучал в его голове:

В твоих руках ключ от врат в божественное.

Он ощутил легкое головокружение. Пульс божественной лиры, заглушавший его собственное сердцебиение, на мгновение стих, а затем их сердца забились в унисон. Словно они стали единым целым. И даже когда свет померк, Северину чудилось, что он продолжает сиять в нем, когда он обернулся к остальным.

На лице Энрике застыл восторг. Глаза Зофьи казались огромными. Лайла закусила губу, ее грудь вздымалась, словно ей не хватало воздуха. Даже Гипнос, как всегда беспечный и улыбающийся, качал головой, пытаясь понять, что произошло.

– Прежде чем мы это сделаем, я хочу заранее извиниться за весь тот чеснок, что я съел в Италии, – сказал Гипнос.

– Дышать на стену совсем не обязательно, – сказала Зофья. Необходимо просто дуновение воздуха. Из-за ветра, который создавали бушующие волны, мы и смогли увидеть, что стена стала прозрачной.

– И как мы это сделаем? – спросила Лайла, оглядывая берег.

Гипнос засунул руку в карман и вытащил веер.

– Вот. Прошу.

Северин улыбнулся, но Энрике засомневался:

– Это действительно сработает?

– Думаю, есть только один способ это выяснить, – ответил Северин. Он кивнул Гипносу: – Начнем?

Гипнос зажал веер в ладони, а затем одним ловким движением развернул его. Когда Гипнос повернулся к стене, Северин заметил, что его привычная ухмылка исчезла. Он судорожно сглотнул. На его лице появилось странное выражение, и было понятно, что он очень волнуется. Гипнос взглянул на Лайлу, которая в ответ улыбнулась ему. Северин ободряюще стиснул его плечо.

Гипнос расправил плечи и принялся махать веером. Пыль, осевшая на неровной каменной поверхности, взвилась в воздух. Тонкие лучи света начали пробиваться сквозь стену. Свет сиял все ярче, и Северин вдруг подумал, что сказала бы пещера, если бы могла говорить. Лайла обмолвилась, что эта каменная стена обладала сознанием и чувствами. И что она теперь с ними сделает?

В стене вдруг возникла высокая арка в форме огромной слезы. Ее края светились.

И они молча вошли внутрь.

И хотя это место стало источником возникновения множества наречий и положило начало возникновению речи человеческой, слова не шли в голову Северину, когда он разглядывал то, что открылось ему.

По другую сторону арки раскинулся остров, окутанный туманной дымкой. Это была совершенно незнакомая земля. Возможно, даже не из этого мира.

Серебристый туман окутывал границы храма, и он выглядел, словно тень в лунном свете. Призрачное свечение ночного неба исходило от широкого стеклянного пола у него под ногами. Это выглядело настолько правдоподобно, что у Северина захватило дух при мысли, что он может провалиться в пустоту между звездами.

В тридцати метрах от них виднелись первые ступени зиккурата. Северин вскинул голову, но так и не смог разглядеть его вершины. Ему казалось, что подобное сооружение должно касаться неба, однако его вершина исчезала в густой зелени висящего сверху сада. Словно Эдем перевернули вверх ногами. Серебристый туман окутывал цветы с лепестками жемчужного цвета и сильные лианы, похожие на цепкие руки нового любовника. Буйная лесная растительность свисала вниз, ниспадая на плечи двух огромных автоматонов, застывших по обе стороны от зиккурата. В полумраке казалось, будто они высечены из теней. Их лица выглядели безмятежно и загадочно. А их головы венчали искусно высеченные каменные короны.

Глубоко вздохнув, Северин ощутил запах благовоний, разлившийся в воздухе. Закрыв глаза, он услышал странный шелест ветра в листве деревьев.

Он ни к чему не прикасался.

Это храм прикоснулся к нему.

29. Зофья

Зофья никогда не считала себя религиозной.

В детстве она посещала синагогу и слушала рассказы о божьих деяниях, но всегда пыталась найти рациональное объяснение божественному. Почему он наказывал? Почему ему было больно? Почему проповедовал? Что за постоянные величины скрыты за его выбором?

Но когда она задавала эти вопросы, никто не мог ей ответить. В конце концов, Бог не был существом, чье поведение она могла изучить и оценить.

И лишь отец понимал ее.

– Мне нравится размышлять о божественном, как о каком-то неизвестном факторе, – сказал он. – Думай о вселенной, как о бесконечном уравнении, Зося. Возможно, вещи, которые добавляются, а затем исчезают, например, новые братья и сестры или потерянные дома и страны, возможно, они всего лишь часть баланса этого уравнения, сумма того, что мы не способны увидеть.

– Но тогда мы никогда его не поймем, – сказала Зофья, нахмурившись.

– Ах, Зося, – широко улыбнувшись, ответил отец. – А кто сказал, что мы должны понимать?

Когда он широко улыбался, это означало, что не о чем беспокоиться, и Зофья чувствовала, как напряжение отпускало ее.

– Я верю, что мы предназначены для более прекрасных вещей, согласна? – сказал ее отец. – Мы должны использовать во благо все то, что нам дано. Время – это общий знаменатель, данный нам всем, и он не бесконечен.

Зофье нравилось это объяснение, хотя порой оно и расстраивало ее. Спустя годы она по-прежнему верила в слова отца. Она помнила об этом великом, неизвестном уравнении после смерти родителей, когда ее выгнали из института, когда заболела Хела.

Это была не несправедливость, а всего лишь достижение баланса.

Только и всего.

И ей не надо было видеть или понимать это уравнение, чтобы верить в его силу.

Но сейчас, стоя на пороге, между пещерой и храмом, Зофья вдруг ощутила это уравнение.

Ей никогда не нравилось ощущать Творение разума. Оно представлялось ей вторжением чужеродных видений и ощущений. Но то, что она видела и чувствовала в эту секунду, было совсем иным.

Казалось, словно храм рассказывает ей свою историю. Зофья видела то, что было невозможным. Ощущала знание, которое сотни рук вдолбили в солому и грязь, возводя грандиозное сооружение, и словно помогала поддерживать огонь в печах, где обжигали тысячи кирпичей. Она слышала множество незнакомых языков и все же понимала смысл произнесенных слов:

Береги себя. Прячься. Не смотри.

Зофью переполняла непостижимая легкость, словно она заглядывала в бездонную темную пропасть. Внезапно странные ощущения исчезли. Зофья открыла глаза. Ее ладонь была прижата к губам. Она не помнила, как сделала это. Ее пальцы касались вмятины над верхней губой.

– Вот здесь, – как-то сказала ей Хела, когда они лежали в темноте. – Здесь ангел прижал свой палец, запечатывая все тайны мира, прежде чем мы появились на свет.

Зофье нравилась эта сказка, хотя с точки зрения логики это представлялось ей невероятным. Теперь же она глубоко вздохнула, чувствуя себя гораздо спокойнее, чем все последние годы.

Появление великого уравнения было кратким, подобным неуловимому мигу, когда вспыхивает зажигаемая спичка и тут же гаснет. Однако ощущение того, что вселенная на краткое мгновение приоткрыла ей свои тайны, осталось.

30. Энрике

Энрике споткнулся, едва не упав, когда храм освободил его разум.

Он смотрел на блестящий стеклянный ночной пол, на огромный зиккурат, чья вершина исчезала в лесистом потолке. Он ощущал запах обожженных на огне кирпичей. В его ушах звучали переливы тысяч постепенно затихающих молитв. И в конце концов он остался один, ощущая переполнявший его восторг.

Энрике искал доказательства своих исследований в уголках потертых древних карт и в старинных бронзовых артефактах, покрытых зеленоватой патиной, но даже и не мечтал увидеть их так явственно.

Перед его мысленным взором мелькали образы людей, натягивавших струны божественной лиры. То название, которое придумали для них в западном мире, не соответствовало действительности. Они были не просто Забытыми Музами. В других культурах их одаривали и другими званиями – жрицы отвергнутых богинь. И хотя несколько секунд назад Энрике помнил их имена, теперь он не знал, как произнести их.

Как странно, – подумал он, вдруг усмехнувшись. Как историк, он судил о мире по прошлому, но история никогда не умирала. Она была яростно живой, даже если была забыта, даже если существовала в образе призраков, преследовавших завоевателей или женщин, рассказывающих своим детям страшные истории на ночь. Всю свою жизнь Энрике искал хоть тень правды в этих сказках и страстно верил, но теперь он знал. Это была разница, подобная разнице между ночью и днем, словно ты стоишь в лучах самого первого рассвета и смотришь на рождающийся перед тобой мир.

– Я… я не могу в это поверить, – воскликнул Энрике, пытаясь рассказать о своих чувствах.

Лайла, стоявшая рядом с ним, тихо дрожала. Энрике подумал, что она плачет, и его сердце сжалось, но нет. Она смеялась. Он уже целый год не видел на ее лице такой улыбки. Шумный вздох привлек его внимание. Гипнос опустился на колени, его губы приоткрылись, глаза сделались огромными. Даже Зофья выглядела потрясенной.

Наконец, он взглянул на Северина, и на мгновение ему показалось, что между ними никогда не возникало разногласий.

Северин улыбнулся, и Энрике узнал его прежнюю улыбку. На его лице появилось озорное выражение, смешанное с легким недоверием, всегда следовавшее за каждым их удачным приобретением. И на этот раз Энрике полностью разделял его чувства.

Они молча обернулись к храму. Удивительное очарование этого места не рассеивалось, но теперь глаза Энрике привыкли к его яркости. Понемногу он стал различать детали, замечать особенности, объединявшие все в этом месте.

Его внимание привлекли огромные автоматоны. Он понимал, что они настоящие, однако фигуры не двигались.

Энрике сам не заметил, как сделал шаг вперед, но Северин поднял руку, загораживая ему проход до того, как нога Энрике коснулась блестящего пола, по периметру которого возвышалась насыпь из мягкой рассыпчатой глины, которую они видели в пещере, шириной примерно в метр.

– Подожди, – мягко произнес Северин.

– Чего здесь еще ждать, mon cher? – с улыбкой спросил Гипнос. Он указал на зиккурат. – Теперь мы точно знаем, куда идти! Просто поднимемся по ступеням, и вуаля! Вечная жизнь, вечная радость… Вечная Лайла.

Лайла, улыбаясь, покачала головой.

– Да… да, все это будет и даже больше, – сказал Северин, глядя на нее. Энрике заметил боль в его глазах. – Но мы пока не можем рисковать и вести себя безрассудно. Мы должны осмотреться.

– Все мои инструменты потеряны, – сказала Зофья. – У меня не оcталось ничего, кроме ожерелья Теската, спичек и вот этого. – Она подняла руку.

Гипнос нахмурился.

– И чем нам поможет твоя правая рука?

– Нет, – ответила она. – Это Сотворенный рукав, который может пылать как факел, не причиняя вред своему владельцу. У Энрике тоже такой.

– Правда? – удивился он.

Она кивнула, кивком головы указав на серебристую ткань, обвязанную вокруг его руки. Остатки карнавальных костюмов. Он сохранил повязку, как талисман.

– Это, конечно, хорошо, но нам не понадобится огонь, – заметил Северин. – А вот что нам пригодилось бы, так это кинжалы и веревка, на случай, если возникнут какие-нибудь препятствия… У нас это есть? – Зофья покачала головой.

– У меня есть это, – сказал Гипнос, обмахиваясь веером.

– Возможно, что-то осталось в рюкзаках, – сказала Лайла. – Дайте их мне.

Северин скинул свой рюкзак, протягивая ей.

– А я свой потерял, – сказал Энрике, вспоминая о скелетах.

– Это все равно ничего бы не изменило, – заметила Зофья, постукивая по своему ожерелью.

– А мой остался в другом конце пещеры, – сказал Гипнос.

– Думаю, нам придется положиться исключительно на силу наблюдения, – заявил Северин. – Что вы видите? Энрике? Что привлекло твое внимание?

Энрике указал на гигантских автоматонов.

– Сначала я решил, что они были… царями, – медленно произнес он. – Но теперь не уверен. Думаю, эти скульптуры были созданы в XI веке в период правления империи Пала, в Южной Азии. Обратите внимание на безмятежные, почти тантрические выражения их лиц – глаза с отяжелевшими веками, расслабленные рты, – все это явные отголоски влияния буддизма.

– Это стражники? – спросил Северин.

– Не думаю, у них нет оружия, – сказал Энрике. – Если это автоматоны, как я и подумал вначале, тогда они должны подчиняться… напомни, как это называется, Лайла?

– Bhuta vahana yanta, – ответила Лайла, вытаскивая из рюкзака обгоревший моток веревки, и нахмурилась. Свет упал на золоченый футляр, в котором когда-то была спрятана карта Повельи. – Проще говоря, это механизмы, движимые духом, но они управляются Творением.

– Точно, – сказал Энрике. – Но я не вижу механизмов.

– А могут они быть спрятаны… вот в этом? – спросил Гипнос, указывая на серебристый туман, окутывавший храм.

– Возможно, – ответил Энрике. Ему совсем не нравилась мысль о том, что нечто может скрываться в тумане. Следить за ними. – Но главное, не вызвать их появления.

– Справедливо, но как нам этого избежать? – поинтересовался Гипнос.

Северин взглянул на пол, слегка нахмурившись.

– Это пространство всегда точно так же выглядело в видениях, которые являлись нам?

Энрике пытался восстановить в памяти все видения, посещавшие его. Он вспомнил солнечный нимб, окружавший зиккурат.

– Пол… – воскликнула Зофья. – Он… меняется.

Энрике вытаращил глаза. И точно, стеклянный пол у них под ногами слегка посветлел. Звезды померкли. Легкая алая дымка проступила у подножия зиккурата. Он обернулся к Северину, чтобы спросить, что тот об этом думает, как вдруг тишину прорезал незнакомый звук.

– Что это? – воскликнул Гипнос, оборачиваясь к ним.

Арка у них за спиной, открывшаяся при помощи веера Гипноса, все еще ярко сияла. Что-то блеснуло в отдалении. Возможно, свет на воде?

– Северин, – громко произнесла Лайла.

Энрике взглянул на нее. Еще недавно она рылась среди вещей в рюкзаке. Но теперь ее побелевшие пальцы изо всех сил сжимали золоченый футляр.

– Футляр Сотворен, – сказала она.

Глаза Северина округлились.

– Что?

– Я думаю…

Вдалеке что-то ярко вспыхнуло, и земля задрожала. Энрике потерял равновесие, размахивая руками. Громоподобный гул снова наполнил храм. Сталактиты, торчавшие перед входом в арку, посыпались в озеро.

Тонкий, пронзительный стон прошел по храму, и у Энрике встали дыбом волоски на коже. Дым и туман вырвались в воздух, окружая зиккурат. Густой лесистый потолок задрожал. Лианы и ветки посыпались на сияющий пол. Энрике ощутил острую боль в раненом ухе и поморщился, прикрывая его рукой.

– Что происходит… – начал Гипнос, но его слова заглушил рев пламени, поглотившего вход в арку.

Взрывная волна ударила Энрике в спину. Мир вокруг закружился. Громкий гул врывался в тишину и вдруг снова смолкал. Дым обжигал его легкие, и он пытался сделать хоть небольшой глоток воздуха, разгоняя дым руками.

Но внезапно дым рассеялся.

И когда Энрике наконец смог открыть глаза, то уперся взглядом в кончик золотого кинжала, приставленного ему ко лбу. Чья-то фигура застыла в изуродованном проеме арки…

– Привет, друзья, – с улыбкой произнес Руслан.

Часть V

31. Лайла

Никогда сердце Лайлы не билось так неистово. Еще несколько мгновений назад она наслаждалась каждым нахлынувшим на нее чувством. Когда они вошли в святилище храма, Лайла вдруг ощутила, что все ее тело словно напиталось бесчисленным множеством легенд и медового света.

Она пришла в себя, и теперь ее чувства сделались острыми, отточенными, словно по ним прошелся резец ювелира. И теперь каждое ее чувство напоминало отполированный драгоценный камень. Даже кровь текла в ее жилах ровно и гладко. И, вероятно, храм изменил в ней что-то, потому что, едва коснувшись Сотворенного футляра, она поняла.

Руслан заманил их в ловушку.

Но как бы храм ни усилил ее возможности, они развивались недостаточно быстро. Лайла увидела золотой кинжал, прижатый к ее сердцу.

И она оказалась не одинока.

Энрике, Зофья и Гипнос тоже были схвачены. Лишь Северина не тронули.

В нескольких метрах в стороне она увидела Руслана. Он протянул вперед свою золотую руку, и Лайла поняла, что он каким-то образом управляет кинжалами. За спиной у Руслана маячили шесть членов Падшего Дома, и с ними явно было что-то не так. Их маски вольто выглядели обгоревшими и помятыми. Их движения были скованными. Мухи роились у них над головами.

– Так, так, – ласково произнес Руслан. – Чудеса да и только… Полагаю, мне следует поблагодарить тебя за то, что ты сделал за меня всю трудную работу, но было слишком некрасиво с твоей стороны попытаться убить меня, Северин! А я уже поверил, что мы друзья.

– Руслан, я… – начал Северин.

– Шшш. Дай мне насладиться моментом на пороге божественного. Я хочу навсегда запомнить это мгновение.

Дым рассеялся, и теперь Лайла смогла разглядеть лицо Руслана. У нее похолодело внутри.

Половина его лица сверкала странным неземным светом, напоминавшим блеск золота. Часть его черепа была смята, и блики света отсвечивали от этой золотой вмятины.

– Тебе нравится, как я выгляжу? – с улыбкой спросил Руслан.

Часть его зубов была поломана, часть отсутствовала вовсе. Костяные обломки, торчавшие у него во рту, были перепачканы кровью.

– Конечно, это выглядит слегка вульгарно, – сказал он, посапывая. – Но было нелегко восстановить себя после того, как вы попытались меня взорвать.

– Ты должен был погибнуть, – прорычал Энрике.

– Должен был, не так ли? – сказал Руслан. – Но видите ли, все дело в моем наследии. «Падший Дом» – это такое отвратительное название. Его истинное название звучит гораздо лучше. Мы есть и всегда были Домом Аттис.

При звуке этого имени золотой кинжал в руке Руслана заблестел. У стоявших за спиной Руслана членов его Дома маски вольто съехали набок, открывая нечто впалое. Нечто зловонное. И явно не живое. У Лайлы все внутри сжалось от отвращения.

– Видите, лишь мы узнали, как обрести могущество в этом храме. Мы не смогли создать новую жизнь, но сумели возродить ее… в некотором роде. – Руслан с улыбкой указал на мертвых членов Падшего Дома у себя за спиной.

Руслан чиркнул кинжалом по горлу, расхохотавшись, когда из раны вместо крови хлынуло золото.

– Итак, друзья, вы видите, что меня нельзя убить. Во многих смыслах я уже практически мертв, но это до сих пор меня не остановило.

Дрожь пробежала по спине Лайлы. Она обернулась, увидев, что Северин смотрит на нее, его рот плотно сжат, в образовавшихся вокруг губ складках ясно читалась тревога. В тот момент, когда она взглянула на него, золотой кинжал, прижатый к ее груди, медленно двинулся вперед по ее коже, словно пальцы исполненного томления любовника. А затем кончик лезвия постучал по шее у нее под подбородком, заставляя поднять голову.

– Эй, не надо так волноваться, Северин! – Руслан расхохотался.

Лайла с трудом сглотнула. Кинжал по-прежнему был прижат к ее горлу.

– Золото и алхимия, трансформация и кровь богов, – воскликнул Руслан, взмахнув ладонью. – Такие сокровища обычно дорого обходятся, вы же понимаете. – Он, помолчав, постучал по своему золотому черепу. – Но я был готов отдать все что угодно, чтобы спастись. Однако, боюсь, что нельзя сказать того же про моих людей.

Руслан щелкнул пальцами. В тот же момент все шестеро членов Падшего Дома подняли свои вольто маски. Сладковатый запах гниения разлился в воздухе. Под масками виднелось разлагающееся месиво плоти, рты были растянуты в перекошенные улыбки, покрытые тонким слоем золота.

– Этого не вполне достаточно, чтобы назвать их живыми, но все-таки хватит, чтобы они приносили пользу, – сказал Руслан, пожав плечами. – Но, возможно, став богом, я воспользуюсь своим бесконечным милосердием и верну их к настоящей жизни… возможно. Именно этого хочешь и ты, разве не так, милая Лайла?

Кинжал чуть сильнее надавил на ее горло. Лайла заставила себя опустить взгляд вниз. Теперь стеклянный пол заволокли розоватые облака. Она представила, как медленно восходит солнце, согревая ее спину. Лайла встретилась взглядом с Русланом, вскинув голову. Ощутив во рту привкус желчи, Лайла вдруг смирилась со своим страхом.

– Тебе никогда не стать богом, – прошипела она.

Руслан расхохотался, а затем обернулся к Энрике:

– А как твое ухо, маленький историк?

– Исчезло, – яростно откликнулся Энрике. – Вместе с моими заблуждениями.

– А, тут и молчаливая малышка-инженер, – сказал Руслан, оборачиваясь к Зофье. – Привет.

Лайла злобно огрызалась на жестокие выпады негодяя, однако Зофья оставалась абсолютно спокойной. Она стояла, распрямив спину, ее голубые глаза сияли от ярости.

– Вижу, вы и брошенного щенка приютили, – заметил Руслан, вскинув брови при виде Гипноса. – Странно, я думал, ты мертв. Хотя это скоро изменится. Не хотелось бы превращать Орден в сборище лжецов.

Гипнос мрачно нахмурился.

– Как замечательно, что все вы вновь воссоединились, – воскликнул Руслан, хлопая в ладоши. – Жили вместе, а теперь можете и умереть вместе! Это настоящий дар. Ну а теперь, Северин, довольно. Давай договоримся? Подними меня на вершину храма, а я убью вас всех разом и избавлю вас от необходимости смотреть на мучения друг друга. Но ты, в свою очередь, поднимешь меня на вершину храма и сыграешь на лире. Немедленно.

Лайла увидела, как Северин медленно поднял руки. По его глазам она понимала, что он отчаянно пытается придумать, как же поступить дальше. Его глаза метались по полу, постоянно меняющему свой цвет. И хотя Лайла не могла обернуться, она спиной ощущала присутствие огромных автоматонов, стоящих по обе стороны входа в зиккурат.

– Руслан, конечно, мы…

– Уф, – пробормотал Руслан.

Он резко вскинул подбородок, повернувшись вправо, и Гипнос завопил, согнувшись пополам. У Лайлы перехватило дыхание. Кинжал слегка кольнул ее в шею, заставляя успокоиться.

– Гипнос! – крикнул Северин. Он рванулся на помощь, но Руслан завопил:

– Нет, нет, месье Монтанье-Алари… стой на месте.

Гипнос со стоном поднял голову. На его щеке зияла глубокая рана. А золотой кинжал теперь вращался вокруг его головы.

– Ослушаешься снова, и в следующий раз я перережу ему глотку, – предупредил Руслан. – А теперь вперед.

Лайле отчаянно хотелось оторвать кинжал от себя и вонзить его в патриарха Падшего Дома.

– Нет! – вскричал Энрике. – Там ловушка. Я в этом уверен!

Руслан вскинул бровь.

– Неужели?

Лайла затаила дыхание. Опасно привлекать внимание Руслана, но если он их не послушает, могущество лиры будет потрачено впустую.

– Взгляни на пол, Руслан, – спокойно сказал Северин. – Он постоянно меняется, отражая разное время суток. Войдешь в храм раньше срока и тем самым выкажешь неуважение к богам. Мы должны отправиться туда в полдень, в зените дня, чтобы совершить задуманное. И я уже не говорю о статуях…

– Это статуи из легенд, которые я изучал, – воскликнул Энрике, хватая воздух ртом. Лайла не могла отвести глаз от золотого кинжала, касавшегося его единственного уха. – Это… легенда о царе Аджаташатру. Он правил до 460 года до нашей эры, и считается, что он обладал всевозможными видами оружия. Катапультами и механическими колесницами и…

Руслан расхохотался.

– Какая хитрая уловка! Ты можешь сколько угодно оттягивать этот момент, но это ничего не изменит.

– Это правда! – громко произнес Энрике. – Я… я это знаю. Что-то случится.

Краем глаза Лайла наблюдала за клубившимся туманом. Что скрывалось за ним? Или кто?

– Что-то случится, – со скукой в голосе повторил Руслан. – Как страшно. Пойдем, Северин.

Лайла ощутила на себе его взгляд.

– Пойдем сейчас и погибнем, – сказал Северин. – И тогда никто не сможет сыграть на лире и сделать тебя богом. И ты готов этим рискнуть?

Руслан помолчал. Он вздохнул, но затем его губы расплылись в легкой улыбке. Лайла почувствовала себя так, словно ледяной ветер дунул ей в шею.

– Точно, – сказал Руслан. – Тобой я рисковать не могу… но Лайлой? Это совсем другое. Дорогая моя, сколько дней тебе осталось?

Лайла смерила его взглядом.

– Достаточно.

– Не боишься смерти, не так ли?

– Считаю ее добрым другом, – процедила Лайла сквозь зубы. – Практически родственницей.

Руслан ухмыльнулся.

– Тогда ты не станешь возражать против того, чтобы пойти первой.

– Нет! – закричал Северин.

– Еще одно твое слово, и за это заплатит кто-то другой, – тихо произнес Руслан.

Глаза Северина сделались огромными, в них застыл безумный взгляд. Лайла жалела, что не могла убедить его, что ей совсем не страшно. Она сама не понимала, почему абсолютно не испытывала страха. Возможно, причиной тому стали видения, пронесшиеся перед ней, когда храм завладел ее сознанием. Словно вокруг раскинулись необъятные просторы, и Лайлу больше не пугали мелочи, потому что она чувствовала, что здесь и есть ее место.

– Вперед, дорогуша, – сказал Руслан. – Пойдем. Или тебя подбодрить?

Он щелкнул пальцами, и двое его спутников бросились к ней. Их гниющая плоть испускала зловоние. Когда один из них схватил ее за руки, Лайла ощутила, как костлявые пальцы мертвеца впиваются в ее кожу.

Теперь пол сиял, как небо на рассвете. Лайла помедлила, ощутив, как кинжал медленно спустился вниз по ее шее, пройдя между грудей, а затем, обведя линию талии, уперся в ягодицы. К горлу подкатила тошнота. Она не могла не думать о том, что это отвратительное прикосновение золотых пальцев Руслана к ее коже. Лайле хотелось взглянуть на остальных, но мертвые члены Падшего Дома мешали ей.

– Пошла, – скомандовал Руслан.

Лайла проглотила ком в горле и, вскинув голову, уставилась на зиккурат, видневшийся впереди. До него было чуть меньше тридцати метров. Она слегка склонила голову набок, чтобы увидеть его вершину, теряющуюся в удивительном зеленом небе. Автоматоны с безмятежным видом по-прежнему стояли неподвижно, когда она шагнула вперед. Кинжал уперся в ее спину, заставляя ее сделать еще один шаг. В этот момент она заметила две натянутые в воздухе линии, окружавшие зиккурат и автоматонов.

Она не замечала эти линии, когда пол был черным, словно ночное небо. Возможно, тогда было слишком темно, но сейчас, когда пол посветлел, они стали видны.

– Здесь кое-что есть, – сказала Лайла. – Две… парящие в воздухе линии. Я не понимаю, что это.

Руслан раздраженно фыркнул.

– Возможно, какое-то разграничение…

– Нет, – медленно произнес Энрике. – Это bhuta vahana.

– И что это? – спросил Руслан.

В его голосе прозвучала скука, но Лайла вдруг почувствовала, как воздух вокруг стал более плотным. Словно храм злило, что они нарушали его границы.

– Механизмы, управляемые духом, – выпалил Энрике. – Я думал, что это сами автоматоны, однако ошибся. Судя по всему, это устройство…

По храму прокатился негромкий гул. Раздался глухой раскат грома, и пол задрожал. Кинжал Руслана скользнул по спине Лайлы и упал вниз.

– Что это? – воскликнул Руслан.

Краем глаза Лайла заметила, что серебристый туман начал бурлить. И впереди возникла темная фигура.

– Лайла! – завопил Энрике. – Беги! Это ловушка!

Лайла едва отошла от остальных, но это расстояние показалось ей целой пропастью, когда две огромные колесницы размером со слона вырвались из тумана и понеслись вперед по полу. Их колеса были утыканы острыми сияющими шипами и вращались так стремительно, что казались размытыми кляксами. Лайла попятилась, и Северин подхватил ее, оттаскивая в сторону в тот момент, когда колесница с оглушительным ревом промчалась мимо. Когда несколько секунд спустя она скрылась из глаз, Лайла подняла голову и медленно обернулась…

На стеклянном полу распластались тела членов Падшего Дома, изрубленные в куски. Зофью вырвало. Даже кинжал, прижатый к ее сердцу, слегка подрагивал.

– Гм, – задумчиво произнес Руслан. – Возможно, ты был прав, что не стоит торопиться туда до полудня.

Лайла чувствовала, как тяжело вздымается грудь Северина. Он попытался закрыть ее собой, но Руслан оказался проворнее. Золотой кинжал со свистом рассек воздух, снова отыскав ее шею.

Лайла вскинула голову, на ее лице появилось выражение надменной неприступности Энигмы, благодаря которому когда-то к ее ногам сыпались груды жемчуга. Смерть уже шла с ней рука об руку, и потому кинжал у горла не имел никакого значения.

– Это просто чудо, что ты все еще жива, дорогуша, – сказал Руслан.

Лайла промолчала. Руслан обернулся к дрожащему от ужаса Энрике. Гипнос пошатывался, отвернувшись от изувеченных тел на полу.

– Отлично, Энрике! – воскликнул Руслан. – Ты лишился уха, но тебе удалось завладеть моим слухом! Ну… хотя бы на время. Ведь до полудня недалеко, не так ли? Думаю, я сумею потерпеть еще чуть-чуть.

Пол у них под ногами продолжал светлеть. Теперь наступило утро. Небо под стеклом было чистым и голубым, и хотя полдень таил в себе опасность, надежда не покидала Лайлу.

Взглянув на свой гранатовый перстень, она увидела цифру ноль, но все равно не ощутила паники. И дело было вовсе не в накатывающей пустоте, а скорее в восхитительном ощущении бесстрашия.

Цифра в перстне говорила правду. У нее больше не осталось времени, и все же за какой-то час она успела увидеть звездную ночь, рубиновый рассвет и теперь голубое утро. День продолжался, и она все еще жила.

Возможно, Лайла действительно была создана из могильной земли и чужой крови, и все же… она жила.

Каждой клеточкой своего краденого тела она ощущала, что чудеса для нее еще не закончились.

32. Зофья

Зофья пыталась считать ступеньки зиккурата, но, досчитав до двухсот семнадцати, ощутила острую боль, сковавшую лоб, и остановилась. Страх обжигал ее мысли.

Их снаряжение потеряно.

Их инструменты оказались бесполезны.

Они уже все испробовали.

– Почему вы не хотите подойти ко мне поближе, мои милые? – промурлыкал Руслан.

Патриарх Падшего Дома стоял у подножия зиккурата. Северин и Энрике стояли рядом, кинжалы уперлись им в грудь. Край божественной лиры торчал из-за отворота жакета Северина.

– Вперед, вперед! – прикрикнул Руслан, хлопая в блестящие ладоши.

Зофья узнала этот знак, так обычно хозяева подзывали к себе собак. Ее губы скривились.

– Все будет хорошо, Феникс, – прошептала Лайла.

Зофья попыталась обернуться к ней, но острие кинжала кольнуло ее в шею, заставив передумать. И все равно она чувствовала, что Лайла рядом. Гипнос застыл слева от нее. А за спиной у них маячили четверо мертвецов из Падшего Дома. Зофья знала, что они совсем близко, потому что муха кружилась вокруг ее носа. Пару раз она услышала, как жирные личинки плюхались на стеклянный пол. Она с трудом сдержала рвотный рефлекс, заставляя себя смотреть вперед.

– Немедленно, – прорычал Руслан.

Мертвец из Павшего Дома грубо толкнул ее, и Зофья, спотыкаясь, сделала шаг вперед. Цвет стеклянного пола снова изменился, время близилось к полудню.

Руслан заставил Энрике шагнуть на стеклянный пол. Зофья взволнованно наблюдала за серебристым туманом и за огромными автоматонами, но ничего не происходило. Все было в точности, как сказал Северин: храм не пустит их раньше времени, и вот теперь это время пришло.

Чем ближе Зофья подходила к зиккурату, тем отчетливее видела золотистую ауру, исходящую от храма. Высоко над головой лесной потолок расцвел белыми цветами, незнакомыми Зофье. Их аромат наполнял воздух. И хотя здесь не было свечей, запах напоминал аромат сладких специй Хавдалы, раздаваемых в Шаббат.

– Взгляни на цветы, Феникс. Они похожи на едва родившиеся звезды, тебе не кажется? – ласково спросила Лайла.

Зофья не смогла разгадать выражение лица подруги, но эта манера поведения была ей знакома. Хела поступала так же – отвлекала внимание Зофьи от мешанины размышлений каким-нибудь нерациональным замечанием, которое ей приходилось оспаривать. Зофья понимала, что это делалось для того, чтобы отвлечь и утешить ее. Но Зофья не нуждалась в утешении. Ей нужен был план, и не только для себя, но для них всех. Что их ждет? Множество неизвестных обрушивались на нее словно тени. И странный свет, озарявший святилище храма, лишь усугублял ситуацию.

– Для вас настала пора стать свидетелями моего апофеоза! – провозгласил Руслан. – Не так ли?

Зофья подняла глаза, встретившись взглядом с Энрике. Он плотно сжал губы.

– О, ну скажи же мне, – умоляющим тоном произнес Руслан. – Обожаю слушать разную бесполезную историческую дребедень…

Кинжал, нацеленный в сердце Энрике, слегка кольнул его, и у него перехватило дыхание.

– Отпусти нас.

– И это все? Никакой информации? – спросил Руслан. Яркое сияние храма отражалось на его золотом лице. – Возможно, стоит развязать тебе язык…

– Нет! – вскричал Энрике. – Ты знал, что слово «зиккурат» происходит из аккадского языка? Что означает «высокая постройка». А что касается жертвы, я не уверен, что…

Руслан разразился хохотом.

– Стоит наградить тебя за то, что развеселил меня! Возможно, стоит убить тебя прямо сейчас, чтобы ты не видел, как погибают твои друзья? О, но я так мечтал принести Лайлу в жертву первой…

– Нет, – воскликнула Зофья.

Слово так быстро сорвалось с ее губ, что она сама не успела осознать, что заговорила.

Руслан обернулся к ней. Зофья почувствовала, как напряглась Лайла. Она ждала, что кинжал глубже вонзится в ее шею, но вместо этого Руслан лишь взмахнул кистью.

Зофья хорошо знала этот жест. Одноклассники, преподаватели и другие люди в городе часто поступали так в ее присутствии.

И это означало лишь одно: Зофья не стоила внимания.

– Немая заговорила! – Золотые губы Руслана скривились, и он резко отвернулся от нее. – Как будто ты в силах что-то изменить.

Кровь бросилась в лицо Зофье. Руслан ошибался, и все же все ее изобретения остались на другом берегу озера. У Зофьи были лишь ее ожерелье, три спички и Сотворенный рукав. Ничто из этого не помогло бы Лайле. И потому не имело значения.

Стоявший рядом с Русланом Энрике прищурился. Северин стиснул зубы, и она слышала за спиной тяжелое дыхание Гипноса.

– Пойдем, месье Монтанье-Алари, – сказал Руслан, щелкая пальцами. – Пора отдать мне то, что мне причитается.

Руслан шагнул к сияющему зиккурату. Зофья увидела, как Северин глубоко вздохнул. Он посмотрел на огромных автоматонов, затем перевел взгляд на Гипноса, на нее, а затем наконец на Лайлу. Наконец он приблизился к ступеням храма. Энрике последовал за ним.

– Феникс, – едва слышно прошептала Лайла.

Но Зофья не расслышала ее слов. Стражник Падшего Дома толкнул ее в спину.

– Хватит прохлаждаться! – крикнул Руслан, взбираясь вверх по ступенькам. Бросив взгляд через плечо, он улыбнулся, помахивая кинжалом. – За каждую остановку буду отрезать по пальцу!

Зофья шагнула на ступеньки храма. Сосредоточься, – приказала она себе. Шаг за шагом, постепенно.

Только это ей сейчас и оставалось.

Вблизи ступени оказались больше, чем она представляла. Они растягивались, по меньшей мере, на пятнадцать метров в ширину, и требовалось сделать около четырех шагов вперед, прежде чем она добиралась до выступа следующей ступени. Она двигалась медленно, сердце грохотало в ушах, а она пыталась отключиться от окружающего мира.

Зофья как раз насчитала двадцатую ступеньку, когда воздух вокруг вдруг начал пульсировать. Теплое сияние обожженных на огне кирпичей исчезло. И внезапно стало очень холодно. Высокое, пронзительное жужжание наполнило ее уши.

Зофья затрясла головой, словно это могло избавить ее от назойливого звука. Кинжал больно кольнул ее в спину, и она поморщилась. Подняв глаза, она похолодела.

– Что это? – воскликнул Руслан, резко оборачиваясь к ним.

Капли черной жидкости появились на каменных ступенях. Зофья сумела повернуть голову, отыскав глазами Лайлу, стоявшую рядом, и в следующее мгновение мир взорвался, заполнившись плотными, удушливыми тенями.

Зофья пошатнулась, теряя равновесие. Неистовое жужжание нарастало, превращаясь в воющий ветер. Что-то острое полоснуло ее по бедру. Зофье показалось, что она услышала, как кинжал Руслана со звоном упал на камень. Зофья попыталась вцепиться ногтями в ступеньку, но ее руки хватали лишь тени.

Зофья зажмурилась.

Один. Два. Три.

Она открыла глаза, но тени не исчезали.

Четыре. Пять. Шесть.

Зофья обернулась, но тени сгустились, сделавшись непроницаемыми. Казалось, она осталась совсем одна. Чернильные тени клубились вокруг.

Зофья с трудом сдержала рвущиеся наружу рыдания, заставляя себя думать об упорядоченных, четких вещах, вроде цифр. Она перебирала в уме числа, кратные семнадцати, спотыкаясь во тьме и вытягивая перед собой руки.

Семнадцать, тридцать четыре, пятьдесят один…

Попытавшись шагнуть вперед, она споткнулась и ударилась коленями о что-то твердое и шероховатое. Рыдание вырвалось из ее груди. Дрожащими руками она нащупывала путь в темноте, но наткнулась на что-то влажное и липкое. Зофья обхватила себя ладонями, сжавшись в комочек, считая вдохи, как учили ее родители в детстве, когда ей бывало страшно.

Но это не помогало.

Она не могла закричать или расплакаться. Она не видела выхода, и вскоре тьма уже не просто окружала ее. Она проникла внутрь нее.

Закрыв глаза, Зофья ощутила, как последнее письмо Хелы выскальзывает из ее пальцев, исчезая в водах мрачной венецианской лагуны. Она вспомнила, как одноклассники запирали ее в классе, их обидные выкрики, что она жалкая чокнутая еврейка, свой страх, что в этом мире было слишком много неизвестных, и ей никогда не найти дороги в темноте.

Прошло несколько мгновений, прежде чем Зофья вдруг осознала, что ее мысли неправильны.

Ей уже удавалось найти выход из неизвестного. Она находила решения и идеи, когда, казалось, все было потеряно. Спасала друзей в прошлом и неделю назад сумела освободиться из ледяной темницы.

С одной стороны, все это было ужасным, но она нашла выход… сама.

Зофья открыла рот.

– Эй?

И снова ее голос канул в никуда, растворившись во тьме.

Слова растворялись в чернильной пустоте, и Зофья ощутила во рту привкус обгорелой спички.

Спичка.

Дрожащими руками Зофья отыскала спичечный коробок. Кончики ее пальцев нащупали шершавую серную полоску на боку коробка. Деревянная спичка казалась сырой в ее потных пальцах. Она ничего не видела и, попытавшись чиркнуть спичкой о коробок, разломила ее пополам.

Ее охватила паника, но Зофья попыталась успокоиться и потянулась за второй спичкой.

На этот раз она стиснула коробок в одной руке и снова чиркнула, но и на этот раз спичка сломалась.

Третья спичка оказалась последней, и рука Зофьи дрожала, когда она подняла ее. В голове прозвучал голос матери.

Будь светом в этом мире, Зося, потому что здесь может быть очень темно.

Внезапно Зофью охватило спокойствие. Если она позволит тьме неизвестности одержать верх, тогда ей никогда не увидеть перемен… Зофья затаила дыхание. Она вспомнила теплоту родителей, любящие улыбки Хелы и Лайлы. Руслан заблуждался. Она не глупая маленькая дурочка, которая ничего не способна изменить. Друзья не зря называли ее Феникс. Мать наказала ей быть светом.

И Зофья их не подведет.

Она чиркнула спичкой. Огонек был совсем слабым, но его оказалось достаточно. Она справилась. Зофья поднесла горящую спичку к Сотворенному шелковому рукаву своего платья, и он вспыхнул ярким пламенем. Огонь согрел ее руку, и она обернулась, освещая темноту вокруг.

С каждым взмахом руки она освещала путь во мраке. Зофья поворачивала руку то вправо, то влево, тяжело дыша, ее легкие напрягались от усилия разогнать тьму.

Внезапно кто-то схватил ее за руку.

– Феникс!

Энрике.

Растрепанный, с всклокоченными волосами, он смотрел на нее безумными глазами, но внезапно его лицо озарила широкая улыбка. Он поднял руку, срывая со своего рукава полоску Сотворенной серебристой ткани, которая когда-то была частью костюма, который она сшила для него. Он поднес ткань к ее рукаву, она мгновенно вспыхнула, и вдвоем они еще ярче осветили тьму.

Пылающие факелы Энрике и Зофьи, оставляя сияющие следы, пожирали тьму, делая ее прозрачной. Постепенно крики стихли. Когда ее глаза привыкли к свету, Зофья обнаружила, что скатилась вниз всего на две ступени.

Гипнос, свернувшись калачиком, застыл одной ступенькой ниже. В шести метрах от них, на той же ступеньке, Северин и Лайла прижались к каменной поверхности.

– Зофья! – крикнула Лайла, бросаясь к ней.

Северин неуверенно поднялся. Он улыбался.

– Спасибо, что поделилась светом, Феникс.

Тяжесть, давившая на нее изнутри, исчезла. Внезапно раздался свист рассекаемого клинком воздуха. Золотой кинжал, упавший на каменную ступеньку, снова уперся в ее горло. Она сглотнула, стараясь не шевелиться, склонив голову набок, чтобы острое лезвие не причиняло ей боли.

– Похоже, храм начинает доверять нам, – громко произнес Руслан.

Зофья подняла глаза, увидев, что он стоит наверху, на расстоянии пяти ступеней от нее.

– Месье Монтанье-Алари, месье Меркадо-Лопес, – сказал Руслан. – Не соблаговолите ли вы присоединиться ко мне. Хочу, чтобы вы были рядом на случай новых сюрпризов.

Он щелкнул пальцами, и четверо гниющих стражников, шатаясь, направились к ним. Один подошел к Гипносу, другой схватил за руку Зофью, потащив ее на следующую ступеньку. Двое других окружили Лайлу. Когда Зофья шагнула вперед, Руслан фыркнул.

– Оказалось, что маленькая немая все-таки на что-то сгодилась, – сказал он.

Зофья ничего не ответила. Она не желала тратить слова на кого-то вроде Руслана. Кроме того, она была занята, изучая каменные суставы огромных автоматонов в отблесках света на ступенях зиккурата.

Впервые с момента появления Руслана Зофье не нужно было считать предметы, чтобы унять накатывавшую на нее панику. Неизвестные не исчезали, но теперь они не казались столь внушительными. Или, возможно, ее вера в себя стала крепче. Неизвестные всегда будут появляться и исчезать, а Зофья навсегда останется светом. Однажды она нашла свою дорогу во тьме.

И сможет сделать это снова.

33. Северин

Северин почти потерял чувство времени.

Его ноги ломило от боли, пот ручьем лил по спине. Он давно скинул жакет, но это не помогло. Он не помнил, когда в последний раз пил, и, облизывая потрескавшиеся губы, ощущал привкус запекшейся крови. По его подсчетам, они должны были быть на полпути к вершине зиккурата, однако, посмотрев налево, увидел, что недалеко ушел от того места, на высоте которого ладони автоматонов касались их каменных бедер.

Что-то не так, нашептывал ему внутренний голос, однако даже он звучал едва слышно. Что-то здесь не так.

Северин посмотрел налево, где Энрике с трудом плелся вверх, с трудом преодолевая ступеньку за ступенькой. Его повязка вымокла от пота и крови. Свой жакет он повязал вокруг талии. Он не поднимал головы, но Северин увидел, что его губы беззвучно шевелятся.

Словно он молился.

Северину хотелось обернуться к Гипносу, Лайле и Зофье, но клинок золотого кинжала упирался в его грудь, заставляя смотреть вперед.

Еще один шаг, убеждал он себя. Еще один шаг, и мы поднимемся на вершину, и я сыграю на лире и стану богом.

Желания Руслана его не интересовали.

Он мог приказать Северину играть на лире, но ее могущество предназначалось не ему. Северин закрыл глаза, вспоминая голос матери.

В твоих руках ключ от врат в божественное… не дай никому войти.

И он не собирался нарушать ее наказ.

Сейчас власть Руслана над остальными заключалась лишь в его угрозах, но когда они достигнут вершины, его угрозы станут бесполезными. Северин сыграет на лире. Он потребует божественности для себя и навсегда избавится от Руслана.

Северину хотелось успокоить остальных, но он понимал, что сейчас остается только ждать.

Сотворенная веревка стягивала его кисти, но он все равно ощущал жесткие струны божественной лиры, трущиеся о его рубашку. Сквозь тонкую ткань он ощущал приглушенную вибрацию инструмента. С каждым шагом жужжание отдавалось в его затылке.

Ему оставалось лишь идти вперед, но казалось, что с каждым шагом вершина зиккурата отдалялась все сильнее. Великолепие святилища теперь казалось недосягаемой мечтой из греческого мифа. Над головой – густые заросли манящих садов. Вокруг – разлитый в воздухе удивительный аромат забытых цветов. Но все это было недосягаемо.

Нет, убеждал он себя. Это твое…

В том-то и заключался смысл, не так ли? Все, что он потерял, служило достижению одной великой цели. В этом заключалось его предназначение. Лишь это объяснение имело смысл.

Закрыв глаза, Северин представил холодные серые глаза Тристана, с лучиками морщин, разбегавшимися в разные стороны, когда он улыбался. Ощутил теплую ладонь тети ФиФи, берущую его за подбородок.

Еще шаг, еще один шаг, говорил он себе, ставя ногу на следующую блестящую ступень.

Струны божественной лиры прижимались к его сердцу, и уже в третий раз за последние десять дней Северин услышал голос матери, взывавший к нему сквозь годы. Вдохнув воздух, он ощутил резкий, насыщенный аромат апельсиновой кожуры, которыми пахли волосы Кахины.

Рассказать тебе сказку, любимый? Рассказать тебе сказку об апельсиновых деревьях?

Северин убеждал себя, что это ему лишь кажется, но аромат апельсинов сделался еще сильнее.

Однажды один царь оказался на смертном одре… Ты же знаешь, так бывает, любовь моя. Смерть должна занять место за столом сказок, а она всегда садится за него первой. У царя был сын, и вместе со своим последним вздохом он подарил сыну золотой ключ, открывающий золотую дверь в дальнем конце прекрасного сада.

И взял с него обещание никогда не пользоваться ключом, что бы ни случилось.

Северин пошатнулся. Он ощутил прохладную руку матери, касавшуюся его локтя, подталкивавшую его вперед. Кахина часто соблазняла его сказками, выкладывая их перед ним, словно сокровища. За согласие принять ванну он получал половину сказки. Почистив зубы, он мог дослушать конец истории. За поцелуй на ночь она одаривала его короткими баснями.

Ну же, любимый, разве ты не хочешь узнать, что произошло?

Теперь же, похоже, за каждый следующий шаг он мог услышать по одному предложению.

И он шагнул вперед.

Принца переполняло любопытство. Ты ведь знаешь, что такое любопытство, не так ли, любовь моя? Но существуют вещи, которых тебе знать не стоит…

Он сделал еще один шаг.

Целый год сын держал обещание, данное отцу, а затем однажды взял золотой ключ, отправился к золотой двери в дальнем конце прекрасного сада… и открыл ее.

Северин споткнулся.

До него донесся едва слышный окрик Руслана за спиной, но он не обратил на него внимания.

И за дверью принц нашел чудесное апельсиновое дерево. Фрукты сияли, капельки сверкающей росы переливались на их кожуре, и принц ощутил ужасный голод. Он достал свой небольшой кинжал и разрезал фрукт, и когда кожура разломилась, на землю упало семечко, превратившееся в самую прекрасную женщину, которую он когда-либо видел. Ну же, любовь моя, еще один шаг.

– Не могу, – попытался сказать Северин, но его ноги продолжали двигаться.

Принц стал умолять красавицу стать его женой, и она согласилась, но когда он перенес ее на руках через порог за золотую дверь, она упала мертвой к его ногам, снова превратившись в семечко, из которого, спустя время, снова выросло апельсиновое дерево.

Снова и снова принц пытался повторить свой путь, а возможно, думал о других апельсиновых деревьях, из которых могли бы возродиться другие прекрасные женщины, но, к сожалению, ключ остался с другой стороны, и дверь больше никогда не открылась для него.

Северин остановился.

Всегда выбрасывай золотые ключи от золотых дверей, любимый. Такое знание не даст тебе покоя и всецело поглотит тебя. Оно завладеет твоей надеждой, захватит твое сердце, заберет остатки твоего воображения, пока, в конце концов, ты не станешь вместилищем ненасытного наваждения.

Северин нахмурился.

Не так должна была закончиться эта история, но прежде, чем он сумел возразить своей галлюцинации, он вдруг ощутил, как потная ладонь сжала его руку.

– Хватит, – прорычал Руслан.

Северин обернулся к нему.

– За несколько часов мы ни на шаг не сдвинулись с места, – сказал Руслан.

Северин собрал в кулак остатки воли, пытаясь сосредоточиться на словах. Взглянув на Руслана, он увидел, что вокруг его глаз залегли белые круги. Золотая часть его лица выглядела одутловатой. На лице Руслана промелькнула странная сморщенная улыбка.

– Думаешь, я не заметил, что ты делаешь?

– Я лишь пытаюсь дойти до вершины…

– Тогда почему мы совсем не двигаемся? – завизжал Руслан. – Взгляни на автоматонов! Мы давно должны были пройти мимо них.

Северин устало взглянул влево, где безмолвно застыл один из огромных автоматонов. Они так долго взбирались наверх, что уже не должны были видеть его ступни или Сотворенный пол, который когда-то напоминал ночное небо. Но они по-прежнему стояли на уровне бедер каменных статуй. Их бесстрастные лица взирали на них сверху, исполненные безразличия глаза и губы оставались прежними.

– Я считал… – сказал Руслан, и в его голосе чувствовалось напряжение. – Пятьсот ступенек, но мы не сдвинулись с места, не прошли ни малейшего расстояния. Ты ведь специально это делаешь, не так ли? Пытаешься вымотать меня? Плетешь мне всякую чушь об игре на лире на вершине зиккурата?

Северин облизал пересохшие губы, собираясь с силами, чтобы ответить.

– Все сходится, – медленно произнес он. – Представь себе, что ты совершаешь паломничество, именно этого и требуют от нас все святые места. Храм жаждет твоего отчаяния, твоей безнадежности. Но если ты будешь испытывать противоположные чувства, нет нужды общаться с высшими силами. Я убежден, что эти ступени скоро приведут нас к цели. Просто надо продолжать идти…

Рука Руслана метнулась к нему, и Северин услышал, как его друзья закричали в один голос, когда кулак Руслана угодил ему в челюсть. Он попятился назад, лезвие кинжала слегка полоснуло его по горлу, тонкая струйка крови потекла по его коже.

– Что ты делаешь… – попытался сказать он, но Руслан врезал локтем ему по шее, сбивая с ног.

Краем глаза Северин увидел, как Гипнос и Энрике рванулись к нему, но мертвые стражники Падшего Дома бросились к ним, повалив на каменные ступени.

Северин перевернулся на спину. Взглянув вверх, он заметил, как по листве деревьев на потолке пронесся порыв ветра. Божественная лира гулко вибрировала у него под сердцем. Веревка соскользнула с запястий Северина, но прежде, чем он успел пошевелить пальцами, Руслан ударил его ногой в грудь, и у него перехватило дыхание.

– Прекрати! – завопил Энрике. – Он не может играть на ней здесь, ведь тогда будет уничтожено все, что было Сотворено! Помнишь, что мы нашли в Спящем Дворце? – Он задохнулся, ловя ртом воздух. – Игра на лире призовет разрушение. Все Сотворенное погибнет! Мы должны идти дальше!

– Нет, – ответил Руслан, покачав головой. – Мы не пойдем.

Слишком поздно Северин понял, что сейчас произойдет. Он изогнулся, накрыв своим телом лиру, прежде чем литая рука Руслана метнулась вперед, схватив его за горло. Северин отбивался от него, молотя его кулаками и пытаясь вырваться. Он хрипел, ловя ртом воздух, но золотая хватка Руслана обладала нечеловеческой силой.

– Я думал, мы сделаем это вместе, Северин, – сказал Руслан, – но теперь вижу, что доброта сыграла со мной злую шутку. Мне не нужна твоя помощь.

Он схватил кинжал, все еще висевший над его головой.

Нет, – мелькнула в голове Северина отчаянная мысль.

Северин пытался повернуть голову, приказать святилищу лиры восстать и защитить его. Даже сейчас он по-прежнему ощущал ритм чего-то необъятного и божественного, пульсировавшего в его жилах, когда он сжимал пальцами струны лиры.

Это мое, – сказал себе Северин, когда Руслан вытащил лиру из-под его жакета. Я владею этим чудом.

Лишь Северин знал, как выглядит лира, когда на ней играют, блики света отражались от струн, переливаясь многоцветием красок, пульс звезд притаился в сияющих струнах.

Руслан полоснул кинжалом по руке Северина, размазывая его кровь по своей золотой ладони.

– Остановись… – прохрипел Северин.

Внезапно каменные стены вокруг них задрожали и покосились.

– Ничего не выйдет, – попытался сказать Северин, но слова застряли в его горле.

Несомненно, ничего не выйдет.

Несомненно, в нем и в его воле по сути заключалось нечто, что наделяло лиру могуществом.

Руслан провел окровавленными пальцами по струнам, и Северину не оставалось ничего, как наблюдать, как одна из тугих и сияющих струн прогнулась под прикосновением запятнанной кровью Северина золотой руки.

Поначалу его охватило облегчение.

Руслан не мог сыграть на лире, даже при помощи его крови.

Однако кровь Северина на струнах все-таки сотворила нечто.

До него донесся негромкий гул. Он расплывался вокруг, словно полоска чернил в стакане воды. Воздух вокруг них наполнился мерцанием.

Деревья наверху задрожали, крошечные листья дождем посыпались на золотые ступени. Золотые кинжалы попадали вниз. Стоявшие рядом с ним мертвые солдаты Падшего Дома громко выдохнули и съежились.

– Лайла! – вскричала Зофья.

Нет, – подумал Северин. Он откинул голову, отчаянно желая увидеть ее. И заметил, что Лайла резко падает вперед, ее голова бьется о камни.

– Это работает, – лихорадочно пробормотал Руслан. – Я знал.

Северин отпихнул от себя ботинок Руслана и успел встать на колени, прежде чем Руслан снова схватил его.

Северин завопил, но не расслышал собственного крика из-за оглушительного шума крови, раздававшегося у него в голове. Аромат апельсинов исчез, сменившись запахом слез. Весь мир сжался до картинки перед его глазами.

Лайла распростерлась на земле, слабо шевелясь. Кровь лилась из ее носа и ушей, стекая по каменным ступеням. Гипнос приподнял ее голову. Энрике мрачно смотрел на Северина.

Нет. Это совсем не то, что мне обещали.

Лира действовала совсем не так, как он себе представлял, но все равно она принадлежала ему. И ее сила тоже. Он увидел, как Зофья рухнула на колени, схватившись за свое ожерелье, словно не веря глазам.

Ее медальон Теската ярко сиял.

– Подождите, – услышал он собственный голос. – Судя по всему, на лестнице есть вход в портал! Я смогу сыграть на лире и все исправить…

Холодная тень накрыла его сверху. Руслан отшвырнул его от себя, истерично захохотав. Послышался оглушительный грохот, и Северин услышал, как каменные плиты со скрипом начали смещаться.

Металлический вопль прорезал воздух, когда каменные автоматоны вдруг повернули свои головы. Пустые металлические сферы их глаз вспыхнули ярким светом. Громоподобный голос, на языке которого Северин не говорил, но, тем не менее, сразу его понял, заревел:

Это не та рука, которой мы повинуемся, – воры. ВОРЫ.

Автоматоны взмахнули руками, их каменные кулаки скрылись в лесной чаще потолка.

Северин рванулся вперед, выхватывая лиру из рук Руслана, стараясь не задеть струны. Но, несмотря на это, порыв ветра ударил по сияющей поверхности инструмента, наполнив святилище пронзительной вибрацией струн. Оглушительный треск ветвей древних деревьев слился со скрежетом металла, и грязь и обломки посыпались на них с неба.

– Держите Лайлу! – завопил Северин. – Впереди вход в портал! Оттуда мы сможем пройти на вершину храма, я уверен! Мы просто должны идти дальше!

Гипнос подхватил Лайлу на руки. Зофья и Энрике, пошатываясь, двинулись вперед. Северин успел лишь сделать один шаг вперед, как вдруг ступени начали осыпаться, и зиккурат содрогнулся.

Издалека донеслись вопли Руслана о помощи, но Северин не оборачивался, глядя на ступени впереди. Деревья трещали и ломались у него над головой.

Энрике отпихнул его как раз в тот момент, когда ветка размером с его тело рухнула на ступени. Запах раздавленных фруктов разлился в воздухе. Они так ослабели, что не могли идти к краю зиккурата, Северину пришлось опуститься на четвереньки и ползти.

Разве не так идут навстречу Богу, – подумал он, едва не расхохотавшись. Я должен не идти, а ползти.

Справа от него один из автоматонов ударил кулаком в каменный бок зиккурата. Камни ливнем посыпались, пролетев всего в нескольких сантиметрах от лица Северина. Воздух переполняли запахи крови и апельсинов, и, взглянув на свои руки, он увидел, что они окрасились в красный цвет.

– Северин!

Он устало взглянул на Зофью. Слезы текли по ее лицу. Голова Лайлы склонилась на грудь Гипносу. Он попытался поднять ногу, но его тело сотрясала дрожь.

– Я… я не могу, – сказал он.

Северин собрал в кулак остатки сил и, приняв Лайлу из рук Гипноса, прижал ее к себе. Даже сейчас, когда мир рушился вокруг них, она по-прежнему пахла сахаром и розовой водой. Он взвалил ее на плечо, придерживая одной рукой за спину.

Внезапно до него снова донесся голос матери:

Иди вперед, любимый, разве ты не хочешь узнать конец истории?

Северин пополз, с трудом переставляя руки, волоча тело по грубо обтесанным ступеням. Энрике вдруг вскрикнул, соскальзывая вниз. Одной рукой Северин схватил Энрике за запястье, пытаясь затащить наверх, хотя его плечо сковала боль и что-то горячее и влажное хлынуло по его груди.

– Я держу тебя, – воскликнул Северин.

Защищаю тебя, – подумал он.

Гипнос подскочил к ним с другой стороны, схватив Энрике за руку. Вместе они вытянули его.

– Этот портал, – произнес Энрике. – Где он? Все эти штуки нас убьют…

– Сияние все ярче, значит, портал совсем близко, – ответила Зофья.

Северин поднял глаза. Шагах в двадцати от него воздух над самой верхней ступенькой мерцал от света. В следующее мгновение огромные кулаки автоматона обрушились на ступени рядом с ней. Зофья упала на бок. Теперь автоматоны оказались совсем близко, снова поднимая руки. Северин обернулся. Кровь залила каменные ступени. Руслана нигде не было видно.

Северин уставился на сверкающие руки автоматонов, их склоненные к ним головы.

Зофья подняла окровавленное лицо, ее голубые глаза сделались безумными, когда она взглянула на Северина.

– Они собираются разрушить портал.

Северин замер. На мгновение он представил, что произойдет. Теперь он понимал, почему те, кто построил этот храм, надежно спрятали его душу. Если портал будет уничтожен, уже невозможно будет сыграть на лире. И останется последняя возможность, как остановить автоматонов…

И она в его руках.

Он каким-то необъяснимым образом осознавал истину.

Как только он сыграет на лире, все Сотворенное погибнет. Автоматоны остановятся.

И Лайла умрет.

Лайла зашевелилась. Он опустил ее на землю, не обращая внимания на деревья, обрушивавшиеся на каменные ступени. Странный пар, окружавший храм, наползал со всех сторон, как смертоносный туман, окутанные его пеленой автоматоны снова медленно начали опускать кулаки. Лайла взглянула на него, в ее черных, как у лебедя, глазах он увидел непокорный блеск. Она облизала черные от крови губы и улыбнулась.

– Ты знаешь, что надо делать, – сказала она.

– Лайла, прошу не заставляй меня так поступать.

– Маджнун, – произнесла она.

Сколько раз он мечтал о том, чтобы она снова назвала его этим именем? Но только не так.

Лайла взяла его за руку. Ее кожа стала ледяной. Он опустил глаза. Гранатовый перстень исчез, потерявшись среди каменных обломков храма. Ступени снова задрожали. Лайла коснулась его щеки, и он зажмурился.

– Я еще не покончила с этим миром, – сказала Лайла.

Нежность захлестнула его, и Северин не сразу понял, что происходит, пока не стало слишком поздно.

Лайла держала его за руку, а в следующий момент резко поднесла его ладонь к струнам божественной лиры. Северин вздрогнул, ощутив кончиками пальцев блестящие твердые струны.

И мир вдруг стих.

34. Лайла

Лайла вдруг поняла, что умирать совсем не так сложно, как это могло показаться. Она помнила боль, пронзившую ее, когда Северин в последний раз прикоснулся к инструменту. Тогда она ощутила, как смерть сдавила ее грудь, словно желая вывернуть ее кости и вытряхнуть душу.

Но на этот раз она не ощутила боли.

Возможно, она уже оказалась за гранью страданий.

– Лайла, прошу, не закрывай глаза. Мы просто должны добраться до вершины, и все изменится.

Лайла приоткрыла глаза.

Над ее головой шумели деревья, и если бы не жесткие, вибрирующие ступени и вид огромной бронзовой ладони, нависшей над ними, она могла бы представить, что лежит в парке на траве. Когда она в последний раз была в парке?

Она вспомнила пикник, притаившегося в корзине Голиафа, вопли Энрике и голос Тристана, уверявшего их, что тарантулы обожают сыр бри и потому Голиаф захотел попробовать кусочек. Она вспомнила, как все рассмеялись. Ей бы хотелось снова устроить пикник.

Лайла почувствовала, как кто-то перекинул ее через плечо. Гипнос, догадалась она. Гипнос тащил ее вверх по ступеням.

– Продолжай играть! – крикнул Энрике.

– Но тогда она умрет, – ответил Северин.

– Но если ты перестанешь, она не выживет, – огрызнулась Зофья.

Лайла закрыла глаза. Свет струился сквозь нее. Она чувствовала, как воспоминания поднимались, словно освобождаясь от нее, и с каждым мгновением часть ее души осыпалась, словно утес, постепенно сползающий в море.

Вот воспоминание о том, как мать привязывала к ее лодыжкам колокольчики гунгру, обучая танцу. Колокольчики пахли кровью и напоминали золото, и когда они зазвенели в ее сердце, Лайла услышала голос матери: Я научу тебя, как танцевать историю богов.

Что-то надавило на ее лицо. Мозолистый палец приподнимал ее веки. Она увидела перед собой перемазанное сажей лицо Энрике.

– Нельзя закрывать глаза! Мы почти на месте!

Лайла старалась. По крайней мере, ей так казалось. Она по-прежнему различала перед собой фигуру Северина, хромающую вверх по ступеням. Окровавленной рукой он сжимал лиру, губы застыли в мрачном и решительном изгибе.

Гипнос резко развернул ее, когда бронзовые кулаки обрушились на ступени, бронзовые пальцы слегка дернулись. Зофья и Энрике метнулись вперед, разбрасывая в разные стороны груды каменных обломков. Медальон Теската теперь напоминал крошечное солнце.

– Еще шаг, и мы перейдем на ту сторону, – воскликнула Зофья, поднимая ногу.

– Стойте! Надо убедиться, что это не ловушка, – закричал Северин.

Гипнос с трудом перевел дух, снова вскидывая Лайлу на плечо, и она не смогла увидеть, что происходит. Она успела лишь заметить тонкую полоску голубого света на сияющих ступенях, обещание иного мира. Ее сознание ускользало.

Перед глазами пронеслось новое воспоминание. Вот она впервые оказалась на кухне в Эдеме, смешивая ингредиенты для пирога, ее руки присыпаны мукой и сахаром. Вокруг разливается прекрасное безмолвие предметов без памяти: бледная яичная скорлупа, горсть белого сахара, кусочки ванили в стеклянном мерном стаканчике.

Лайла вспомнила голод. Не болезненное сосущее ощущение в желудке, но что-то другое: у нее текли слюнки при виде медленно поднимающегося пирога, вода для чая кипит в чайнике, голоса друзей за дверью. Словно обещание, что голодная пустота скоро будет заполнена. Она соскучилась по этому голоду.

– Лайла!

Открыв глаза, она увидела, как Руслан и Северин борются на ступенях. Голубой свет разливался за ее веками, и голоса прорывались сквозь ее мысли.

– На ступенях какая-то надпись.

СПРЯЧЬ СВОЕ ЛИЦО ПЕРЕД БОГОМ.

ТЕБЕ НЕЛЬЗЯ ЭТОГО ВИДЕТЬ.

Эти слова ничего не значили для Лайлы. Воспоминания стремительно утекали из нее. Губы Северина, касавшиеся ее спины, медленно целующие ее шрам; металлический запах снега; натертый воском паркет в танцевальном зале Пэлас де Ревз; пронзительная синева глаз Зофьи; Сотворенные украшения из блесток на перилах лестницы в Эдеме; Энрике, как щенок прижавшийся к ее ногам; странная пустота после потери первого молочного зуба; низковатый смех Гипноса; мать, разламывавшая плод граната; колкая роскошь платья из сырого шелка, касающегося ее кожи; влажная жара Индии; волчья улыбка Северина; языки пламени, медленно пожирающие соломенную куклу, брошенную в костер.

Откуда-то издалека до нее доносились крики друзей, но голоса сливались, и она не могла понять, кто из них что говорит.

– Обернитесь!

– Не смотрите!

– Назад!

Лайла пыталась ухватиться сознанием хоть за что-то, поднять руку, которая у нее все еще была, но силы покидали ее.

Руслан схватил Северина за шею сзади.

– Ты не войдешь туда без меня! Это и мое тоже! Я хочу узнать. Я должен увидеть…

Последнее, что увидела Лайла, это как Северин, закрыв глаза, вытянул вперед руки, закрывая лицо. Лайла не видела света у нее за спиной, но заметила его сияние на золотом лице Руслана.

Спрячь свое лицо перед Богом.

И в этом ярком сиянии металлическое лицо Руслана начало плавиться. Пронзительный вопль вырвался из его горла, когда сквозь его красную, тающую плоть проступил череп. Но золото застыло на его костях.

У Руслана сверкающие кости, подумала Лайла. Как у бога. Как у скелета, которого они нашли на берегу озера.

Но прежде, чем металл полностью растаял и смерть забрала его, Лайла увидела, как расширились его глаза. Он упал на колени, широко раскрыв рот. Почему?

Странный зловещий свет струился, отражаясь от золотого зеркала на том месте, где когда-то было его лицо. Он напоминал яркое сияние звезд, и одновременно нечто призрачное, словно черные пустые пространства между звездами.

Ты не должен этого видеть.

Это была ее последняя мысль, прежде чем свет поглотил Лайлу.

35. Энрике

Еще до того, как он увидел надпись на ступенях, Энрике понял, что это конец.

Однако не знал точно, конец чему именно. Он явился сюда, надеясь заполучить для себя частичку могущества. Он думал, что то, что скрывается в этих каменных плитах, способно приблизить его мечты, за которые он сможет ухватиться. Он даже вообразил, что Северин способен совершить невозможное…

В то мгновение, когда он закрыл глаза и свет хлынул из портала, Энрике увидел друзей на блестящих ступенях зиккурата. Увидел, как Гипнос и Зофья прислонились друг к другу, их мрачные лица залиты слезами. Увидел Лайлу, лежавшую на ступенях, похожую на тряпичную куклу. А затем его взгляд упал на Северина, который по-прежнему выглядел величественно, но не как бог, а как царь. Когда свет коснулся его, Энрике представил, что сейчас его друзья похожи на древних царей, тех, кто когда-то поднимался по ступеням зиккуратов, совершал жертвоприношения богам, понимая, что величие обходится дорогой ценой.

Энрике смотрел, как Северин ущипнул струну. Она издала звук, каких он никогда не слышал раньше, но ощутил, как храм стих, словно отступая. В это мгновение мир словно повернулся на своей оси, и звезды застыли в небе, наблюдая, что же произойдет дальше.

Энрике представил, как длинные, изящные пальцы, сотканные из музыки, перебирают его ребра, бренча его костями, словно струнами лютни, желая превратить его в одну из нот песни, управлявшей вселенной.

36. Северин

Северин Монтанье-Алари хорошо был знаком со смертью.

Смерть относилась к нему, как к сыну. Смерть пробуждала его ото сна, уговаривала его прислушаться к собственным амбициям и подбадривала, как мать, убирая волосы со лба своего сына и укрывая его одеялом, убеждая, что на свете нет более серьезных стремлений, чем у него. В конце концов, Смерть всегда была рядом. И не существовало страха, который мог бы соперничать с ней.

Но в то мгновение, когда Северин коснулся струн божественной лиры, он ощутил присутствие той смерти, к которой оказался не готов.

Здесь, на каменных ступенях древнего храма, Северин испытал смерть определенности.

В это мгновение уверенность сжалась под тяжестью сомнений, и Северину ничего не оставалось, как ухватиться за слабую надежду.

Северин знал, что ему предначертана божественность, но ледяные пальцы сомнения вывели новые слова в конце этого убеждения:

Северин знал, что ему предначертана божественность… не так ли?

С тех пор, как он узнал о своем предназначении и завладел лирой, Северин каждый день представлял себе этот момент. Каждое утро он вертел в руке инструмент и смотрел на лиловые линии на тыльной стороне запястья, узнавая зов рока, отдававшийся в его крови: В твоих руках ключ от врат в божественное…

Разве это не судьба?

Разве это не великая цель, которой он всегда стремился достичь? Разве не ради этого погибли его родители, а семь смертных грехов взрастили его и сделали его язык привычным к горечи, не ради этого он сжимал в объятиях Тристана, не шевелясь, даже когда его кровь застыла на его коже, разве не ради этого его любимая начала угасать с того момента, как они встретились?

Но тогда почему то, что он сейчас видел вокруг, совершенно не совпадало с его мечтами?

Он представлял, как взойдет по этим ступеням, величественный и сияющий, со светлым сердцем. Он представлял широкую улыбку Энрике, подмигивания Гипноса, усмешку Зофьи и… живую Лайлу.

А теперь?

Северин не мог повернуть головы, но чувствовал, что друзья абсолютно сломлены. До него доносился тихий плач Гипноса, он ощущал безмолвную панику Зофьи. Энрике бормотал молитвы, а над всем этим безмолвно парила душа Лайлы.

Все должно было быть совсем не так.

– Я могу все исправить, – произнес Северин, не поднимая головы.

Храм рушился вокруг него. Горло саднило от боли. В ушах стучала кровь. Он поднял руку, коснувшись сияющих струн лиры…

– Я все могу исправить, – прошептал он, – разве нет? – Но теперь в этих словах не было знания.

Лишь вера.

И вот, оказавшись посередине между фактами и верой, Северин впервые за десять лет вдруг начал молиться.

– Прошу, – взмолился он, коснувшись пальцами струн инструмента.

Прошу, покажи мне, что я был прав.

Прошу, исправь все.

Прошу…

Странное чувство захлестнуло его, и время словно перестало существовать. Всего за несколько мгновений он смог осознать, что ошибался насчет многих вещей и оказался прав лишь в одном: лира могла переделать мир. И именно это и произошло.

Венеция, 1890

Лука и его брат Филиппо прятались в тени Моста Риальто, когда это произошло.

Еще два дня назад они не голодали, благодаря мужчине на причале. Мужчина дарил им яблоки, набитые монетами, но теперь яблоки закончились, а мужчина исчез. Лука размышлял, что же могло с ним произойти.

Пару ночей назад в лагуне произошел взрыв. На причалах ходили сплетни, что полиция не нашла виновных. Обычно такие новости не интересовали Луку, но странный взрыв привел к появлению новых патрулей на базарах, поэтому воровать стало гораздо труднее.

Каждый раз, пытаясь стащить яблоко или ломоть хлеба с лотков торговцев, он замечал полицейских с большими Сотворенными дубинками и был вынужден скрыться в тени. Он не знал, что делать. Если он перестанет воровать, брат останется голодным. Но, если его поймают на воровстве, брат останется совсем один.

Лука обернулся к Филиппо.

– Ты голоден?

Филиппо напустил на себя бравый вид и покачал головой, но его желудок откликнулся громким урчанием.

Лука стиснул зубы, стараясь не обращать внимания на сосущую боль в животе. Вместо этого он уставился на гондолу, проплывавшую мимо. Мальчик, задремав, прильнул к отцу, а на коленях у него лежал развернутый леденец. У Луки потекли слюнки. И почему они должны прятаться по углам. И неужели так будет всю жизнь?

И в этот момент до Луки донеслась песня.

Она лилась из ниоткуда и в то же время звучала повсюду. Ее звуки рябью пробежали по воде лагуны, покачивая цветные фонари, нависавшие над улицами, опрокинув Сотворенные блюда с едой и товары торговцев на землю.

Филиппо вскрикнул, указывая на Сотворенные блюда, наполненные ломтями хлеба, рассыпавшиеся всего в трех метрах от того места, где они прятались. Лука рванулся вперед, воспользовавшись замешательством полицейских, и, засунув под куртку хлеб, потащил за собой брата.

Они бросились наутек, а странная песня преследовала их, сжимая их сердца. И в глубине души Лука знал, что мир вот-вот изменится, хотя и не мог сказать, почему. Отбежав подальше от громких звуков разрушения, братья набросились на украденную еду.

Возможно, думал Лука, вгрызаясь зубами в хлеб, возможно, мир изменится настолько, что и ему удастся отхватить от него свой кусок.

Нью-Йорк, 1890

Группа коллекционеров сидела, развалившись в креслах, в накуренной комнате на еженедельном собрании Нью-Йоркского Исторического Общества Сотворенных Артефактов, когда это произошло.

Аукционер поднял вверх золотую шкатулку, со вставками из лазурита, размером не больше табакерки. Из-под крышки поднял голову вырезанный из нефрита бегемот, а затем наполовину скрылся под голубой поверхностью, словно живое существо, исчезающее в водах Нила. Тысячелетия назад этот сверкающий предмет был любимой игрушкой юного принца, настолько дорогой его сердцу, что после его смерти шкатулку оставили в его гробнице, чтобы принц и в загробной жизни мог играть с ней.

Аукционер откашлялся.

– А это предмет искусства, известный как любимая игрушка сына Эхнатона, передан нам в дар от наших замечательных друзей из Вавилонского Ордена.

– Друзей? – Один из членов общества громко расхохотался. – Действительно замечательные друзья, если дарят нам бесполезные игрушки!

– Это правда! – воскликнул другой. – Почему бы им не оставить себе эти великие сокровища?

– Я говорю, мы попытаемся взять что-то другое…

Но, вероятно, предмет уже никому бы не достался.

В следующее мгновение он разлетелся на куски, засыпав комнату осколками лазурита и золота, словно утреннее небо рассыпалось у них над головами.

Манила, Филиппины, 1890

Эсмеральда пряталась около кабинета отца, когда это случилось. Она сжимала в руках похищенную копию La Correspondencia de Manila. Родители запрещали ей читать газету, однако Эсмеральда жаждала узнать, что мир гораздо больше, чем она себе представляла. К четырнадцати годам Эсмеральда убедилась, что родители предпочли бы, чтобы остаток дней она провела, послушно сидя со сложенными на коленях руками, с безупречной прической, и чтобы в ее жизни все было предельно аккуратно, сдержанно и упорядоченно, что даже обычный порыв ветра должен был бы вызывать у нее истерику.

– И что дальше? – донесся до нее из кабинета презрительный голос отца. – Вы видели прошение от женщины из Малолоса?

– Они хотят посещать вечернюю школу, – со смехом откликнулся один из его друзей.

– Неужели они совсем забыли, где их место? – спросил другой.

Эсмеральда помрачнела. Она читала о женщинах, направивших прошение с требованием позволить им учиться лично генерал-губернатору Валериано Вейлеру. Эсмеральде отчаянно хотелось пойти вместе с ними, написать чернилами свое имя и смотреть, как надпись высыхает на бумаге. Она очень хотела пойти по стопам братьев и кузенов и тоже начать учебу.

И вот тогда все и случилось.

Спустя годы Эсмеральда втайне представляла, что ангелы на небесах услышали ее в тот день. И звук, наполнивший ее дом, был божественным гласом тысяч труб, чьи изображения она видела на стенах соборов, сообщавших ей, что Бог на ее стороне.

37. Северин

Это случилось.

Северин стоял на вершине зиккурата.

Неподалеку виднелся инкрустированный драгоценными камнями постамент, покрытый полупрозрачным шелком. Его окружали сотни пылающих свечей, мерцавших, словно множество пойманных звезд. В воздухе витали ароматы розового масла, а негромкое звучание лютни и мелодичное позвякивание колокольчиков, разливаясь вокруг, словно украшали вечернее небо драгоценным орнаментом.

Северин понял, что перед ним священная земля.

Но почему он здесь?

В твоих руках ключ от врат в божественное, не дай никому войти.

Он знал, что это не небеса, но одновременно что-то священное. Закрыв глаза, Северин ощутил, как головокружительное ощущение огромной ответственности наполняло его грудь. И хотя он сыграл на божественной лире, это было самое высокое положение, которого он мог достичь.

Он здесь, как посланник на небеса.

Он здесь, чтобы разговаривать с кем-то более могущественным, чем он сам.

Он, простой смертный, оказался здесь, чтобы прикоснуться к вечности.

Именно так.

– Господин, – раздался рядом чей-то голос.

Северин обернулся. Светлокожий человек, закутанный в чадру, поднес ему свечу. Другой человек приблизился к нему, держа большой отполированный круг из бронзы, служивший зеркалом. В нем Северин увидел у себя за спиной древний город в самом разгаре празднества. Взглянув на свое отражение, он заметил, что на нем одеяние царя. Туника цвета слоновой кости и роскошная алая мантия из шерсти и шелка. Золотая полоска из тонкого золота обвивала его лоб. Кто-то подвел его глаза краской.

– Она по ту сторону, – сказал человек в чадре.

Она.

Идя по постаменту, он увидел изящный силуэт за озаренным свечами занавесом и вдруг догадался, что это огромная кровать. На ней его ждала женщина, и Северин понял, что иногда она жрица, а иногда богиня, но всегда недосягаема.

Он медленно раздвинул шелковый занавес и увидел ее, возлегавшую на роскошных покрывалах и подушках, расшитых серебряными нитями. В ее волосах сияли золотые монеты. На ней была туника из тончайшего льна насыщенного красного цвета. Ее ладони были расписаны хной, как у невесты, и он сразу понял, что сегодня вечером так и есть.

– Маджнун, – произнесла она.

Северин вспомнил себя. Все, что с ним происходило. Вспомнил, как смотрел на безжизненное тело Лайлы, а рядом друзей, опустошенных горем.

– Лайла, – произнес он, и ее имя прозвучало словно молитва. – Что произошло?

На ее лице промелькнула тень, но тут же исчезла. Она слегка подвинулась, похлопав по покрывалу рядом с собой.

– Иди ко мне, – произнесла она.

И он повиновался. Северин боялся прикоснуться к ней, страшась, что она растворится у него в руках. Но страх исчез, когда Лайла сама коснулась его руки. Ее кожа была теплой. Он взглянул на нее, и она улыбнулась ему. И это была улыбка, о которой он так часто мечтал.

В это мгновение на Северина снизошел покой.

– Все будет хорошо, – сказала Лайла. – Они в безопасности. Никто им не навредит. Никто не тронет нас здесь.

Уверенность, звучавшая в ее словах, завладела им, и хотя Северин думал, что любая неудача причиняет боль, на этот раз он ощутил себя так, будто скинул с себя непосильный груз. Он не примирился со своей смертной природой, но ощутил странное облегчение, осознав ее, потому что в этот момент точно знал, что сделал все возможное и даже, потерпев неудачу, сумел спасти дорогих ему людей.

Закрыв глаза, Северин вспоминал свои потери. Представил серые глаза Тристана, апельсиновый аромат, исходящий от волос матери, упрямо сжатые губы Дельфины Дерозье. Когда-то он считал, что все эти страдания даны ему ради достижения чего-то великого, но теперь знал, что все это недоступно его пониманию. И, глядя в бездонное ночное небо, он ощущал безмятежное удовлетворение своим незнанием.

Он обернулся к Лайле:

– Мы умерли?

Лайла расхохоталась.

– Почему ты так решил?

– Потому что чувствую себя так, будто я на небесах, – сказал он, лаская ее ладони.

Лайла переплела их пальцы, и он вдруг почувствовал, что его сердце вот-вот разорвется от восторга.

– И почему ты так уверен, что тебя допустили бы на небеса? – воскликнула Лайла.

Северин улыбнулся.

– Просто меня не покидала надежда, что тебе будет так одиноко и скучно без меня, что ты найдешь способ, чтобы я смог сюда пробраться.

Лайла снова расхохоталась, глядя на него. Он заметил золотую полоску у нее на шее, и от каждого дуновения ветерка мерцающее пламя свечей отбрасывало блики на роскошные изгибы ее тела.

Она приподняла его подбородок.

– И как бы ты излечил эту скуку, Маджнун?

Северин откинулся на подушки. Он давно уже не чувствовал себя так легко, так радостно.

– Ты просишь подтверждения?

– Или двух, – откликнулась Лайла и, наклонившись к нему, поцеловала в губы. А затем прошептала ему на ухо: – Или трех.

Северин не стал тратить время зря. Интуиция подсказывала ему, что этот рай не продлится долго. И, в конце концов, жестокая реальность снова заявит о себе, неизбежная, как рассвет. Он запустил ладони в ее волосы, прижимая ее к себе, наслаждаясь каждым вскриком и каждым легким вздохом. Он покрывал поцелуями ее шею, нежно обводя каждый изгиб ее тела с восторгом и тоской, словно она была священными письменами, которые он не знал, но отчаянно стремился расшифровать. В конце концов, Лайла привлекла его к себе, закинув ногу ему на бедро, помогая ему найти путь к ней. Мир вокруг них исчез. Они слились в мощном гимне, священной песне, и хотя Северин знал, что он не бог, на краткий миг их обладание вечностью заставило его почувствовать себя бессмертным.

Чуть позже Лайла свернулась калачиком, положив голову ему на грудь. Он взял ее ладонь, покрывая поцелуями узоры из хны. Раскинувшийся внизу город наполняла тишина. Золотой луч коснулся неба, и Северин ощутил, как его тело начинает сковывать ужас.

– Ты ведь знаешь, правда? – мягко спросила Лайла.

Ком подкатил к его горлу. Да, он догадался, но не мог заставить себя произнести эти слова.

– Это был единственный способ, Северин, – сказала Лайла. – Как только ты сыграл на лире, мир изменился. Храм стал началом и одновременно концом Творения, а поскольку я наполовину Сотворена и наполовину человек, храм попросил меня остаться и быть его стражем. Я стану наблюдать, как его могущественная сила избавляет наш мир от Творения. А взамен… я исцелюсь. Я буду жить.

Северин всегда восхищался Лайлой, но сейчас его восхищение граничило с благоговением. Храм и в самом деле мог даровать божественность, но он не выбрал его. Он предпочел ее. Северин стиснул ее ладони, целуя жилку пульса на ее запястье, и некоторое время они лежали молча, пока Лайла снова не заговорила.

– Ты обещал мне чудеса, Маджнун, – сказала она, поглаживая его по груди. – Расскажи мне о них, чтобы мне было о чем мечтать.

Острая боль пронзила его, и несколько мгновений Северин не мог вымолвить ни слова, но рассвет стремительно наступал, а время было конечно, и он должен был воспользоваться тем, что ему даровали.

Он прижал ее ладонь к своей груди и подумал о чудесах. Как-то он пообещал ей хрустальные туфельки и яблоки бессмертия. Но теперь же он хотел рассказать ей что-то совсем другое.

– Я… я научусь печь пирог, – сказал он.

Лайла фыркнула.

– Это невозможно.

– Нет! – воскликнул он. – Я научусь. И испеку тебе пирог, Лайла. И мы… мы устроим пикник. Мы станем кормить друг друга земляникой, пока наши друзья не содрогнутся от отвращения.

Лайла тихо дрожала, и он надеялся, что это от смеха. Ночь стремительно таяла. Ядовитый оттенок голубого окрасил небо.

– Обещаешь? – спросила она.

– Обещаю это и даже больше, если это вернет тебя, – сказал Северин. – Зимой я обещаю взять вас с Гипносом на балет. Мы будем стоять в очереди за жареными каштанами, пытаясь удержать Зофью от того, чтобы воссоздать этот деликатес дома на огне в камине библиотеки. Мы можем целый день просидеть у камина, читая книги и не обращая внимания на Энрике, заглядывающего к нам в книгу из-за спины…

– Маджнун, – произнесла она.

Но он еще не закончил. Северин крепче стиснул ее ладонь.

– Я обещаю, что мы сможем тратить время, словно мы боги, у которых в запасе целая вечность.

Свет становился все ярче, и Северин обернулся к ней, покрывая ее лицо страстными поцелуями. Ее слезы струились по его лицу.

Она прижала свою ладонь к его ладони, и когда свет коснулся их рук, казалось, что их связали воедино тысячи рассветов.

– Наша связь неразрывна, – сказала она. – Пока я живу, и пока жив ты. Я всегда буду с тобой.

Северин ощущал это новое переплетение их душ, но не понимал, что это означает.

– Лайла… подожди. Пожалуйста.

Он знал, что никогда ее не забудет, но все равно пытался запомнить ее сейчас: сахар и розовая вода, бронзовая полоска на шее, чернильные волосы, чей оттенок способны воспеть лишь поэты. Когда он снова поцеловал ее, их зубы соприкоснулись, и это мгновение казалось таким до боли человеческим, что он едва не разрыдался.

– Я вернусь к тебе, Маджнун, – сказала она. – Я люблю…

Наступил рассвет.

Он унес с собой ночь и ее последние слова, а затем, подобно тому, как его торжественно вознесли на небеса, его запросто вернули обратно к реальности.

38. Гипнос

Когда все закончилось, Гипнос не мог с уверенностью сказать, что увидел в тот день на вершине зиккурата. Он представлял присутствие чего-то разумного, божественного… поток золотого света. Но все оказалось совсем иначе. Невозможно было рассказать о происходящем, используя обычное описание красок.

Если уж на то пошло, это напоминало живую песню, волнообразную и непостижимую.

На краткий миг эта песня пронзила Гипноса насквозь, словно невидимую стеклянную поверхность, сквозь которую проникали лучи солнца и лунный свет, и он был не просто освещен, а просветлен. Перед глазами пронеслось прошлое. Вот он мальчик, который любил петь, но которого заставляли молчать. Мальчик, тосковавший по песне и окруженный различными видами тишины – молчанием матери, его собственных желаний, молчанием роскошно обставленных комнат, по которым он бродил, словно призрак. Всю свою жизнь Гипнос нес в себе множество блуждающих нот, жаждущих воплотиться в музыке, и нашел их в друзьях, заменивших ему семью. Но даже с ними он ощущал тревогу, словно они могли изгнать его из своей мелодии в любой момент. Однако эта великая песня уверяла его в обратном. Она уверяла его, что он прекрасен таким, какой он есть, а его душа таит в себе целую симфонию, ради которой он и был создан.

Но затем песня отпустила его.

Оставив ему лишь воспоминание о великой необъятности и едва заметный намек на нежность.

Часть VI

39. Зофья

Через три дня после того, как они спаслись из рассыпавшегося в прах зиккурата и покинули остров Повелья, Зофья сидела в купе поезда, направлявшегося в Париж. Мир изменился. Судя по информации во всех газетах, древние Сотворенные предметы по всему миру перестали функционировать.

И никто не знал, почему.

Поступали сообщения о протестах около храмов, а религиозные лидеры кричали на каждом углу, что это знамение божье, а значит, Бог недоволен человечеством. Фабриканты заявляли, что современные изобретения ликвидировали необходимость в Творении. Для тех, кто был привязан к понятиям сознания и материи, их искусство осталось нетронутым, но Зофья подозревала, что однажды и это изменится.

Посреди всей этой неопределенности существовала лишь одна вещь, в которой Зофья не сомневалась: она не знала, что будет дальше.

Раньше это бы ее тревожило. Усевшись в поезд, она бы всю дорогу считала кисточки на ковре, хрустальные подвески, свисавшие с абажуров светильников. Но сейчас ее гораздо меньше волновала неизвестность. Даже если бы на мир опустилась тьма, Зофья знала, что могла стать светом.

Сидя в одиночестве в купе, Зофья разглядывала свою ладонь, где теперь на одном из пальцев сиял гранатовый перстень Лайлы. Внутри камня угадывалась цифра ноль.

Когда-то ужас сковывал Зофью при мысли о том, что придется увидеть эту цифру. Но этот момент настал и прошел, и хотя все закончилось совсем не так, как она представляла, она не ощущала пустоты.

Зофья разминала пальцы, ощущая тяжесть гранатового перстня. Она нашла его на глиняном берегу озера в пещере рядом с разбитым фонарем. Вероятно, он соскользнул с руки Лайлы перед тем, как они вошли в святилище.

Когда несколько месяцев назад Лайла попросила Зофью изготовить для нее этот перстень, Зофье не понравился выбор красного камня. Это был цвет крови, напоминавший Зофье о предупреждающих знаках, расставленных в университетских лабораториях.

– Мне нравится красный, – с улыбкой настаивала Лайла. – Это цвет жизни. В моей деревне невесты никогда не надевали белое, потому что мы считаем его цветом смерти. Вместо этого мы носим красную одежду. – Лайла подмигнула. – Кроме того, мне кажется, красный цвет мне идет.

Зофья покрутила перстень на пальце. При мыслях о Лайле ее охватывала боль. Она вспомнила безжизненное тело подруги на каменных ступенях, когда храм рушился вокруг них. Вспомнила ослепительный свет, хлынувший из открывшегося портала. Однако дальше ее воспоминания делались размытыми. Она не могла вспомнить, что увидела на другой стороне, однако ее не покидало ощущение невероятного спокойствия. Когда она открыла глаза, храм наполняла тишина, а Лайла исчезла.

Понурив голову, Северин прижимал ладони к тому месту, где она лежала.

– Она сказала, что вернется… когда сможет.

Других ответов у них не было, и не осталось больше времени на то, чтобы обыскать храм, потому что он продолжал разваливаться на глазах. Но, несмотря на то что она не знала и не понимала, куда исчезла Лайла, Зофья не беспокоилась за подругу.

– Феникс?

Зофья подняла глаза, увидев, что дверь в купе приоткрылась и в проходе возник Энрике. На нем был темно-синий костюм, а шляпа, натянутая на лоб, почти скрывала повязку на его голове.

– Можно к тебе? – спросил он.

Зофья кивнула, и Энрике уселся напротив. С тех пор, как они вернулись с острова Повелья, им было что обсудить, поэтому едва ли стоило сейчас говорить о своих чувствах. Необходимо было организовать поездку, связаться с Эдемом и разобраться с Вавилонским Орденом.

Гипнос, наконец, связался с ними, тем самым положив конец преследованиям Ордена и освободив друзей от ответственности за то, что произошло на Зимнем Конклаве неделю назад. Однако теперь Орден пожелал задать им вопросы о смерти Руслана и Падшем Доме. Они придумали легенду, договорившись не упоминать о храме под Повельей и о том, что там происходило. Но, если честно, Зофья не могла с точностью утверждать, что она видела. Пытаясь сосредоточиться на мгновениях, проведенных там, она могла вспомнить лишь ощущение покоя.

Теперь, когда впервые за несколько дней они остались наедине с Энрике, чувства Зофьи обострились. Стали более четкими. Она вспомнила их поцелуй, как он держал ее за руку, когда сирены-скелеты пытались заманить ее в озеро, как они боролись с тьмой, размахивая факелами.

Зофье хотелось что-то сказать ему, но что именно? Что ей нравилось быть рядом с ним? Что она снова хотела поцеловать его? И что это будет означать? Взглянув на Энрике, она заметила, что он смотрит на перстень у нее на пальце.

– Ты веришь в то, что сказал Северин? – тихо спросил он. – О Лайле? Что она жива и с ней все в порядке… там, где она сейчас?

– Да, – без колебаний откликнулась Зофья.

– Почему? – спросил он.

Зофья открыла рот, затем закрыла. Она не могла подтвердить свой ответ научными фактами. И все же Лайла часто снилась ей с тех пор, как они покинули Повелью. В этих снах подруга сидела рядом, говоря, что все будет хорошо и ей нечего бояться. Зофья не могла вычислить, откуда исходит эта уверенность, не могла определить источник этой уверенности, скрытый за хрупкой пеленой сна. И потому она вдруг вспомнила слова Энрике, когда он поддразнивал ее.

– Назовем это чутьем, – сказала она.

На его лице расцвела улыбка. А затем он выглянул в окно, и его улыбка слегка померкла.

– Я знаю, это нелепо, но иногда… она мне снится. И я слышу, как она говорит мне, что все будет хорошо, – сказал он.

У Зофьи округлились глаза.

– Тебе тоже?

Энрике уставился на нее, вскинув брови. Зофья увидела выражение недоверия на его лице.

– Это не может быть простым совпадением, – сказал он, качая головой. – Не думаю, что когда-нибудь смогу понять…

Зофья не знала, что сказать. Энрике был прав. Он никогда не поймет, и она тоже.

– И что нам теперь делать? – спросил он, глядя на нее.

Они молчали. Колеса поезда стучали по рельсам. Дождь бился в оконное стекло.

Зофья представила, что время полностью остановилось внутри храма, и все же продолжалось, набирая скорость и движущую силу, несмотря на перемены. Наука незаметно отстаивала свои позиции посреди хаоса. Объект в движении продолжает двигаться дальше, пока на него не повлияет новая движущая сила. Зофья подумала, можно ли сказать то же самое о ее чувствах к Энрике. Возможно, все навсегда останется как есть, напоминая молчаливое топтание на одном месте, если она не начнет действовать сама. Раньше она ничего бы не сказала. Зофья боялась, что ее отвергнут. Боялась поверить, что ее действия выходят за рамки общепринятого.

Но теперь ей было все равно.

Зофья глубоко вздохнула. Перед глазами вдруг возникла Лайла, ободряюще улыбаясь, и это придало ей сил.

– Ты мне нравишься, Энрике. Очень.

Зофья взглянула на него. Выражение недоверия исчезло с его лица. Уголки его губ приподнялись. В уголках глаз появились лучики морщинок.

Это была радость.

– Ты тоже мне нравишься, Зофья, – сказал он и добавил: – Очень.

– О, – воскликнула Зофья. – Отлично.

Она не продумала заранее, что скажет дальше. Кровь бросилась ей в лицо, ладони зачесались.

– Можно я… возьму тебя за руку? – спросил он.

Зофья отдернула руки.

– Я не люблю держаться за руки.

Энрике притих. Он слегка вздохнул, и Зофья пыталась понять, обиделся ли он, уйдет ли сейчас или…

– Расскажи мне, что тебе нравится, – сказал он.

– Я… мне бы хотелось, чтобы ты сел ближе.

Он подвинулся к ней. Их плечи соприкоснулись. Его нога задела ее юбку. Зофья взглянула на него. И ей снова захотелось его поцеловать. Она не знала, стоит ли сначала спросить его об этом или же просто прижаться к его губам, но затем вспомнила, что если он спросил ее о том, что ей нравится, следует поступить так же.

– А это тебе нравится? – спросила она.

Он улыбнулся.

– Да.

– И что мы теперь будем делать? – спросила Зофья.

Энрике расхохотался.

– Думаю, будем узнавать об этом день за днем.

И Зофье это понравилось.

Они просто сидели, наслаждаясь молчанием, как вдруг дверь купе снова распахнулась и Гипнос просунул голову внутрь.

– Мне одиноко, – объявил он. – Я иду к вам.

Энрике закатил глаза.

– А что, если я скажу, что ты помешал нам?

– Да ладно тебе, mon cher, я никогда не мешаю. Я лишь дополняю или улучшаю, и, в любом случае, я прошу не твоего разрешения, а нашей Феникс.

– Я тебе рада, – сказала Зофья.

Гипносу всегда удавалось развеселить ее. Когда они были втроем, Зофья чувствовала себя спокойнее.

– Видишь? – сказал Энрике, показав Энрике язык, а затем плюхнулся на сиденье напротив них. И Зофья заметила, что он тоже взглянул на гранатовый перстень.

– Знаете, – тихо сказал он. – Она мне снится.

Энрике посмотрел на Зофью, а затем перевел взгляд на Гипноса.

– Нам тоже.

Гипнос усмехнулся, и его глаза заблестели от слез.

– Не знаю, что буду делать, когда вернусь… Этот Орден – сплошная неприятность. У меня нет больше желания во всем этом участвовать.

– Так не участвуй, – сказала Зофья.

Она не видела в этом ничего сложного, но Гипнос лишь улыбнулся в ответ.

– А с моей жизнью что делать, ma chère? – спросил он. – Мой стиль жизни едва ли можно назвать экономным, и, прозябая в нищете, я стану тосковать без какого-то занятия.

– Вавилонский Орден по-прежнему владеет своими сокровищами, Сотворены они или нет, и они все еще обладают властью, – сказал Энрике, а затем добавил: – И они никогда не принадлежали Ордену в первую очередь. Не сомневаюсь, что начнется работа по возвращению этих сокровищ их законным владельцам и странам.

Гипнос с задумчивым видом склонил голову набок.

– Хм, – пробормотал он, взглянув на Энрике. – Знаешь, а ты не просто симпатичная мордашка. Ты еще и умен.

– Рад, что заметил, – бесстрастно откликнулся Энрике.

– О, я многое замечаю, – сказал Гипнос, с улыбкой переводя взгляд с Энрике на Зофью.

Поезд качнуло, и Гипнос оглянулся, когда дверь в купе слегка приоткрылась. Зофья размышляла, где мог быть Северин.

Он почти не разговаривал с ними с тех пор, как они покинули Повелью. В какой-то степени это напоминало его поведение после смерти Тристана. Но на этот раз, даже храня молчание, Северин все организовал для них, вместо того чтобы исчезнуть. Он даже заверил Энрике и Зофью, что как бы ни сложилась ситуация в Париже, они всегда смогут найти приют и работу в Эдеме.

– Кто-нибудь видел его с тех пор, как мы сели в поезд? – спросил Гипнос.

Зофья покачала головой. Она знала, что Северин показал им их места, а затем ушел, заглядывая в остальные купе.

Энрике вздохнул.

– Думаю, из всех нас ему тяжелее всего… ведь он…

– Любил ее?

Зофья резко вскинула голову, увидев Северина. Он стоял с непроницаемым лицом, засунув руки в карманы.

Энрике покраснел.

– Северин, я…

– Это правда, – сказал Северин. – Да, это больно, но се ля ви. – Друзья молча смотрели на него.

– Представляете, я купил для нас целый вагон, но вы втроем все равно забились в одно купе, где едва хватает места для двух человек, – заметил Северин.

– И все равно… мы могли бы еще немного потесниться, – сказал Гипнос, подвинувшись к окну. – Хочешь присоединиться?

Северин уставился на тесное сиденье. Поначалу Зофья подумала, что он развернется и уйдет, но он этого не сделал, а медленно опустился рядом с Гипносом.

– Именно этого ей бы и хотелось, правда? – спросил Северин.

Они немного помолчали, а затем Энрике сказал:

– Думаешь, Лайла пожелала бы сидеть в тесном купе, пропахшем ужасными духами Гипноса? Сомневаюсь.

Гипнос задохнулся от негодования.

– Да как ты смеешь? Eau du Diable Doux — редкий, желанный многими аромат, который доступен только нескольким избранным.

– Возможно, потому что в большом количестве эти духи обожгли бы носы большей части населения.

Зофья расхохоталась. Даже Северин улыбнулся. Улыбка была мимолетной, но все же. Четверо друзей смотрели, как за окном льет дождь. Зофья не могла сказать, что счастлива. Лайла исчезла, а судьба Хелы по-прежнему давила на нее неизвестностью, но Зофья надеялась на лучшее будущее. Это будущее было неясным, но как сказал Энрике, они станут прояснять это день за днем.

НА СЛЕДУЮЩИЙ ДЕНЬ, устраиваясь в своих номерах в Эдеме, Зофья обнаружила записку в лаборатории.

ОЧЕНЬ СРОЧНО ТЕЛЕГРАММА ДЛЯ МАДЕМУАЗЕЛЬ ЗОФЬИ БОГУСКА ОТ МИСТЕРА И МИССИС ИСААК КОВАЛЬСКИ

Ковальски?

Зофья не знала эту фамилию. Она застыла, чувствуя, как ужасная паника перед неизвестностью подбирается к ее мыслям.

Нет, – сказала она себе.

Она глубоко вздохнула, открыла глаза, принимаясь пересчитывать знакомые перегонные кубы и колбы вокруг нее. А затем, распрямив плечи, Зофья вышла из лаборатории и направилась в главный вестибюль.

За последние несколько дней Эдем сильно изменился. С тех пор, как новость о гибели Сотворенных объектов по всему миру разнеслась повсюду – некоторые из них взорвались и даже ранили людей, – из Эдема удалили почти все Сотворенные предметы декора. Теперь главный вестибюль выглядел аскетично, освещенный десятками свечей. Черный мрамор на полу заменил отполированный до блеска паркет, и, казалось, что, входя в вестибюль, гости ступают по черному ночному небу. Северин распорядился убрать люстры на потолке, и теперь все его пространство занимало ковровое покрытие в виде буйной зеленой растительности. Белые цветы росли вниз бутонами, а толстые лозы обвивали колонны, поддерживавшие витиевато украшенную лестницу.

Зофья прошла через вестибюль мимо богато одетых гостей, ее сердце едва не выпрыгивало из груди. Что же в этой телеграмме? И от кого она?

Слуга Северина приветствовал ее легким поклоном.

– Мадемуазель Богуска, чем могу вам помочь?

– Мне пришла телеграмма, – сказала Зофья.

– Ах да, – сказал он, порывшись в кармане жакета. – Вам больше ничего не нужно?

Зофья дрожащими руками взяла телеграмму.

– Не могли бы вы сообщить месье Меркадо-Лопесу, что я жду его здесь?

– Конечно.

Слегка кивнув, слуга удалился, оставив Зофью с телеграммой в руке.

Зофья жалела, что не могла притвориться, будто не видела записки на своем столе в лаборатории, но это было все равно, что снова потерять письмо Хелы, а ведь она прекратила прятаться от того, что не могла контролировать.

Возможно, ей не зря прошлой ночью снился сон о Лайле. В этом сне они сидели на высоких табуретках на кухне Эдема, макая изумительные сахарные печенья в горячее молоко.

Ты знаешь, что произойдет дальше? – спросила ее Зофья.

Лайла покачала головой. Это неизвестно мне так же, как и тебе.

Но ты, похоже, не боишься, – заметила Зофья.

Все, что я могу, – это надеяться на нежданную радость, и если она вдруг обернется тьмой, что ж, свет ведь никогда не исчезает навсегда.

Затаив дыхание, Зофья разорвала конверт. Внутри оказался маленький листок кремовой бумаги.

Ты получила мое письмо о нашем тайном бегстве? Я не получила твоего ответа. Через месяц мы приедем к тебе. С любовью, Хела.

Зофья громко выдохнула, опустив плечи. За спиной раздались торопливые шаги.

– Что случилось? – воскликнул Энрике, бросаясь к ней. Он поцеловал ее в щеку, чему Зофья каждый раз была несказанно рада. – Плохая новость?

– Нет, – с улыбкой ответила Зофья, взглянув на него. Она вспомнила слова Лайлы из сна. – Это… нежданная радость.

40. Энрике

Два месяца спустя

Энрике шел по длинным галереям Эдема, оценивая приобретенные артефакты: бронзовая статуя киннары[14] из Королевства Сиам, три закупоренных сосуда с внутренними органами неизвестного фараона и нефритовая фигурка лошади, принадлежавшая периоду правления династии Юань. В холлах галереи было много других сокровищ, но эти оказались единственными, которые следовало надежно упаковать. Остальные покоились в деревянных ящиках, набитых соломой, в ожидании дня, когда их отправят в те страны, которым они принадлежали.

В каком-то смысле Энрике оказался в начале пути.

Они в очередной раз похищали артефакты у Вавилонского Ордена. Он снова составлял каталоги, подбирал материалы, изучал исторические факты. Он снова беседовал и переписывался с потенциальными местными коллекционерами, считавшими себя хранителями культурного наследия и истории. Они отличались от членов Ордена, завладевших этими сокровищами. В отличие от них, эти люди обещали позаботиться об артефактах до того момента, как период политических и общественных потрясений закончится, и они смогут с гордостью выставить эти сокровища на всеобщее обозрение.

И несмотря на то, что эта деятельность была ему отлично знакома, странная тишина, наполнявшая галерею, казалась Энрике чужой.

Когда-то эти Сотворенные предметы были по-своему живыми.

Теперь же они навсегда застыли.

Феномен потери древними Сотворенными объектами своей живости теперь был известен как Великое Молчание. Некоторые винили в этом Бога. Другие – промышленное загрязнение окружающей среды. Однако, как бы там ни было, последствия оставались одинаковыми: Творение скоро станет лишь отголоском прошлого.

Даже некогда популярное Сотворенное ремесленничество – парящие люстры и иллюзии, создающие путаницу чувств – вызывало подозрение. Впервые за долгие годы, что Энрике работал в Эдеме, светильники крепились к стенам вместо того, чтобы безмятежно парить в воздухе вестибюлей. И от этого все вокруг казалось непривычно пустым.

– Что ты делаешь? Я не привык к тому, что ты в одиночестве стоишь в темноте.

Обернувшись, Энрике увидел Северина у входа в галерею. Он махнул ему рукой, и Северин направился к нему.

– Применяю на практике новые хобби, – сказал Энрике. – Мрачные раздумья, драматические прогулки… Еще собираюсь испробовать вздохи огорчения.

– Звучит, как отличное времяпрепровождение, – заметил Северин. – Я преуспел в мрачных раздумьях, на случай, если тебе нужны наставники.

– Как великодушно с твоей стороны.

– Великодушие – это моя привычка в последнее время, – откликнулся Северин, глядя на коробки. – Хотя сомневаюсь, что Орден считает так же. Думаю, они все еще считают, что я охочусь за своим старым наследством. Они даже еще раз мне его предложили, что выглядело очень странно.

– За чем ты охотишься? – переспросил Энрике.

Северин умолк, его взгляд сделался отстраненным. За последние два месяца он сильно изменился. Каждый день он настаивал, чтобы они садились за стол все вместе. По вечерам он расспрашивал их о жизни, и иногда он даже смеялся. Верный своему слову, Северин не ушел в себя, однако случались моменты, что, умолкая, он словно витал где-то далеко.

– Думаю, я охочусь за покоем, что бы он из себя ни представлял, – ответил он, а затем указал на нагромождение коробок: – Моя цель абсолютно очевидна.

В голосе Северина звучала нежная чистота. Легкий оттенок печали, который делал его старше. Северин засунул руку в карман жакета, доставая банку с гвоздикой. Энрике сморщил нос.

– Это обязательно?

– Боюсь, что да, – ответил Северин. Убрав банку, он вытащил конверт. – Также я подумал, что ты захочешь взглянуть на это. Полагаю, это твое шестое письмо от них?

Энрике узнал почерк на конверте. Письмо было от Илюстрадос. С момента наступления Великого Молчания Илюстрадос, похоже, заинтересовались материалами Энрике о культурной силе объектов.

– Что-то вроде того, – сказал Энрике.

Северин вздохнул.

– Я думал, что именно этого ты и хотел.

Так и было, подумал Энрике. Но не теперь.

– Рискуя показаться излишне помпезным, должен спросить, посчитаешь ли ты слабостью с моей стороны, если я скажу, что поддерживаю тебя, – сказал Северин. – Я буду с тобой, каким бы ни был твой путь, Энрике.

– Я это знаю, – ответил Энрике абсолютно искренне.

– Ты больше не разделяешь их взглядов?

– Конечно, разделяю! – воскликнул Энрике, засовывая руки в карманы. – Я по-прежнему верю в независимость населения колоний. Я по-прежнему желаю, чтобы Филиппины воспринимали не только как вассала Испании. Просто… я не считаю, что должен быть с ними, чтобы изменить ситуацию. Конечно, я отвечу им и продолжу писать статьи для La Solidaridad, но думаю, я должен найти свой путь.

– Понимаю, – тихо ответил Северин.

– У меня изменились взгляды на будущее, – сказал Энрике.

Они умолкли, и он знал, что оба думают о зиккурате.

Никто из них не мог в полной мере описать, что испытал, когда свет из последнего портала Теската пролился на них. И с каждым днем воспоминание становилось все менее отчетливым. И все же порой это ощущение возвращалось, и Энрике вспоминал, что прикоснулся к необъятному и ощутил пульс вселенной в своем теле. Он запомнил, что словно перебирал пальцами бесконечность.

– И как ты собираешься найти свой путь? – спросил Северин.

Как странно, подумал Энрике. Он спрашивал Лайлу о чем-то похожем вчера во сне.

Иногда она ему снилась. Иногда они с Лайлой просто мирно прогуливались по берегу моря, где он побывал еще в детстве. Энрике с нетерпением ждал встреч с ней. И неважно, была ли это она или нет, ведь ощущение после таких встреч всегда было одинаковым. Ощущение покоя.

Прошлой ночью они беседовали в комнате, которая напоминала библиотеку Эдема.

– Ты счастлив, мой друг? – спросила она.

– Я… счастлив, – признался Энрике. И это была правда. Он много времени проводил с Зофьей и Гипносом, и вместе они, казалось, обрели особенное счастье. – Но иногда я чувствую себя растерянным. И не думаю, что ты дашь мне совет или одаришь небесным озарением.

– Я не думаю, что ты растерян, – сказала Лайла. – Ты просто ищешь то, что наполняет тебя светом.

Энрике нахмурился.

– Если это сон, это не значит, что тебе надо быть загадочной, ты знаешь.

В его сне Лайла сделала глоток чая и вскинула бровь.

– Если мои слова не будут странными и пророческими, тогда сон не запомнится.

– В точку. – Он расхохотался, и они чокнулись чашками.

– Энрике? – произнес Северин.

Энрике вздрогнул, очнувшись от раздумий.

– Возможно, мне следует оставить тебя наедине с твоими мыслями, – сказал Северин, с теплотой хлопнув его по спине. – О, и не забывай запирать дверь, когда уходишь. В отеле полно детей. И лучше им сюда не входить.

У Энрике отвисла челюсть.

– Дети? С каких пор ты разрешил приезжать сюда с детьми?

– С тех пор, как обнаружил, что гораздо прибыльнее принимать семьи с детьми, – ответил Северин. Но в его голосе прозвучала натренированная отстраненность.

Северин явно чего-то недоговаривал. Энрике уже собирался открыто спросить его, но Северин откашлялся и произнес:

– Увидимся за ужином. Наслаждайся раздумьями.

– Непременно, – ответил Энрике, нахмурившись вслед торопливо удалявшемуся по коридору Северину.

В течение следующего часа Энрике изо всех сил пытался избежать размышлений и очередного просматривания артефактов в коробках, но один и тот же вопрос то и дело возникал в его мыслях.

Как он собирался отыскать свой путь?

Лайла из его снов посоветовала искать то, что наполняет его светом, но что это значило? Путешествовать по миру? Завести новое хобби?

Именно в этот момент до Энрике донеслись легкие шаги. Он обернулся, обнаружив мальчугана лет десяти, пробравшегося в галерею и теперь теребившего крылья золотой статуи киннары, мифического существа с птичьим телом и человеческой головой.

– Не трогай! – крикнул Энрике, направляясь к нему.

Мальчишка с серьезными глазами, бледным лицом и копной белоснежных волос вызывающе уставился на Энрике.

– Почему?

Энрике открыл, а затем закрыл рот. По какой-то причине мальчишка напомнил ему Зофью, словно его окружало золотое сияние и аура упрямства. А любопытство этого мальчишки, странным образом, напомнило Энрике его самого. Он знал, что на территории Эдема можно было найти множество чудес. И если этот мальчуган оказался в галерее, значит, предпочел провести время в библиотеке, вместо того чтобы резвиться на улице в лучах яркого весеннего солнца.

Энрике едва не поморщился, вспомнив, в какие переделки попадал в возрасте этого мальчика.

– Тебе крупно повезло, что у меня нет tsinela, – пробормотал он.

Мальчуган нахмурился.

– Нет чего?

– Забудь, – со вздохом ответил Энрике.

Мальчишка насупился, и Энрике вспомнил, что у него тоже бывало такое выражение лица, когда он ждал, что кто-то начнет его ругать. Он терпеть не мог нотаций, предпочитая, чтобы ему просто все объяснили.

– Ты знаешь, насколько это древняя статуя? – спросил Энрике, указывая на золотую киннару.

Мальчик покачал головой.

– Ей, по меньшей мере, семь тысяч лет.

Глаза мальчика округлились. И почему у детей такие большие глаза? Энрике не понимал, зачем продолжает все это рассказывать.

– Хочешь… подержать ее?

Мальчик оживленно закивал.

– Отлично, – сказал Энрике. Он достал запасную пару перчаток из кармана. – Очень важно с особенным почтением относиться к таким предметам. Ты держишь в руках кусок времени, и потому надо обходиться с ним очень осторожно.

Мальчик с важным видом натянул перчатки. Он издал негромкий восхищенный возглас, когда Энрике вручил ему статуэтку.

– Она называется киннара, – объяснил Энрике. – Это существо наполовину человек, наполовину птица. Считалось, что их бесплотные духи наблюдают за людьми в моменты опасности, оберегая их. Почти как ангелы.

Мальчуган вскинул брови.

– Наверное, они больше, чем ангелы?

Энрике был поражен. Он сдержался, не став доказывать мальчику с чувством презрительного превосходства, что ангелы не могли выглядеть как золотая статуэтка в руках мальчика. Но дети были совсем другими. Всем своим крохотным существом они были более открыты к принятию необъятности этого мира, в то время как взрослые с возрастом лишались этого дара.

Энрике вдруг захотелось показать мальчику другие предметы, просто, чтобы увидеть его реакцию.

– А хочешь взглянуть на канопы[15]? В них хранили внутренние органы египетских фараонов! – Мальчуган едва не задохнулся от восхищения.

Ух ты.

– Подожди, я…

Но было поздно. Мальчуган понесся прочь по коридору, скрывшись за дверью. Энрике пытался не обращать внимания на острую боль обиды, отвернувшись от входа в галерею. Он подумал, что больше не увидит этого мальчика, но пару минут спустя до него донесся топот множества ног. Он медленно обернулся, увидев в дверях, по меньшей мере, дюжину детей, уставившихся на него. А впереди стоял взволнованный, запыхавшийся белокурый мальчуган.

– Мы хотим увидеть канпропы!

– Канопы, – машинально поправил его Энрике.

Он взглянул на море сияющих, ждущих лиц. Даже его лучшие зрители никогда не выглядели столь очарованными.

– Генрих говорит, что в них хранили внутренние органы египетских фараонов, но это не может быть правдой, – сказала одна девочка, скрестив руки на груди. Она немного помолчала. – …Или может?

Энрике медленно приблизился к канопе, слегка прикоснувшись к ней.

– Генрих прав. Наша история начинается около пяти тысячелетий назад…

Вскоре Энрике обнаружил, что дети жутко ненасытны.

Когда он рассказал им о религиозном значении канопы, они тут же пожелали узнать об ужасных загробных мирах обитающих в них монстрах. Затем им захотелось узнать о богах и богинях разных земель, чьи имена они никогда не слышали. И каждое открытие они встречали, радостно хлопая в ладоши, демонстрируя неподдельное удивление. Его лекция ни на мгновение не наскучила им. И с каждым новым историческим фактом или новой историей Энрике представлял, как их воображение начинает двигаться в разных направлениях.

В конце концов, детское любопытство коснулось и его персоны.

– А что случилось с вашим ухом? – спросил один из детей.

Энрике коснулся льняной повязки, закрывавшей остатки уха. Рана больше не болела, и все же отсутствие уха по-прежнему заставало его врасплох.

– Я слышал, что он сражался с медведем, охранявшим сокровища, и так и потерял ухо…

– Это ложь! – воскликнул другой. – Медведи не охраняют сокровища. Вот драконы, да.

Энрике расхохотался. Дети засыпали его вопросами, и он едва успевал на них отвечать.

– Расскажите нам еще одну историю! – сказал один ребенок.

– А здесь есть мумии? Вы видели их?

– А можно мне посмотреть на мумию?

Едва только Энрике успокоил их, начав рассказ о египетском боге Озирисе, слегка сократив ее, потому что она не совсем подходила для детей такого возраста, как в галерею вошла темнокожая женщина в меховой накидке.

– Я нашла их!

За ней следовала целая вереница взрослых, выкрикивавших имена своих отпрысков.

О боже, подумал Энрике. И решил, что если эти родители разгневаются и потребуют назвать его имя, он представится как Северин Монтанье-Алари.

Один за другим родители уводили детей.

– Нет, я хочу остаться! – заявила одна девочка. – Мы слушали о мумиях!

Один мальчик в знак протеста уселся на пол.

– А вы расскажите нам еще что-нибудь завтра? – спросил один мальчик, прежде чем его уволокли родители.

Серьезный белокурый мальчуган попятился назад, пытаясь спрятаться за коробками. Его мать, высокая женщина с копной темных волос, рассмеялась, вытаскивая его оттуда.

– Дети, похоже, в восторге от вас, – сказала она. – Надеюсь, они не слишком вас утомили.

– Они… они нисколько меня не утомили, – ответил Энрике.

Напротив, за последнее время это оказалось самое забавное происшествие в его жизни. Искреннее детское любопытство, словно огонь в печи, согрело его изнутри, и их рвение к знаниям возродило его желание вновь вернуться к своим исследованиям и по-новому взглянуть на них.

– Как вас зовут? – спросила женщина.

– Сев… я хотел сказать, Энрике, – ответил он. – Энрике Меркадо-Лопес.

– Что ж, я очень вам признательна за вашу столь обширную лекцию. У меня чувство, что вы произвели на сына огромное впечатление, и теперь я еще долго буду об этом слышать от него, – широко улыбаясь, произнесла женщина. – Генрих? Скажи этому замечательному профессору спасибо.

– О, я не профессор… – возразил Энрике, но, похоже, его никто не услышал.

– Спасибо, профессор Меркадо-Лопес, – сказал мальчик.

Энрике вздрогнул. Он и представить не мог, как ему понравилось слышать звучание этих слов.

– Спасибо тебе, – ответил он, чувствуя, как сжимается сердце.

– Я ЗНАЮ, ЧЕМУ ХОЧУ ПОСВЯТИТЬ ЖИЗНЬ, – несколько часов спустя объявил Энрике.

Он стоял в дверях библиотеки, где они с Гипносом и Зофьей договорились встретиться, чтобы пойти на ужин. Зофья мешала кочергой угли в камине, а Гипнос свернулся калачиком в кресле с бокалом красного вина.

Гипнос вскинул бровь.

– Делать младенцев?

– Нет!

– Ты не хочешь детей? – спросила Зофья.

– Сейчас пока нет, – сказал Энрике. Гипнос сделал большой глоток вина.

– Красть младенцев.

– Боже, нет! – воскликнул Энрике. – Это не имеет никакого отношения к младенцам! Ну, возможно, это немного связано с детьми, но…

– Вот теперь я окончательно запуталась, – сказала Зофья.

– Думаю, мне бы хотелось преподавать, – сказал Энрике, прежде чем Гипнос и Зофья неправильно истолковали его слова. Он торопливо произнес: – Мне нравится, что знания вдохновляют людей думать самостоятельно и смотреть на мир по-другому. Я хочу не просто попытаться изменить мир, донося свои идеи до других людей… Мне хотелось бы помочь им научиться мыслить по-другому. Мне кажется, только так и могут возникнуть долгосрочные перемены, и еще мне кажется, что из меня получился бы неплохой профессор.

Он немного помолчал, готовясь увидеть их реакцию.

– Мы это знали, – ответила Зофья.

– Что? – пробормотал Энрике.

– Честно, я не понимаю, почему ты так долго не замечал тот факт, что мы с Зофьей уже пришли к единому мнению, как лучше всего использовать твои таланты, – сказал Гипнос.

Энрике не мог понять, какое чувство в нем сильнее – радость или раздражение.

– Спасибо, что сообщили мне, – сказал он.

– Такие вещи лучше всего выяснять самостоятельно, – ответил Гипнос. – Хотя мне интересно, что же помогло тебе это окончательно понять?

Энрике вспомнил о разговоре с Лайлой во сне. Вспомнил ее кошачью улыбку и сияние другого мира, озарявшее ее.

– Думаю, можно сказать, что эта идея наполнила меня светом, – ответил Энрике.

41. Северин

Шесть месяцев спустя

Северин Монтанье-Алари не был богом. А потому не мог изменить прошлое, однако это не означало, что он не мог от него освободиться.

Северин смотрел в окно своего кабинета, нервно теребя в руках банку с гвоздикой, не сводя глаз с петляющей, присыпанной гравием дорожке, ведущей к воротам Эдема. Они скоро будут здесь, и он не знал, что они подумают об этом месте…

Зима только началась, и город казался более хрупким в лучах неяркого солнца. На дальнем конце лужайки работники рыли ямы и распрямляли шпалеры, в то время как другие растягивали брезент, чтобы защитить цветы. На следующий год на шпалерах зацветут розы всевозможных оттенков и ароматов. Но посреди всего этого буйства красоты в саду была лишь одна звезда.

Почти целый месяц Северин и команда садовников искали единственный выживший экземпляр розового куста, из множества других, которые когда-то посадил Тристан, а потом Северин вырвал их и сжег. Тристан никогда не давал имен своим розам, и потому эта обязанность пала на Северина. И в дальнейшем эта разновидность должна была называться Энигма.

В то время, как что-то восстанавливалось, другое, наоборот, было уничтожено.

Исчез Сад Семи Грехов, и хотя некоторые постояльцы отеля были огорчены тем, что не могли больше прогуляться по аду и обратно, идя на ужин, Северин решил, что с него хватит ада.

На этом месте Северин организовал приют для птиц, которые по множеству причин не могли выжить в дикой природе. Здесь были певчие птицы, выпавшие из гнезда юными птенцами, голуби, с которыми жестоко обращались фокусники, воробьи, побывавшие в кошачьих когтях. Встречались и другие птицы, вроде тех, кого когда-то отловили в их родных землях и привезли в Париж для потехи. Птицы, чье оперение могло соперничать с красками рассвета, попугаи с разноцветными клювами, соколы с золотистыми глазами и удивительные создания с пересекающимися на бровях радугами. Все они обрели дом в Эдеме и теперь находились под пристальным наблюдением ветеринара, зоолога и, как ни странно, Евы, которая оставила свое искусство и переехала в Эдем вместе с больным отцом. Для Северина каждая птица заключала в себе частичку Тристана. Когда они выздоравливали, ему казалось, что брат тоже понемногу исцелялся.

По вечерам Северин прогуливался по вольеру. Он почти не смотрел на птиц, упершись взглядом в землю, где его тень двигалась следом за ним. В эти моменты он представлял, что это не его тень, а Тристана. Он представлял, что брат идет следом за ним, удерживая на плече Голиафа. В такие мгновения беспорядочное бормотание Парижа стихало, сменяясь таинственной поэзией птичьего пения и трепетом заживающих крыльев а порой – порой — Северину казалось, что он слышит пение Тристана. Этот звук был подобен ощущению покоя, избавившегося от боли и воспарившего в небеса.

Стук в дверь отвлек Северина от его мыслей.

– Войдите.

На пороге появился Энрике. На его лице сияла радостная улыбка, в руках он сжимал стопку бумаг.

– Они уже здесь? Потому что я подумал – ах!

По кабинету разнесся пронзительный крик, и, обернувшись, Северин увидел Аргоса, направлявшегося к Энрике.

– Аргос был… странным.

Годовалый павлин обитал в крошечной квартирке куртизанки, которого она потом выбросила на улицу, повыдергав у него почти все перья. Когда его привезли в Эдем, он бросался на всех, кто пытался за ним ухаживать, кроме Северина. Месяц спустя, благодаря хорошему питанию и возможности гулять, Аргос превратился в великолепное создание. Аргос также, по непонятным для обслуживающего персонала причинам, постоянно повсюду следовал за Северином, отказываясь подчиняться кому-то другому.

– Ты не отзовешь своего демонического стража? – попросил Энрике.

– Аргос, – мягко произнес Северин.

Павлин фыркнул, устраиваясь около камина. Птица не сводила глаз с Энрике, стоявшего совсем рядом.

– Если честно, Голиаф мне нравился гораздо больше, чем это существо.

– Он не так уж плох, – откликнулся Северин. – Возможно, временами слишком меня опекает, но он не хочет ничего плохого.

Энрике смерил его взглядом.

– Наш повар едва не сбежал из-за Аргоса.

– Повар переварил палтуса. Не могу сказать, что не согласен с мнением Аргоса об этом человеке.

Энрике фыркнул, а затем протянул ему бумаги.

– Здесь описания новых возможных приобретений.

Теперь, когда все с подозрением относились к Творению, Вавилонский Орден утратил свою власть и был вынужден распродавать свои внушительные запасы сокровищ на аукционах. Богатые промышленники и железнодорожные магнаты ухватились за возможность украсить свои гостиные предметами старины, в то время как Северин и его семья боролись за то, чтобы вернуть эти артефакты или их настоящим владельцам, или же музеям тех стран, откуда они были вывезены.

В прошлом Северин похищал эти сокровища из гордыни, желая превзойти Вавилонский Орден. Теперь же его достоинство унижала одна мысль о том, что клочки истории рассеются по разным домам. История могла выражаться в разных языках, на которых говорили завоеватели, но это был не истинный облик настоящей истории, и с каждым новым сокровищем, обладавшем исторической ценностью, которое они возвращали на родину, они словно добавляли или переписывали содержание книги, чьи страницы были широки и бесконечны, как горизонт.

Северин пролистнул страницы.

– Отличная работа. Я внимательно ознакомлюсь, и подготовим проект на осень.

Энрике кивнул, его взгляд метнулся к окну.

– Ты к этому готов?

– Конечно, нет.

– Что ж, по крайней мере, честно, – усмехнувшись, сказал Энрике. – Не беспокойся, мы тебе поможем.

– Я знаю.

– Я думаю… думаю, она была бы счастлива узнать, что ты это делаешь, – тихо произнес Энрике.

Северин улыбнулся.

– Я тоже так думаю.

Он думал, но не знал точно. Северин по кусочкам собирал информацию, которую друзья видели в своих снах о Лайле. В этих снах она даже разговаривала с ними. Но с Северином никогда.

Он ждал ее каждую ночь и хотя иногда ощущал ее присутствие, но никогда ее не видел. В такие моменты, когда тоска по ней становилась невыносимой, он вспоминал о ее обещании. Я всегда буду с тобой. Он не знал, правда ли это, и ему оставалось лишь верить.

– Ладно, мне надо идти, – сказал Энрике. – Надо готовиться к завтрашним лекциям, и лучше мне сделать это до того, как они появятся.

– Я сообщу тебе, – сказал Северин. – И, пожалуйста, убедись, что Зофья спрятала все горючие вещества.

– Уже сделано, – сказал Энрике и нахмурился. – Она была явно не в восторге.

– И предупреди Гипноса, чтобы не пил в их присутствии.

– Я купил ему чайную чашку, в которую он может наливать вино. И он тоже был не в восторге.

– И постарайся не читать им лекции, когда они начнут расспрашивать о том, что находится в Эдеме, – сказал Северин.

Энрике выглядел оскорбленным.

– Это действительно будет лекция? – Он поднял руки, пошевелив пальцами. – Или расшатывание границ привычного им мира?

Северин уставился на него.

– Думаю, достаточно и того, что расшаталось в нашем хозяйстве.

– Тьфу, – огрызнулся Энрике. Повернувшись к двери, он бросил презрительный взгляд на Аргоса, дремавшего у камина. – Ты излишне дорогой и крикливо раскрашенный цыпленок, и тебе крупно повезло, что ты даже отдаленно не годишься в пищу. Надеюсь, ты это знаешь. – Аргос продолжал спокойно спать.

Северин расхохотался. Когда Энрике ушел, он погладил перья Аргоса и вернулся за стол. На деревянной поверхности лежала покрытая пятнами эмблема уробороса, которая когда-то была приколота к лацкану пиджака его отца. Северин медленно обвел ее пальцами, вспоминая презрительную ухмылку в голосе Люсьена Монтанье-Алари, дававшего сыну самый ценный, по его мнению, совет:

Нам никогда не сбежать от себя, мой мальчик, мы собственный конец и начало, отданные на милость прошлого, которое не может не повторяться снова и снова.

– Ты ошибся, – тихо произнес Северин.

Но даже произнеся эти слова, он не знал, правда ли это. В мире было столько всего, что он не мог знать наверняка. Он не понимал, что это означало, когда Лайла сказала, что они неразрывно связаны до конца ее дней. Он не знал, сдержит ли она обещание и вернется ли к нему. Он не знал, изменят ли хоть что-то его усилия или же мир безразлично отвернется, бросив свое наследие в пыль под ногами.

Снаружи послышался стук подков по гравию. Сердце Северина забилось сильнее, когда он выглянул в окно и впервые за несколько месяцев увидел их, Луку и Филиппо, братьев-сирот из Венеции. Потребовалось много времени, чтобы отыскать их, и целый месяц ушел на то, чтобы подготовить документы на усыновление. Северин готовился к этому моменту почти целый год, но сейчас от осознания огромной ответственности, возложенной на него, у него перехватывало дыхание.

Проглотив ком в горле, он изо всех сил впился побелевшими пальцами в подоконник и, затаив дыхание, смотрел, как Лука и Филиппо вылезают из экипажа. Ступенька была невысокой, и все же Лука протянул руку младшему брату и отпустил ее, только когда Филиппо ступил на землю. Хотя Северин позаботился об их питании и доме, они по-прежнему выглядели слишком изможденными и маленькими для своего возраста. В болтавшейся на их плечах одежде и с новыми стрижками они выглядели, словно подменыши, оказавшиеся в человеческом мире. Когда Лука обнял брата за плечи, сердце Северина пронзила острая боль. Он медленно выдохнул и отошел от окна.

Аргос издал пронзительный вопль у него за спиной.

– Пора, – сказал он.

Северин последний раз взглянул на уроборос. Возможно, отец был прав. Возможно, он обманывал сам себя, и все, что он делал – всего лишь бесконечная вереница событий, не поддающаяся его контролю. Возможно, их последний поцелуй с Лайлой был всего лишь последним видением, навеянным рушившимся вокруг них храмом. Возможно, она существовала лишь в обрывках снов и не более того.

Но вера – упрямая штука, и изменения в мире лишь еще сильнее заостряли ее, помогая разрывать туман неизвестности.

Сможет ли он жить с этой неизвестностью?

Сможет ли примириться с ней?

Да, подумал он, хотя порой его уверенность не была столь непоколебимой. Но как бы там ни было, он сделает то, что делают почти все смертные. Он попытается.

Эпилог

Когда Северин впервые в жизни пек пирог, то использовал соль вместо сахара. Как любезно заметил Энрике, это был абсолютный провал.

Но Северин все равно был в восторге. Лайла считала невозможным, что он сам испечет пирог. Сделав это, хотя и не совсем удачно, он подумал, что, возможно, и другие вещи, казавшиеся невозможными, тоже могут случиться.

И, в какой-то мере, так и происходило.

Время по-доброму обходилось с Северином, и с каждым прошедшим годом он все больше понимал, что имела в виду Лайла, пообещав, что они связаны навеки.

В его волосах не появилось ни одного седого волоса. Ни одна морщина не тронула его лица. Это удивляло Энрике и откровенно бесило Гипноса, который считал, что из них всех он больше всего заслуживал вечной юности.

Самого Северина не интересовала вечная юность. На самом деле, она только усложняла его жизнь в Париже и опеку над Лукой и Филиппо, и все же это был знак. Знак, смысла которого он не понимал, пока не поговорил об этом с Зофьей.

– Это означает, что она все еще жива, – сказала Зофья. – Она пообещала связь между вами и сдержала обещание.

Пока жива я, будешь жив и ты.

Зофья улыбнулась ему. Впервые он заметил лучики морщинок, появлявшиеся вокруг ее глаз и губ, когда ей было весело, и он был счастлив, что жизнь отметила ее радостью.

– Северин, думаю, это означает, что она сдержит и другое свое обещание.

Ее другое обещание.

Об этом никто из них не осмеливался говорить, словно это обещание было слишком хрупким и любое неосторожное слово могло навредить ему.

И все же он каждый день лелеял в себе надежду: Я вернусь к тебе.

Спустя годы Лайла стала ему сниться. Сначала она каждую ночь являлась ему во сне в течение недели. Иногда исчезала на несколько лет. Но каждый раз, возвращаясь, она говорила одно и то же: Я так и не закончила то, что хотела сказать тебе в ту ночь.

Он знал, о чем она говорила. Она сказала тогда: «Я люблю…», а затем мир разъединил их.

Скажи мне сейчас, – просил он, но каждый раз она лишь качала головой. Нет, Маджнун. У меня тоже должна быть мечта.

МИР ИЗМЕНИЛСЯ. Разгорались войны, царства рушились, менялась мода. Года мелькали, и все же Северин находил мгновения, удерживавшие его на месте, словно якорь, несмотря на неумолимый бег времени. Например, когда Лука впервые обнял его, а Филиппо уснул, склонив голову ему на плечо. Как и у него, у этих мальчиков, казалось, было много родителей, но нельзя было сказать наверняка, кого из этих родителей они любили больше.

Зофья проводила научные эксперименты и помогала Филиппо с математикой, когда у него случались проблемы в школе. Гипнос впервые дал Луке попробовать спиртное, когда ему исполнилось шестнадцать, и всю ночь просидел рядом с мальчуганом, которого рвало и который обещал, что больше никогда не притронется к бутылке. Энрике рассказывал им истории, после которых они всю ночь не могли уснуть, а Северин делал то, что его мать, тетя ФиФи и Тристан пытались делать всю свою жизнь: старался защитить.

Даже Аргос полюбил мальчиков и не протестовал, когда они вставляли себе в штаны его выпавшие длинные перья и передразнивали странную птицу.

Поначалу Северину удавалось замаскировать свою непреходящую юность при помощи умелого грима. Но с каждым годом его юность оказалось все труднее скрывать. Спустя двадцать лет он не мог больше прятаться. И однажды он передал бразды правления Эдемом своим приемным сыновьям.

Вместе с Гипносом они строили музеи и создавали, выделяли деньги на научные стажировки и давали ссуды на научные изыскания по всему миру. Энрике продолжал преподавать и писать книги, получавшие международное признание. Зофья совершила серьезные научные открытия и запатентовала их и стала почетным выпускником Высшей национальной школы изящных искусств в Париже. Северин был на свадьбе Луки и провожал Филиппо, садившегося на корабль, увозивший его из Европы в Америку. Северин играл с детьми и внуками и провел бесчисленное множество приятных вечеров в компании Зофьи, Энрике и Гипноса, ставших его семьей.

Северин оставался рядом с ними до конца их жизни, а потом и рядом с их потомками, когда Энрике, Зофья и Гипнос покинули этот мир.

В своей работе он стремился продолжить наследие друзей, и все это время ждал, когда Лайла сдержит свое обещание.

В ОКТЯБРЕ 1990 ГОДА Северин вышел из парижского метро и направился к своему дом в Восьмом округе Парижа. Мороз поскрипывал в воздухе. Музыканты распевали на улицах, а школьницы, проходившие мимо, ссорились из-за плеера.

Его квартира располагалась в пентхаусе ныне перестроенного отеля «Эдем». Несколько лет назад правительство назвало его историческим памятником, как прославленное здание XIX века, отличавшееся необычной архитектурой и местом появления розы сорта Энигма, одного из самых популярных цветов во Франции.

Для Северина от дома здесь осталось лишь название. Сады исчезли. Библиотеку превратили в пользовавшийся бешеной популярностью зал для свадебных торжеств, а потайные комнаты его кабинета стали шикарным баром, где по выходным собирались супермодели и известные актеры. И все же, как и всегда, он останавливался у дверей, дизайн которых придумал сам, надеясь, что сегодня именно тот день, когда она вернется к нему. Он надеялся на это уже целую вечность, но с каждым годом эта надежда становилась все сильнее. Надежда вела его за руку, когда он продолжал свою работу во множестве музеев. Надежда заставляла его высоко держать голову. Надежда заставляла его просыпаться по утрам и встречать день, широко расправив плечи и гордо вскинув голову.

И, как всегда, с надеждой в сердце, Северин распахнул двери.

Когда он вошел внутрь отеля, то ощутил, как волосы встали дыбом у него на затылке. Он настороженно оглядел вестибюль, однако все было как обычно. Однако воздух как-то странно дрожал за окнами. Его сердце вдруг стало биться чаще, когда он вошел в свой личный лифт. Оказавшись внутри, он попытался успокоиться. Возможно, у него закружилась голова от голода или же начинался грипп… но затем двери лифта распахнулись.

Первое, что заметил Северин, войдя в холл, был не человек, а запах. Стойкий аромат розовой воды и сахара. Он затаил дыхание, не желая отпускать эту иллюзию. Но затем дверь в его квартиру распахнулась. Изящная тень упала на ковер. Северин не мог заставить себя поднять глаза. Его надежда была слишком давящей, слишком болезненной. Когда он снова смог вздохнуть, казалось, это был первый вздох в новой жизни.

ДОЛГИЕ ГОДЫ он жил не как бог или человек, а как призрак, и внезапно донесшиеся до него два слова словно чудесным образом воскресили его. Два слова, почти заставившие его поверить в волшебство, потому что время, остановившееся для него на целую вечность, вдруг снова оживилось при звуке этих слов и снова рванулось вперед.

– Привет, Маджнун.

Благодарности

Конец…

Не могу поверить, что трилогия «Золотые Волки» официально завершена. Эта история так долго жила в моем сердце, что я чувствую легкую пустоту и мне хочется плакать при мысли о том, что повествование о моих героях закончено.

Но сильнее этой чистой печали моя благодарность всем тем, кто помог этой истории увидеть свет. Я безмерно благодарна своим читателям, которые кричали об этой трилогии в каждом уголке интернета. Спасибо вам за ваши рисунки, плейлисты, мемы, сообщения, букстаграм и ваш энтузиазм. Моя особенная благодарность членам несокрушимой уличной команды Золотые Волки! Не описать словами, как ваша поддержка, великолепные (и зачастую забавные) фото вдохновляли меня. Особая благодарность Мане, одной из первых читательниц и защитниц трилогии, которая любезно согласилась с юмором и большой долей креатива поделиться этой историей с новыми читателями.

Я также благодарна разнообразным командам, контролировавшим продажи, вопросы редактуры, аудиозаписи, выпуск книги – БУКВАЛЬНО КАЖДОМУ ЧЕЛОВЕКУ – в Уэнсдей Букс. Эйлин, благодарю тебя за постоянную поддержку и за все «романтические встряски». Ди Джей, спасибо тебе за празднество волшебства в этой истории. Мэри, благодарю тебя за суперблестящую рекламу! Моя благодарность Кристе Дезир за вдумчивую редактуру и осторожное стремление укротить мою Склонность К Лишним Прописным Буквам.

Огромная благодарность всему моему коллективу в литературном агентстве Сандра Дижкстра! Благодарю Тао, моего потрясающего агента, самого яростного защитника трилогии. Спасибо Андреа за обложки для книг и внимательное отношение к специальным выпускам для Хэллоуина. Моей помощнице, Саре, которая следила за тем, что я все еще жива и работаю.

Люди, с которыми я познакомилась в писательском сообществе, – мой любимый шабаш ведьм. Рене, Джей Джей, Лемон, я глубоко ценю вашу дружбу. Лайра, благодарю тебя за то, что ты нашла тему для своей разработки игры Dread Eye в моих текстах. Райан, спасибо за преображение сленговых слов. Я благодарна Дженнифер, которая поднимала мне настроение в те дни, когда вдохновение покидало меня.

Я благодарна всем друзьям, которые напоминали, что существует и другой мир, кроме того, что существует в моем воображении. Спасибо Нив, лучшему из друзей и самому заядлому мечтателю. Бисме, загадочной и мудрой, словно кошка. Марте, самому теплому человеческому созданию. Кали за беседы от лица персонажа Стич. Али за вечера танцующих картофелин. МакКензи за прогулки по кладбищу навеселе. Спасибо Караджой, моей самой модной и устрашающей вдохновительнице. Всем в Голден Хорс (Кейтлин, Мейлин, Нико, Хэйли, Кэти, Наташе) – я благодарна вам за добрый юмор и компанию, вашу снисходительность к моим историческим промахам. Я также хочу поблагодарить Эрика за огромное участие в моей жизни, Эрика Лью, который разрешил мне позаимствовать его имя. Эрик Лоусон, персонаж, появившийся в конце трилогии (прости, МакКензи, я знаю, что натворила).

Я благодарна поддержке своей семьи, которые вдохновляли меня, поддерживали и одновременно критиковали. Момо, Додо, Моша, Пагги, Кукки, Поггли и Рэт – я вас люблю. Я благодарна Ба и Дадда, которые рассказывали мне истории и водили в книжные магазины в любое время дня. Я благодарна Лалани и Дэдди Бун, хотелось, чтобы у нас было больше времени на истории, но ваши воспоминания очень мне помогли. Спасибо милому мишке Панде, охранявшему начало трилогии, и Тедди, защищавшему ее конец.

И, наконец, я хочу сказать спасибо Аману. Спасибо, что спас меня с вершин множества высоких скал. Не одно путешествие не имеет смысла, если тебя нет рядом.

Примечания

1

Мастера, создающие карнавальные маски.

2

Прости.

3

Филиппинский фиолетовый рисовый пирог, приготовленный на пару в бамбуковых трубочках.

4

Царь Ассирии.

5

Травяной ликер.

6

Волшебник.

7

Удачи.

8

Свернувшийся в кольцо змей, кусающий себя за хвост.

9

Да.

10

Негодники.

11

Иерогамия – ритуал священного брака.

12

Марионетка с механическим приводом.

13

Вид театрального танца, является одним из классических стилей индийского танца.

14

Полубожественное существо в индийской мифологии.

15

Ритуальный сосуд, в котором хранили органы, извлеченные из тел при мумификации.

Content

Рошани Чокши
Бронзовые звери

Пролог

Часть I

1. Северин

2. Лайла

3. Зофья

4. Лайла

5. Энрике

6. Северин

7. Зофья

8. Северин

9. Энрике

10. Лайла

11. Северин

Часть II

12. Северин

13. Лайла

14. Энрике

15. Зофья

16. Северин

17. Энрике

18. Лайла

19. Зофья

20. Лайла

Часть III

21. Северин

22. Энрике

23. Лайла

24. Северин

25. Зофья

Часть IV

26. Энрике

27. Лайла

28. Северин

29. Зофья

30. Энрике

Часть V

31. Лайла

32. Зофья

33. Северин

34. Лайла

35. Энрике

36. Северин

37. Северин

38. Гипнос

Часть VI

39. Зофья

40. Энрике

41. Северин

Эпилог

Благодарности

Примечания