Кейси Маккуистон

Еще одна станция

Copyright © 2021 by Casey McQuiston

All rights reserved

© А. Григорьева, перевод на русский язык

© ООО «Издательство АСТ», 2021

* * *

Квир-сообществам прошлого, настоящего и будущего

Ли и Эсси, любовь которых ни за что не влезет на страницу посвящений

1

Приклеено на урну внутри «Попайс»[1] на углу Парксайд-авеню и Флэтбуш-авеню.

ИЩУ МОЛОДОГО(-УЮ) ОДИНОКОГО(-УЮ) СОСЕДА(-КУ) В 3-КОМНАТНУЮ КВАРТИРУ НА 6-М ЭТАЖЕ.

$700/МЕСЯЦ. ОБЯЗАТЕЛЬНО КВИР И БЕЗ ТРАНСФОБИИ. ОБЯЗАТЕЛЬНО БЕЗ БОЯЗНИ ПОЖАРОВ И СОБАК. ЗНАК ЗОДИАКА НЕ ВЕСЫ, У НАС УЖЕ ТАКОЙ ЕСТЬ. ЗВОНИТЬ НИКО.

– Можно прикоснуться к тебе?

Это первое, что говорит парень с татуировками, когда Огаст усаживается на центральную подушку коричневого кожаного дивана – этому потертому, видавшему виды ветерану за последние четыре с половиной года довелось поучаствовать во множестве историй в колледже. Это был тот самый диван, на который ты валишься и зарываешься в учебники или на котором сидишь посреди вечеринки, потягивая диетическую колу и ни с кем не разговаривая. Типичный для ранних двадцатых годов диван с помойки.

Большая часть мебели – такой же мусор, как и диван: не сочетающаяся друг с другом, купленная с рук и принесенная с улицы. Но когда Тату-парень – Нико, в объявлении было написано, что его зовут Нико, – садится напротив, он оказывается в поразительно высококачественном кресле от «Имс».

Тут все так: смешение знакомого и совсем чуждого. Это небольшое и тесное пространство с неприятными оттенками зеленого и желтого на стенах. Почти с каждой горизонтальной поверхности свисают растения, раскинув свои тонкие ветви через полки, и от них веет легким запахом почвы. У окон такие же закрашенные наглухо рамы, что и в старых квартирах Нового Орлеана, но тут они наполовину покрыты листами с рисунками, и через них в комнату пробивается полуденный свет, приглушенный и мутный.

В углу стоит полутораметровая скульптура Джуди Гарленд, сделанная из велосипедных деталей и зефира. Джуди в ней узнать невозможно, если не читать табличку, на которой написано: «МЕНЯ ЗОВУТ ДЖУДИ ГАРЛЕНД».

Нико смотрит на нее, вытянув руку. Пар от чая размывает его черты. У него темные волосы, стрижка андеркат, уложенная гелем, выделяющаяся на фоне смуглой кожи, выраженная линия челюсти и свисающий с одного уха кристалл. Татуировки покрывают обе его руки и выглядывают из-под застегнутого воротника. Его голос немного хриплый, будто от простуды, а в уголке рта торчит зубочистка.

– Ладно, Дэнни Зуко[2], успокойся.

– Извини. – Огаст таращится, застыв от его вопроса. – Что?

– Не в том смысле, – говорит он. На тыльной стороне его руки вытатуирована доска Уиджи. На костяшках набито слово «полнолуние». Господи. – Просто хочу почувствовать твою энергетику. Иногда физический контакт помогает.

– Ты что, какой-то?..

– Экстрасенс, да, – невозмутимо говорит он. Зубочистка движется по белому ряду его зубов, когда он широко и обезоруживающе улыбается. – Это одно из названий. Ясновидящий, одаренный, брухо, как угодно.

Господи. Ну конечно. Комната в Бруклине за 700 долларов в месяц никак не могла быть без подвоха, и этот подвох – зефирная Джуди Гарленд и этот бюджетный Спрингстин, который наверняка сейчас скажет ей, что ее аура надета наизнанку и задом наперед, как колготки из магазина «Все по одной цене».

Но ей некуда идти, а в этом здании на первом этаже есть «Попайс». Огаст Лэндри не доверяет людям, но доверяет жареной курице.

Она дает Нико дотронуться до ее руки.

– Отлично, – монотонно говорит он, как будто только что высунул голову из окна, чтобы проверить погоду. Он стучит двумя пальцами по ее костяшкам и откидывается назад. – О. Ого, ясно. Это интересно.

Огаст моргает.

– Что?

Он вытаскивает изо рта зубочистку и кладет ее на чемодан между ними рядом с миской шариков-жвачек. У него напряженный взгляд.

– Ты любишь лилии? – говорит он. – Да, я куплю лилии к твоему заселению. В четверг тебе удобно? Майле нужно будет время, чтобы собрать свои вещи. У нее много костей.

– Я… в смысле, у нее в теле?

– Нет, лягушачьих костей. Они совсем крошечные. Сложно собирать. Без пинцета не получится. – Видимо, он заметил выражение лица Огаст. – Она скульптор. Это для ее работы. Ты займешь ее комнату. Не переживай, я обработаю все шалфеем.

– Эм, я не переживала по поводу… призраков лягушек. – Она должна переживать по поводу призраков лягушек? Может быть, эта Майла – ритуальная убийца лягушек.

– Нико, хватит говорить людям о лягушачьих призраках, – произносит голос в прихожей. Симпатичная темнокожая девушка с дружелюбным круглым лицом, километровыми ресницами и парой очков-гогглов, вдетых в черные кудри, выглядывает из-за дверного проема. Она улыбается, когда видит Огаст.

– Привет, я Майла.

– Огаст.

– Мы нашли свою девушку, – говорит Нико. – Ей нравятся лилии.

Огаст ненавидит, когда такие, как он, так делают. Удачные догадки. Ей и правда нравятся лилии. Она может воспроизвести в своей голове всю статью из «Википедии». Лилия белоснежная. Вырастает высотой от полуметра до двух. Внимательно изучена из окна двухкомнатной квартиры ее мамы.

Нико никак не мог об этом узнать – и он не знает. Она поступает так же, как с гадалками под пляжными зонтиками у нее дома на Джексон-сквер, – задерживает дыхание и просто проходит мимо.

– То есть все? – говорит она. – Я получила комнату? Ты… ты даже не задал мне никаких вопросов.

Он подпирает голову рукой.

– Во сколько ты родилась?

– Я… не знаю. – Вспомнив объявление, она добавляет: – Я Дева по гороскопу, если это поможет.

– О да, точно Дева.

Ей удается выглядеть спокойной.

– Ты… профессиональный экстрасенс? То есть люди тебе платят?

– Он занимается этим неполный рабочий день, – говорит Майла. Она вплывает в комнату с грациозностью, удивительной для человека с паяльной лампой в руке, и падает в кресло рядом с ним. Розовый комок, который она жует, объясняет наличие миски со жвачками. – А остальную часть дня работает отвратительным барменом.

– Я не настолько плох.

– Конечно, нет, – говорит она, оставляя поцелуй на его щеке. Она театрально шепчет Огаст: – Он думал, что палома – это вид опухоли.

Пока они спорят по поводу барменских навыков Нико, Огаст крадет из миски шарик и роняет его, чтобы проверить свою теорию насчет пола. Как и подозревалось, он прокатывается через всю кухню в прихожую.

Она откашливается.

– Так вы?..

– Вместе, да, – говорит Майла. – Четыре года. Было неплохо иметь собственные комнаты, но у нас обоих не особо круто с деньгами, поэтому я переезжаю к нему.

– А кто третий сосед?

– Уэс. У него комната в конце коридора, – говорит она. – Он, в основном, ведет ночной образ жизни.

– Это его, – говорит Нико, показывая на рисунки, покрывающие окна. – Он тату-мастер.

– Ясно, – говорит Огаст. – То есть всего 2800 долларов? С каждого по 700?

– Да.

– И в объявлении говорилось что-то о… пожарах?

Майла дружелюбно сжимает свою паяльную лампу.

– Контролируемых пожарах.

– И о собаках?

– У Уэса есть пес, – вставляет Нико. – Маленький пудель по кличке Нудлс.

– Пудель Нудлс?

– Но он спит по тому же графику, что и Уэс. Призрак в ночи.

– Мне стоит еще о чем-то знать?

Майла и Нико переглядываются.

– Раза три в день холодильник шумит так, как будто скелет пытается съесть мешок с мелочью, но мы уверены, это ничего страшного, – говорит Нико.

– На кухне отошла доска ламината, поэтому мы просто пинаем ее по всей комнате, – добавляет Майла.

– Парень, живущий напротив, – драг-квин и иногда репетирует свои номера посреди ночи, поэтому, если ты услышишь Патти ЛаБелль, это он.

– Горячая вода нагревается двадцать минут, но если ты будешь вести себя хорошо, то десять.

– Тут не обитают призраки, но это неточно. – Майла щелкает жвачкой. – Это все.

Огаст сглатывает.

– Ладно.

Она взвешивает свои варианты, смотря на то, как Нико проскальзывает пальцами в карман испачканного краской комбинезона Майлы, и задается вопросом, что увидел Нико, когда дотронулся до тыльной стороны ее ладони, или решил, что увидел. Притворился, что увидел.

И хочет ли она жить с парой? С парой, одна половина которой – липовый экстрасенс, который выглядит как солист кавер-группы Arctic Monkeys, а другая – поджигательница с комнатой, полной мертвых лягушек? Нет.

Но весенний семестр в Бруклинском колледже начинается через неделю, а она не сможет искать и жилье, и работу во время пар.

Как оказалось, для девушки, которая носит нож, потому что хочет всегда быть во всеоружии, Огаст свой переезд в Нью-Йорк спланировала не очень хорошо.

– «Ладно»? – говорит Майла. – Что «ладно»?

– Ладно, – повторяет Огаст. – Я согласна.

В конце концов Огаст все равно собиралась согласиться на эту квартиру, потому что сама выросла в жилье меньше и уродливее этого, наполненном более странными вещами.

– Выглядит мило! – одобряет ее мама по фейстайму – ее голос доносится из телефона, поставленного на подоконник.

– Ты так говоришь только из-за того, что тут деревянный пол, а не кошмарный ковер из Айдлуайлда.

– Там было не так уж и плохо! – говорит она, закопавшись в коробку с документами.

Ее чудаковатые очки сползают с носа, и она поднимает их концом маркера, оставляя на коже желтую линию.

– Он подарил нам девять великолепных лет. А в ковер может спрятать множество грехов.

Огаст закатывает глаза, толкая коробку через всю комнату. Квартира в Айдлуайлде была двухкомнатной дырой в получасе езды от Нового Орлеана, своего рода загородной помойкой из 70-х, которой даже не хватает очарования или индивидуальности для того, чтобы находиться в пределах города.

Она до сих пор помнит ковер, заставленный крошечной полосой препятствий из высоких стопок старых журналов и шатких коробок с документами. «Форт Боярд 2000: Издание для матерей-одиночек». Ковер был отвратительного грязно-бежевого оттенка, как и стены – в тех местах, где они не были закрыты картами, информационными бюллетенями, вырванными из телефонных книг страницами и…

Да, это жилье не так уж плохо.

– Ты разговаривала сегодня с детективом Примо? – спрашивает Огаст.

Сегодня первая пятница месяца, поэтому она знает ответ.

– Да, ничего нового, – говорит она. – Он даже больше не притворяется, что собирается возобновить дело. Чертово позорище.

Огаст толкает другую коробку в угол – около батареи, испускающей тепло в январский мороз. Рядом с подоконником ей лучше видно маму: такие же, как у нее, мышино-каштановые волосы, спадающие на лицо. Под ними круглое лицо и по-детски большие зеленые глаза, как и у Огаст, угловатые ладони, которыми она пролистывает бумаги. Ее мама выглядит измученной. Она всегда выглядит измученной.

– Что ж, – говорит Огаст. – Он дерьмо.

– Он дерьмо, – соглашается мама, мрачно кивая. – Как новые соседи?

– Нормальные. Ну, немного странные. Один из них притворяется экстрасенсом. Но, по-моему, они не маньяки.

Она мычит, слушая вполуха.

– Не забывай правила. Первое…

– Мы против всех.

– И второе…

– Если тебя убьют, то пусть под твоими ногтями будет ДНК убийц.

– Умница, – говорит она. – Слушай, мне надо идти, я только что достала эти документы из архива, и работа с ними займет все выходные. Береги себя, ладно? И позвони завтра.

Как только вызов завершается, в комнате становится невыносимо тихо.

Если бы жизнь Огаст была фильмом, то саундтреком стали бы тихие звуки, которые издает ее мама, клацанье ее клавиш или негромкое бормотание, пока она ищет документ. Даже когда Огаст перестала помогать с делом, когда она съехала и стала слышать об этом только по телефону, шум не замолкал. Теперь между ними три тысячи километров, и кто-то будто наконец выключил саундтрек.

У них много общего – задолженность по читательским билетам, вечное одиночество, любовь к острому соусу, энциклопедические знания протокола полиции Нового Орлеана по пропавшим без вести. Но между Огаст и ее матерью есть огромное различие. Сюзетт Лэндри копит вещи так, будто грядет ядерная зима, а Огаст намеренно не владеет почти ничем.

У нее пять коробок. Целых пять картонных коробок, с помощью которых можно понять, как она живет в свои двадцать три года. Так, будто она скрывается от гребаного ФБР. Обычное дело.

Она заталкивает последнюю в пустой угол, чтобы коробки не громоздились.

На дне ее сумочки, вместе с кошельком, блокнотами и запасным аккумулятором для телефона, лежит перочинный ножик. Рукоять сделана в форме рыбы с выцветшей розовой наклейкой в виде сердца, которую она наклеила в семь лет – примерно в то время, когда узнала, как им пользоваться. Открыв коробки, она разложила вещи в аккуратные маленькие стопки.

У батареи: две пары ботинок, три пары носков. Шесть рубашек, два свитера, три пары джинсов, две юбки. Одна пара белых Vans – они особенные, это награда, которую она купила себе в прошлом году, кайфуя от адреналина и сырных палочек из «Эпплби», где она рассказала маме о своей ориентации.

У стены с трещиной вертикально по центру ее единственная бумажная книга, винтажный детектив, рядом с планшетом, хранящим сотни других книг. Может быть, тысячи. Она не знает точно. Ее напрягает мысль о том, чтобы владеть чем-то в таком количестве.

В углу, пахнущем шалфеем и, может быть, едва уловимо, сотней лягушек, которые, как ее заверили, умерли естественной смертью, – одно фото в рамке из старой прачечной в Шартре, одна зажигалка и свеча. Она складывает нож, кладет его на пол и мысленно прикрепляет к нему табличку «Личное имущество».

Она встряхивает свой надувной матрас, когда слышит, как кто-то открывает входную дверь, а потом неистово мечется, как будто в коридоре пнули гигантского мохнатого паука. Он врезается в стену, а потом в комнату Огаст врывается то, что можно сравнить только с черной чернушкой из «Унесенных призраками».

– Нудлс! – зовет Нико и появляется в дверном проеме. С его ладони свисает поводок, а у угловатого лица извиняющийся вид.

– Ты же вроде говорил, что он ночной призрак, – говорит Огаст. Нудлс с размытым пятном вместо хвоста обнюхивает ее носки, пока не понимает, что это новый человек, и не бросается на нее.

– Так и есть, – говорит Нико, вздрагивая. – Ну, почти. Иногда мне становится совестно, и я беру его днем с собой на работу в магазин. Мы, наверно, не упоминали его… – Нудлс пользуется моментом, чтобы положить обе лапы Огаст на плечи и попытаться засунуть свой язык ей в рот. – Характер.

Позади Нико появляется Майла со скейтбордом в руке.

– О, ты познакомилась с Нудлсом!

– О да, – говорит Огаст. – Очень близко.

– Тебе нужна помощь с остальными вещами?

Она моргает.

– Это все.

– Это… это все? – говорит Майла. – Больше ничего нет?

– Да.

– У тебя… – Майла смотрит на нее так, словно начинает осознавать, что ничего не узнала об Огаст, прежде чем позволила ей хранить свои овощи в контейнере рядом с их. Огаст часто смотрит на себя в зеркало таким взглядом. – У тебя нет никакой мебели.

– Я, можно сказать, минималистка, – говорит ей Огаст. Если постараться, Огаст могла бы сократить свои пять коробок до четырех. Может быть, стоит заняться этим на выходных.

– Ох, я бы хотела тоже быть такой. Нико скоро начнет выбрасывать мою пряжу в окно, пока я сплю. – Майла улыбается, убедившись, что Огаст на самом деле не участвует в программе защиты свидетелей. – В общем, мы хотим пойти поужинать панкейками. Ты с нами?

Огаст скорее позволила бы Нико выбросить ее в окно, чем поделилась бы панкейками с теми, кого она едва знает.

– Я пока не могу себе позволить есть вне дома, – говорит она. – У меня еще нет работы.

– Думаешь, мы позволим тебе платить? Это праздничный ужин в честь твоего переезда, – говорит Майла.

– А, – говорит Огаст. Это… щедро. Где-то в ее мозгу мигает тревожная лампочка. Ее полевое руководство по заведению друзей – это двухстраничная брошюра, в которой написано: «НЕ НАДО».

– «Блинный дом Блинного Билли», – говорит Майла. – Это во Флэтбуше.

– Открыт в 1976 году, – вставляет Нико.

Огаст изгибает бровь.

– Сорок четыре года, и никто не захотел сменить это название?

– Это часть очарования, – говорит Майла. – Это вроде как наше место. Ты же с юга, да? Тебе понравится. Там очень непритязательно.

Они топчутся, глядя друг на друга. Панкейковое противостояние.

Огаст хочет остаться в безопасности своей дерьмовой спальни с комфортной нищетой ужина из печенья и молчаливым перемирием со своим мозгом. Но она смотрит на Нико и понимает, что, даже если он и притворялся, когда до нее дотронулся, он все равно что-то в ней увидел. А такое давно никто не делал.

Эх.

– Ладно, – говорит она, поднимаясь на ноги, и улыбка вспыхивает на лице Майлы, как звездный свет.

Десять минут спустя Огаст втискивается за угловой столик «Блинного дома Блинного Билли», где, похоже, каждый официант знает Нико и Майлу по имени. Их обслуживает темнокожий мужчина с бородой, широкой улыбкой и выцветшим бейджиком с именем, на котором написано «Уинфилд», прикрепленным к его красной футболке «Блинного Билли». Он даже не спрашивает, что закажут Нико и Майла, – просто ставит чашку кофе и розовый лимонад.

Она понимает, что они имели в виду, когда говорили о легендарном статусе «Блинного Билли». В нем есть какая-то особенная «нью-йоркность», что-то близкое к картине Эдварда Хоппера или кафе из сериала «Сайнфелд», но с перчинкой поярче. Это угловое заведение с большими окнами, выходящими на улицу с двух сторон, протертыми столами из композитного пластика и красными виниловыми сиденьями, которые постепенно выводятся из самых оживленных зон, когда ломаются. Вдоль одной стены растянулся бар с газировкой, от пола до потолка все обвешано старыми фотографиями и обложками с бейсбольной командой «Метс».

И тут стоит мощный запах, прямая, неподдельная обонятельная развращенность, которую впитывает Огаст.

– В общем, их дал Уэсу его папа, – говорит Майла, объясняя, как в их квартире оказались кожаные кресла от «Имс». – Подарок в честь «прекрасного соответствия семейным ожиданиям», когда он поступил в архитектурную школу в Прэтте.

– Я думала, он тату-мастер.

– Да, – говорит Нико. – Он бросил учебу после первого семестра. Небольшой… нервный срыв.

– Он четырнадцать часов просидел в одних трусах на пожарной лестнице, и им пришлось вызывать пожарных, – Майла.

– Только из-за поджога, – добавляет Нико.

– Господи, – говорит Огаст. – Как вы с ним познакомились?

Майла закатывает один из рукавов Нико выше локтя, демонстрируя подозрительно сексуальную Деву Марию на его предплечье.

– Его работа. За полцены, потому что он тогда только учился.

– Ого. – Пальцы Огаст ерзают по липкому меню, зудя от желания все это записать. Ее самый наименее очаровательный инстинкт при встрече с новыми людьми – делать полевые заметки. – От архитектуры к татуировкам. Вот это разброс, черт побери.

– Он между делом украшал торты, если ты можешь в это поверить, – говорит Майла. – Иногда, когда у него хороший день, ты приходишь домой, и вся квартира пахнет ванилью, потому что он просто оставил на стойке десяток капкейков и ушел.

– В этом красавчике-гее чего только нет, – замечает Нико.

Майла смеется и поворачивается обратно к Огаст.

– Итак, что тебя привело в Нью-Йорк?

Огаст терпеть не может этот вопрос. Он слишком сложный. Что могло заставить Огаст, девушку из пригорода с огромным количеством долгов по студенческому кредиту и навыками общения, как у контейнера от чипсов, переехать в Нью-Йорк без друзей и плана?

Сказать по правде, когда ты проводишь жизнь в одиночестве, тебя очень привлекает мысль о том, чтобы переехать в настолько большой город, чтобы там можно было потеряться и сделать одиночество своим выбором.

– Всегда хотела попробовать, – вместо этого говорит Огаст. – Нью-Йорк, это… не знаю, я пожила в паре городов. Я училась в Новоорлеанском колледже, потом в Мемфисском колледже, и там все казалось… слишком маленьким, наверно. Я хотела место побольше. Поэтому перевелась в Бруклинский колледж.

Нико безмятежно на нее смотрит, прихлебывая кофе. Он кажется ей почти безобидным, но ей не нравится, что он смотрит на нее так, будто что-то знает.

– Там было слишком легко, – говорит он. Снова мягкий внимательный взгляд. – Тебе хотелось загадки посложнее.

Огаст скрещивает руки на груди.

– Это… не совсем так.

Появляется Уинфилд с их заказом, и Майла спрашивает его:

– Слушай, где Марти? Он всегда работает в это время.

– Уволился, – говорит Уинфилд, ставя на стол бутылочку с сиропом.

– Нет.

– Вернулся в Небраску.

– Грустно.

– Ага.

– То есть, – говорит Майла, склоняясь над тарелкой, – вы ищете нового официанта.

– Да, а что? Ты кого-то знаешь?

– Ты знаком с Огаст? – Она драматично показывает на Огаст, как будто она гласная буква в шоу «Колесо фортуны»[3].

Уинфилд переводит взгляд на Огаст, и она застывает с бутылочкой в руке, из которой на ее картофельные оладьи льется острый соус.

– Ты раньше обслуживала столики?

– Я…

– Множество столиков, – встревает Майла. – Родилась в фартуке.

Уинфилд косится на Огаст с сомнением.

– Тебе придется подать резюме. Решать будет Люси.

Он указывает подбородком в сторону бара, где суровая белокожая девушка с неестественно рыжими волосами и густо подведенными глазами смотрит на кассовый аппарат.

Если Огаст придется обманывать ее, то похоже, что она получит акриловым ногтем в глотку.

– Люси меня обожает, – говорит Майла.

– Неправда.

– Она обожает меня так же, как и любого другого.

– Но не бар, который ты хочешь обчистить.

– Скажи ей, что я могу поручиться за Огаст.

– Вообще-то, я… – пытается вставить слово Огаст, но Майла наступает ей на ногу. На ней армейские ботинки – их сложно не почувствовать.

У Огаст есть ощущение, что это не совсем обычное кафе. В нем есть что-то сверкающее и яркое, что тепло и гостеприимно окутывает покосившиеся столы и снующих туда-сюда официантов. Посудомойщик проносится мимо с тазом посуды, и из стопки выпадает кружка. Уинфилд вслепую тянется назад и ловит ее в воздухе.

Это что-то схожее с волшебством. Огаст не занимается волшебством.

– Ну же, Уин, – говорит Майла, пока Уинфилд плавно возвращает кружку обратно в таз. – Сколько мы уже коротаем тут вечера по четвергам? Три года? Я бы не стала приводить тебе кого попало.

Он закатывает глаза, но улыбается.

– Принесу бланк заявки.

– Я никогда в жизни не работала официанткой, – говорит Огаст, пока они идут обратно в квартиру.

– Ты справишься, – говорит Майла. – Нико, скажи ей, что она справится.

– Я не экстрасенс, предсказывающий все, когда захочется.

– А на прошлой неделе ты им и был, когда я захотела тайской еды, но ты почувствовал, что у базилика была «плохая энергия по отношению к нам».

Огаст слушает звуки их голосов, резонирующих друг с другом, и трех пар ног, шагающих по тротуару. Город темнеет, освещается тусклым коричневато-оранжевым цветом, почти как вечерами в Новом Орлеане, и становится таким знакомым, что ей кажется, что, может быть – может быть, – у нее есть шанс.

Поднявшись по лестнице, Майла отпирает дверь, и они скидывают обувь в одну кучу.

Нико показывает на кухонную раковину и говорит:

– Добро пожаловать домой.

И Огаст только сейчас замечает рядом с краном свежие лилии, стоящие в вазе.

Домой.

Что ж. Это их дом, не ее. Это их детские фотографии на холодильнике, их запахи краски, сажи и лаванды, пропитавшие ободранные ковры, их ужины с панкейками, это все устоялось за годы до того, как Огаст оказалась в Нью-Йорке. Но за этим интересно понаблюдать. Умиротворяющая тихая жизнь, которой можно наслаждаться с другого конца комнаты.

Огаст успела пожить в десятках комнат, никогда не зная, как превратить пространство в дом, как расширить и заполнить его, как Нико, Майла или даже Уэс с его рисунками на окнах. Она совсем не знает, что для этого нужно. Двадцать три года она проживала свою жизнь, касаясь кирпича за кирпичом, ни разу не ощущая прочную связь.

Кажется глупым такое говорить, но возможно. Возможно, это оно. Возможно, новая специальность. Возможно, новая работа. Возможно, жилье, которое хочет, чтобы тут было ее место.

Возможно, человек, думает она. Но не может представить кто.

Огаст пахнет панкейками.

Запах попросту не исчезает, сколько бы раз она ни приняла душ и сколько бы мелочи ни потратила в круглосуточной прачечной. Она работает в «Билли» всего неделю, а запах уже слился с ней на молекулярном уровне.

Он точно не выветрится сегодня, после ночной смены, когда еле хватает времени на то, чтобы затащить себя наверх, набросить чистую блузку, заправить ее в юбку и броситься обратно вниз. Даже ее куртка пропахла беконом. Она ходячая влажная фантазия ночных торчков и дальнобойщиков, комбо из блинов и сосисок, дрейфующее по ветру. По крайней мере, ей удалось стащить огромную кружку кофе.

Первый день занятий. Первый день нового колледжа. Первый день новой специальности.

Это не английский (ее первая специальность) и не история (вторая). Это своего рода психология (третья дополнительная специальность), но все практически так же, как было последние четыре с половиной года: еще одно «может быть, это», потому что она наскребла ровно столько займов и кредитов на учебу, сколько нужно, потому что она не знает, чем еще заниматься, кроме как жить от учебника к учебнику до самой смерти.

Это социология.

Пары в понедельник начинаются в восемь тридцать, и она уже запомнила дорогу. Вниз по улице до станции «Парксайд-авеню», поезд «Кью» в направлении Кони-Айленд, выйти на «Авеню-Эйч», пройти два квартала. Она представляет баблы с обозначениями поездов в своей голове. С людьми она безнадежна, но обязательно заставит этот город стать ее чертовым другом.

Огаст так сосредоточена на схеме метро, разворачивающейся в ее мозгу, что не замечает заледеневший участок.

Каблук ее ботинка скользит, и она ударяется о землю коленями, разрывая колготки, одной ладонью хватаясь за асфальт, а другой впечатывая кофе себе в грудь. Крышка слетает, и кофе выплескивается ей на блузку.

– Иисус на гребаном велосипеде, – матерится она, когда содержимое ее рюкзака вываливается на тротуар. Она смотрит, как женщина пинает ее телефон в канаву.

Ну что ж. Огаст не плачет.

Она не плакала, когда уезжала из Белл-Чейза, Нового Орлеана или Мемфиса. Она не плачет, когда ссорится с мамой, и она не плачет, когда скучает по ней, и она не плачет, когда совсем по ней не скучает. Она не плакала ни разу с тех пор, как приехала в Нью-Йорк. Но у Огаст идет кровь, и она облита горячим кофе, и она не спала два дня, и ей не приходит в голову ни один человек в радиусе полутора тысяч километров, которому было бы не плевать, и ее горло сжимает так сильно, что она думает: «Господи, пожалуйста, не перед всеми этими людьми».

Она могла бы никуда не идти. Затащить себя обратно по шести пролетам, свернуться на своем односпальном надувном матрасе, попробовать еще раз завтра. Она могла бы это сделать. Но она не для того пересекла полстраны, чтобы позволить ободранному колену и пропитанному кофе лифчику сломать ее. Как бы сказала ее мама: «Не истери как маленькая из-за произошедшего».

Поэтому она сглатывает ком в горле. Собирает свои вещи. Вешает рюкзак на плечо. Запахивает куртку.

Она успеет на свой дурацкий поезд.

Станция «Парксайд-авеню» находится над землей – большие красные колонны, плющ, ползущий по кирпичным стенам многоквартирных домов, отбрасывающих тень на железнодорожные пути, – и Огаст проходит через турникет только с четвертой попытки. Она находит свою платформу как раз когда подъезжает «Кью», и ее плечами и локтями заталкивают в вагон с несколькими милостиво пустыми местами. Она опускается на одно из них.

Ладно.

Следующие десять минут она точно знает, где находится и куда едет. Все, что от нее требуется, – это сидеть и позволить себе туда доехать.

Она шипяще выдыхает. Вдыхает обратно медленно через нос. Боже, в этом поезде воняет.

Она не будет плакать – она не будет плакать – но вдруг появляется тень, закрывающая флуоресцентный свет, наэлектризованное тепло человека, стоящего над ней, окружающего ее своим телом и вниманием.

Последнее, что ей нужно, – это домогательства какого-то извращенца. Возможно, если она все-таки начнет плакать, устроит истерику того же масштаба, что и Уэс в Прэтте, то ее оставят в покое. Она сжимает через куртку свой нож.

Она поднимает взгляд, ожидая увидеть какого-то тощего мужика, стоящего на длинных ногах в рваных джинсах перед ней, но вместо этого…

Вместо этого.

Длинные ноги – принадлежат… девушке.

Возраста Огаст, может, постарше, с острыми скулами, четкой линией челюсти и золотисто-коричневой кожей. У нее классные короткие волосы, зачесаны назад, и она смотрит на Огаст, изогнув бровь. Белая футболка заправлена в рваные джинсы, а модная черная кожаная куртка сидит на плечах так, будто она в ней родилась. Ее ухмылка сулит начало какой-то очень длинной истории, которую Огаст рассказывала бы за выпивкой, если бы у нее были друзья.

– Фу, – говорит она, показывая на блузку Огаст, которую пропитал кофе, и это последняя возможная причина, по которой Огаст бы хотела, чтобы эта девушка смотрела на ее сиськи.

Самая горячая девушка, которую Огаст только видела, всего один раз посмотрела на нее и сказала: «Фу».

Прежде чем она успевает придумать, что сказать, девушка берет свой рюкзак, и Огаст тупо смотрит, как та разворачивает красный шарф, засовывая в рюкзак пачку жвачки и винтажно выглядящие наушники.

Огаст не может поверить, что она подумала, что эта модель в кожаной куртке – метроизвращенец. Она не может поверить, что высокий метроангел, одетый в мужскую одежду, видел, как она плачет из-за своих облитых кофе сисек.

– Держи, – говорит девушка, протягивая шарф. – Похоже, ты едешь по какому-то важному делу, так что вот. – Она показывает на шею. – Оставь себе.

Огаст моргает и смотрит на нее, стоящую там и похожую на гитаристку женской панк-рок-группы с названием «Пора довести Огаст до аневризмы».

– Ты… боже мой, я не могу взять твой шарф.

Девушка пожимает плечами.

– Я куплю другой.

– Но сейчас холодно.

– Да, – говорит она, и ее ухмылка превращается во что-то нечитаемое, а на щеке появляется ямочка. Огаст хочет умереть в этой ямочке. – Но я редко бываю на улице.

Огаст таращится на нее.

– Слушай, – говорит метроангел. – Либо ты его возьмешь, либо я оставлю его на сиденье рядом с тобой, и его навсегда поглотит экосистема метро.

Глаза у нее яркие, дразнящие и теплые, теплые и бесконечно карие, и Огаст не знает, как вообще возможно не сделать то, что говорит эта девушка.

Вязка у шарфа свободная и мягкая, и, когда кончики пальцев Огаст его касаются, ее ударяет заряд статического электричества. Она подскакивает, и девушка тихо смеется.

– Тебе когда-нибудь говорили, что ты пахнешь блинчиками?

Поезд въезжает в туннель, трясясь на путях, девушка издает тихое «ух ты» и тянется к поручню над головой Огаст. Последнее, что Огаст замечает, – это слегка кривоватая форма ее челюсти и участок кожи там, где задралась ее футболка, а затем лампы гаснут.

Проходит всего секунда-две темноты, но, когда свет возвращается, девушки уже нет.

2

ЧТО НЕ ТАК С ПОЕЗДОМ «КЬЮ»?

Эндрю Гулд и Наташа Браун 29 декабря 2019 г.

Нью-йоркцы знают, что не стоит ждать идеальной работы или оперативности от нашей системы метро. Но на этой неделе к нестабильной работе поезда «Кью» добавился новый фактор: скачки напряжения взорвали лампы, вызвали сбой на информационных табло и привели к многочисленным застрявшим поездам.

В понедельник Транспортное управление Манхэттена предупредило направляющихся на работу пассажиров о часовой задержке поезда «Кью» в обоих направлениях, пока они выясняют причину неполадок с электричеством. В середине дня обычное расписание было восстановлено, но сообщения о внезапных остановках продолжались.

[На фото изображены пассажиры следовавшего в Бруклин поезда «Кью» на Манхэттенском мосту. На переднем плане – американка китайского происхождения, около 25 лет, с короткими волосами и кожаной курткой, хмуро смотрящая на мигающие лампы.]

Жительница Бруклина Джейн Су ездит на «Кью» в Манхэттен и обратно каждый день.

Тайлер Мартин для «Нью-Йорк таймс»

– Я решила окунуть яйца детектива Примо в арахисовую пасту и затолкнуть их в Пончартрейн, – говорит мама Огаст. – Пусть рыбы кастрируют его за меня.

– Это что-то новенькое, – замечает Огаст, сидя на корточках за тележкой с грязной посудой, – единственном месте в «Билли», где уровень связи на ее телефоне больше одного столбика. Лицо у нее в пяти сантиметрах от чьего-то недоеденного денверского омлета. Жизнь в Нью-Йорке очень роскошная. – Что он сделал на этот раз?

– Велел секретарше сбрасывать мои звонки.

– Она тебе так сказала?

– Ну, – говорит она, – ей не обязательно об этом сообщать. Я сама это вижу.

Огаст надкусывает внутреннюю сторону щеки.

– Что ж. Он дерьмо.

– Да, – соглашается мама. Огаст слышит, как она возится с пятью замками на двери, заходя домой после работы. – Ну ладно, как прошел твой первый учебный день?

– Как всегда. Кучка людей, которые уже друг друга знают, и я, словно человек из массовки в фильме про колледж.

– Ну, они все, наверно, говнюки.

– Наверно.

Огаст представляет, как мама пожимает плечами.

– Помнишь, как ты украла диск со «Скажи что-нибудь» у наших соседей? – спрашивает она.

Огаст невольно смеется.

– Ты так на меня рассердилась.

– И ты сделала копию. Тебе было семь лет, а ты догадалась, как спиратить фильм. Сколько раз я ловила тебя за его просмотром посреди ночи?

– Где-то миллион.

– Ты всегда ревела навзрыд от той песни Питера Гэбриела. У тебя чуткое сердце, дочка. Раньше я переживала, что тебе сделают больно. Но ты меня удивила. Ты выросла из этого. Ты как я – тебе никто не нужен. Не забывай это.

– Да. – На почти позорную секунду мысли Огаст возвращаются к метро и девушке в кожаной куртке. Она сглатывает. – Да, ты права. Все будет хорошо.

Она отводит телефон от лица, чтобы проверить время.

Черт. Перерыв почти закончился.

Ей повезло, что она вообще нашла работу, но не повезло с тем, чтобы хорошо с ней справляться. Она, наверно, была слишком убедительной, когда менеджер Люси позвонила по ее липовому номеру за рекомендациями и попала на одноразовый телефон Огаст. Результат – сразу на работу, никакого обучения, узнавать все по ходу.

– А бекон? – спрашивает мужчина за девятнадцатым столом, когда Огаст ставит перед ним тарелку. Он один из постоянных посетителей, на которых указал Уинфилд в ее первый день, – пожарник на пенсии, который заходит сюда на завтрак каждый день последние двадцать лет. По крайней мере, его хорошего отношения к «Билли» хватит для того, чтобы не обращать внимания на ужасное обслуживание.

– Черт, простите. – Огаст съеживается. – Простите, что сказала «черт».

– Ты забыла это, – говорит голос позади нее с сильным чешским акцентом. Откуда ни возьмись, появляется Люси с беконом и тащит Огаст за руку к кухне.

– Спасибо, – говорит Огаст, морщась от впивающихся в локоть ногтей. – Как ты узнала?

– Я все знаю, – говорит Люси с болтающимся под тусклым освещением ярко-красным конским хвостом. Она отпускает Огаст у бара и возвращается к своему жареному сэндвичу с яйцом и составлению графика на следующую неделю. – Ты должна это помнить.

– Прости, – говорит Огаст. – Ты спасительница. Моя спасительница бекона.

Люси корчит такое лицо, что со своей жидкой подводкой становится похожей на хищную птицу.

– Тебе нравится шутить. А мне нет.

– Извини.

– Извинения мне тоже не нравятся.

Огаст проглатывает еще одно «извини» и поворачивается к кассе, пытаясь вспомнить, как сделать срочный заказ. Она точно забыла оладьи для семнадцатого стола и…

– Джерри! – кричит Люси через кухонное окно. – Картофельные оладьи, быстрее!

– Пошла на хрен, Люси!

Она кричит в ответ что-то на чешском.

– Ты же знаешь, что я не знаю, что это значит!

– Сзади, – предупреждает Уинфилд, проходя мимо с занятыми руками: в левой – черника, в правой – ореховое мороженое. Он наклоняет голову в сторону кухни, размахивая косичками, и говорит: – Она назвала тебя уродливым членом, Джерри.

Джерри, старейший фритюрье в мире, хохочет и кидает на гриль картофельные оладьи. Люси, как узнала Огаст, обладает зрением сверхчеловека и привычкой следить за работой своих подчиненных за кассой с другой стороны барной стойки. Это бы раздражало, если бы она не спасла задницу Огаст дважды за пять минут.

– Ты всегда забываешь, – говорит она, щелкая акриловыми ногтями по клавишам. – Ты ела?

Огаст вспоминает последние шесть часов своей смены. Опрокинула ли она на себя полтарелки блинов? Да. Съела ли она что-то?

– Эм… нет.

– Вот поэтому ты и забываешь. Ты не ешь. – Она хмуро смотрит на Огаст, как огорченная мать, хотя ей не может быть больше двадцати девяти лет.

– Джерри! – кричит Люси.

– Что?

– «Специальный Су»!

– Я тебе уже делал!

– Для Огаст!

– Кого?

– Новенькой!

– А, – говорит он и разбивает на гриль два яйца. – Ладно. – Огаст крутит край фартука между пальцами, глотая «спасибо» до того, как Люси ее придушит.

– Что такое «Специальный Су»?

– Доверься мне, – нетерпеливо говорит Люси. – Ты сможешь выйти на двойную смену в пятницу?

«Специальный Су», как оказалось, – блюдо не из меню: бекон, кленовый сироп, острый соус и жидковатое поджаренное яйцо между двумя ломтиками техасского тоста. И может, дело в Джерри, с его моржовыми усами, намекающими на непостижимую мудрость, и бруклинским акцентом, подтверждающим семь десятилетий сверки внутренних часов со светом над Атлантическим океаном, или в Люси, первом человеке на этой работе, который запомнил имя Огаст и стал заботиться о том, жива она или мертва, или из-за того, что «Билли» – это волшебство, – но это лучший сэндвич, который Огаст ела в своей жизни.

Время почти час ночи, когда Огаст заканчивает смену и направляется домой по многолюдным и живым улицам, освещенным мутным оранжево-коричневым светом. Она обменивает мятый доллар из своих чаевых на апельсин в магазинчике на углу – она уверена, что в последнее время ускоренно движется к цинге.

Она впивается ногтями в кожуру и начинает ее снимать, пока ее мозг услужливо предоставляет информацию: взрослым людям требуется от шестидесяти пяти до девяноста миллиграммов витамина С в день. В одном апельсине содержится пятьдесят один миллиграмм. Не совсем предотвращение цинги, но начало положено.

Она думает об утренней лекции и попытках найти дешевый письменный стол, о том, какой может быть история жизни Люси. О симпатичной девушке из вчерашнего поезда «Кью». Опять. На Огаст сегодня тот красный шарф, тепло и мягко завязанный вокруг ее шеи, как обещание.

Она не то чтобы много думала о Девушке Из Метро – просто она бы проработала пять двойных смен подряд, если бы это означало, что она снова увидит Девушку Из Метро.

Она проходит сквозь розовое свечение неоновой вывески, когда осознает, где она, – на Флэтбуш, напротив обменника. Нико говорил, что тут находится его экстрасенсорная лавка.

Она зажата между ломбардом и парикмахерской, с облупившимися буквами на двери, гласящими: «МИСС АЙВИ». Нико говорит, что владелица – дымящая как паровоз аргентинка по имени Айви, страдающая менопаузой. В магазине нет ничего особенного, просто обшарпанная серая большая дверь с жирными пятнами и невзрачный фасад – то, что можно увидеть в сериале «Закон и порядок». Единственный намек на то, что внутри, – одно окно, на котором расположена неоновая надпись «ЭКСТРАСЕНСОРНЫЕ УСЛУГИ», обвешанная пучками травы и какими-то… ох – это зубы.

Огаст ненавидит такие места, сколько себя помнит.

Ну, почти.

Был один раз – в дни просмотра пиратского «Скажи что-нибудь». Огаст затащила свою маму в крошечную экстрасенсорную лавку во Французском квартале, где каждая лампа была покрыта платком, чтобы освещение в комнате было сумеречным. Она помнит, как положила свой видавший виды карманный ножик между свечами, с трепетом наблюдая за тем, как человек по другую сторону стола читал натальную карту ее матери. Она почти всю жизнь ходила в католическую школу, но это был первый и последний раз, когда она по-настоящему во что-то верила.

– Вы потеряли кого-то очень для вас важного, – сказал экстрасенс ее матери, но это было легко понять. Потом он сказал, что этот человек мертв, и Сюзетт Лэндри решила, что больше не будет ходить к экстрасенсам в этом городе, потому что экстрасенсы полны дерьма. А затем грянул шторм, и долгое время экстрасенсов в городе не было.

Поэтому Огаст перестала верить. Стала придерживаться веских доказательств. Единственный скептик в городе, полном привидений. Это вполне ее устраивало.

Она качает головой и идет дальше, сворачивая за угол на финишную прямую. Апельсин съеден. Цинга – пока что в узде.

На третьем пролете здания ей приходит в голову, что это иронично – даже поэтично, – что она живет с экстрасенсом. Экстрасенсом в кавычках. Крайне наблюдательным парнем с уверенным, странным очарованием и подозрительным количеством свечей. Интересно, что об этом думает Майла, верит ли она в это. Судя по списку просмотренного на «Нетфликсе» и коллекции мерча «Дюны», Майла – огромная фанатка научной фантастики. Может быть, ей это нравится.

Только сунув руку в свою сумку у двери, она понимает, что ключей нет.

– Черт.

Она пробует постучать – ничего. Она могла бы написать, чтобы узнать, есть ли кто-то, кто еще не спит… если бы ее телефон не сдох еще до конца смены.

Видимо, придется это сделать.

Она берет свой ножик, вытаскивает лезвие и сует его в замок. Она не занималась этим с пятнадцати лет, когда не могла попасть в квартиру из-за того, что ее мама опять потеряла счет времени в библиотеке, но некоторые навыки забыть невозможно. С высунутым языком она крутит ножом, пока замок не щелкает и не поддается.

Дома все-таки кто-то есть – он возится в прихожей в наушниках и с инструментами возле ног. На кухонном столе горит пучок шалфея. Огаст вешает свои куртку и фартук у двери и задумывается о том, чтобы потушить его, – у них уже был один пожар на этой неделе, когда человек в прихожей поднимает взгляд и тихо вскрикивает.

– Ой, – говорит Огаст, когда парень вытаскивает один наушник. – Это точно не Нико или Майла, так что… Ты, наверно, Уэс. Я Огаст. Я… теперь тут живу.

Уэс – низкий и миниатюрный парень с оливковой кожей, костлявыми запястьями и лодыжками, торчащими из-под серых треников и гигантской фланелевой рубашки, рукава которой закатаны пять раз. Все его черты маленькие и аккуратные, по-странному ангельские, несмотря на хмурое выражение лица. Как и у Огаст, у него на носу очки, и он, щурясь, смотрит на нее через них.

– Привет, – говорит он.

– Рада наконец-то с тобой познакомиться, – говорит она ему. Он выглядит так, словно хочет сбежать. Как жизненно.

– Да.

– Выходной?

– Ага.

Огаст никогда не встречала того, кто производит первое впечатление хуже чем она, до этого момента.

– Ясно, ладно, – говорит Огаст. – Я иду спать. – Она бросает взгляд на травы, тлеющие на столе. – Я их погашу?

Уэс возвращается к тому, чем он занимался, – возне с петлей двери комнаты Огаст.

– Ко мне приходил бывший. Нико сказал, что в квартире полно «энергии братства». Оно само погаснет. У Нико всегда так.

– Конечно, – говорит она. – Эм, что ты… делаешь?

Он ничего не отвечает, просто поворачивает ручку и дергает туда-сюда дверь. Тишина. Дверь скрипела, когда Огаст въехала. Он починил ей петлю.

Уэс берет в одну руку Нудлса, в другую – сумку с инструментами и уходит по коридору.

– Спасибо, – кричит Огаст ему вслед. Он втягивает голову в плечи, как будто ничто не может рассердить его так сильно, как благодарность за добрый поступок.

– Классный нож, – бурчит он, закрывая за собой дверь спальни.

Пятничным утром Огаст дрожит, сунув одну ладонь под душ и умоляя его нагреться. На улице минус два градуса. Если ей придется принять холодный душ, то ее душа покинет помещение.

Она смотрит на телефон: через двадцать пять минут она должна быть на платформе, чтобы успеть на поезд и поехать на учебу. Нет времени, чтобы ответить на сообщения от мамы про раздражающих сотрудников библиотеки. Вместо этого она шлет несколько сочувственных эмодзи.

Что говорила Майла? Горячая вода начинает течь через двадцать минут, но если хорошо попросить, то через десять? Прошло уже двенадцать.

– Пожалуйста, – говорит Огаст душу. – Я очень сильно замерзла, устала и пахну как мэр Города Картофельных Оладий.

Душ остается неподвижным. К черту. Она закрывает кран и смиряется с очередным днем с запашком.

В прихожей Майла и Уэс стоят на четвереньках и клеят на пол полоски ленты.

– Мне стоит знать, что вы делаете? – спрашивает Огаст, перешагивая через них.

– Это для «катись-взрывай», – говорит Майла через плечо.

Огаст надевает свитер и высовывает голову из двери.

– Ты осознаешь, что говоришь просто слова в каком-то случайном порядке, как будто они должны что-то означать?

– Такие замечания ее никогда не останавливали, – говорит Уэс, который выглядит и звучит так, словно приковылял сюда после ночной смены. Огаст спрашивает себя, чем подкупила его Майла, чтобы он помог ей до того, как уйти в свою пещеру. – «Катись-взрывай» – это игра, которую мы изобрели.

– Ты садишься в кресло на колесиках у двери, и кто-то толкает тебя вниз по наклону кухонного пола, – объясняет Майла. Конечно же, она придумала, как воспользоваться нарушением строительных норм для развлечения. – Это «катись».

– Боюсь узнать, что значит «взрывай», – говорит Огаст.

– «Взрывай» – это когда ты ударяешься об этот порог, – говорит Уэс. Он показывает на деревянный выступ, где прихожая переходит в кухню. – В общем, ты вылетаешь из кресла.

– Линии, – говорит Майла, отрывая последний кусок ленты, – нужны для того, чтобы измерить, как далеко ты пролетел, прежде чем приземлился на пол.

Огаст опять перешагивает через них, направляясь к двери. Нудлс кружит вокруг ее лодыжек, взволнованно ее обнюхивая.

– Не могу решить, впечатлена я или в ужасе.

– Мое любимое эмоциональное состояние, – говорит Майла. – Так и рождается возбужденность.

– Я иду спать. – Уэс бросает свою ленту Майле. – Спокойной ночи.

– Доброе утро.

Огаст закидывает на плечи рюкзак, когда Майла встречает ее у двери с поводком Нудлса.

– В какую сторону ты идешь? – спрашивает она, пока Нудлс носится вокруг, размахивая языком и ушами. Он такой милый, что Огаст даже не может злиться на то, что ее явно обманули по поводу того, насколько этот пес будет частью ее жизни.

– К «Парксайд-авеню».

– О-о, я веду его в парк. Можно мне пройтись с тобой? – Фишка Майлы, как начинает понимать Огаст, в том, что она не сеет семя дружбы и не ухаживает за ним, мягко поливая и освещая солнцем. Она появляется в твоей жизни, полностью сформированная, и просто в ней остается. Законченной подругой.

Странно.

– Конечно, – говорит Огаст и распахивает дверь.

Поскальзываться сегодня негде, но Нудлс решительно настроен на то, чтобы заставить Огаст нажраться дерьма по пути к станции.

– Он принадлежит Уэсу, но мы все как бы делим его между собой. Такие вот мы лохи, – говорит Майла, пока Нудлс тянет ее вперед. – Боже, я раньше все время выходила на «Парксайде», когда жила на Манхэттене.

– Да?

– Да, я училась в Колумбийском колледже.

Огаст обходит Нудлса, когда он останавливается, чтобы обнюхать самый восхитительный контейнер из-под еды в мире.

– У них что, хорошая художественная школа?

Майла смеется.

– Все всегда считают, что я ходила в художественную школу, – говорит она, щелкая жвачкой. – У меня степень по электротехнике.

– Ты… прости, я подумала…

– Сама знаю, – говорит она. – Наука – это суперинтересно, и мне она хорошо дается. Прям очень хорошо. Но карьера в электротехнике, можно сказать, убивает душу, а я достаточно получаю от своей работы. Пока что мне больше нравится заниматься искусством.

– Это… – Худший кошмар Огаст, думает она. Закончить учебу и ничего не делать с приобретенными знаниями. Она поверить не может, что Майлу не парализует мысль об этом каждую минуту каждый день. – Потрясающе.

– Спасибо, я тоже так думаю, – радостно говорит Майла.

У станции Майла машет на прощание, Огаст проходит через турникет и возвращается в удобный, вонючий поезд «Кью».

Никому, прожившему в Нью-Йорке больше нескольких месяцев, не понять, почему девушке может нравиться метро. Им не увидеть всю новизну того, как ты спускаешься под землю, а потом поднимаешься обратно на другом конце города, комфорт осознания того, что, даже если ты столкнулась с часовой задержкой или непристойным поведением, тебе удалось раскрыть величайшую загадку этого города. Быть частью потока, встречаться взглядом с другим напуганным пассажиром, когда появляются мексиканские музыканты. В метро она настоящий ньюйоркец.

Конечно, это все равно ужасно. Она чуть не села на две разные лужи неизвестного происхождения. Крысы явно объединяются в профсоюзы. А однажды, во время получасовой задержки, ей в сумку нагадил голубь. Не на нее. В нее.

Но, несмотря ни на что, она ненавидит все, кроме особой, блаженной нищеты метрополитена.

Может, это глупо – нет, точно глупо. Точно глупо, но отчасти дело в той девушке. Девушке из поезда. Девушке Из Метро.

Девушка Из Метро – это улыбка, потерянная в железнодорожных туннелях. Она появилась, спасла день и перестала существовать в ту же секунду, как Огаст вышла на «Авеню-Эйч». Они больше никогда не увидятся. Но каждый раз, когда Огаст думает о метро, она думает о карих глазах, кожаной куртке и джинсах, порванных на бедрах.

Проехав две станции, Огаст поднимает взгляд от печенья, которое она ела, и…

Девушка Из Метро.

Кожаной куртки нет, рукава ее белой футболки подвернуты. Она откинулась назад, положив одну руку на спинку пустого сиденья, и у нее… у нее есть татуировки. На полруки. Красная птица, вьющаяся вниз с плеча, китайские персонажи над локтем. Настоящий старомодный якорь на бицепсе.

Огаст не может поверить в свою гребаную удачу.

Куртка все-таки здесь, накинута на рюкзак у ее ног, и Огаст таращится на ее высокие кеды из выцветшей красной ткани, когда Девушка Из Метро открывает глаза.

Ее губы складываются в небольшое удивленное «о».

– Девушка С Кофе.

Она улыбается. Один из ее передних зубов искривлен под ломающим жизни углом. Огаст чувствует, как каждая умная мысль покидает ее череп.

– Девушка Из Метро, – выговаривает она.

Улыбка Девушки Из Метро становится шире.

– Доброе утро.

Мозг Огаст хочет сказать «привет», рот – «доброе», а язык добавляет буквы от себя, и в итоге получается:

– Пошлое.

Возможно, еще не поздно заползти под сиденье к крысиным какашкам.

– Ну, иногда да, конечно, – спокойно отвечает Девушка Из Метро, все еще улыбаясь, и Огаст начинает сомневаться, что для этого хватит крысиных какашек всего мира.

– Прости, я… мозги еще не проснулись. Сейчас слишком рано.

– Разве? – спрашивает Девушка Из Метро с интересом, похожим на искренний.

На ней наушники, которые Огаст видела на днях, в стиле 80-х, с ярко-оранжевыми накладками. Она зарывается в свой рюкзак и вытаскивает кассетный проигрыватель, чтобы остановить музыку. Целый кассетный проигрыватель. Девушка Из Метро… бруклинский хипстер? Это очко против нее?

Но, когда она поворачивается обратно к Огаст со своими татуировками, чуть искривленным передним зубом и безраздельным вниманием, Огаст знает: эта девушка могла бы каждый день таскать в метро граммофон, а Огаст все равно легла бы ради нее посреди Пятой авеню.

– Да… – выдавливает Огаст. – Я поздно легла.

Брови Девушки Из Метро делают что-то невероятное.

– Из-за чего?

– Ох… у меня была ночная смена. Я работаю официанткой в «Блинном Билли», а он круглосуточный, поэтому…

– В «Блинном Билли»? – спрашивает Девушка Из Метро. – Это… на Черч-авеню, да?

Она упирается локтями в колени, положив подбородок на ладони. У нее очень яркие глаза, а костяшки квадратные и крепкие, как будто она знает, как месить тесто и как выглядят внутренности машины.

Огаст совсем, ни капли не воображает Девушку Из Метро, восторженную, по другую сторону стола на третьем свидании. И она определенно не такой человек, который сидит в поезде с девушкой, чье имя она даже не знает, и представляет, как собирает каркас кровати из «Икеи». Все полностью под контролем.

Она откашливается.

– Да. Ты о нем знаешь?

Девушка Из Метро закусывает губу, и это… Нормально.

– Ох… о боже, я тоже там работала официанткой, – говорит она. – Джерри все еще работает на кухне?

Огаст смеется. Опять повезло.

– Да, он уже там целую вечность. Представить не могу, чтобы его там когда-то не было. Каждый день, когда я начинаю смену, он такой…

– «Доброе утро, цветочек», – говорит она, идеально изображая сильный бруклинский акцент Джерри. – Он такой милаш, да?

– «Милаш», о боже.

Огаст начинает хохотать, и Девушка Из Метро фыркает, и, черт возьми, этот звук – полное откровение. Двери открываются и закрываются на следующей остановке, а они до сих пор смеются, и, может быть… может быть, что-то происходит. Огаст не исключила такую возможность.

– Ох уж тот «Специальный Су», – говорит Огаст.

Глаза Девушки Из Метро так ярко загораются, что Огаст ждет, что она вот-вот вскочит со своего места.

– Стой, это же мой сэндвич! Я его изобрела!

– Что, правда?

– Да, это моя фамилия! Су! – объясняет она. – Я столько раз заставляла Джерри сделать его специально для меня, что все тоже начали их просить. Поверить не могу, что он до сих пор их готовит.

– Да, готовит, и они охрененно вкусные, – говорит Огаст. – Не один раз возвращали меня к жизни, поэтому спасибо.

– Без проблем, – говорит Девушка Из Метро. У нее затуманенный взгляд, как будто она предается воспоминаниям о капризных посетителях, отказывающихся от блинов, – это лучшее, что происходило с ней за эту неделю. – Боже, я скучаю по этому месту.

– Ты когда-нибудь замечала, что оно как бы…

– Волшебное, – заканчивает Девушка Из Метро. – Оно волшебное.

Огаст закусывает губу. Волшебство – это не про нее. Но, когда они впервые встретились, Огаст подумала, что сделает все, что скажет ей эта девушка, и ее мнение, похоже, не меняется, что пугает.

– Я удивлена, что они до их пор меня не уволили, – говорит Огаст. – Вчера я опрокинула пирог на пятилетнего ребенка. Нам пришлось бесплатно дать ему футболку.

Девушка Из Метро смеется.

– Ты освоишься, – уверенно говорит она. – Этот гребаный мир тесен, да?

– Да, – соглашается Огаст. – Этот гребаный мир тесен.

Они молчат, все улыбаясь и улыбаясь друг другу, и Девушка Из Метро добавляет:

– Клевый шарф, кстати.

Огаст опускает взгляд – она забыла, что он на ней. Она начинает его снимать, но девушка поднимает руку.

– Я же сказала, чтобы ты его оставила себе. К тому же, – она сует руку в свою сумку и вытаскивает клетчатый шарф с кисточками, – у меня теперь другой.

Огаст чувствует, как ее лицо краснеет под стать шарфу, как гигантский бисексуальный хамелеон-заика. Ошибка эволюции.

– Я, да… еще раз спасибо большое. Я хотела… ну, это был мой первый день учебы, и я совсем не хотела выглядеть ужасно…

– Ну, ты не то чтобы выглядела ужасно, – возражает Девушка Из Метро, и Огаст знает, что цвет ее лица уже вышел за рамки румянца и дошел до уровня солнечного ожога в День памяти. – Просто ты… выглядела так, будто нуждалась тем утром в чем-то правильном. Так что. – Она небрежно отдает честь.

По внутренней связи раздается голос диктора – более искаженно, чем обычно, но Огаст не может понять, это из-за хреновых динамиков или крови, бьющей у нее в ушах. Девушка Из Метро показывает на табло.

– Бруклинский колледж, да? – говорит она. – «Авеню-Эйч»? – Огаст поднимает взгляд: ой, она права. Это ее станция.

Закидывая лямку рюкзака на плечо, она понимает: ей может больше так не повезти. В Нью-Йорке больше восьми с половиной миллионов людей и только одна Девушка Из Метро, которую потерять так же легко, как и найти.

– Я буду работать завтра утром. В «Билли», – выпаливает Огаст. – Если захочешь зайти, я могу стащить для тебя сэндвич. Чтобы отплатить.

Девушка Из Метро смотрит на нее с таким странным и нечитаемым выражением лица, что Огаст задумывается, когда она успела облажаться, но лицо девушки проясняется, и она говорит:

– О боже. Я с радостью.

– Ладно, – говорит Огаст, идя спиной к двери. – Ладно. Супер. Круто. Ладно. – Когда-нибудь она перестанет твердить слова. Правда.

Девушка Из Метро смотрит, как она уходит, из-под упавших на глаза волос, с веселым видом.

– Как тебя зовут? – спрашивает она.

Огаст спотыкается о порог поезда, чудом не попав в зазор. Кто-то толкает ее в плечо. Как ее зовут? Она не помнит. Все, что она слышит, – это шепот клеток ее мозга, вылетающих через аварийный выход.

– Эм… Огаст. Я Огаст.

Улыбка Девушки Из Метро смягчается, как будто она так и думала.

– Огаст, – повторяет она. – Я Джейн.

– Джейн. Привет, Джейн.

– Шарф все равно тебе больше идет. – Джейн подмигивает, и двери закрываются прямо перед лицом Огаст.

Джейн не приходит в «Билли».

Огаст все утро топчется снаружи кухни, смотря на дверь и предвкушая, как Джейн войдет внутрь, словно Брендан Фрейзер из «Мумии», небрежно и со своими классными растрепанными от ветра волосами. Но она не приходит.

Конечно, не приходит. Огаст наполняет бутылки для кетчупа и задается вопросом, какой демон внутри проснулся и заставил ее пригласить горячую незнакомку терпеть ее ужасное обслуживание субботним утром в своем бывшем месте работы. Именно таким и должен быть флирт в общественном транспорте: старые коллеги и потная идиотка, проливающая сироп на стол. Какое чрезвычайно сексуальное предложение. Ты просто сногсшибательная киска, Лэндри.

– Все нормально, – говорит Уинфилд, после того как выпытал у нее причину ее нервного хождения туда-сюда. Он почти не обращает внимания, строча на куске нотной бумаги, воткнутой в планшет для чеков. У него есть пристрастие к тому, чтобы выдавать посетителям визитки своей фортепианной и саксофонной группы, состоящей из одного человека. – К нам за неделю приходит сотня горячих лесбиянок. Найдешь себе другую.

– Да, все нормально, – напряженно соглашается Огаст. Все нормально. Ничего такого. Просто она продолжает свою гордую семейную традицию смерти в одиночестве.

Но наступает понедельник.

Наступает понедельник, и каким-то образом, в безумном совпадении, которое Нико назвал бы судьбой, Огаст заходит в поезд, а там сидит Джейн.

– Девушка С Кофе, – говорит Джейн.

– Девушка Из Метро, – говорит в ответ Огаст.

Джейн откидывает голову назад и смеется, и Огаст мало во что верит, но сложно поспорить с тем, что Джейн посадили в «Кью» для того, чтобы испортить всю ее жизнь.

Огаст встречает ее еще раз днем, по пути домой, и они смеются, и она понимает: у них одна и та же дорога. Если она правильно подберет время, то сможет ездить с Джейн каждый день.

И вот так, в свой первый месяц в квартире на углу Флэтбуш и Парксайд над «Попайс», Огаст узнает, что «Кью» – это время, место и человек.

Есть что-то в том, чтобы иметь свою остановку, когда чаще всего ты проталкиваешься через длинный поток из ничего. Когда-то была Огаст Лэндри, которая разбирала этот город на то, что ей понятно, которая бежала от каждой страшной вещи, давящей на стены ее спальни, и сравнивала улицы с венами. Она пытается оставить эту жизнь в прошлом. Без этого сложно понять Нью-Йорк.

Но есть поезд, который приходит около 8:05 на станцию «Парксайд-авеню», и Огаст ни разу не пропустила его с тех пор, как решила, что это ее поезд. И это поезд Джейн, а Джейн никогда не опаздывает, так что и Огаст не опаздывает.

И поэтому «Кью» – это время.

Может быть, Огаст еще не поняла, как вписаться в те пространства, которые она занимает, но в «Кью» она склоняется над сумкой, чтобы поесть сэндвич, украденный с работы. Там она читает «Атлантик»[4], подписку на который может себе позволить только из-за того, что крадет сэндвичи с работы. Поезд пахнет мелочью и иногда помойкой, но он всегда, всегда к ней приходит, даже если опаздывает.

И поэтому «Кью» – это место.

Он качается на путях и отсчитывает станции. Он гремит и мычит, и он привозит Огаст туда, куда ей нужно. И каким-то образом всегда, бесперебойно он привозит и ее. Девушку Из Метро. Джейн.

Может быть, поэтому иногда Огаст не заходит в поезд, пока не замечает черные волосы и еще более черную кожаную куртку через окно. Может быть, это не просто совпадение.

С понедельника по пятницу Джейн заводит дружбу с каждым проходящим мимо человеком. Огаст видела, как она предложила жвачку раввину. Огаст наблюдала, как она опускалась коленями на грязный пол, чтобы смягчить шутками задиристых школьниц. Огаст затаивала дыхание, когда Джейн разнимала драку несколькими тихими словами и улыбкой. Всегда улыбка. Всегда одна ямочка на щеке. Всегда кожаная куртка, всегда пара разношенных кед, всегда темноволосая и разрушительная, всегда на месте, утром и днем, пока звук ее низкого голоса не становится очередной успокаивающей ноткой в белом шуме транспорта. Огаст перестала носить наушники. Она хочет слышать.

Иногда она дает жвачку Огаст. Иногда Джейн очаровывает какого-нибудь китайского дядечку, чтобы тот помог Огаст с охапкой библиотечных книг. Огаст никогда не хватает смелости сесть рядом с ней, но иногда Джейн падает на сиденье сбоку от Огаст и спрашивает, что та читает или как дела у Банды из «Билли».

– Ты… – говорит одним утром Джейн, моргая, когда Огаст входит в поезд. У нее выражение лица, будто она пытается что-то понять. Огаст кажется, что она наверняка смотрит на Джейн так же, но у нее точно это не получается так же круто или таинственно. – У тебя помада.

– Что? – Она проводит ладонью по губам. Обычно она ее не использует, но этим утром что-то должно было уравновесить круги под глазами. – Она у меня на зубах?

– Нет, просто она… – У Джейн поднимается уголок рта. – Очень красная.

– Эм. – Она не знает, хорошо это или плохо. – Спасибо?

Джейн никогда не рассказывает о своей жизни, поэтому Огаст начала заполнять пробелы догадками. Она представляет голые стопы на паркетном полу в комнате в Сохо, солнечные очки на ступенях перед входной дверью в кирпичный дом, уверенный и быстрый заказ в пельменной забегаловке, кошку, свернувшуюся под кроватью. Ее интересуют татуировки и их значение. В Джейн есть что-то… непостижимое. Запертый сверкающий ящик с документами, один из тех, которые Огаст когда-то научилась взламывать. Сопротивляться невозможно.

Джейн болтает со всеми, но никогда не забывает про Огаст, говоря ей несколько лукавых слов или короткую шутку. И Огаст спрашивает себя, возможно ли, что Джейн думает об этом столько же, сколько Огаст, что она выходит на своей станции и фантазирует о том, что замышляет Огаст.

Иногда, когда она работает длинными часами или слишком долго заперта в своей комнате, Джейн остается единственным человеком за весь день, который был к ней добр.

И поэтому «Кью» – это человек.

3

МЕСТО И ВРЕМЯ

Бюро находок метро 34-я ул. и 8-е ав. 21.01.2012

Служба НЕ смогла найти мои потерянные вещи! Я потеряла очень дорогой красный шарф ручной работы из шерсти викуньи в поезде «Кью», когда гостила у своей подруги в городе. Я позвонила на номер 511 и рассказала, где именно я в последний раз видела шарф, мне сказали, что у них нет вещей, соответствующих описанию, и они не проверили поезда – даже ПОСЛЕ того, как я сказала, сколько он стоит! Единственным полезным человеком, который мне попался в этой УЖАСНО стрессовой ситуации, была дружелюбная пассажирка по имени Джейн, которая помогала мне искать шарф в поезде. Могу только предположить, что он исчез навсегда.

Конверт ждет на кухонном столе, когда Огаст заходит в квартиру в пятницу днем, наконец-то освободившись от учебы и работы до воскресенья. Всю дорогу до дома она думала только о том, чтобы найти обучающее видео по бровям на Ютубе и отключиться с пиццей под боком.

– Тебе пришло сегодня что-то по почте, – говорит Майла, не успевает Огаст разуться ради исполнения строгого запрета Майлы и Нико на обувь в помещении.

Голова Майлы высовывается из-за кучи мышеловок, которые она разбирает последние три дня. Непонятно, для той же ли это скульптуры, что и лягушачьи кости. Возможно, ее искусство за пределами понимания Огаст.

– А, спасибо, – говорит Огаст. – Я думала, ты на работе.

– Мы рано закрылись.

Под «мы» она имеет в виду «Ривайнд», магазин подержанных вещей, ответственный за ее долю в аренде. Судя по тому, что слышала Огаст, там ужасно затхло и ужасно дорого и там лучшее собрание винтажной электроники в Бруклине. Они позволяют Майле забирать все, что не продается, для запчастей. Рядом с микроволновкой лежит полтелевизора эры Никсона.

– Твою ж мать, – ругается Майла, когда одна из ловушек щелкает ее по пальцу. – В общем, да, тебе пришел какой-то огромный конверт. От мамы вроде.

Она показывает на толстый пластиковый пакет рядом с тостером. Адрес отправителя: Сьюзетт Лэндри, Белл-Чейз, Лос-Анджелес.

Огаст берет его, задаваясь вопросом, что, черт возьми, мама прислала ей на этот раз. На прошлой неделе это было полдесятка пралине с пеканом и брелок с перцовым баллончиком.

– На секунду я подумала, что моя мама прислала мне что-то на Новый год по лунному календарю, – продолжает Майла. – Я же говорила тебе, что мои родители – китайцы? В общем, моя мама – учительница по рисованию, и в этом году она заставила детей сделать открытки на Новый год по лунному календарю, и она собиралась прислать мне одну с какими-то козинаками… Ой, что это?

Это не пралине, и не средство самозащиты, и не маленький подарок на Новый год по лунному календарю, сделанный второклассниками. Это папка, одна из миллиона в квартире матери Огаст, с документами, объявлениями и записями из телефонной книги. К обложке папки прикреплена записка.

«Я знаю, ты занята, но я нашла друга Оги, который, возможно, живет в Нью-Йорке, – гласит ее неразборчивый почерк. – Я подумала, может, у тебя получится с ним встретиться».

– Боже, серьезно? – ворчит Огаст на папку. Ободранные края равнодушно глядят на нее в ответ.

– Опа, – говорит Майла. – Плохие новости? Ты выглядишь, как Уэс, когда его папа написал ему, что лишает его трастового фонда.

Огаст тупо моргает.

– У Уэса есть трастовый фонд?

– Был, – говорит Майла. – А у тебя что?

– Все в порядке, – говорит Огаст, пытаясь от нее отмахнуться. – Ничего такого.

– Без обид, но не похоже на «ничего такого».

– Так и есть. В смысле, ничего такого нет.

– Ты уверена?

– Да.

– Ладно, – отвечает Майла. – Но если захочешь поговорить…

– Ладно, ладно, это мой тупой мертвый дядя. – Огаст шлепает рукой по губам. – Прости, это… прозвучало хреново. Я просто… это как бы больная тема.

Лицо Майлы из любопытного превращается в мягкое и встревоженное, и Огаст от этого едва не смеется. Майла понятия не имеет.

– Я не знала, Огаст. Мне так жаль. Вы были близки?

– Нет, я не то чтобы грущу из-за этого, – говорит Огаст, и на лице Майлы появляется слабая обеспокоенность. Боже, у нее плохо получается объяснять. Вот поэтому она никогда и не пытается.

– В смысле, это грустно, но он не умер прям недавно. Я никогда его не видела. В смысле, я даже не знаю технически, мертв он или нет.

Майла опускает мышеловку, с которой игралась.

– Ясно…

Огаст кажется, что вот сейчас она наконец-то поймет, как рассказывать, какими были первые восемнадцать лет ее жизни. Здесь рушится очаровательная история про «одинокую маму и дочь», «лучшие друзья навеки», «мы против всего мира». С этого начался цинизм Огаст, и ей не нравится в этом признаваться.

Но ей нравится Майла. Майла непредсказуемая, смешная, добрая, и она настолько нравится Огаст, что Огаст не все равно, что она думает. Настолько, что Огаст хочет объясниться.

Поэтому она вздыхает, открывает рот и рассказывает Майле о том, что повлияло на большую часть ее жизни:

– Старший брат моей мамы пропал в 1973 году, и она потратила всю свою жизнь – всю мою жизнь – на то, чтобы его найти.

Майла прислоняется к холодильнику, отодвигая фотографии в сторону.

– Ни фига себе. Ясно. И она прислала тебе?..

– Гребаную тучу информации о каком-то случайном чуваке, который мог его знать и может тут жить. Я не знаю. Я говорила ей, что больше не буду этим заниматься.

– «Заниматься этим» – то есть, – медленно говорит она, – искать пропавшего члена семьи?

Если так это сформулировать, то, наверно, Огаст и правда похожа на сволочь.

Она не знает, как донести до других, каково это, насколько она была запрограммирована на то, чтобы делать это, жить этим. Она до сих пор запоминает лица и цвета рубашек, до сих пор хочет проверять пыль на каждом подоконнике на наличие отпечатков пальцев. Прошло пять лет, а ее инстинкты до сих пор возвращают ее в те тайные инсценировки «Вероники Марс», и она это ненавидит. Она хочет быть нормальной.

– Это… – Она запинается и начинает сначала. – В общем, это как бы… один раз, когда я была в шестом классе, мы праздновали конец учебного года в скейт-парке. Моя мама должна была меня забрать, но она забыла. Потому что она была в библиотеке в двух районах от меня и просматривала полицейский архив от 1978 года. Я несколько часов просидела на бордюре, и никто не предложил меня подвезти, потому что католические школьницы дерьмово относились к бедной беспризорнице со странной мамой-барахольщицей, верящей в теории заговора. Поэтому первую неделю лета я провела с худшим солнечным ожогом в своей жизни после того, как просидела до семи часов на парковке. И это было моей… жизнью. Все время.

Огаст убирает документы обратно в конверт и кладет его на холодильник между футляром «Лакруа» и коробкой «Колонизаторов».

– Раньше я ей помогала: ездила сама на автобусе в суд, чтобы запросить документы, занималась сомнительной хренью после школы ради информации. У меня все равно не было друзей, с которыми можно было погулять. Но потом я поняла, почему у меня не было друзей. Когда я уезжала, чтобы учиться в колледже, я сказала, что с меня хватит. Я не хочу быть как она. Я должна решать, что, черт возьми, делать со своей жизнью, а не раскрывать старые дела, которые невозможно раскрыть. Но она не может с этим смириться.

Следует ужасно долгая пауза, и Майла говорит:

– Ого, – и, – вот в чем дело.

Огаст хмурится.

– Вот в чем какое дело?

– Твое дело, – говорит Майла, размахивая отверткой. – Ну, то, что с тобой происходит. Я задавалась этим вопросом с тех пор, как ты тут поселилась. Ты словно девушка-детектив в отставке.

У Огаст дергается мышца на челюсти.

– Можно и так сказать.

– Ты похожа на частного детектива-спеца из нуарного фильма, который вышел на пенсию, а она твой бывший босс и пытается вернуть тебя в игру.

– Мне кажется, ты не улавливаешь суть.

– Прости, это твоя жизнь и все такое, но неужели ты не слышишь, насколько круто это звучит?

Это и правда жизнь Огаст. Но Майла смотрит на нее так, словно ей все равно – не так, как смотрели люди почти всю жизнь Огаст, – так, как она смотрит на Нико, когда он читает Неруду своим растениям, или на Уэса, когда он проводит часы, пересобирая мебель из «Икеи», которую кто-то собрал неправильно. Как будто это очередная несущественная причуда человека, которого она любит.

Вся эта история и правда звучит по-дурацки. Одна из ловушек Майлы захлопывается и падает со стола, скользя по кухонному полу. Она останавливается прямо у ноги Огаст, и Огаст смеется.

– В общем, – говорит Майла, открывая морозильник. – Это отстой. Теперь я твоя мама. Правила такие: никаких фильмов Тарантино, время ложиться спать – никогда.

Она вытаскивает с одной из забитых полок мороженое с сахарной ватой и кладет его на стол у раковины, а потом открывает ящик и берет две ложки.

– Хочешь послушать про второклассников моей мамы? – говорит она. – Это кошмар. На днях ей пришлось снимать одного с крыши.

Огаст берет ложку и следует за ней.

Мороженое – ядреного синего оттенка, ужасно приторное, и Огаст от него в восторге. Майла говорит и говорит про свою приемную мать, про ее неуклюжие, но благонамеренные попытки приготовить уачи – блюдо ганской кухни из риса и фасоли, – пока Майла росла, чтобы та могла почувствовать связь со своим происхождением, про папины проекты по деревообработке (он делает гитару), и про брата в Хобокене (он получает вид на жительство), и про то, что главный способ укрепить связь в их семье – вместе пересматривать старые эпизоды Star Trek. Огаст позволяет этому рассказу отвлечь ее и успокаивается. Семья. Звучит мило.

– Все эти мышеловки… – Огаст подталкивает одну ногой. – Что именно ты делаешь?

Майла задумчиво мычит.

– Если кратко? Понятия не имею. С лягушачьими костями было то же самое, подруга. Я все пытаюсь понять, где тот самый мой элемент, понимаешь? Элемент как смысл. То, что объединит все. Для меня как художника, имею в виду.

Огаст смотрит на зефирную Джуди в другом конце комнаты.

– Да, – говорит Майла. – Я понятия не имею, какой вложенный смысл у этой штуки.

– Хм, – неуверенно произносит Огаст. – Это… Высказывание на тему… рафинированного сахара и зависимости.

Майла шипит сквозь зубы.

– Какое широкое толкование.

– Я ученый.

– Ты трепло.

– Это… правда.

– Ладно, – говорит она. – Я покажу тебе, над чем работаю.

Она поворачивается на пятках, и ее волосы развеваются, как дым в мультфильмах при быстром бегстве.

Комната Майлы и Нико похожа на комнату Огаст – длинная и узкая, с единственным окном в конце. Они тоже не стали заморачиваться с кроватью, на полу у окна лежит двуспальный тюфяк с мешаниной из постельного белья и разбросанных потертых подушек, освещаемых вечерним солнцем.

Майла плюхается на тюфяк и тянется к ящику, заполненному винилом. Пока она копается, Огаст топчется у двери, рассматривая столы: заставленный тюбиками с краской, банками с эпоксидной смолой и круглый, заваленный кристаллами и тающими свечами.

– Ой, можешь войти, – говорит Майла через плечо. – Прости за такой беспорядок.

Надо признаться, это и правда беспорядок, а от его вида кожу Огаст начинает покалывать воспоминаниями о стопках журналов и коробках с документами. Стены частично покрыты рисунками и полароидными снимками, и Огаст нужно перешагнуть через брошенный свитер и банку с углем, чтобы пройти в дверь.

На расстеленной ткани в центре комнаты медленно воплощается в жизнь скульптура. Она почти похожа на нижнюю половину человека, практически в натуральную величину, и сделана из разбитого стекла, компьютерных составляющих и миллиона других фрагментов. Трещины заполняют провода, как вены, пожирающие ее изнутри.

– Я совершенно не представляю, что это будет, – говорит Майла, пока Огаст медленно обходит скульптуру вокруг. Вблизи она видит фрагменты вставленных туда костей, выкрашенные золотым. – Я пытаюсь приделать провода так, чтобы она двигалась и светилась, но, черт, как это сделать? Хрен знает.

– Невероятная детализированность, – говорит Огаст. С такого близкого расстояния видны все крошечные части, но с другого конца комнаты это казалось сложной мерцающей работой из бисера. – Это больше, чем просто сумма составляющих.

Майла щурится.

– Может быть. Хочешь что-нибудь послушать?

Большая часть ее винила выглядит подержанной и часто используемой без какого-либо порядка. Это тот уровень комфортного хаоса, всегда прослеживающийся в Майле.

– Эта коллекция, – говорит она, – раньше принадлежала моим родителям – они несколько лет назад решили избавиться от всего винила по методу КонМари, но я их сохранила.

– У меня самый скучный музыкальный вкус, – говорит ей Огаст. – Все, что я слушаю, – подкасты об убийствах. Я и половину этих людей не знаю.

– Мы можем это исправить, – говорит Майла. – К чему у тебя лежит сейчас душа? Фанк? Панк? Пост-панк? Поп-панк? Поп? Олд-скульный поп? Нью-скульный поп? Нью-скульный олд-скульный?..

Огаст думает о вчерашнем дне, о Джейн, садящейся на сиденье рядом с ней, рассказывающей, затаив дыхание, про Clash и протягивающей наушники. Она казалась такой разочарованной, когда Огаст неловко призналась, что не знает эту группу.

– У тебя есть панк 70-х?

– У-у, да, – говорит Майла. Она вытаскивает пластинку и перекатывается на спину, как греющаяся под солнцем ящерица. – Это очень узнаваемо. Ты наверняка уже это слышала.

Она показывает обложку – черную и покрытую тонкими зубчатыми белыми линиями. Огаст кажется, что она видела ее на чьей-то футболке, но не может вспомнить.

– Ну же, – говорит Майла. – Joy Division? Все, кто хоть когда-то чуял запах гвоздичной сигареты, знают Joy Division.

– Я же говорила, – отвечает Огаст. – Тебе придется меня исправить.

– Ладно, хорошо. – Майла ставит пластинку на проигрыватель в углу. – Начнем с этого. Давай. – Она взбивает подушку рядом.

Огаст таращится. Она привыкает к тому, чтобы иметь друзей, как Уинфилд привыкает к дням, когда ему приходится работать в утреннюю смену, – с раздражением и недоумением. Но все равно опускается на кровать.

Они остаются там часами, снова и снова переворачивая пластинку, пока Майла объясняет, что Joy Division – это технически не панк, а пост-панк, и в чем разница между ними, и что, хотя пост-панк был в 70-х, в 80-х и 90-х был еще и панк. Майла открывает страницу в «Википедии» на телефоне и начинает зачитывать ее вслух, что для Огаст в новинку: обычно никто не ищет информацию для нее.

Она слушает басовые партии, переходящие друг в друга, и начинает понимать. Музыку и то, почему она может так много для кого-то значить.

Она представляет Джейн где-то в городе, раскинувшуюся на кровати и тоже это слушающую. Может быть, она включает She’s Lost Control[5], пока бродит по кухне, готовя ужин, кружась в вальсе из повседневных дел, касаясь сковородок и ножей, которые она перевозила из одной квартиры в другую, – целая жизнь, полная вещей. Огаст уверена, что у нее намного больше, чем пять коробок. Она наверняка полностью реализовалась. У нее наверняка есть целая гирлянда из любовных похождений, и в поцелуях для нее уже нет ничего особенного, потому что носки одной ее бывшей девушки смешались с ее бельем, а сережка другой потерялась под комодом.

С ума сойти – Огаст может вообразить всю жизнь девушки, которую даже не знает, но не может представить, как должна выглядеть ее собственная.

В какой-то момент Майла переворачивается и смотрит на нее, пока музыка продолжает играть.

– Мы все разрулим, да? – говорит она.

Огаст фыркает.

– Почему ты меня об этом спрашиваешь?

– Потому что у тебя… энергетика человека, который все знает.

– Ты думаешь о своем парне.

– Не-а, – говорит она. – Ты что-то знаешь.

– Я даже не знаю, как… устанавливать контакт с человеком.

– Это неправда. Мы с Нико тебя обожаем.

Огаст моргает в потолок, пытаясь осмыслить ее слова.

– Это… это мило и все такое, но вы… понимаешь. Другие.

– В чем другие?

– Как будто вы – две планеты. У вас есть гравитационные поля. Вы притягиваете к себе людей. Это… неизбежно. Я и вполовину не такая теплая и радушная. Никакой поддержки для жизни.

Майла вздыхает.

– Господи, я не знала, что ты можешь быть такой охренительно ужасной. – Огаст хмурится, и Майла смеется. – Ты вообще себя слышишь? Ты классная. Ты умная. Господи, может, это просто люди в твоей дурацкой католической школе были придурками. Ты светишь ярче, чем сама думаешь.

– Ну, может быть. Очень мило с твоей стороны.

– Это не мило, это правда.

Они обе молчат, пока крутится пластинка.

– Ты тоже, – наконец говорит Огаст в потолок. Ей тяжело говорить такие вещи прямо. – Светишь.

– Ой, я знаю.

* * *

Учеба в самом разгаре, и пять дней в неделю у Огаст тесты и лекция за лекцией. Из-за этого ей приходится брать ночные смены, и она становится свидетелем появления самых чудных персонажей и самых странных событий, которые снисходят на «Билли» под покровом ночи.

В свою первую неделю она двадцать минут объясняла пьяному мужчине, почему нельзя заказать сосиски и, когда ей это не удалось, почему нельзя делать упражнения для тазового дна на барной стойке. Быть заведением в Бруклине, как узнала Огаст, означает собирать всех странных обитателей Нью-Йорка под конец ночи, как фильтр в бассейне, полный майских жуков.

Сегодня за столом сидят мужчины в кожаных куртках и громко обсуждают социальные скандалы местного сообщества вампирских фетишистов. Они отказались от своего первого заказа панкейков с требованием добавить больше шоколадной стружки и плохо восприняли попытку Огаст пошутить про графа Шокулу. Чаевые они не оставят.

У бара сидит драг-квин, только пришедшая с концерта и потягивающая молочный коктейль, – на ней обтягивающий кошачий костюм и каблуки, снятые накладные ногти лежат двумя аккуратными рядами на столешнице. Она смотрит на Огаст у кассы, разглаживая концы своей розовой шнуровки спереди. В ней есть что-то знакомое, но Огаст не может определить, что именно.

– Я могу вам еще чем-то помочь? – спрашивает Огаст.

Квин смеется.

– Сделать фронтальную лоботомию, чтобы я забыла эту ночь?

Огаст сочувственно морщится.

– Тяжело было?

– Натолкнулась на одну из девочек, которая страдала от очень красочных последствий веганского сэндвича с тунцом в гримерке. Вот поэтому я… – Она обводит рукой себя. – Обычно я переодеваюсь в обычную одежду, прежде чем сесть на метро, но там был полный капец.

– Да уж, – говорит Огаст. – А я думала, у меня все плохо с теми потерянными мальчиками.

Квин бросает взгляд на одетых в кожу приспешников тьмы, которые терпеливо передают пекановый сироп из одной руки в перчатке другой.

– Никогда не думала, что увижу вампира, которого мне совсем не захочется трахнуть.

Огаст смеется и прислоняется к бару. С такого близкого расстояния она чует приторный аромат спрея для волос и блеска для тела. Это пахнет как Марди Гра[6] – потрясающе.

– Погоди, я тебя знаю, – говорит квин. – Ты же живешь над «Попайс», да? Парксайд и Флэтбуш?

Огаст моргает, наблюдая за тем, как сверкает золотой хайлайтер на ее темно-коричневой скуле.

– Да.

– Я видела тебя там пару раз. Я тоже там живу. На шестом этаже.

– А, – говорит Огаст. – А! Ты, наверно, та драг-квин, которая живет напротив нас!

– Я бухгалтер, – с каменным лицом отвечает она. – Не-а, я прикалываюсь. Ну, дневная работа у меня такая. Но да, это я, Энни.

Она широко взмахивает рукой с молочным коктейлем, изображая реверанс.

– Энни Депрессант. Гордость Бруклина. – Она на секунду задумывается. – Ну, или хотя бы Флэтбуша. Северо-восточного Флэтбуша. Можно сказать. – Она пожимает плечами и снова подносит трубочку ко рту. – В общем, я очень плодотворно работаю.

– Я Огаст, – говорит Огаст, показывая на свой бейджик. – Я… не знаменитая ни по стандартам Флэтбуша, ни по каким-то другим.

– Круто, – говорит Энни. – Добро пожаловать в наш дом. В удобства включены роскошный водопровод времен Второй мировой войны и драг-квин-вегетарианка, которая может помочь тебе с налогами.

– Спасибо, – говорит Огаст. В этом доме наверняка самая высокая концентрация агрессивно-дружелюбных людей на квадратный метр во всем городе. – Да, мне даже… как бы нравится.

– О, это прекрасно, – с готовностью говорит Энни. – Ты теперь живешь на другом конце коридора? С Уэсом?

– Да, ты его знаешь?

Энни шумно втягивает коктейль и говорит:

– Я влюблена в Уэса уже лет пятьсот.

Огаст чуть не роняет тряпку, которой она вытирала бар.

– Что? Вы… вместе?

– Ой, нет, – говорит Энни. – Просто я в него влюблена.

Огаст пару раз открывает и закрывает рот.

– Он знает?

– О да, я ему говорила, – отвечает Энни, пренебрежительно взмахнув рукой. – Мы целовались раза три, но у него есть проблема: он боится быть любимым и отказывается верить, что он это заслуживает. Это так утомительно. – Она видит выражение на лице Огаст и смеется. – Я шучу. Ну, у него и правда есть такая проблема. Но я никогда не считала этого парня нудным.

Энни подписывает свой чек, когда заканчивается смена, и Огаст в итоге идет домой вместе с драг-квин, которая возвышается над ней на полметра и двадцатисантиметровые платформы которой заглушают мягкий топот кроссовок Огаст.

В оранжевом свечении «Попайс» Огаст собирается отпереть дверь, ведущую в небольшой обшарпанный вестибюль их дома, но Энни хватает ее за локоть.

– Эта лестница после той ночи, которая у нас была?

Огаст дает Энни затянуть себя в «Попайс». Парень за стойкой осторожно оглядывается вокруг, а потом проскальзывает в коридор, ведущий к туалетам, где открывает дверь, на которой написано «Только для персонала».

Энни, проходя мимо, целует его в щеку, а Огаст неловко машет, поддерживаемая потоком энергии Энни. Они сворачивают налево, и там, за коробками «Попайс» и кувшинами соевого масла, находится то, что Огаст даже не думала найти в этом прекрасном задрипанном здании, – лифт.

– Служебный лифт, – объясняет Энни, пока жмет на кнопку большим пальцем. – Никто больше им не пользуется, но эта старая поломанная тварь еще работает.

Поднимаясь наверх, Огаст развязывает фартук, а Энни начинает снимать все шесть пар накладных ресниц, складывая их в шкатулку к ногтям. В ее хаосе есть уверенная дотошность, идеально сдержанная вечеринка с шампанским. Огаст представляет, как Энни сидит в своей квартире посреди ночи со всеми теми свободными спальнями, которые можно себе позволить на зарплату бухгалтера, и мычит под Патти Лабелль, пока старательно возвращает каждый ноготь и каждую ресницу на места за своим туалетным столиком. Лифт издает сигнал на шестом этаже, и дверцы открываются.

– Вот почему полезно заводить друзей, куда бы ты ни пошла, – лучезарно говорит Энни, когда выходит из лифта. Она держит свои туфли, шагая по коридору обтянутыми колготками в сетку стопами, но выглядит так, будто могла бы пробыть на ногах еще всю ночь. – Шесть этажей, ни одной ступеньки. Мы с этим парнем давно познакомились, когда я замяла драку из-за куриного филе между какими-то пьяными придурками.

– Из-за курицы, в которой даже нет костей?

Энни хмыкает в знак согласия.

– Вот именно. Я не ем мясо девять лет, но черт возьми.

Они доходят до своих дверей: 6F – Огаст, 6Е – Энни.

– Приходи как-нибудь на шоу, – говорит Энни. – И если ты увидишь меня парнем, то можешь звать «Исайя».

– Исайя. Ладно. – Огаст выуживает из сумочки ключи. – Спасибо за лифт.

– Не за что, – говорит Энни. В мягком свете коридора Огаст видит, как изменяется ее лицо, когда Энни и Исайя сливаются. – Передай Уэсу от меня привет. И скажи, что он все еще должен мне кусок пиццы и тридцать баксов.

Огаст кивает, а потом. Что ж. Она не знает точно, что заставляет ее задать вопрос. Может, то, что она начинает чувствовать себя актером массовки в ужасно низкобюджетной «Реальной любви», окруженная людьми, любящими и любимыми своими запутанными, непредсказуемыми способами, и она этому не доверяет и это не понимает. Или, может, ей просто так хочется.

– Тебе когда-нибудь, ну… Не знаю. Одиноко? От того, что ты любишь того, кто не может ответить тебе взаимностью?

Она тут же об этом жалеет, но Энни смеется.

– Иногда. Но, сама понимаешь, это чувство. Когда ты просыпаешься утром и тебе есть о ком подумать. Куда направить свою надежду. Это хорошо. Даже когда плохо, это хорошо.

И Огаст… что ж, Огаст обнаруживает, что ей нечего на это ответить.

В эти дни Огаст тревожат две вещи.

Первая – как обычно: тревога перерастает в полноценный страх. Та ее часть, которая говорит: «Не доверяй никому, особенно тому, кто мягко стучится в покои твоего сердца. Не ввязывайся. Носи с собой нож. Не надо наносить им увечья, хотя, может, и придется».

А вот вторая – это то, что очень ее пугает. Надежда.

Огаст окончила свой последний семестр в колледже Мемфиса прошлой осенью в тумане из экзаменов и наполовину собранных картонных коробок. Ее соседка, найденная по объявлению, постоянно проводила время у своего парня, поэтому большую часть дней Огаст проводила в одиночестве, ездила в кампус и обратно в своей дерьмовой подержанной «Королле» мимо ресторана «Кэтфиш Кэбин», людей, вываливающихся из баров, и задавалась вопросом, что есть у всех, но не у нее. В Мемфисе было тепло, с влажными полуднями и тем, как люди относились друг к другу. Кроме Огаст. Два года Огаст была кактусом на поле теннессийских ирисов.

Она переехала, чтобы обрести пространство – здоровое пространство – без ее мамы, того дела и всех новоорлеанских привидений, в которых она не верит. Но Мемфис тоже не был местом для нее, поэтому она подала документы для перевода.

Она выбрала Нью-Йорк, потому что думала, что он окажется точно таким же циничным, как и она, таким же любителем убить время. Если честно, она думает, что наконец-то осела где-то, где чувствует себя как дома. И часто она ощущает, что так и есть. Серые улицы, люди с плечами, опустившимися под весом очередного дня, острые локти и уставшие глаза. Огаст может в это влиться.

Но есть такие опасные люди, как Нико и Майла, и Уэс, как Люси и Уинфилд, и Джерри. Есть доброта, которую она не понимает, и доказательства существования вещей, в которые она убедила себя не верить. И, что хуже всего, впервые с детства она хочет во что-то верить.

И есть Джейн.

Ее мама видит, что что-то не так.

– У тебя такой мечтательный голос, – говорит она во время одного из их ночных созвонов.

– Эм, да, – заикается Огаст. – Просто думаю о пицце.

Ее мама одобрительно мычит.

– Ты точно мой ребенок, да?

У Огаст уже бывали влюбленности. Девушки, которые сидели через два места от нее во время занятий геометрии на первом курсе, парни, которые касались тыльной стороны ее ладони на пьяных вечеринках с UNO, люди, которые встречались ей на парах и работах на полставки. Чем старше она становится, тем больше предпочитает думать о любви как о хобби для других людей, типа скалолазания или вязания. Это прекрасно, можно даже позавидовать, но ей не хочется тратиться на оборудование.

Но Джейн другая.

Девушка, которая садится на поезд в неизвестном месте и сходит в неизвестном пункте назначения, которая носит с собой рюкзак, полный полезных предметов, как веселый протагонист из видеоигры, у которой морщится нос, когда она смеется, очень сильно смеется. Она луч тепла в холодные утра, и Огаст хочет свернуться в ней калачиком так, как Нудлс сворачивается в пятнах солнечного света, наполняющих квартиру.

Это все равно что коснуться горячей плиты и затем положить ладонь на конфорку, вместо того чтобы обложить ее льдом. Это безумно. Это иррационально. Это противоположность осторожной дистанции на тысячу метров, которую она соблюдала. Огаст не верит ни во что, кроме осмотрительности и карманного ножа.

Но Джейн рядом, в поезде и в ее голове, расхаживает по половицам комнаты Огаст в своих красных кедах и цитирует слова Энни: «Даже когда плохо, это хорошо».

И Огаст должна признаться: это хорошо.

Утром в среду она заходит в поезд с опасным оптимизмом.

Толпа довольно типичная: полдесятка парней-подростков, сгрудившихся вокруг чьего-то телефона, по-деловому выглядящая пара с портфелями, до огромного беременная женщина на последних сроках и ее дочь, склонившиеся над книжкой с иллюстрациями, туристы, зарывшиеся в Google-карты.

И Джейн.

Джейн прислоняется к поручню со снятой до локтей кожаной курткой, рюкзаком, свисающим с одного плеча, в наушниках и с черными волосами, падающими ей на глаза, когда она кивает в такт музыке. И это сплошная… надежда. Огаст смотрит на нее, и между ребер расцветает надежда, как лагерстремия. Как гребаные цветы. Это так унизительно.

Джейн поднимает взгляд и говорит:

– Привет, Девушка С Кофе.

– Привет, Девушка Из Метро, – говорит Огаст, хватаясь за поручень и вытягиваясь во все свои метр шестьдесят три. Джейн все равно выше. – Что слушаешь?

Она отодвигает один наушник.

– Sex Pistols.

Огаст издает смешок.

– Ты вообще слушаешь что-то, выпущенное позже 1975-го?

Джейн тоже смеется, и вот опять – в груди у Огаст появляется отчаянная и приторная надежда. Это отвратительно. Это непривычно. Огаст хочет изучить это под микроскопом, но при этом больше никогда не думать об этом до конца своей идиотской жизни.

– Зачем? – спрашивает Джейн.

– Ну, ты упускаешь Joy Division, – говорит Огаст, вспоминания тезисы, которые она записала после лекции Майлы про панк. – Хотя они многим обязаны Clash.

Она поднимает бровь.

– Joy Division?

– Да, я знаю, технически они пост-панк и все такое, но все же. Сама понимаешь.

– Мне кажется, я про них не слышала. Это новая группа?

Джейн прикалывается над ней. Огаст, стараясь быть спокойной, отвечает саркастичным голосом:

– Да, совсем молодая. Я запишу тебе кассету.

– Можно и так, – говорит Джейн. – Или, может быть, если ты будешь хорошо себя вести, я покажу тебе свою коллекцию.

Меняется свет, когда они въезжают в туннель, и поезд дергается. Огаст, которая подсознательно наклонялась к Джейн, как одно из самых отчаянных растений Нико, тянущихся к солнцу, теряет равновесие и валится прямо ей на грудь.

Джейн легко ее ловит, укладывая одну ладонь Огаст на плечо, а другую – на талию, и Огаст не может сдержать резкий выдох от ее прикосновения. Звук теряется в трении поезда о пути, когда он с дрожью останавливается.

Лампы гаснут.

Слышатся тихое ворчание, несколько ругательств от группы парней.

– Черт, – говорит Огаст в темноту. Она чувствует, как ладонь Джейн обжигает ее талию.

– Стой спокойно, – говорит Джейн, и она так близко, что Огаст чувствует, как ее дыхание взъерошивает волосы Огаст в темноте. Она пахнет кожей и сахаром. Ее ладонь скользит от талии Огаст до поясницы, крепкая, удерживающая ее на месте. – Я рядом.

Физически Огаст не реагирует, но эмоционально она вся горит.

– Аварийное освещение включится… – уверенно говорит Джейн. – Сейчас.

Аварийные лампы мигают, заливая весь вагон тошнотворным желтым светом, и Огаст моргает от того, что Джейн совсем близко, на расстоянии дыхания от ее лица. Она чувствует мягкие выступы бедренных костей Джейн, видит коротко стриженные волосы на задней стороне шеи и веселье, дергающее уголок ее губ.

Огаст никогда в жизни так сильно не хотела, чтобы ее поцеловали.

По внутренней связи тридцать неразборчивых секунд хрипит искаженный голос.

– Кто-то что-то понял? – говорит парень в деловом костюме.

– Задержка по причине неполадок с электричеством, – говорит Джейн. Ее ладонь все еще остается на пояснице Огаст. – На неопределенный срок.

Звучит всеобщий стон. Джейн сочувственно улыбается.

– Ты знаешь язык метрополитена? – говорит Огаст.

– Я езжу на этом поезде с охренеть каких давних времен, – говорит Джейн. Она убирает свою руку, проходит к пустому сиденью и плюхается на него. Она смотрит на Огаст и кивает на место рядом. – Можешь располагаться с удобством.

Вот так вот. Они застряли вдвоем в поезде, полном незнакомцев.

Огаст подходит шаркающей походкой и занимает место, и Джейн вальяжно устраивает руку на спинку сиденья за плечами Огаст. Она обладает умением передвигаться так, будто ей принадлежит каждое место, в котором она оказывается, как будто ей ни разу не говорили, что она чего-то не сможет. У нее хорошо это получается, потому что ей наверняка говорили про то, что она не сможет, – кучу раз – но ей все равно.

Косой взгляд: Джейн в профиль, подбородок поднят к аварийному свету. Ее нос закруглен на кончике, подставлен для поцелуев. Огаст нельзя продолжать думать о поцелуях, если она хочет выбраться отсюда живой.

– Ты никогда не говорила, откуда ты, – говорит Джейн в потолок. Ее голова все еще запрокинута, как будто она загорает в темноте.

– Родом из Нового Орлеана, – отвечает ей Огаст. – Ну, совсем рядом с ним. А ты?

– Новый Орлеан, да? – говорит Джейн. Она наконец-то опускает взгляд, и, когда она его переводит, Огаст забывает, что задала вопрос. И что такое вопросы вообще. И как происходит весь процесс разговора. – Что тебя сюда привело?

– Учеба, – говорит Огаст. Освещение и так не особо выгодное, поэтому оно никак не помогает той красноте, которой она покрывается от внимательных взглядов девушек в кожаных куртках. – Я перевелась. Я попробовала несколько колледжей в разных городах, но так и не влюбилась ни в один из них.

– Ты надеешься, что влюбишься здесь?

– Гм…

– Слушай, может, так и будет, – говорит Джейн, и, видит бог, она подмигивает. Огаст купит себе рекламу в «Таймс» на всю страницу, чтобы об этом прокричать. Город должен знать.

– Может быть.

Джейн смеется.

– Как «Билли»?

– Нормально. Я начинаю осваиваться. Я их немного развела со своими рекомендациями, поэтому мне пришлось притворяться, пока я не разобралась, что делать.

Она вскидывает брови.

– Не думала, что ты мошенница.

– Ну, – говорит Огаст. – Может быть, ты меня недооцениваешь.

Это вызывает у нее удивленный смешок из глубин груди. Джейн толкает ее в плечо и наклоняется настолько близко, что складки ее кожаного рукава касаются руки Огаст.

– Итак, как думаешь, какая у них история?

Она указывает подбородком в сторону по-деловому выглядящей пары через несколько мест от них. Он – в идеально сидящем костюме, она – в темно-синем платье с классическими туфлями, заостренными на носках, и он смеется над тем, что она ему рассказывает.

– У тех двоих? – Огаст изучает их. – Ну, я раньше никогда их не видела, поэтому, возможно, обычно они не ездят на этом поезде. У них обоих обручальные кольца, а их сумки у нее под ногами, поэтому предположу, что они женаты. Они едут вместе, поэтому, возможно, работают в одном месте. Может, они там и познакомились. – Она щурится сквозь тусклый свет. – А манжеты на его рубашке влажные – кто-то забыл вчера положить постиранное в сушилку. Поэтому они едут не на своем обычном поезде: они опаздывают.

Джейн тихо присвистывает.

– Черт. Это было… подробно.

Огаст ежится. Она сделала это – эту дурацкую детективную штуку – даже не осознавая.

– Прости, плохая привычка. Я выросла на детективах, поэтому я, ну… замечаю детали. – Она складывает ладони на коленях. – Знаю, это жутко.

– Я считаю, что это круто, – говорит Джейн. Огаст поворачивается, чтобы посмотреть на выражение ее лица, но Джейн смотрит на пару. – Я представляла их советскими шпионами под прикрытием.

Огаст закусывает внутреннюю сторону щеки.

– О. Да, я это вижу.

– Ладно, Нэнси Дрю. Как насчет вон того парня? В красной куртке.

И Огаст, которая была вполне убеждена, что это ее самая непривлекательная черта, откидывается на спинку и выдает все Джейн.

– Выше своих друзей, больше растительности на лице. Пришлось остаться на второй год, но из-за этого все решили, что он круче, потому что старше: обрати внимание, как они на него смотрят, он центр притяжения группы.

– Интересно. Мне кажется, он Человек-паук.

– Да?

– Да, он для этого создан.

Огаст фыркает.

– Он и правда выглядит аэродинамично.

Джейн смеется, и ее смех сразу взлетает на вершину списка самых любимых звуков Огаст во вселенной. Она спрячет его в ракушку, как морская ведьма. Все в порядке.

– Ладно, – говорит Огаст. – Беременная дама. Какая у нее история?

– Не беременная. Она тайком везет большой пакет с пирогами.

– Смелое предположение.

– Ага. Она напоминает мне даму-полячку в моем доме, которая делает худшие пироги на свете. – Огаст смеется, и Джейн морщится, как будто снова чувствует их вкус. – Серьезно! О боже, они ужасные! Но она такая милая, так что я все равно их ем.

– Что ж, а мне кажется, что она портниха.

– Как ты это вообще поняла?

– Из ее сумочки торчат увеличительные стекла, – отмечает Огаст. – Она слишком молодая, чтобы их использовать, если только она не работает с мелкими деталями. И смотри, подошва ее правой туфли больше изношена, чем левая. Педаль швейной машины.

– Офигеть, – говорит Джейн, звуча искренне впечатленной. – Ладно. Портниха и контрабандистка пирогов.

– Каждая женщина – целая вселенная.

Она напевает себе под нос, позволяя комфортному молчанию повиснуть между ними, а потом поворачивается к Огаст и говорит:

– А я?

Огаст моргает.

– Что – ты?

– Ну же, какие у тебя предположения? Если по поводу них у тебя что-то есть, то должно быть и по поводу меня.

Конечно же, у Огаст заведено на нее психологическое досье. Огаст потратила несколько недель, отмечая галочками список зацепок про Джейн, пытаясь анализировать пуговицы на ее куртке и пятна на ее рюкзаке, чтобы понять, как бы она поцеловала Огаст, если бы они оказались наедине. Но Джейн знать эту часть не обязательно.

– Хм, – говорит Огаст. – Ты… ты ездишь куда-то четко по графику… каждое утро, каждый полдень, но ты не студентка, потому что не выходишь со мной на станции колледжа. Каждый день почти одна и та же одежда, то есть ты точно знаешь, кто ты и чего хочешь, и ты не работаешь в офисе. Раньше работала в общепите. И похоже, все, кого ты встречаешь, тебя обожают, так что… хм, так что. Ты работаешь в смену от завтрака до обеда в ресторане на этой ветке, и у тебя это хорошо получается. Ты получаешь неплохие чаевые, потому что нравишься людям. И ты наверняка делаешь это только для того, чтобы скопить денег для какого-то проекта мечты, которым ты на самом деле хочешь заниматься.

Джейн смотрит на Огаст так, как будто тоже ее анализирует. Огаст не знает, хорошо это или плохо. Она просто знает, что скулы Джейн прекрасно выглядят с такого ракурса.

– Хм. Хорошая догадка.

Огаст поднимает брови.

– Близко?

– Ты ошиблась с работой.

– Чем ты тогда занимаешься?

Она облизывает губы, качая головой.

– Не-а. Так неинтересно. Ты должна угадать.

– Это несправедливо! Ты специально ведешь себя загадочно.

– Я загадочная с рождения, Огаст.

Огаст закатывает глаза.

– Иди на хрен.

– Это правда! – Она хмыкает, тыча локтем Огаст в бок. – Придется приложить чуть больше усилий, чтобы разбить это яйцо, детка.

«Детка». Джейн просто так легко это произносит – она наверняка всех называет «детка», – но это все равно словно сладкий чай.

– Хорошо, – говорит Огаст. – Дай мне больше зацепок.

Джейн задумывается и говорит:

– Хорошо, как насчет этого? – Она отодвигается на одно сиденье, расстегивает свой рюкзак и вытряхивает его содержимое на место между ними.

На ее шарфе, кассетном плеере и оранжевых наушниках оказывается десяток кассет, книга с оторванной обложкой и еще одна книга с потрепанным твердым переплетом. Две упаковки жвачки, одна почти пустая, незнакомой для Огаст марки. Несколько пластырей, швейцарский армейский нож, открытка с надписью «Привет из Калифорнии», баночка с тигровым бальзамом, связка ключей, зажигалка, тюбик с гигиенической помадой, которую Огаст с детства не видела, три блокнота, пять карандашей, точилка. Телефон, наверно, у нее в куртке, потому что в этой куче его нет.

– Это, можно сказать, все, что я нашла, – говорит Джейн, когда Огаст начинает перебирать кассеты. – Их не так легко встретить, поэтому я беру почти все, на что натыкаюсь. Иногда, если у меня получается уболтать того, у кого их много, мне везет и я нахожу то, что хочу.

Кассеты из разных периодов: первые издания из 70-х, пестрая смесь из 80-х и 90-х. Тут Дайана Росс, Майкл Болтон, The Jackson 5, Sex Pistols. Каждая из кассет любима, защищена от царапин и трещин. Похоже, она обращается с ними как с самыми ценными вещами, которые у нее есть. Поскольку большинство из них, скорее всего, уже не производятся, Огаст это кажется правдой.

– Почему кассеты?

Джейн пожимает плечами.

– Это как винил, но переносной.

Огаст берет квадратный плеер, вертит его в руках.

– Я целую вечность такие не видела. Где ты вообще его достала?

Джейн осторожно проматывает ленту кассеты кончиком пальца, ей требуется секунда, чтобы ответить.

– Не помню. Между нами говоря, я даже не представляю, как эта штука работает.

– Я тоже, – говорит Огаст. – На вид она очень древняя.

– Вот эта, – говорит Джейн, вытаскивая с низа стопки кассету, – моя любимая.

На ее футляре размытая синяя фотография и надпись зелено-лаймовыми буквами Raising Hell[7].

– Run-D.M.C. Знаешь их?

– Да, – говорит Огаст. – It’s Tricky[8], да?

Джейн берет плеер и открывает отсек.

– Знаешь… У меня есть теория, что Run-D.M.C. могут устроить вечеринку где угодно.

Она вставляет кассету и отсоединяет наушники.

Огаст начинает нервничать.

– О боже, ты же не собираешься…

– Все-таки собираюсь, – говорит она, поднимаясь на ноги. – Тебе не кажется, что эти милые застрявшие тут пассажиры заслуживают небольшое развлечение?

– О нет, нет-нет-нет, пожалуйста, не надо…

– Смотри, – говорит она и к вящему ужасу Огаст начинает расстегивать свой ремень. В голове у Огаст возникает сцена из «Супер-Майка»[9] в ужасающих и эротичных подробностях, но Джейн просовывает ремень через рукоять плеера и застегивает его обратно.

Ох. О нет.

– Я тебя убью, – говорит Огаст.

– Слишком поздно, – отвечает Джейн и нажимает на кнопку воспроизведения.

Коротко и резко звучат цимбалы, и, когда начинается первая фраза, Огаст в молчаливом ужасе смотрит, как Джейн берется за поручень и движется в направлении к остальной части вагона, беззвучно произнося слова о том, что эта речь – ее концерт[10].

И боже, у этого крошечного древнего плеера есть динамики. Ему хватает громкости, чтобы звучать на весь вагон, но это Нью-Йорк, поэтому почти никто не поднимает взгляд.

Не смущенная отсутствием реакции, Джейн запрыгивает на сиденье, скрипя кедами по пластику, и Огаст зарывается лицом в ладони, пока Джейн выкрикивает строчки.

И, как ни странно, Человек-паук кричит:

– Сложно!

– Господи боже, – бормочет Огаст.

Дело в том, что в Нью-Йорке всех в итоге изматывает метро, туристы и цены на жилье. Все уже все видели. Но в то же время это значит, что иногда лишь малейший толчок отделяет всех от безумства – от того, чтобы застрять утром среды в метро и превратить это в хип-хоп-вечеринку 90-х. После того как начинает играть бас, Джейн устремляется вперед по проходу, старшеклассники начинают орать во всю глотку, и все. Это начинается.

Возможно, думает Огаст, это происходит не только из-за нью-йоркского катастрофического безумства. Возможно, дело в Джейн, неотразимой и сверкающей, с узкими, но крепкими плечами под кожаной курткой, с кассетным плеером, болтающимся на ее ремне, пока она качает бедрами. Даже аварийное освещение как будто стало ярче. Джейн – это молния на длинных ногах. У темноты никогда не было шанса.

Внезапно первый припев заканчивается, и Джейн оказывается прямо перед ней.

Она ставит одну ногу на сиденье Огаст, опираясь на колено, и дыры на ее джинсах расширяются, а выражение лица становится озорным.

– «Я встретил одну девчушку. – Она скользит ладонью мимо челюсти Огаст и заводит волосы ей за ухо. Подушечка ее большого пальца гладит мочку уха. Огаст чувствует себя нематериальной. – У нее были кудрявые волосы».

Джейн подмигивает и исчезает так же быстро, как появилась, топая по проходу, разжигая бунт, оставляя Огаст сидеть с раскрытым ртом. Пока гремит песня, пара начинает втягиваться: девушка танцует лучший милли-рок, который Огаст только видела, а парень держится за поручень перед ней и трясет задом. Девушка откидывает назад голову и хохочет, когда он падает на пол, а мальчик в красной куртке и его друзья визжат от смеха. Даже Мамаша С Пирогами хихикает.

Следующая песня – «Мой Адидас», а потом «Иди сюда», и Джейн удается продолжать вечеринку на протяжении всей длительности кассеты. Она возвращается к Огаст, ухмыляясь своим кривым передним зубом, и, вскочив на сиденье, начинает громко перечислять кассеты, которые у нее есть.

– Фил Коллинз?

– Нет! – кричит Парень В Костюме.

– Бритни Спирс?

Подростки недовольно свистят.

– The Jackson 5?

Слышится одобрительное бормотание, и она вытаскивает кассету «Величайшие хиты» и вставляет в плеер. Из динамиков звучит «Я хочу тебя вернуть», и все начинается снова.

Огаст прислоняется к поручню, качая головой под музыку, и не может не смотреть на Джейн. Она всегда очаровательна, всегда втягивает угрюмых пассажиров в веселый разговор, но сегодня она нечто. Ухмыляющийся укол дофамина.

Хоть Огаст и зареклась раскрывать тайны, но она должна узнать историю Джейн. Она должна понять, как такой человек может существовать. После The Jackson 5 инициативу берут на себя подростки с блютус-колонкой из рюкзака. Взрослые бракуют Post Malone, когда те его включают, но они находят компромисс в лице Бейонсе[11].

Джейн хохочет так сильно, что в уголках ее глаз застревают слезы. Она снимает куртку и бросает ее на стопку кассет.

– Слушай, – говорит она, поворачиваясь к Огаст и беря ее за руку. – Потанцуй со мной.

Огаст застывает.

– О нет, я не умею танцевать.

– Не умеешь или не хочешь?

– И то, и другое. Для мира будет лучше, если я не буду танцевать.

– Ну же, – говорит она, – ты из Нового Орлеана. У людей там есть ритм.

– Да, но я ни на каплю его не впитала.

Музыка продолжает греметь. Бейонсе воет, переходя из одной октавы в другую в «Любовь превыше всего»[12]. Люди продолжают кричать, смеяться и кружиться в проходе, а ладонь Джейн лежит на пояснице Огаст, притягивая ее ближе, пока они не оказываются почти грудь к груди.

– Девушка С Кофе, не разбивай мне сердце, – говорит Джейн. И Огаст танцует.

И что-то происходит, когда она начинает танцевать.

Лицо Джейн начинает светиться – по-настоящему светиться, как рождественская елка в Рокфеллер-центре, Френчмен-стрит в два часа ночи, яркий солнечный свет. Она поднимает руку Огаст над головой – Огаст делает неуклюжий поворот. Это должно быть унизительно. Но Джейн смотрит на нее так, будто никогда в жизни не испытывала такого восторга, и Огаст только и может, что смеяться.

Это словно замедленная съемка. Как будто кто-то вошел в комнату к Огаст, выбросил все ее учебники в окно и сказал: «Лучше научись этому». Джейн притягивает ее обратно, проводя пальцами по ее волосам прямо за ухом, и на секунду Джейн становится единственным смыслом жизни в этом городе.

Огаст открывает рот, чтобы что-то сказать, когда лампы снова включаются. Поезд с дрожью начинает двигаться под звуки аплодисментов, и Джейн качается вместе с ним, отстраняясь от Огаст. Она раскрасневшаяся и довольная собой. Огаст смотрит на телефон: почти полдень. Идти на пары бесполезно.

Захудалый бар, в котором работает Нико, находится в нескольких кварталах отсюда. Он должен скоро открыться.

Огаст смотрит на Джейн – стоящую на расстоянии шага, но все еще близко – и думает о том, как ее ладонь водила по волосам, о ее смехе в ушах Огаст. Одно то, что Джейн не пришла в «Билли», не значит, что все безнадежно.

– Не знаю, как ты, – говорит Огаст, – а я бы не отказалась выпить. Прямо у моей станции есть одна прикольная забегаловка, если… у тебя нет никаких дел.

И Джейн… таращится на нее, будто пытается понять, правда ли Огаст спросила то, что она услышала.

– Ох, – наконец говорит она. Огаст слышит дрожь в ее голосе еще до того, как она продолжает. – Я не думаю, что смогу.

– Ох, я…

– В смысле, это мило, но я не могу.

– Нет, все нормально, я… я не имела в виду. Забей.

– Прости, – говорит Джейн. Она выглядит так, будто говорит это искренне.

Огаст спасает скрежет тормозов, когда поезд останавливается на станции. Пока Джейн не успела сказать что-то еще, она уходит.

4

КРЭЙГСЛИСТ[13] НЬЮ-ЙОРК > БРУКЛИН > СООБЩЕСТВО > ИЩУ ЧЕЛОВЕКА

Опубликовано 3 ноября 2007 года

Милая девушка из поезда «Кью» между Черч-авеню и Кингс-Хайвей (Бруклин)

Привет, если ты это читаешь. Мы обе ехали на поезде «Кью» в сторону Манхэттена. Я сидела напротив тебя. Ты была в кожаной куртке, красных высоких кедах и слушала что-то в наушниках. Я была в красной куртке и читала «Мой любимый sputnik»[14] в мягкой обложке. Вчера вечером, 2 ноября, около 20:30. Ты мне улыбнулась, я уронила книгу, и ты засмеялась, но не грубо. Я вышла на «Кингс-Хайвей». Пожалуйста, пожалуйста, прочти это. Я не могу перестать о тебе думать.

Огаст больше никогда нельзя садиться в «Кью».

Она не может поверить, что пригласила Джейн на свидание. Джейн с ее непринужденной улыбкой и танцевальными метровечеринками. Наверняка она какая-нибудь поэтесса, черт возьми, а может, мотомеханик. Она, наверно, пошла тем вечером домой, встретилась в баре со своими такими же горячими байкерами-поэтами-друзьями и говорила о том, как же забавно, что эта странная девушка из поезда позвала ее на свидание, а потом отправилась в кровать вместе со своей еще более горячей девушкой и занялась классным, удовлетворяющим, ничуть не неуклюжим сексом с человеком, который не является унылой двадцатитрехлетней девственницей. Они встанут утром, сделают себе крутые и сексуальные тосты, выпьют свой идеально сваренный кофе и продолжат жить своей жизнью, и в конце концов, после того как Огаст достаточное количество недель будет избегать «Кью», Джейн о ней забудет.

Профессор перелистывает презентацию на следующий слайд, а Огаст включает Google-карты и начинает планировать свой новый маршрут.

Отлично. Хорошо. Она больше никогда не увидит Джейн. И не позовет никого на свидание до конца жизни. Она твердо придерживалась своего агрессивного уединения. Она может снова к нему вернуться.

Круто.

Сегодняшняя лекция посвящена корреляционным исследованиям, и Огаст записывает ее. Ясно. Оценить два показателя, чтобы найти статистическое соотношение между ними, независимо от других показателей. Понятно.

Совсем как корреляция между способностью Огаст сосредоточиться на лекции и количеством спортивного, взаимно удовлетворяющего секса, которым занимается Джейн со своей гипотетической супергорячей и наверняка девушкой-француженкой прямо сейчас. Не учитывая посторонние показатели в виде пустого желудка Огаст, ноющей поясницы после двойной смены и телефона, вибрирующего в кармане, пока Майла и Уэс спорят в групповом чате по поводу сегодняшнего жаркого. Раньше она не реагировала на уведомления и записывала лекции. Но ничто и наполовину так не отвлекало, как Джейн.

Это раздражает, потому что Джейн – всего лишь девушка из поезда. Просто очень красивая девушка с приятно пахнущей кожаной курткой и умением становиться сверкающим притягивающим центром любого места, в котором она оказывается. Незначительная причина, из-за которой Огаст ни разу за весь семестр не изменила маршрут.

Все в норме. У Огаст, как и всю ее жизнь, все в полной норме.

Она сдается и смотрит на телефон.

«огаст, малышка моя, я знаю, ты ненавидишь брокколи, но у нас будет брокколи, мне жаль», – написала Майла.

«я не против брокколи», – отвечает Огаст.

«зато я ненавижу брокколи», – пишет Уэс с обиженным эмодзи.

«ooo в таком случае мне не жаль:)», – отвечает Майла.

Этого должно быть достаточно, думает она. Огаст, хоть это и сомнительно, наткнулась на этот клубок людей, которые хотят, чтобы она была их частью. Она очень давно не чувствовала такой любви. Она была одинока во всех смыслах. Теперь она одинока только в некоторых смыслах.

Она пишет в чат: «интересный факт: брокколи – отличный источник витамина С. Никакой цинги для этой твари».

Через несколько секунд Майла отвечает: «ЙЕЕЕЕЕЕЕ», – и меняет название чата на «ЦИНГА ЯГА». Когда Огаст вечером открывает дверь, Уэс сидит на кухонной столешнице с упаковкой льда на лице, и капли крови стекают по подбородку.

– Господи, – говорит Огаст, бросая сумку рядом со скейтбордом Майлы у двери, – что вы натворили на этот раз?

– Катись-взрывай, – жалобно отвечает Уэс. Майла рядом режет на столешнице овощи, а Нико выбрасывает осколки цветочного горшка в мусорку. – Они уговорили меня на раунд перед уходом на работу, а теперь мне придется взять отгул по причине разбитой губы и эмоционального расстройства из-за того, что кое-кто толкнул кресло слишком сильно.

– Ты сказал, что хочешь установить рекорд, – равнодушно говорит Майла.

– Я мог лишиться зуба, – говорит Уэс.

Майла вытирает руки о свой комбинезон и наклоняется к нему.

– С тобой все нормально.

– Я покалечен.

– Ты знал о рисках этой игры.

– Это игра, которую ты придумала, когда нажралась печеньем с травкой и подозрительной комбучей Нико, а не гребаная «Игра престолов».

– Вот поэтому вы должны дожидаться, когда судья придет домой, – говорит Огаст. – Когда вы все друг друга убьете, я унаследую эту квартиру.

Уэс плюхается на диван с книгой, а Майла продолжает трудиться над ужином, пока Нико ухаживает за растениями, не павшими жертвой игры. Огаст раскладывает свои записи о методах исследования на полу гостиной и пытается наверстать упущенное на паре.

– В общем, – говорит Майла, рассказывая Нико про работу. – Я сказала ей, что мне плевать, кто ее мертвый муж, и мы не покупаем использованные гульфики – даже от членов «Питтсбург Стилерз», которые победили в Супербоуле 1975 года, – потому что мы продаем нормальные вещи, которые не покрыты потом от яиц.

– Потом от яиц покрыто больше вещей, чем ты можешь себе представить, – задумчиво говорит Нико. – Пот от яиц, в общем-то, вокруг нас.

– Ладно, тогда пропитаны потом от яиц, – возражает Майла. – Замаринованы, как индейка на День благодарения, в поте от яиц. Такая у нас была ситуация.

– Может быть, мы не будем говорить о поте от яиц перед ужином? – спрашивает Огаст.

– Хорошая мысль, – соглашается Майла.

Нико поднимает взгляд от горшка с томатом на Огаст – у него такое же лицо, как и у Нудлса, когда он чует запах бекона.

– Что с тобой? Кто тебя обидел?

Жизнь с экстрасенсом – заноза в заднице.

– Просто… ох, это так тупо.

Майла хмурится.

– Кого нам надо обвинить в убийстве?

– Никого! – говорит Огаст. – Просто… вы слышали, что на днях «Кью» застрял на несколько часов? Я была в нем, и там была одна девушка, и я думала, что у нас был, ну, тот самый момент.

– О черт, правда? – говорит Майла. Она переключилась на перец и теперь режет его с безрассудным энтузиазмом, дающим понять, что ей плевать, если потом палец придется пришивать обратно. – Ох, это как в фильме с Кейт Уинслет. Совместное выживание. Вам пришлось прижиматься голыми друг к другу, чтобы согреться? Вы теперь связаны травмой на всю жизнь?

– Там было градусов двадцать, – говорит Огаст, – и нет, на самом деле я подумала, что у нас особый момент, поэтому пригласила ее выпить, но она отказалась, так что теперь я просто найду для себя новый маршрут и, надеюсь, больше никогда ее не увижу и забуду, что это произошло.

– «Отказалась» – как именно? – спрашивает Майла.

– Она сказала «нет».

– Как именно? – спрашивает Нико.

– Она сказала: «Прости, но я не могу».

Майла цокает языком.

– То есть не то чтобы ей это неинтересно, просто… она не может? Это означает все что угодно.

– Может, она не пьет, – предполагает Нико.

– Может, она была занята, – добавляет Майла.

– Может, она собиралась бросить свою девушку, чтобы быть с тобой.

– Может, она в какой-то сложной запутанной ситуации со своей бывшей и ей надо разобраться с этим, прежде чем начинать отношения с кем-то еще.

– Может, ее прокляла злобная ведьма, и она теперь никогда не сможет выйти из метро, даже для свиданий с очень симпатичными девушками, пахнущими лимоном.

– Ты мне говорил, что такое не может произойти, – говорит Уэс Нико.

– Конечно, не может, – увиливает Нико.

– Спасибо, что оценил мое лимонное мыло, – бормочет Огаст.

– Уверена, что твоя метро-малышка тоже его оценила, – говорит Майла, многозначительно играя бровями.

– Господи, – говорит Огаст. – Нет, там точно была какая-то нотка окончательности. Это значило не «пока нет». Это значило «никогда».

Майла вздыхает.

– Не знаю. Может, тебе надо подождать и попробовать еще раз, если ты ее увидишь.

Майле легко говорить, с ее губками бантиком, идеально подчеркнутым хайлайтером, самодовольной уверенностью и горячим парнем, но у Огаст сексуальная энергия, как у золотой рыбки, и такой же эмоциональный словарный запас. Это и была вторая попытка. Третьей не будет.

– Малыш, можешь достать мне тот зеленый лук из холодильника? – просит Майла.

Нико, продолжающий с пристальным вниманием изучать свою коллекцию самодельных спиртовых настоек, говорит:

– Секунду.

– Я достану, – говорит Огаст, встает и бредет к холодильнику.

Зеленый лук лежит на переполненной полке между контейнером с падтаем и чем-то, что Нико ферментирует в банке с тех пор, как Огаст здесь поселилась. Передав лук, она топчется, рассматривая фотографии на дверце холодильника.

Сверху: Майла с волосами выцветшего фиолетового цвета, оранжевыми на кончиках, широко улыбается перед надписью на стене. Размытый полароидный снимок Уэса, который дает Майле измазать его нос глазурью с капкейка. Нико, с отросшими волосами, корчит рожу при виде разложенных на уличном рынке редисок.

Ниже детские фотки. Крошечная Майла и ее брат, завернутые в полотенца, рядом со знаком, обозначающим пляж на китайском, двое родителей в небрежно накинутых платках и шляпах. И фотография ребенка, которого Огаст не может распознать: длинные волосы с розовым бантом сверху, надутые губы, платье Золушки, на фоне сверкает Диснейленд.

– Кто это? – спрашивает Огаст.

Нико прослеживает направление ее пальца и мягко улыбается.

– А, это я.

Огаст смотрит на него, его тонкие брови, ровную осанку и узкие джинсы, и, что ж, у нее возникал такой вопрос. Она по привычке наблюдательна, хоть и старается не делать предположений в таких вещах. Но на нее накатывает теплота, и она улыбается в ответ.

– А. Круто.

На это он хрипло смеется и хлопает Огаст по плечу, прежде чем направиться в угол рядом с Джуди, чтобы потыкать в стоящее там растение. Огаст готова поклясться, что эта штука выросла на треть метра с тех пор, как она тут поселилась. Иногда ей кажется, что это растение напевает себе под нос какую-то мелодию по ночам.

Забавно. Между ними четверыми прояснилась такая большая вещь, но в то же время это маленькая вещь. Имеющая значение, но в то же время не имеющая никакого значения.

Майла раздает тарелки, Уэс закрывает книгу, и они садятся на пол вокруг чемодана, делят палочки для еды и передают друг другу блюдо с рисом.

Нико увеличивает громкость «Охотников за домами», которых они с ненавистью смотрят по кабелю, украденному Майлой из соседней квартиры. Жена в этой паре продает печенье для лактации, муж проектирует витражные окна на заказ, у них есть бюджет размером $750 000 и сильная потребность в кухне с открытой планировкой и заднем дворе для их ребенка Каллиопы.

– Почему у богачей всегда самый ужасный на свете вкус? – говорит Уэс, скармливая брокколи Нудлсу. – Эти столешницы – преступление на почве ненависти.

Огаст смеется с набитым ртом, и Нико именно в этот момент решает стащить с книжной полки полароидную камеру. Он делает снимок Огаст во время ее нелицеприятного хохота и с кукурузой, застрявшей у нее в горле.

– Черт побери, Нико! – выдавливает она. Он смеется и шагает прочь в своих носках.

Она слышит щелчок магнита: он добавил фотографию Огаст на холодильник.

Этот день не кажется пятницей, которая все изменит.

Все то же самое, как и в любую другую пятницу. Побороться с душем за горячую воду (она наконец-то начинает осваиваться), впихнуть холодные остатки еды себе в рот, доехать до кампуса. Вернуть книгу в библиотеку. Уклониться от распускающего руки незнакомца рядом со стендом с фалафелем и обменять чаевые на бутерброды. Подняться обратно по лестнице, потому что ее не зовут Энни Депрессант и ей не хватает смелости просить в «Попайс» служебный лифт.

Переодеться в футболку «Блинного Билли». Замазать круги под глазами. Сунуть нож в задний карман и пойти на работу.

По крайней мере, думает она, «Билли» будет всегда. Тут Уинфилд, мягко объясняющий про блюда дня новому сотруднику, который выглядит таким же до усрачки напуганным, какой наверняка выглядела Огаст в свой первый день. Тут Джерри, ворчащий над сковородкой, и Люси, сидящая на столешнице и следящая за этим всем. Как и метро, «Билли» существует для нее каждый день, константа посреди ее запутанной нью-йоркской вселенной – тусклая, пропитанная жиром звездочка.

В середине смены она видит это.

Она ныряет в задний коридор, проверяя телефон: сообщение от мамы, десяток уведомлений в квартирном чате, напоминание пополнить проездной. Она смотрит в стену, пытаясь вспомнить, работает ли билетный автомат на ее новой станции, жалея, что ей пришлось поменять весь свой маршрут…

И – ох.

Стены «Билли» увешаны сотнями фотографий, разносортные рамки сталкиваются друг с другом, как костлявые плечи. Огаст провела много странных часов между наплывами посетителей, считая знаменитостей, которые тут ужинали, винтажные фото с «Доджерс», втиснутые между Рэйем Лиоттой и Джудит Лайт. Но есть одно фото, в полуметре слева от двери мужского туалета, десять на пятнадцать цвета сепии в синей жемчужной рамке. Огаст наверняка тысячу раз скользила по нему взглядом.

К нему прикреплена четырьмя слоями скотча, добавлявшегося снова и снова за все эти годы, пожелтевшая бумажка. Надпись от руки черными чернилами: «Торжественное открытие «Блинного дома Блинного Билли» – 7 июня 1976 г.».

Это «Билли» в своем первозданном виде, без единого выжженного куска пластика, снятый сверху, как будто фотограф гордо забрался на барный стул. У посетителей объемные прически и такие короткие шорты, что их бедра наверняка прилипали к винилу. Слева Джерри – не старше двадцати пяти лет – наливает чашку кофе. Огаст должна признать: он и правда был милаш.

Но что ее заставляет сорвать фотографию со стены вместе с рамкой и имитировать приступ рвоты, чтобы уйти пораньше со спрятанным в блузке снимком, – это человек в нижнем правом углу.

Девушка опирается на угол стола в фартуке, наводящем на мысль, что она вышла из кухни, чтобы поговорить с посетителями, с короткими рукавами футболки, закатанными выше заметного изгиба ее бицепсов. У нее волосы длиной до подбородка, зачесанные назад. Чуть длиннее, чем привыкла видеть Огаст.

Под манжетой ее рукава виднеется тату с якорем. Над ним перья птичьего хвоста. На локте аккуратный ряд китайских символов.

1976. Джейн. Ямочка в уголке рта.

Ни на день не моложе того, как она выглядит каждое утро в поезде.

Огаст пробегает двенадцать кварталов до дома, не останавливаясь.

Первым словом Огаст было «дело».

Это не было милым словом из детской книжки, таким как «мама» (она, когда была маленькой, называла свою мать Сьюзетт) или «папа» (его никогда не было, он выступил всего-навсего донором спермы спустя неделю после маминого тридцать седьмого дня рождения). Это было не тем, что волшебным образом заставило бы ее критично настроенных бабушку и дедушку и их старые новоорлеанские деньги решить, что им стоит общаться с ее мамой или познакомиться с Огаст, как, например, «уклонение от уплаты налогов» или «Хьюи Пирс Лонг». Это даже не было чем-то крутым.

Нет, это было просто слово, которое она чаще всего слышала, пока ее мать записывала эпизоды «Дэйтлайн»[15], читала детективы вслух своему крикливому чаду и работала над великим делом всей их жизни о пропавшем человеке.

Дело.

Она изучала психологическое развитие на втором курсе, поэтому знает важные фазы. Три года – учиться читать, чтобы подавать маме папку с надписью, начинающейся на М, а не Н. Пять лет – уметь самостоятельно вести разговор, например трогательно объяснять мужчине за стойкой многоквартирного дома во Французском квартале, что она потерялась, чтобы ее мама могла порыться в его документах, пока он не смотрит. Это заложено в ней.

Сейчас слишком легко вернуть все обратно.

Она сидит на полу своей спальни, с одной стороны – фотография, с другой – записная книжка с пятью листами, исписанными с двух сторон заметками, вопросами и наполовину сформированными теориями, например «горячая зомби?» и «марти макфлай???[16]». На ней покрывало с кровати, как спасательное одеяло на выжившем после авиакатастрофы. Она полностью погрузилась в «Настоящий детектив». Прошло четыре часа.

Она нашла пароль матери от «ЛексисНексис»[17], подала три запроса о публичных данных, зарезервировала пять разных книг в библиотеке. Она рыщет по результатам поиска в Гугле до страниц под двузначными номерами, пытаясь найти хоть какой-то ответ, который не будет бредом сумасшедшего. Запрос «бессмертная красотка» ничего подходящего не выдает, только людей в готических группах, которые похожи на Кайло Рена.

Она вытащила фото из рамки, посмотрела его под естественным светом, светодиодным светом, желтым светом, подержала в сантиметрах от своего лица, сходила в ломбард рядом с работой Нико и купила гребаную лупу, чтобы его изучить. Никаких признаков, что его отфотошопили. Только выцветшая Джейн, татуировки, ямочка на щеке и дерзкие бедра, неизменный, невозможный факт того, что она там есть. Сорок пять лет назад она была там.

Она сказала об этом в тот день, когда назвала Огаст свое имя. Она работала в «Билли».

Она ни разу не говорила, когда именно.

Огаст расхаживает по комнате, пытаясь найти логику в том, что она знает. Джейн работала в «Блинном Билли», когда он открылся в 1976 году, достаточно долго, чтобы в честь нее назвали блюдо не из меню. Она близко знакома с функционированием «Кью» и, возможно, живет либо в Бруклине, либо в Манхэттене.

Обрывки публикаций на «Крэйгслисте», статьи, полицейские отчеты и пост в «Инстаграме» «Жителей города» с размытой Джейн на заднем плане – все, что есть у Огаст. Она опробовала все возможные варианты «Джейн Су», которые только смогла придумать, другие написания и латинизации: Соу, Суо, Суу, Со. Безуспешно.

Но есть кое-что еще, закономерность, которую она начинает собирать воедино, то, что она наверняка бы заметила, если бы не была так настроена всегда находить всему объяснение.

То, что на Джейн никогда не было более теплой верхней одежды, чем ее кожаная куртка, даже когда в январе было ужасно холодно. То, что она не знала, кто такие Joy Division, ее беспорядочная коллекция кассет, то, что у нее вообще есть кассетный плеер. Всегда успевать на ее поезд не должно было быть так легко. Они должны были хоть раз разминуться. Но этого никогда не случалось с самой первой недели.

Она… боже. А что, если…

Огаст кладет на колени ноутбук. Ее ладони нерешительно зависают над клавиатурой.

Джейн не стареет. Она притягательная, очаровательная и прекрасная.

Она… можно сказать, живет под землей.

Курсор строки поиска Гугла выжидающе мигает. Огаст моргает в ответ.

Сквозь легкий туман истерики она вспоминает тех странных чуваков в «Билли», обсуждающих вампирское сообщество. Она была вполне уверена, что это было как-то связано с ролевыми БДСМ-играми. А что, если…

Огаст захлопывает крышку ноутбука.

Господи боже. О чем она думает? О том, что Джейн – какой-то тысячелетний суккуб, который очень любит панк-музыку, но не может уследить за изменениями в ней? Что ночами она передвигается по туннелям, ест крыс, возбуждается от первой положительной и использует свое сверхъестественное очарование, чтобы стянуть крем с SPF 75 из чужих пакетов в аптеке? Она Джейн. Она просто Джейн. Серьезно, искренне, от всего огастовского сердца: какого хрена?

Где-то под этим всем голос, похожий на маму Огаст, говорит, что ей нужен первоисточник. Интервью. Кто-то, кто может рассказать ей, с чем именно она имеет дело.

Она думает о Джерри или даже Билли, владельце ресторана. Они должны были знать Джейн. Джерри мог бы рассказать ей, как давно он готовит «Специальный Су». Если она покажет им фотографию, они, возможно, вспомнят, замечали ли они, как она шипит на банки с измельченным чесноком в морозилке. Но работа Огаст и без того висит на тонком волоске, чтобы вламываться на кухню и спрашивать, проявлял ли кто-то из бывших сотрудников признаки жажды крови.

Нет, сначала надо поговорить кое с кем другим.

5

ОБЪЯВЛЕНИЯ

Знакомства

ДЕВУШКА ИЗ ПОЕЗДА «КЬЮ» – ты азиатка с короткой стрижкой 20–30 лет, которая ездит на «Кью» из Манхэттена в Бруклин по четвергам днем? Ты носишь черную кожаную куртку? Тебе нравится, когда тебя балуют? Одна богатая пожилая бизнесвумен может обеспечить тебе жизнь, полную чувственности и роскоши. А/я 2348, Квинс, Нью-Йорк, 11101. 18.10.1983 г.

Нико описывал бар, в котором он работает, столько раз, что Огаст занесла его в раздел Важных мест Бруклина: спуститься под книжный магазин по скрипучей металлической лестнице, которая грозит уронить ее в темные недра города. У нее в руке кофе для подкупа, и, к счастью, девушка, проверяющая документы на входе, ничего про него не говорит.

Она не может поверить, что работает над делом. И совсем не может поверить, что собирается совершить то, что ее мама поклялась повторить только через собственный труп, – проконсультироваться с экстрасенсом.

«Слинки» – это именно тот тип места, в котором, по ее представлениям, Нико и должен работать. Вся комната залита кроваво-красным светом, над баром, который даже издалека выглядит липким, висит гирлянда. Большая часть пола занята круглыми чайными столами, окруженными мягкими диванами изогнутой формы из потертой фиолетовой кожи, залатанной тканью со всевозможными рисунками, начиная от звездной галактики и заканчивая пикниковой клеткой. Завершающий штрих – потолок, украшенный сотнями пар детских трусишек, боксеров, кружевных трусиков, странным лифчиком или каким-то другим предметом белья, свисающим с балки.

Нико стоит за барной стойкой, в джинсовой жилетке, открывающей его руки в татуировках. Он улыбается с куриным крылышком во рту, когда видит Огаст.

– Огаст! – Он доедает крылышко и как ни в чем не бывало сует кости в карман жилетки. Огаст решает не спрашивать. – Рад тебя видеть! Привет!

Она осторожно подходит к сверкающему барному стулу, метаясь между десятком вступительных фраз: «была акция “два по цене одного”», «бариста случайно сделал мне двойной заказ», «вампиры существуют?» – пока не сдается и не ставит кофе на стойку.

– Я взяла тебе кофе, – говорит Огаст. – Я знаю, что такое ночные смены.

Он по-совиному моргает через круглые желтые очки.

– Подарок от Огаст? Какого бога я умаслил?

– Я не такая неприступная.

Он загадочно улыбается.

– Конечно, нет.

– Тебе же нравится лаванда, верно? – говорит Огаст. – В «Бин энд Берн» есть лавандово-медовый латте и… не знаю, я подумала о тебе. Я могу… выбросить его, если ты такое не любишь.

– Нет-нет! – говорит Нико. Он берет стаканчик и нюхает его. – Но мы все-таки потом обсудим твой претенциозный выбор кофейни. Тут напротив есть заведение с идеальным сочетанием жареного цыпленка и пончиков, где берут пятьдесят центов за стакан.

– Ладно. – Огаст нетерпелива. – Можно задать тебе вопрос?

– Если он о нижнем белье на потолке, – говорит Нико, отворачиваясь и доставая пару бутылок, – это началось, когда один парень оставил в туалете трусы, и теперь люди так и продолжают их приносить, а владелец думает, что это забавно.

Огаст поднимает взгляд на одни из трусов – мультяшные зубы в области паха, надпись «ВЫПУСТИ ЗВЕРЯ» сзади – и переводит обратно на Нико. Он расставил на своем рабочем месте три бутылки и смешивает горсть трав и ягод.

– Я не об этом хотела спросить, но буду знать.

– А, – говорит Нико, подмигивая, и Огаст понимает, что он и так знал. Дурацкие экстрасенсы. Она до сих пор не уверена, что верит в то, что он что-то знает, но у нее нет другого выбора, кроме как ему поверить.

– Что ж… – продолжает она. – Твой род занятий… ты знаешь о, ну… сверхъестественных вещах?

Загадочная улыбка Нико возвращается.

– Да?

– Например… – Огаст решает не менять свое выражение лица. – О существах?

– Ох, я уже в восторге, – с готовностью говорит Нико. – О каких существах?

– Знаешь что? – говорит она, слезая со стула. – Это безумие какое-то. Забудь.

– Огаст, – говорит он, и это не поддразнивание, не извинение и даже не попытка заставить ее остаться. Он всегда так произносит ее имя, мягко и сочувственно, как будто знает о ней то, чего не знает она. Она садится обратно и зарывается лицом в рукава свитера.

– Ладно, хорошо, – говорит она. – Помнишь ту девушку, о которой я вам рассказывала? Которую я пригласила на свидание?

Нико ничего не говорит. Когда она поднимает взгляд, он продолжает отмерять ликеры.

– Ее зовут Джейн. Она ездит тем же поездом, что и я. «Кью», каждое утро и каждый полдень. Сначала я думала, типа «ого, да уж, безумное совпадение, но наверняка у кучи людей одинаковые маршруты, и…» я очень старалась сесть на тот же поезд, что и она, и это, как я сейчас понимаю, похоже на преследование, но клянусь, я не вела себя странно – в общем, сегодня на работе я нашла это.

Она пододвигает фото к противоположному краю бара, и Нико поднимает свои солнечные очки на лоб, чтобы его рассмотреть.

– Это она, – говорит Огаст, показывая пальцем. – Я на тысячу процентов уверена, что это она. У нее те же татуировки. – Она смотрит на него. – Нико, это фотография со дня открытия «Билли». Лето 1976-го. Она за сорок пять лет не постарела. Мне кажется, она…

Дребезжание коктейльного шейкера Нико прерывает ее на середине фразы, заглушая ее голос, и он дергает бровями, пока очки не падают ему обратно на нос.

Когда-нибудь Огаст надерет ему задницу.

Ей приходится ждать целых тридцать секунд, пока он снимает крышку с шейкера и наливает напиток в стакан, чтобы договорить.

– Мне кажется, она не… человек.

Нико пододвигает к ней напиток.

– Ежевично-мятный мул. За счет заведения. Кто она, по-твоему?

Ей придется сказать это вслух, да? Белла Свон, сожри свое маленькое похотливое мормонское сердце.

– Мне кажется, она может быть… вампиром? – Нико изгибает бровь, и она опять зарывается лицом в рукава. – Я же говорила, что это безумие!

– Это не безумие! – отвечает он со смешком в голосе, но он не звучит как насмешка. Нико никогда не бывает таким. – Как только ты влез на ту сторону, очень легко начать видеть вещи не из нашего мира. Например, Уэс. Его никогда не видно, живет по ночам, выскакивает из ниоткуда, чтобы собрать стол или починить окно. Я где-то неделю после того, как мы съехались, думал, что он домовой. Но, насколько я знаю, домовых не бывает, как и вампиров.

Огаст поднимает голову.

– Ясно. Конечно. Я идиотка.

– Ну, – говорит Нико, – она не вампир. Но она может быть мертвой.

Огаст застывает.

– В смысле?

– Похоже, она призрак, – объясняет он. – Очень… сильный. Она может даже не знать, что она…

– Привидение? – беспомощно заканчивает Огаст. Нико строит сочувственную гримасу. – О боже, то есть она мертва? И не знает, что она мертва? Я не могу даже позвать ее на свидание, как я должна сказать ей, что она мертва?

– Так, подожди. Нельзя просто кому-то сказать, что он мертв. Мы сначала должны убедиться, что она мертва.

– Ясно. Ладно. Как это сделать? – Она вытащила телефон и уже гуглит «как сказать кому-то, что он привидение». Похоже, для этого даже есть скидочный купон. – Стой. Офигеть. Она всегда носит одни и те же вещи.

– Ты только сейчас заметила, что у нее не меняется одежда?

– Я не знаю! У нее рваные джинсы и кожаная куртка! У всех лесбиянок, которых я встречала, такая одежда!

– Ха. Хорошо подмечено, – задумчиво говорит Нико. – Ты когда-нибудь ее касалась?

– Да…

– И как это было по ощущениям? Холодно?

– Нет, наоборот. Прям… очень тепло. Иногда наэлектризовано. Словно удар током.

– Хм-м. интересно. Ты единственная, кто ее видит?

– Нет, она все время разговаривает с людьми в поезде.

– Ясно, ты когда-нибудь видела, как она чего-то или кого-то касается?

– Да, у нее есть… рюкзак, полный всякого, и она давала мне из него вещи: жвачку, шарф. Один раз она наклеила пластырь ребенку, который ободрал коленку на лестнице.

Он подпирает подбородок рукой.

– Мило. Может, полтергейст. Милый полтергейст. Можно мне с ней познакомиться?

Огаст резко поднимает взгляд от телефона.

– Что?

– Ну, если бы я ее встретил, то смог бы лучше почувствовать, что она такое, по эту она сторону или нет, или где-то посередине. Понадобится всего несколько вопросов. Может быть, легкий физический контакт. – Она пытается это представить: Нико, весь такой, какой он есть, кладет руку Джейн на плечо: «Привет, как ты? Мне кажется, ты можешь быть потерянной душой, застрявшей в метро-чистилище».

– Ты же сказал, что не хочешь ее пугать.

– Я так не говорил. Я сказал, что нельзя говорить кому-то, что он мертв, если ты не уверен, что он мертв. Очень плохая энергия.

– Что ты у нее спросишь?

– Не знаю. Зависит от того, как все будет ощущаться.

Огаст скрипит зубами.

– Неужели нельзя сначала сделать что-нибудь другое? Например… может, мне насыпать вокруг нее кольцо из соли, или побрызгать на нее святой водой, или что-то подобное? Но как бы незаметно?

– Мы с тобой совсем по-разному понимаем незаметность, – замечает Нико. – Но мы могли бы провести спиритический сеанс.

Огаст почти слышит, как ее мать злобно смеется, поедая свой полуфабрикат в другом часовом поясе.

– Спиритический… сеанс?

– Да, – небрежно говорит он. – Поговорить с ней. Если она привидение, то должна появиться, и бум, мы все узнаем.

– А если ничего не произойдет, мы сможем исключить то, что она привидение?

– Да.

И Огаст Лэндри, ведущий мировой скептик, открывает рот и говорит:

– Ладно, давай проведем спиритический сеанс.

– Класс, – говорит Нико. Он вытащил из кармана зубочистку и теперь жует ее, протирая стойку. – Да, и еще, нам понадобится больше людей, поэтому нужно будет попросить Майлу и Уэса. Мы сможем сделать это в магазине после закрытия. Правда, мне не нравится сейчас положение луны, поэтому давай сделаем это послезавтра. У тебя есть какая-то ее вещь?

– Хм, – говорит Огаст, – вообще-то да. Она дала мне шарф.

– Подойдет.

Она наклоняется, чтобы сделать глоток своего напитка, и тут же давится.

– Господи, это отвратительно. Ты ужасный бармен.

Нико смеется.

– Майла пыталась тебя предупредить.

– Итак, – говорит Уэс. Он смотрит, как Огаст погружает свою картошку фри в острый соус, с надменным выражением лица. – Ты собрала нас здесь сегодня, чтобы сказать, что запала на привидение.

– Господи, можно потише? – шипит Огаст, косясь на Уинфилда, когда он проходит мимо их столика. Она должна была понимать, что не стоило выдавать подобную информацию после смены и думать, что эта группа правонарушителей будет вести себя осторожно. – Я тут работаю.

– Стой, то есть… – встревает Майла. – Она правда тут работала? Когда тут только открылось? И теперь она ездит в метро и выглядит точно так же?

– Да.

Она откидывается назад на диване с горящими глазами.

– Поверить не могу, что ты приехала в Нью-Йорк месяц назад и уже нашла крутейшего человека во всем городе. Прямо из «Назад в будущее».

– У нас тут больше пересечение «Привидения» и «Квантового скачка», – замечает Огаст. – Но суть не в этом.

– Суть в том, – говорит Нико, – что мы хотим провести сеанс, чтобы прочувствовать ситуацию. И мы будем очень рады, если вы поможете.

Итак, они вчетвером субботним вечером сбиваются в кучку на Черч-стрит, стараясь выглядеть маленькими и незаметными перед запертой дверью «Мисс Айви».

– Хочешь, чтобы я его взломала? – спрашивает Огаст, нервно оглядывая улицу.

– Что? Взломала замок? – говорит Уэс. – Что ты за дикаренок? Ты Джессика Джонс?

– Мы не будем ничего взламывать, – говорит Нико. – У меня есть ключ. Где-то.

Огаст поворачивается к Майле и втягивает воздух.

– Ты пахнешь как МакРиб[18].

– Что?

– Ну, знаешь, дымом.

Майла тычет Уэса локтем в ребра.

– Кое-кто забыл сегодня свой обед в духовке, и мне пришлось тушить кухонный пожар, – говорит она. – Мы буквально в одном пожаре от того, чтобы лишиться нашего залога.

– Мы лишились залога, когда ты взяла на себя замену проводки во всей квартире, – отвечает Уэс.

Нико хмыкает себе под нос. Он перебирает связку ключей в тусклом свечении уличных фонарей. Огаст задается вопросом, для чего все эти ключи, – зная Нико, он наверняка выпросил себе ключи от половины магазинов растений и дешевых баров в Бруклине.

– Смешно, что у нашей квартиры вообще был залог, – говорит Огаст. – Духовка даже не нагревается выше ста восьмидесяти.

– А до того как я сменила у нее проводку, она не нагревалась выше семидесяти, – говорит Майла.

– Уэс?

Они вчетвером подпрыгивают, как Скуби-Ду и банда, пойманные с поличным. Нико по регламенту нельзя пользоваться ключом для общения с мертвыми вне рабочей смены. В общем, никаких личных вызовов – нельзя, чтобы их поймали.

Но это всего лишь Исайя, возвращающийся с концерта, судя по переброшенному через плечо вещевому мешку и размазанной подводке. Огаст впервые увидела его не в образе драг-квин. В футболке и джинсах он очень похож на скрывающегося супергероя.

– Исайя, – говорит Уэс. Нико возвращается к поискам нужного ключа. – Привет.

Даже в темноте улицы явно видно, что Уэс краснеет под своими веснушками. Как сказал бы Нико, это интересно.

– Привет, эй… что вы делаете? – спрашивает Исайя.

– Эм… – запинается Уэс.

Нико оглядывается через плечо и непринужденно говорит:

– Спиритический сеанс.

Уэс явно приходит в ужас, но Исайя заинтригован.

– Ни фига себе.

– Хочешь присоединиться? – говорит Нико. – У меня сегодня хорошие ощущения от числа «пять».

– Конечно… – Исайя поворачивается, обращаясь к ожидающему его парню. – Доберешься до дома?

– Не переживай, детка, – говорит парень. Он машет и направляется к ближайшей станции метро.

– Кто это был? – говорит Уэс, очень явно стараясь звучать так, будто ему абсолютно все равно.

Исайя ухмыляется.

– Это моя новая драг-дочь. Только вылупившийся малыш. Выступает под именем «Сара Тонин».

Майла смеется.

– Гениально.

– Ага! – восклицает победно Нико, и дверь в магазин распахивается.

Нико не включает основной свет и целенаправленно движется по магазину, зажигая свечки, пока свечение не смешивается с лунным светом и тусклым от уличных фонарей. Помещение заставлено шкафами, полными камней, связками трав, черепами животных и бутылками с домашними настойками Нико. Одна шаткая полка прогибается под сотнями бутылок и банок, большинство из которых наполнены мутным маслом и подписаны «БЫСТРАЯ УДАЧА» и «КРОВЬ ДРАКОНА». Есть и коллекция свечей с карточками, объясняющими их использование. Ближайшая к Огаст – либо для воссоединения с прошлой любовью, либо для увеличения пениса. Наверно, ей стоит сменить очки.

– А… это… общий сеанс? – говорит Исайя. Он на другой стороне комнаты изучает банку с зубами. – Или мы хотим поговорить с кем-то конкретным?

И теперь на месте Уэса оказывается Огаст, надеясь, что Нико не выдаст правду.

– Мы устраиваем сеанс, чтобы установить контакт с девушкой, на которую запала Огаст, – говорит Нико, выдавая правду.

– Пожалуйста, сэр, – говорит Майла с ужасным южным акцентом. – Это моя девушка, она очень мертвая.

Огаст задумывается о том, чтобы опрокинуть на себя полку с зельями и покончить с этим всем.

– Спасибо вам за то, что выставили меня похожей на некрофилку.

– Знаешь, когда мы познакомились, мне показалось, что ты немного с перчинкой, – говорит Исайя, восприняв все это с невозмутимостью.

– Мы не знаем, мертва ли она, – говорит Огаст. – Просто так получилось, что она не состарилась с 1976 года.

– Мы, в общем-то, так и сказали, – говорит Нико. – Следуйте за мной.

В задней части находится крошечная комнатка с круглым столом, покрытым той же тяжелой черной тканью, как и стены вокруг. Его окружают маленькие пуфики, а сверху лежит блестящий прозрачный шарф, фиолетовый и сверкающий в тусклом свете, с подмигивающими им золотыми спиралями и серебряными звездами.

Нико уже зажег связку шалфея и положил ее тлеть в миску-ракушку. Он аккуратно раскладывает на столе ладан и кольцо из кристаллов вокруг высоких белых свечей – тех, которые можно увидеть в католической церкви, когда возносишь молитву Деве Марии, вот только Огаст тут единственная девственница, и она сомневается, что молитвы, обращенные к Деве Марии, как-то помогут.

– Присаживайтесь, – говорит Нико. Он держит между зубов использованную спичку, а между пальцев – зажженную. Огаст никогда не видела его настолько в своей стихии. Майла выглядит возбужденной.

– Как все будет происходить? – спрашивает Огаст.

– Мы попытаемся вызвать дух Джейн, – говорит Нико. – Если она мертва, то она должна суметь спроецироваться сюда и поговорить с нами, и тогда мы будем знать точно. А если не мертва, что ж. Наверно, тогда ничего не случится.

– Наверно?

– Может появиться что-то другое, – говорит он, с непринужденностью поджигая еще одну спичку, как будто он не предположил только что, что какая-то неизвестная сила из потустороннего мира может пробитлджюситься[19] в комнату и провести по ним своими дьявольскими ручонками. – Такое случается. Если открываешь дверь, то через нее может пройти все что угодно. Но все будет в порядке.

– Ей-богу, если меня убьет привидение, я поселюсь в нашем душе, – говорит Уэс. – У вас больше никогда не будет горячей воды.

– У нас и так ее нет, – отмечает Огаст. – Ладно, а я поселюсь в унитазе.

– С чего вам сдалась эта ванная, чуваки? – спрашивает Исайя.

– Там люди самые уязвимые, – говорит Уэс, как будто это очевидно. Исайя задумчиво хмурится и кивает.

– Привидения не могут убивать, – говорит Нико. – Все, молчите.

Он зажигает оставшиеся свечи, тихо разговаривая по-испански с кем-то невидимым. Уэс рядом с Огаст напрягается, когда вспыхивает последняя свеча.

– Огаст? – говорит Нико. Он выжидающе на нее смотрит, и она понимает: шарф. Она снимает его со своей шеи, кладет на стол, и в ее голове проносится картинка с карманным ножом ее дяди, лежащим на тонкой ткани.

– Итак, – говорит он. – Возьмитесь за руки.

Мозолистая ладонь Майлы удобно ложится в ладонь Огаст. Уэс медлит, не желая выпускать рукава толстовки из своей железной хватки, но в итоге сдается и переплетает свои пальцы с пальцами Огаст. Они вспотевшие и такие же костлявые, какими и выглядят, но успокаивающие. Он неуверенно берет Исайю за руку с другой стороны.

Нико по другую сторону стола закрывает глаза и делает длинный, ровный выдох, прежде чем заговорить.

– Все получится лучше, если каждый будет открыт происходящему, – говорит он. – Даже если вы не знаете, во что верить, или боитесь, постарайтесь открыть свой разум и сосредоточиться на том, чтобы излучать гостеприимство и радушие. Мы просим об услуге. Относитесь к этому с доброжелательностью.

Огаст закусывает губу. Обычное сияние Исайи, который гладит большим пальцем ладонь Уэса, потускнело до благоговейного тления. Сейчас будний вечер, довольно поздний для сеанса после концерта, особенно учитывая то, что он работает в офисе, но его, похоже, время не беспокоит.

– Огаст, – говорит Нико, и она резко переводит взгляд на него. – Ты готова?

Сосредоточиться. Гостеприимство и радушие. Открытый разум. Она делает выдох и кивает.

– Духовные покровители, – говорит Нико, – мы приходим к вам сегодня в поиске понимания, в надежде, что получим знак вашего присутствия. Пожалуйста, чувствуйте себя желанными гостями в нашем кругу и присоединитесь к нам, когда будете готовы.

Огаст надо закрыть глаза? Оставить их открытыми? Майла абсолютно спокойно закрывает глаза; Огаст предполагает, что у той было много времени, чтобы к такому привыкнуть. Нико выглядит напряженным, и Огаст закусывает внутреннюю сторону щеки, борясь с волной нервного смеха.

– Джейн, – говорит Нико. – Джейн, если ты там. Огаст здесь. Я был бы очень рад, если бы ты появилась. Она была бы очень рада с тобой поговорить.

И внезапно Огаст больше не может смеяться.

Одно дело говорить гипотезами – если Джейн не то, чем она кажется, если они могут с ней связаться, если она мертва. А другое – быть тут, вдыхая дым, лицом к лицу с ответом, каким бы он ни был. Эта девушка, с которой Огаст проводила почти каждое утро и каждый полдень с тех пор, как переехала в город, которая заставила ее почувствовать то, что она не чувствовала с самого детства, – безрассудную надежду…

Нико открывает глаза.

– Все будет в порядке, Огаст.

Огаст сглатывает воздух.

– Джейн, – говорит он, громче и четче на этот раз. – Возможно, ты потеряна или не знаешь, где ты и кому можешь доверять. Но ты можешь доверять мне.

Они ждут. На часах Майлы тикает секундная стрелка. У Исайи дергаются пальцы. Уэс с дрожью выдыхает. Огаст не может отвести взгляд от лица Нико, от его губ, от ресниц, подрагивающих и отбрасывающих тень на его щеки. Минуты протекают в молчании.

Возможно, все это ей кажется – возможно, это страх, неопределенность, вся эта атмосфера, заползающая ей под кожу, – но она может поклясться, что чувствует это. Что-то холодное, касающееся ее затылка. Хриплый шепот в скрипе старого здания. В воздухе повисло напряжение, как будто кто-то по соседству уронил тостер в ванну, словно скачок напряжения прямо перед тем, как погаснет освещение. Огонь на свечках наклоняется в одну сторону, но Огаст не знает, из-за чего это: из-за ее резкого вдоха или того, чего она не видит.

– Хм, – резко хрипит Нико, поджимая губы. У Майлы белеют костяшки, когда она сильнее сжимает руку Нико, и Огаст мельком задумывается, сколько раз она это делала: удерживала Нико на этой стороне, пока он водит пальцами по той.

Нико бормочет себе под нос, нахмурив брови, и каким-то образом воздух успокаивается. Что-то, что было развернуто, заправляется обратно и завязывается. У Огаст начинает звенеть в ушах.

Нико открывает глаза.

– Черт возьми, да, ее там нет, – говорит он, разрушая всю атмосферу, и Уэс облегченно оседает. Нико смотрит на Огаст извиняющимся взглядом. – Она не призрак, Огаст. Она не мертва.

– Ты уверен? – спрашивает Огаст. – Прям абсолютно уверен?

– Духовные покровители говорят мне, что неправильно набран номер, так что… – отвечает он, пожимая плечами.

Он проводит их через заключительную молитву, вежливо благодарит духов и обещает вскоре связаться с ними еще раз, как будто это его бабушка и дедушка, которым он звонит по праздникам, – что, как понимает Огаст, может быть правдой. Он задувает свечи и начинает собирать травы. Остальные поднимаются, заправляя рубашки, опуская рукава. Как будто ничего не произошло.

Огаст сидит, застыв на месте.

– Что это значит? – спрашивает она Нико. – Если она не призрак. Если она не мертва и не жива, то кто она такая?

Нико бросает кристаллы в миску с солью и поворачивается обратно к ней.

– Если честно, не знаю. Я никогда раньше ничего подобного не видел.

Может, есть еще зацепки, что-то, что она пропустила. Может, ей надо еще раз пройтись по всей информации, которая у нее есть. Может, у нее получится взломать записи о сотрудниках в «Билли». Может…

Черт. Она рассуждает, как ее мать.

– Ладно, – говорит Огаст, вставая и отряхивая джинсы. За секунды она оказывается на другом конце магазина, увернувшись от стола с маятниками и картами таро, сдергивает свою куртку со спинки стула. Она тычет пальцем в Нико.

– Ты. Пошли.

* * *

Когда открываются двери поезда, несколько ужасных секунд Огаст смотрит на Нико и задается вопросом, выставит ли она себя сейчас идиоткой.

Сейчас середина ночи. А вдруг Джейн не в поезде? А вдруг ее никогда в нем не было? А вдруг она галлюцинация одиночества, вызванная недостатком сна и столькими годами без секса? Или еще хуже – вдруг она какая-то милая, обычная, ничего не подозревающая девушка, просто старающаяся ездить по своему маршруту без преследований со стороны психов, которые считают ее сексуальным полтергейстом?

Но Джейн там. На пустой скамье, с книгой, такая же настоящая, как и трещины на стенах туннеля.

Джейн там, и мир рушится.

Скептик в Огаст хочет верить, что этого не может быть. Но Джейн там, в том же поезде, в то же время, опять.

Нико подталкивает ее, и Джейн продолжает быть там, расслабленно вытянув длинные ноги перед собой, c раскрытой на коленях книгой в потрепанном твердом переплете. Нико делает шаг позади нее, и Джейн поднимает взгляд, замечая их.

– Девушка С Кофе, – говорит она, закладывая палец между страниц.

Огаст впервые видит Джейн с тех пор, как та ей отказала. И, несмотря на всю ее немертвую тайну – вампир Джейн, привидение или гребаный волчонок – это все так же унизительно. А Джейн все такая же невозможно горячая, с добрыми карими глазами, в рваных джинсах и с заговорщической улыбкой. Было бы лучше, если бы Джейн перестала быть настолько сбивающей с толку и прекрасной, пока они пытаются понять, человек она или нет.

Поезд резко начинает движение, и Нико приходится взять Огаст за талию, чтобы она не споткнулась о собственные ноги. Джейн смотрит на то, как пальцы Нико сжимают ткань куртки Огаст.

– Вы поздно вышли, – замечает она.

– Да, мы едем к моей девушке в Сохо, – спокойно врет Нико. Когда мышца на челюсти Джейн дергается и расслабляется, Огаст объясняет это игрой света.

Нико подталкивает Огаст к сиденью, и она сосредотачивается на том, чтобы не позволить надвигающемуся допросу о телесности Джейн отразиться на своем лице.

– Ловко, – говорит Джейн немного саркастично. – Эта книга все равно отстой. – Она показывает обложку – это раннее издание «Обитателей холмов» со стертым наполовину оранжево-красным рисунком. – Мне кажется, я читала ее раз десять, пытаясь разобраться, чем она нравится людям. Это депрессивная книга о кроликах. Я не понимаю.

– Разве это не аллегория? – предполагает Нико.

– Многие так думают, – на автомате говорит Огаст. Она переходит в режим «дочь библиотекаря» и не в силах остановиться. Она слишком сильно нервничает. – Многие думают, что это религиозный символизм, но Ричард Адамс сказал, что это просто история о кроликах, которую он придумал, чтобы рассказывать на ночь своим дочерям.

– Слишком много кровищи для сказки на ночь, – говорит Джейн.

– Ага.

– А где ты была? – спрашивает ее Джейн. – Кажется, я давно тебя не видела.

– А, – говорит Огаст. Она не может сказать, что поменяла весь свой маршрут, оплакивая совместный аккаунт на «Нетфликсе», которого у них никогда не будет. – Я… ну, мы, наверно, разминулись пару раз. По теории вероятности когда-то мы должны были сесть на разные поезда, да?

Джейн подпирает подбородок рукой.

– Да, ты права.

Нико скрещивает ноги и встревает:

– Вы и правда всегда были вместе в одном и том же поезде?

– Даже в одном и том же вагоне, – говорит Джейн. – Это безумие.

– Да, – говорит он. – Вероятность этого… ого.

– Мне просто везет, наверно, – говорит Джейн с ухмылкой. А Огаст слишком занята, пытаясь разобраться во всем остальном, чтобы разобраться в том, что это значит. – Я Джейн, кстати.

Она наклоняется вперед и протягивает руку Нико, и в его глазах искрится такое взволнованное любопытство, как будто Майла подарила ему антикварный будильник. Он осторожно берет ее ладонь одной рукой, накрывая другой сверху, что было бы странно или жутко, если бы это был не Нико. У Джейн смягчается улыбка, и Огаст смотрит, как на лице Нико мелькает какое-то еле заметное выражение, прежде чем он отпускает руку.

– Ты не отсюда, да? – спрашивает он.

– А ты? – говорит она.

– Я из Лонг-Айленда, – говорит ей Нико. – Но я прожил долгое время в другом городе, прежде чем переехал сюда.

– Ты тоже приехал учиться в колледж? – спрашивает Джейн, показывая на Нико и Огаст.

– Не-а. Из-за девушки. Колледж не совсем для меня. – Он задумчиво проводит большим пальцем по краю своего сиденья. – В этих поездах всегда такие интересные запахи.

– Мочи, например?

– Нет, например… вы чувствуете петрикор? Или серу?

Джейн смотрит на него, высунув язык.

– Я нет. Только мочу, в основном. Иногда кто-то роняет свою еду навынос, и тогда это моча и лапша со свининой.

– Ага, – говорит Нико. – Интересно.

– У тебя странный друг, – говорит Джейн Огаст, но без агрессии. Она не выглядит раздраженной, напротив, слегка позабавленной, как будто ей нравится, какой поворот приняла ее ночь.

– Он… – пытается ответить Огаст, – любит запахи.

– Очень люблю запахи, – говорит Нико. – Обожаю ароматы. Ты живешь в Бруклине? Или на Манхэттене?

Она медлит, прежде чем ответить.

– В Бруклине.

– Мы тоже, – говорит он. – Мы живем во Флэтбуше. А ты в каком районе?

– Я… я тоже во Флэтбуше, – говорит она.

Это удивляет Огаст. Джейн никогда не упоминала, что живет во Флэтбуше. И она никогда не казалась такой изворотливой. Нико расправляет плечи. Они оба знают, что Джейн врет, но это ничего не значит: может, она не хочет, чтобы парень, с которым она только что познакомилась, знал, где она живет.

– Интересно, – говорит он. – Может, мы когда-нибудь там увидимся.

– Да, может быть, – говорит она со смешком.

Огаст не знает, сколько времени нужно Нико и что именно он считывает с Джейн, но он смотрит, как она возвращается к своей книге, положив на колени руки вверх ладонями с расслабленными пальцами.

Огаст продолжает ждать, когда он задаст еще один вопрос. «Слушай, ты когда-нибудь проходила сквозь стены?» Или «У тебя есть какие-то незаконченные дела в мире живых, как, например, трагическое нераскрытое убийство или близкий, который должен дать всем рабочим на заводе рождественский выходной?». Или «Ты случайно не видишь существ с рогами, когда закрываешь глаза?». Но он просто сидит, и Джейн просто сидит, оба слишком непостижимые.

Наконец, когда они заезжают на первую станцию Манхэттена, Нико объявляет:

– Это наша станция.

Огаст смотрит на него.

– Да?

Он решительно кивает.

– Да. Ты готова?

Она бросает взгляд на Джейн, как будто та могла исчезнуть за прошедшие несколько секунд.

– Если ты готов.

Им приходится пройти мимо Джейн, чтобы выйти, и Огаст чувствует, как ее локоть удерживает рука.

– Эй, – говорит Джейн.

Когда Огаст поворачивается, в челюсти Джейн дергается та самая мышца.

– Не пропадай.

Нико останавливается на платформе и оглядывается на них.

– Ладно, – говорит Огаст. – Может быть, я… я увижусь с тобой в понедельник.

Выйдя на платформу, она поворачивается к Нико, как только поезд отъезжает, но он задумчиво смотрит в потолок. Она ждет, как монахиня в католической средней школе, ждущая новости о том, выбран ли новый папа.

– Да, – наконец говорит он. – Ладно. – Он опускает руки, которые держал скрещенными, и, повернувшись, начинает шагать вдоль платформы. Огаст приходится бежать, чтобы его догнать.

– Что «ладно»?

– Хм-м?

– Каков вердикт?

– А, тако, – говорит он. – Я остановился на тако. В нескольких кварталах отсюда есть ларек, который открыт допоздна; мы можем купить что-нибудь там и поехать домой на «Би».

– Я имела в виду, мертва ли Джейн!

– А! – говорит он с искренним удивлением в голосе. Иногда Огаст хочется хоть на секунду узнать, что творится в голове у Нико. – Нет, я так не думаю.

Ее сердце совершает кульбит.

– Не… не думаешь? Ты уверен?

– Почти, – говорит он. – Она очень… настоящая. Телесная. Она не привидение. Она материальная. Как думаешь, стоит мне в этот раз попробовать сейтан?

Огаст пропускает вопрос мимо ушей.

– То есть она живой человек?

– Я бы так не сказал, – говорит он. Кристаллы вокруг его шеи подпрыгивают на груди, пока он шагает. – Да, я возьму сейтан.

– Тогда что она такое?

– Она живая, – говорит он. – Но… одновременно неживая. Я не думаю, что она мертва. Она как бы… где-то посередине. Ни здесь, ни по ту сторону. Она кажется очень… отстраненной, как бы не до конца укоренившейся здесь и сейчас. Но, когда она до тебя дотронулась, казалось, что она окончательно здесь. И это интересно.

– Есть… есть какой-нибудь другой способ это проверить?

– Я о таком не знаю, – говорит Нико. – Прости, детка, это не совсем точная наука. У-у. Может, мне лучше взять креветки?

Точно. Не точная наука. Вот почему Огаст никогда раньше не консультировалась у экстрасенса. Ее мама всегда говорила: нельзя начинать с догадок. Первое, что Огаст от нее узнала, – начинай с того, что ты точно знаешь.

Она знает, что… Джейн была в 1976-м и Джейн здесь. Всегда здесь, в «Кью», так что, может быть…

Когда Огаст впервые встретила Джейн, она влюбилась в нее на несколько минут, а потом сошла с поезда. Так это и происходит в метро: ты встречаешься с кем-то взглядом, представляешь вашу совместную жизнь, пока едешь от одной станции до другой, и ты возвращаешься в свой день, как будто человек, которого ты любил в этом временном промежутке, существует только в этом поезде. Как будто его никогда не может быть где-то еще.

Возможно, с Джейн из «Кью» так все и есть. Возможно, «Кью» – это ответ.

Возможно, с «Кью» Огаст и надо начать.

Она оглядывается на противоположную платформу и почти различает надпись на табло прибывающих поездов. «Кью» в направлении Бруклина будет через две минуты.

– Ох, – невольно выдыхает Огаст, как от удара. – О черт, почему я раньше об этом не подумала?

– Сам знаю, – говорит Нико, – креветки, верно?

– Нет, я… – Она поворачивается, бросается к лестнице и кричит через плечо: – Иди возьми себе тако, увидимся дома. Я… я кое-что придумала!

Она теряет из виду Нико, когда бросается по ступеням вниз, врезаясь в урну и откидывая в сторону коробку от пиццы. Есть один способ доказать полностью, на сто процентов, что Джейн не то, чем кажется. Что это не просто у нее в голове.

Огаст знает этот маршрут. Она запомнила его, прежде чем начала по нему ездить, чтобы его понять. Это двухминутная поездка между Каналом и Принсом, а Джейн уехала в противоположном направлении.

Физически Джейн никак не может быть на прибывающем поезде, даже если бы она бежала, чтобы на него сесть. Она все еще должна ехать через Манхэттен. Если она будет на этом поезде, то Огаст будет знать точно.

Одна минута.

Огаст одна. Сейчас почти четыре утра.

Приближается шум поезда, и на носки ее кроссовок падает свет фар.

Скрежещут тормоза, и Огаст представляет ночь в пятнадцати метрах сверху, вселенную, смотрящую на то, как она пытается собрать воедино один крошечный уголочек ее тайны. Она таращится на свою обувь, на желтую краску, жвачку на бетоне и старается не думать ни о чем, кроме места, на котором ее ноги касаются земли, о его абсолютной определенности. Это настоящее.

Она чувствует себя невероятно маленькой. Ей кажется, что это самое грандиозное, что случалось с ней за всю ее жизнь.

Она дает поезду проехать вперед, пока он не останавливается. Не важно, будет она идти за каким-то конкретным вагоном или нет. Исход все равно будет таким же.

Огаст проходит через двери. И она там.

Джейн выглядит абсолютно так же: спущенная кутка, рюкзак на боку, развязывающиеся шнурки на одном конверсе. Но поезд другой. Прошлый был новее, с длинными гладкими скамьями, и табло остановок наверху рядом с рекламой. А этот старее, на полу больше пыли, сиденья – смесь выцветшего оранжевого и желтого. В этом нет никакой логики, но она здесь. Она выглядит такой же растерянной, увидев Огаст, как и Огаст, увидев ее.

– Когда я сказала тебе не пропадать, – говорит Джейн, – я не думала, что ты так быстро вернешься.

Они единственные люди в вагоне. Может, они единственные живые люди.

Может, одна из них совсем не жива.

Значит, вот оно. Джейн сделала невозможное. Она, чем бы она ни была, – это невозможное.

Огаст подходит к ней и садится, когда поезд опять начинает движение, везя их к Кони-Айленду. Она задумывается, выходила ли Джейн когда-нибудь, хоть раз, в конце ветки, чтобы опустить стопы в воду.

Огаст поворачивается к ней, и Джейн смотрит в ответ.

В голове у Огаст всегда была схема того, каким все должно быть. Всю свою жизнь она регулировала шум, гул и ползучий страх в своем мозгу, чертя планы, говоря себе, что если посмотреть внимательно, то можно найти всему объяснение. Но вот они смотрят друг на друга через ровно начерченную границу из вещей, которые Огаст понимает, и видят, как линии размываются.

– Можно тебя кое о чем спросить? – говорит Огаст. Ее рука поднимается к уху, заводя за него волосы. – Это… Это может прозвучать странно.

Джейн глядит на нее. Возможно, она думает, что Огаст опять пригласит ее на свидание. Джейн красивая, всегда до невозможности красивая под освещением метро, но свидание – это последнее, о чем думает Огаст.

– Да, – говорит Джейн. – Конечно.

Джейн сжимает ладони на коленях в кулаки.

– Сколько тебе лет?

Джейн тихо смеется, в ее глазах мелькает облегчение.

– Легкий вопрос. Двадцать четыре.

Ладно. С этим Огаст может справиться.

– Ты… – Она делает вдох. – Тогда в каком году ты родилась?

И…

Проходит всего секунда, один вдох, но что-то меняется в выражении лица Джейн, как свет от фар проезжающей машины по стене спальни ночью, и исчезает так же быстро, как возникает. У Джейн появляется ее обычная озорная улыбка. Огаст никогда не замечала, какая она кривая.

– Почему ты спрашиваешь?

– Ну, – осторожно говорит Огаст. Она смотрит на Джейн, а Джейн смотрит на нее, и она чувствует, как этот момент раскрывается под ними, будто канализационный люк, ожидая, когда они упадут. – Мне двадцать три. Ты должна была родиться примерно за год до меня.

Джейн застывает, нечитаемая.

– Ясно.

– Так что, – продолжает Огаст. Она напрягается. – Так что это… это 1995-й.

Улыбка Джейн исчезает, и Огаст готова поклясться, что лампы над ними тоже тускнеют.

– Что?

– Я родилась в 1996-м, поэтому ты должна была родиться в 1995-м, – говорит ей Огаст. – Но ты родилась не тогда, так ведь?

Рукав куртки Джейн задрался с одной стороны, и она обводит линии над локтем, зарываясь ногтями в кожу так, что кожа белеет под чернилами.

– Ясно, – говорит она, примеряя другую улыбку и опуская взгляд в пол. – Ты надо мной издеваешься. Я поняла. Ты очень милая и смешная.

– Джейн, в каком году ты родилась?

– Я же сказала, что поняла, Огаст.

– Джейн…

– Слушай, – говорит она, и, когда ее глаза вспыхивают, Огаст видит там то, что не замечала раньше, – злость, страх. Она ожидала, что Джейн отшутится, как с кассетным плеером и многолетним рюкзаком. Но нет. – Я знаю, что что-то… со мной не так. Но тебе не обязательно надо мной издеваться, понятно?

Она не знает. Как она может не знать?

Джейн впервые показала свою неуверенность, и теперь ее очертания стали немного четче. Она была девушкой мечты, слишком хорошей, чтобы быть реальной, но она настоящая, наконец-то, такая же настоящая, как кроссовки Огаст на платформе метро. Потерянная. Это Огаст может понять.

– Джейн, – осторожно говорит Огаст. – Я не издеваюсь над тобой.

Она вытаскивает фото, разворачивает его, разглаживает складку посередине. Она показывает его Джейн: выцветшие желтые диваны, тусклая неоновая вывеска над столешницей. Улыбка Джейн, застывшая во времени.

– Это же ты, верно?

Джейн накрывает бездыханной волной, как поезд, сдувающий волосы Огаст назад, когда он проносится по станции.

– Да… да, это я, – говорит Джейн. Когда она берет фото, у нее чуть дрожат ладони. – Я же тебе говорила. Я устроилась туда сразу после открытия.

– Джейн. – Поезд продолжает ехать. Из-за шума имя звучит еле слышно. – Этот снимок сделали в 1976-м.

– Все правильно, – отстраненно говорит она. Она перестала обводить татуировку на своей руке – вместо этого она начала обводить свой подбородок на фото. Огаст задумывается, какое расстояние между человеком перед ней и человеком на снимке. Десятки лет. Абсолютно нисколько времени. – Я переехала сюда пару лет назад.

– Ты знаешь, в каком году?

– Боже, наверно, в 75-м?

Огаст сосредотачивается на том, чтобы сохранять свои лицо и голос спокойными, как будто она говорит с кем-то, кто находится на карнизе.

– Ладно. Я кое о чем тебя спрошу. Клянусь богом, я не издеваюсь над тобой. Постарайся меня выслушать. Ты помнишь, когда ты в последний раз не была на этом поезде?

– Огаст…

– Пожалуйста. Просто постарайся вспомнить.

Она поднимает взгляд на Огаст. Ее глаза блестят от влаги.

– Я… – начинает она. – Я не знаю. Я не знаю. Это… это размыто. Все расплывается. Все, что я могу вспомнить. Я знаю, что я… я работала в «Билли». В 1976-м. Это последнее, что я помню, и я знаю это только из-за того, что ты мне напомнила. Ты… ты, видимо, вернула это воспоминание. – Ее обычная уверенность исчезла, а вместо нее появилась дрожащая паникующая девушка. – Я же говорила тебе, мне кажется… со мной что-то не так.

Огаст кладет руку на запястье Джейн, опуская фото на колени. Она никогда раньше не касалась так Джейн. Ей никогда раньше не хватало смелости. Она никогда раньше не разрушала чью-то жизнь.

– Ладно, – говорит Огаст. – Все в порядке. С тобой все нормально. Но мне кажется, с тобой что-то случилось. И мне кажется, ты давно застряла в этом поезде. Очень давно.

– Насколько давно?

– Хм. Около сорока пяти лет.

Огаст ждет, что она засмеется, заплачет, обматерит ее, устроит истерику. Но она тянется к поручню и встает на ноги, твердо удерживая равновесие, даже когда поезд делает поворот.

Когда она оборачивается к Огаст, ее челюсти сжаты, ее взгляд твердый и мрачный. Она сногсшибательно прекрасна, даже сейчас. Особенно сейчас – возведена в квадратную степень до самой вселенной.

– Это охренеть как долго, да? – ровно говорит она.

– Что… – пробует заговорить Огаст. – Что ты можешь вспомнить?

– Я помню… – говорит она. – Я помню отдельные моменты. Иногда дни или только часы. Я каким-то образом поняла, что застряла тут. Я знаю, что пыталась сойти с поезда, моргнула и открыла глаза в другом вагоне. Я помню некоторых людей, с которыми я встречалась. Помню, что половину вещей в моем рюкзаке я обменяла, украла или нашла. Но это… это все расплывчато. Знаешь, когда ты слишком много выпиваешь и не можешь вспомнить ничего, кроме случайных отрезков? У меня так же. Если бы я строила предположения, я бы сказала, что нахожусь тут… может, несколько месяцев.

– А до этого? Что ты помнишь до того, как оказалась в поезде?

Она пристально смотрит на Огаст.

– Ничего.

– Ничего?

– Ничего, кроме работы в «Билли».

Огаст закусывает губу.

– Ты помнишь свое имя.

Джейн смотрит на нее так, будто ей жаль Огаст, – уголок ее рта растягивается в безрадостное подобие улыбки. Она снимает куртку и выворачивает ее наизнанку. На внутренней стороне воротника торчит поношенная бирка, где красной ниткой аккуратно вышиты прописные буквы.

ДЖЕЙН СУ

– Я знаю свое имя, потому что на этой куртке написано мое имя, – говорит она. – Я понятия не имею, кто я.

6

ВИЛЛИДЖ ВОЙС

25 июля 1976 г.

ПРОСТО КУЧКА ПАНКОВ

Бурная жизнь в стенах панковского рая Ист-Виллиджа, «Си-Би-Джи-Би»

«Я оставила пятно крови вон там на диване. Я целовалась с этим барменом. Этот спал на моем диване на прошлой неделе. Видите, как моя обувь прилипает к полу? Это наш дом».

– Джейн Су

– Так, давай!

Джейн прыгает, и… ее опять нет.

Огаст вздыхает и входит в поезд до того, как закрываются двери, делая пометку в маленьком блокноте, который она начала носить в кармане куртки. «Берген-Ав.: нет».

– Это начинает повторяться, – говорит голос Джейн, подбородок которой внезапно оказывается на плече Огаст. Огаст вскрикивает и заваливается на нее.

– Я знаю, – говорит Огаст, позволяя Джейн себя поймать, – но вдруг ты можешь сойти на какой-то станции? Мы должны знать, с чем имеем дело.

Они пробуют на каждой станции, начиная со сверкающей «Девяносто шестой улицы» на Манхэттене. Каждый раз, когда открываются двери, Огаст выходит и говорит: «Давай!» И Джейн пытается сойти.

Она не видит, как Джейн физически исчезает и появляется снова. Джейн делает шаг, или прыжок, или в момент безумного отчаяния скачок с разбега через открытые двери, и ничего не происходит. Она не врезается в невидимый барьер и не исчезает с хлопком, как персонаж из «Гарри Поттера». Она просто здесь, а потом ее нет.

Иногда она появляется в том же месте, где стояла. Иногда Огаст моргает, и Джейн оказывается на другом конце вагона. Иногда она исчезает, и Огаст приходится ждать следующий поезд, где Джейн стоит, прислонившись к поручню. Ни один пассажир не замечает ее внезапного появления: все продолжают слушать аудиокниги и наносить тушь, как будто она все это время была тут. Как будто вокруг нее искажается реальность.

– Значит, ты и правда не можешь сойти с поезда, – наконец признает Огаст под стеклянными и стальными арками «Кони-Айленда», последней станции на ветке. Тут Джейн тоже не может сойти.

Это первый шаг на пути к тому, чтобы понять, насколько сильно Джейн застряла в ловушке. Ответ – целиком и полностью застряла. Следующий вопрос – как?

Огаст не может это понять.

Она всегда имела дело только с неопровержимыми фактами. Конкретными и поддающимися оценке доказательствами. Здесь же она логически рассуждает ровно до момента понимания того, как это происходит, а затем – тупик. Стена из вещей, которые не могут существовать.

Джейн держится молодцом. Она на удивление смирилась с тем, что находится в сорока пяти годах от своего дома и своего времени, обреченная на то, чтобы ездить в метро одним и тем же маршрутом каждую минуту каждого дня. Она усмехается и говорит:

– Если честно, тут лучше, чем в моей первой квартире, если судить по той половинке секунды, которая мне запомнилась. – Она смотрит на Огаст нечитаемым взглядом. – И компания лучше.

Но Джейн до сих пор не знает, кто она такая, или почему она такая, или что с ней случилось и заставило тут застрять.

Огаст смотрит на нее, пока поезд делает поворот мимо крыш Грейвсенда, на эту девушку вне времени, на те же лицо, тело, волосы и улыбку, которые в январе схватили жизнь Огаст за плечи и встряхнули. И она не может поверить, что Джейн хватило смелости, наглости стать тем, чему Огаст не может сопротивляться, – загадкой.

– Ладно, – говорит Огаст. – Пора понять, кто ты такая.

Полуденное солнце светит в карие глаза Джейн, и Огаст думает, что ей понадобится больше блокнотов. И миллиона не хватит, чтобы задокументировать эту девушку.

* * *

Когда Огаст было восемь, мама повела ее на дамбу.

Это было сразу после Четвертого июля. Ей скоро должно было исполниться девять, и она очень этого ждала. Она всем говорила, что ей не восемь, а восемь с половиной, восемь и три четверти. Прогулка на дамбу была одним из немногих занятий, которые они осуществляли без папки с документами, – только четырехлитровый пакет с нарезанным арбузом, пляжное полотенце и идеальное место для того, чтобы присесть.

Она помнит волосы матери, то, как коричневая медь сверкала под летним солнцем, словно мокрые доски причалов. Ей всегда нравилось, что у нее были такие же волосы, что у них было столько общего. В такие моменты Огаст иногда представляла, как выглядела мама, когда она была моложе, до того, как родилась Огаст, и при этом она не могла себе представить то время, когда у них не было друг друга. У Огаст была она, а у нее была Огаст, и у них был секретный шифр, на котором они разговаривали. Этого было достаточно.

Она помнит, как ее мама объясняла, для чего нужны дамбы. Они были созданы не для пикников на пляжных полотенцах, – говорила она, – они созданы для того, чтобы их защищать. Чтобы удерживать воду во время штормов.

Но вскоре после этого случился шторм, который был слишком сильным для дамб. 2005-й. Их квартира в Белл-Чейзе, в Айдлвайлде, на два с половиной метра была заполнена водой. Все документы, карты, фотографии, все годы рукописных заметок – вся эта мокрая масса была вытащена через окно обреченного здания. Мама Огаст спасла пластиковый ящик с документами о ее брате и не спасла ни одну детскую фотографию Огаст. Огаст потеряла все и решила, что, может быть, если она сможет стать человеком, которому нечего терять, ей больше никогда не придется испытывать такое снова.

Ей исполнилось девять в приюте Красного Креста, и что-то начало гнить в ее сердце, и она не смогла это остановить.

Огаст сидит на краю надувного матраса в Бруклине и пытается представить, каково бы ей было, если бы у нее не было всех тех воспоминаний, которые помогли бы понять, что сделало ее той, кто она есть. Если бы она однажды проснулась и просто была, не зная почему.

Никто не говорит тебе, что те ночи, которые остаются в твоей памяти, – ночь заката на дамбе, ночь шторма, ночь первого поцелуя, ночь тоски по дому, ночь, когда ты стоишь у окна в спальне, смотришь на лилии на чужом крыльце и думаешь, что они всегда будут оставаться, исключительные и кристаллизованные, в твоей памяти, – на самом деле ничего не значат. Они всё, и они ничто. Они делают тебя тем, кто ты есть, и они происходят в то же время, когда двадцатитрехлетка в миллионе километров от тебя разогревает остатки еды, рано ложится спать, выключает свет. Их так легко потерять.

Только став старше, ты узнаешь, как избавиться от такого слишком сильного преувеличения и вписать это в общую картину своей жизни. Огаст узнала это, только когда села коленом к колену с девушкой, которая не могла вспомнить, кто она, и попыталась помочь ей снова сложить все воедино.

Следующие несколько дней проходят так:

Будильник зовет Огаст на занятия. Начинаются ее смены в «Билли». Ее эссе, проекты и экзамены нависают над ней, как пещера, полная летучих мышей. Она все это игнорирует.

Она возвращается на работу ровно один раз, чтобы повесить снимок со дня открытия обратно на стену и подстеречь Джерри, когда он проходит мимо по пути из туалета.

– Слушай, – говорит она, – я никогда не замечала, какая крутая эта фотка. Семидесятые кажутся офигенными временами.

– Мне тоже так говорили, – отвечает Джерри. – Я их почти не помню.

– Ну, это-то ты помнишь, да? День открытия? Всех первых сотрудников «Билли»?

Она задерживает дыхание, когда он наклоняется к снимку, прищурившись.

– Цветочек, любой из этих сукиных детей мог бы войти сюда и врезать мне по лицу, а я бы даже его не узнал.

Она продолжает давить.

– Даже того, кто придумал «Специальный Су»?

– Я в то время, можно сказать, был алкоголиком, – говорит Джерри. – Мне повезло, что я вообще помню, что кладется в этот сэндвич.

– Ты уверен?

Джерри поднимает кустистую бровь.

– Ты же знаешь, что люди в Нью-Йорке не лезут не в свое дело, да?

Он тащится обратно на кухню, и Огаст хмурится ему вслед.

Как он мог забыть Джейн?

Она ловит Люси на выходе, спрашивая, когда Билли сам в последний раз посещал ресторан, предполагая, что она могла бы спросить у него, – но нет. Он практически на пенсии, живет теперь в Джерси со своей семьей и почти никогда не заходит, только подписывает чеки. Он назначил ответственными Люси и Уинфилда и, похоже, не будет рад звонкам от работников-новичков, недавно переехавших в город.

Поэтому она уходит. Она прогуливает пары. Она говорит на работе, что заболела. Она слушает по телефону, как Люси сердится, как будто знает, что Огаст притворяется. Ей плевать.

Вместо этого она засовывает ноги в джинсы и кеды, а сердце – глубоко-глубоко в грудь, где оно не сможет вытворить ничего глупого, и идет на станцию.

Каждое утро Джейн там. Обычно сиденья холодного чисто-синего цвета, а лампы ярко светят, но время от времени попадается старый поезд, выгоревшие оранжевые сиденья с надписью «НА ХРЕН РЕЙГАНА» выцветшим маркером. Иногда только несколько сонных пассажиров, а иногда выгон кишит финансистами, кричащими в свои телефоны, и музыкантами, поющими в утренний час пик.

Но Джейн всегда там. Поэтому Огаст тоже.

– Я все равно не понимаю, – говорит Уэс, когда Огаст наконец-то удается собрать всех в одной комнате. Он только что вернулся домой из тату-салона с бейглом в руке. Нико изнеможенно наливает себе кофе, а Майла чистит зубы над кухонной раковиной. В ванной, видимо, опять шалят трубы.

– Она застряла в поезде, – объясняет Огаст уже, похоже, в пятисотый раз. – Она затерялась во времени с 70-х, не может сойти с «Кью» и не помнит ничего, что было до того, как она попала в него.

– А ты… – говорит Уэс, – полностью исключила тот вариант, что она притворяется?

– Она не врет, – бормочет Нико. Он явно раздражен тем, что ему приходится открывать третий глаз до восьми утра. Он и обычные два еле открыл. – Я ее видел. Я все понял. Она не врет и не сошла с ума.

– Без обид, но ты сказал то же самое про парня, который въехал в квартиру внизу, а он украл всю мою траву, стал избегать меня и переехал на Лонг-Бич, чтобы всегда быть обдолбанным. Меньше вранья и безумия и больше коматоза в Калифорнии.

Майла сплевывает в раковину.

– «Коматоз в Калифорнии» – мой любимый альбом Ланы Дель Рей.

– Он прав, – встревает Огаст. – Я ей верю. Не бывает такого, чтобы ее не было в поезде, когда я в него вхожу, даже если это другой поезд, приезжающий минутой позже. Я не знаю, как она может такое проделывать, если живет по законам реальности.

– И что ты будешь делать? «Пятьдесят первых свиданий»? Девушка без воспоминаний?

– Во-первых, – говорит Огаст, беря сумку и свитер, – этот фильм был про краткосрочную потерю памяти, а не долгосрочную – она помнит, кто я такая. Во-вторых, она не моя девушка.

– Ты же красишь губы ради нее красной помадой, – замечает Майла.

– Я… это мой стиль. – Огаст натягивает свитер через голову, чтобы никто не увидел, какого цвета ее лицо, и говорит через него. – Даже если бы она хотела, чтобы я стала ее девушкой, я все равно так не могу. Мы даже не знаем, кто она такая. Выяснить это намного важнее.

– Как альтруистично с твоей стороны, – говорит Уэс, разворачивая бейгл. – Я… вот черт, они ошиблись с моим заказом. Да как они посмели!

– Это же преступление, – говорит Майла.

– Я хожу туда каждое утро и заказываю одно и то же, а они все равно не могут правильно выполнить мой заказ. Какое неуважение. Мы живем в обществе.

– Удачи с этим, – говорит Огаст, вешая сумку на плечо. – Пойду лечить призрака от амнезии.

– Она не призрак, – говорит Нико, но Огаст уже за дверью. Уэс все-таки подал ей идею. Она не знает, как помочь Джейн, но первое правило – начинать с того, что ты знаешь. Она знает, что Джейн из Нью-Йорка. Поэтому с этого и надо начать – с кофе и бейгла.

– Я не помню, – говорит она, когда Огаст спрашивает. – У меня много с чем так. Я помню, что приехала сюда. Я знаю, что до этого что-то было. Но я не помню, что именно было и как я себя чувствовала, пока что-то не вызывает искру. Например, когда я увидела ту даму, которая напомнила мне про мою соседку с пирогами.

– Все в порядке, – говорит Огаст и протягивает ей кофе с одним кусочком сахара и простой бейгл со сливочным сыром. – Ты жила в Нью-Йорке как минимум пару лет. Ты не могла не покупать себе кофе с бейглом. Мы воспользуемся методом исключения.

Джейн откусывает один раз и морщит нос.

– Сомневаюсь, что это оно.

Следующие четыре дня Огаст приносит ей разные кофе и бейглы. Черный и отруби с лососем. Капучино с корицей и поджаренный пармезан с чесноком. Только на пятый день (шоколадная крошка и арахисовая паста) она открывает бумажный пакет, нюхает и говорит:

– О боже. Шоколад.

– Господи, – говорит Огаст, когда Джейн проглатывает половину за раз, как удав. – Каждый ньюйоркец в радиусе пятидесяти километров только что почувствовал раздражение, но сам не понял почему.

– Да. Парень в закусочной всегда смотрел на меня с отвращением.

– Раз уж на то пошло, почему бы не съесть пончик?

– Не так сытно, – отвечает она с полным ртом. А потом хватает Огаст за руку и говорит: – Стой. Пять кусочков сахара! – И вот так они узнают, что Джейн – неисправимая сладкоежка. Она берет кофе с двойными сливками и пятью кусочками сахара, как какая-то маньячка. Огаст начинает приносить ей шоколадный бейгл с арахисовой пастой и кофе, полный сахара и сливок, каждое утро.

Она ездит по ветке вверх, вниз и обратно вверх. Во вторник днем – через Ист-Ривер и по Манхэттенскому мосту, мимо всех достопримечательностей, которые она в детстве клеила на углы конвертов в виде почтовых марок. В субботу утром – в «Кони-Айленд» к арочным стропилам станции, в окружении маленьких детей с мягкими шляпами и полосками солнцезащитного крема и безропотных родителей с пляжными сумками.

– Кто ходит на пляж в марте? – ворчит Огаст, пока они ждут, когда поезд выедет обратно с «Кони-Айленда», конечной остановки ветки. Поезд нигде не стоит так долго. Джейн любит утверждать, что можно услышать океан, если хорошенько прислушаться.

– Да ладно тебе, пикники на берегу в честь конца зимы? – говорит Джейн, размахивая бейглом в воздухе. – Мне кажется, что это чертовски романтично.

Она смотрит на Огаст, как будто ждет ответа, как будто это шутка, а до Огаст не дошло. Огаст морщится и продолжает есть.

Они сидят, едят бейглы и разговаривают. Ничего другого не остается: Огаст зашла в тупик. Без зацепок про семью или ее жизнь в Нью-Йорке Джейн – главный источник.

Ее главный источник и теперь ее друг.

И все. Ничего больше. Другого быть не может.

Огаст смотрит на арахисовую пасту, оставшуюся на губе Джейн.

Все в порядке.

В среду Джейн, откусив в третий раз бейгл, вспоминает свою начальную школу.

Город в воспоминаниях размыт, но она помнит крошечную аудиторию, и других детей из ее района, сидящих за крошечными партами и на крошечных стульях, и плакат с воздушным шаром на стене. Она помнит запах стружки от карандаша, и аккуратные переводы, и своего первого лучшего друга, девочку по имени Джиа, которая любила бутерброды с арахисовой пастой, и туманную дорогу между их домами, запах мокрого тротуара, который мочили лавочники под конец ночи.

– Это похоже на то, что я пытаюсь вспомнить, – говорит Джейн. – На то, как я пошла в школу в свой первый день и поняла только половину из того, что говорили, потому что дома я общалась на кантонском диалекте. Как будто я должна складывать все воедино на ощупь.

В другой день, как только она допивает кофе, у нее загораются глаза, и она рассказывает Огаст про тот день, когда она переехала в Нью-Йорк. Она говорит про автобус на вокзале Грейхаунд и дружелюбного старика, который объяснил ей, как доехать до Бруклина, подмигнул и сунул ей в карман значок, маленький розовый треугольник, прицепленный у нее ниже плеча. Она рассказывает Огаст про то, как заплатила наличкой за свою первую поездку на метро, как выбралась из подземки в серое утро и стала медленно поворачиваться по кругу, впитывая город, а потом купила свою первую чашку нью-йоркского кофе.

– Ты видишь закономерность, да? – говорит Огаст, закончив все записывать.

Джейн вертит в своих руках пустой стаканчик.

– В смысле?

– Дело в ощущениях, – говорит Огаст. – Ты чувствуешь запах кофе и вспоминаешь что-то связанное с этим запахом. Ты пробуешь арахисовую пасту – то же самое. Так мы можем пробуждать твои воспоминания. Нам просто надо экспериментировать.

Джейн молчит, изучая схему станций.

– А песня? С ней тоже могло бы сработать?

– Возможно, – говорит Огаст. – Вообще-то, зная тебя и музыку, я уверена, что это могло бы сильно помочь.

– Ладно, – говорит Джейн, резко выпрямляясь, вся во внимание. Выражение ее лица, как успела понять Огаст, означает готовность узнать то, чего она не понимает: голова чуть наклонена, одна бровь приподнята, отчасти замешательство, отчасти нетерпеливость. Иногда Джейн испускает ту же энергию, что и золотистый ретривер. – Есть одна песня, которую я частично помню. Я не знаю, чья она, но она поется так: «Оооох, девчоооонка…»

– Под это подходит много песен, – говорит Огаст, вытаскивая из кармана телефон. – Ты помнишь еще какие-нибудь слова?

Джейн закусывает губу и хмурится. Она поет себе под нос, душевно, фальшиво и немного хрипло, совсем как воздух вокруг нее.

– «Я так от тебя завишу, от любви, которая мне нужна».

Огаст очень старается думать только о научном любопытстве, пока консультируется у Гугла.

– А, ясно. «Когда». Правильно «от любви, когда она мне нужна». Песня называется «Ох, девчонка». Ее поет группа «Чи-Лайтс». Вышла в 1972-м.

– Да! Точно! Она у меня была на семидюймовом сингле. – Джейн закрывает глаза, и Огаст думает, что они представляют одно и то же: Джейн, сидящую на полу спальни со скрещенными ногами и крутящую пластинку. – Господи, как жалко, что я не могу ее сейчас послушать.

– Можешь, – говорит Огаст, листая приложения. – Подожди. – Ей требуется всего три секунды, чтобы найти песню, она распутывает наушники и дает один из них Джейн.

В песне нарастают задушевные, тоскливые струны и губная гармошка, и первые слова звучат именно так, как Джейн их пропела: «Оооох, девчоооонка…»

– О боже, – говорит Джейн, откидываясь на сиденье. – Это оно. Черт.

– Да, – говорит Огаст. – Черт.

Песня звучит еще минуту, а потом Джейн садится прямо и говорит:

– Я услышала эту песню в первый раз по радио в грузовике, – говорит она. – Что странно, потому что я очень сильно сомневаюсь, что когда-то водила грузовики. Но мне кажется, на каких-то я ездила. Есть какие-то… как бы вспышки воспоминаний, понимаешь?

Огаст записывает это.

– Может, автостоп? Тогда это было популярно.

– О да, было, – говорит она. – Уверена, так и было. Да… да, в грузовике из Калифорнии, едущем на восток. Но я не помню, куда мы ехали.

Огаст сосет ластик на кончике карандаша, и Джейн смотрит на нее. Точнее, на ее рот. Она смущенно вытаскивает изо рта карандаш.

– Все в порядке, это отличное начало. Если ты вспомнишь другие песни, я смогу помочь тебе с ними разобраться.

– То есть ты можешь… слушать любую песню, какую захочешь? – говорит Джейн, смотря на телефон Огаст. – Когда захочешь?

Огаст кивает. Они прошли через довольно примитивные объяснения того, как работают смартфон и интернет, и Джейн многое узнала путем наблюдений, но она все равно приходит в шок и восторг.

– Хочешь, я принесу тебе такой телефон? – говорит Огаст.

Джейн задумывается.

– Ну… и да, и нет. Это впечатляет, но есть что-то в том, чтобы прикладывать усилия, когда хочешь послушать песню. Я обожала свою коллекцию музыки. Я тратила на нее больше всего денег, пересылая на новый адрес, когда переезжала в новый город. Я хотела увидеть мир, но все равно иметь что-то свое.

Карандаш Огаст летает по бумаге.

– Ясно, ты была бродягой. Бродягой и автостопщицей. Так…

– Круто? – подсказывает Джейн, подняв бровь. – Дерзко? Смело? Сексуально?

– Невероятно, что тебя не задушил один из десятков серийных убийц, приканчивающих автостопщиков сплошь и рядом на Западном побережье в 70-е, – вот что я хотела сказать.

– Что ж, – говорит Джейн. Она поднимает ногу в воздух, скрещивая лодыжку на колене другой ноги, и смотрит на Огаст, заложив руки за голову. – В чем смысл жизни без вероятной опасности?

– В том, чтобы не умереть, – отвечает Огаст. Она чувствует, как на щекам вспыхивает румянец.

– Ну да, я не умирала всю свою жизнь, и смотри, куда меня это привело, – говорит Джейн.

– Ладно. В этом есть смысл. – Огаст закрывает блокнот. – Но это большое воспоминание. У нас есть зацепка.

* * *

Огаст дает Джейн телефон, учит ее, как им пользоваться, и они экспериментируют, как в каком-то амнезийном квесте. Джейн пишет ей отрывки текстов песен или кадры из фильмов, которые она смотрела, проникая в кинотеатры, и Огаст рыщет по барахолкам в поисках музыки, знакомой рукам Джейн, и винтажного издания фильма «Челюсти». Огаст приносит в «Кью» всю еду, которую может придумать: липкие булочки, халу, куски пиццы, фалафель, у которого насквозь мокнет бумажная обертка, приготовленный на пару бисквит, мороженое, тающее у нее в руке.

Воспоминания начинают возвращаться медленно, фрагментарно, по одному моменту за раз. Коробка жирной пепперони, поделенная с подругой на патио в Филадельфии. Прогулка по кварталу в сандалиях в жаркий июльский полдень, чтобы купить мягкое печенье к зеленому чаю на мелочь, найденную в диване. Девушка, которая ей недолго нравилась и которая пила по три «Арнольда Палмера» в день. Девушка, которая ей недолго нравилась и которая стащила бутылку вина с семейного празднования Пурима, потому что они обе были слишком бедны, чтобы купить его сами. Девушка, которая ей недолго нравилась и которая работала в кинотеатре. Огаст замечает, что Джейн нравились недолго много девушек. В конце одного из ее блокнотов есть таинственные отметки. Их семь штук (она совсем из-за этого не переживает). Они ищут зацепки в рюкзаке Джейн: блокноты, в основном заполненные дневниковыми записями и рецептами в беспорядочных сокращениях, открытка из Калифорнии с телефонным номером, который недоступен. Огаст фотографирует значки и пуговицы Джейн, чтобы их загуглить, и узнает, что Джейн была в 70-х каким-то радикалом, что открывает целое новое направление исследования. Огаст роется в библиотечных архивах, пока не находит копии брошюр, зинов, листовок – всего, что могло расклеиваться, раздаваться или подсовываться под дверь захудалого бара, когда Джейн расхаживала по улицам Нью-Йорка. Она откапывает экземпляр газеты «Ай Уор Куэн» со страницами на китайском и английском про марксизм, самоопределение и то, как скрыться от военного призыва. Она находит листовку про постановку в уличном театре Редстокингса о праве на аборт. Она полностью распечатывает журнал Фронта гей-освобождения и приносит его Джейн, отметив ярко-розовым стикером эссе Марты Шелли под названием «Гомосексуализм – это хорошо».

– Вашей дружелюбной поддерживающей улыбки – с безопасной позиции гетеросексуализма, – читает вслух Джейн, – недостаточно. Пока вы лелеете эту тайную веру в то, что вы лучше, потому что спите с противоположным полом, вы еще дрыхнете в своей колыбели… и мы будем тем кошмаром, который вас разбудит.

Она складывает страницу и облизывает нижнюю губу.

– Да, – говорит она с усмешкой. – Да, я помню это.

Сказать, что бумаги раскрыли новые стороны Джейн, было бы ложью, потому что их всегда было видно. Не раскрылось ничего, что не было уже выражено формой ее подбородка и тем, как она ставит ноги в том месте, которое занимает. Но бумаги добавляют цвета, расчерчивают границы – она листает их и вспоминает протесты, забастовки, сжимает ладони в кулаки и говорит о том, что отложилось в мышечной памяти ее костяшек, о раскрашенных вручную плакатах, черных глазах и бандане, закрывающей ее рот и нос.

Огаст делает запись за записью и находит это почти забавным – что вся эта борьба только сделала Джейн мягкой. Устрашающей, кокетливой и полной плохих шуток, неисправимой сладкоежкой и использующей ботинок со стальным носком в качестве крайней меры. В этом, понимает Огаст, вся Джейн. Было бы легче, думает она, если бы настоящая Джейн не была той, кто так нравится Огаст. Было бы даже очень удобно, если бы Джейн была скучной, эгоистичной или стервой. Она бы с радостью занималась делом без препятствия в виде «наполовину влюблена в субъект».

В промежутках, когда Джейн нужен перерыв, Огаст делает то, чего изо всех сил избегала всю свою жизнь, – она разговаривает.

– Я не понимаю, – говорит Огаст, когда Джейн спрашивает ее про маму, – как это связано с твоими воспоминаниями?

Джейн пожимает плечами, сводя вместе носки своих кед.

– Просто мне хочется знать.

Джейн спрашивает про учебу, и Огаст рассказывает ей про переводы, дополнительные семестры и соседку из Техаса на первом курсе, которая обожала острые чипсы, и это напоминает Джейн о студентке, с которой она встречалась в двадцать лет и путешествовала по Среднему Западу (отметка номер восемь). Она спрашивает про квартиру Огаст, и Огаст рассказывает ей про скульптуры Майлы и Нудлса, носящегося по коридору, и Джейн вспоминает собаку ее соседа в бруклинской квартире рядом с польской дамой.

(Они почти никогда не говорят о 2020-м и какое все на поверхности. Пока нет. Огаст не понимает, хочет ли Джейн об этом знать. Джейн не спрашивает.)

Огаст сидит рядом с ней, напротив нее или иногда на сиденье у ее ног, когда Джейн становится взвинченной и расхаживает по вагону. Они стоят у карты города, висящей у дверей, и пытаются восстановить старые маршруты Джейн по Бруклину.

Проходит две недели, и три блокнота Огаст заполнены рассказами Джейн, ее воспоминаниями. Она берет их на ночь домой, раскладывает на своем надувном матрасе и делает пометки на свои записи, гугля каждое имя, которое Джейн может вспомнить, разыскивая по городу старые телефонные книги. Она берет домой открытку из Калифорнии, снова и снова ее перечитывает: «Джейн – Скучаю по тебе. Созвонимся?» Она подписана только словами «Мускатные мечты» и телефонным номером с кодом Окленда, но никакие Джейн Су из Сан-Франциско 1970-х ни к чему не ведут.

Она покупает две карты: Соединенных Штатов и Нью-Йорка, на которой нарисованы пастельными цветами все пять боро. Она вешает их на стену спальни, высовывает язык и втыкает булавки в каждое место, которое упоминает Джейн.

Они найдут Джейн. Она должна была после себя что-то оставить, места и людей, которые ее помнят. Огаст смотрит, как она светится от монотонной тряски поезда каждый день, и не может представить, чтобы кто-то мог ее забыть.

Огаст спрашивает ее однажды, когда прогуливает подготовку к экзамену ради того, чтобы тихо шутить про пассажиров:

– Когда ты поняла, что застряла?

– Честно? – говорит Джейн. Она тянется и мягко стирает глазурь от утреннего пончика с нижней губы Огаст. Зрительный контакт настолько ужасно близкий, что Огаст приходится опустить взгляд, пока ее лицо не выдало то, что она не сможет взять назад. – В тот день, когда тебя встретила.

– Правда?

– Ну, это не стало ясно сразу. Но до этого все было как в тумане… Тогда я впервые осознала, что остаюсь в одном времени и месте несколько дней. Где-то спустя неделю я поняла, что не двигаюсь. Сначала я просто считала, когда видела тебя, а когда – нет. А в ту неделю, когда ты не появлялась, все опять начало размываться. Так что…

Это тихо падает в пространство между ними – возможно, дело в них. Возможно, дело в Огаст. Возможно, она и есть причина.

Майла подкупает Огаст пачкой чипсов «Зэппс» из магазинчика в четырех кварталах от дома, чтобы та познакомила ее с Джейн.

После Нико она решила подождать с новыми знакомствами. Джейн и без того хватает проблем: ей недавно сообщили, что она научная аномалия, которая оказалась в будущем спустя сорок пять лет и не помнит, как она сюда попала. Она до сих пор привыкает к мысли о том, что ее не арестуют за нетрадиционное поведение на публике, что стало для нее эмоциональными американскими горками на три дня. Огаст старается быть с ней помягче.

– Ты могла бы просто сама сесть на «Кью», – говорит Огаст Майле, кладя чипсы на свою полку в шкафу. Секунду подумав, она прикрепляет к ним записку: «ТРОНЕТЕ – И ВЫ УМРЕТЕ». – Она всегда в нем.

– Я пробовала, – говорит Майла. – Я ее не видела.

Огаст хмурится, вытаскивая из шкафа упаковку клубничного печенья. Для бейгла нет времени.

– Правда? Странно.

– Да, похоже, у меня нет этой волшебной связи родственных душ, которая есть у тебя с ней, – говорит она. Сейчас дождливый пятничный полдень, и на ней ярко-желтый дождевик, как у девочки на упаковке соли «Мортон Солт».

– У нас нет волшебной связи родственных душ. Почему ты вообще так заинтересована в наших отношениях?

– Огаст, я очень тебя люблю и хочу, чтобы ты была счастлива, и я уверена, что вам с этой девушкой предначертано вселенной ласкать друг друга до самой смерти, – говорит она. – А если честно, я тут ради всей этой научной фантастики. Я живу в эпизоде «Секретных материалов» но в реальной жизни, понимаешь? Это самое интересное, что со мной случалось, а моя жизнь не была скучной. Поэтому можем мы уже идти, Скалли?

На залитой водой платформе Майла устремляется в поезд так быстро, что чуть не толкает Огаст в выходящую шаткой походкой старушку.

– До свидания, миссис Калдера! – кричит ей вслед Джейн. – Передавайте Пако от меня привет и скажите, что ему стоит готовиться к той контрольной по алгебре! – Она видит Огаст, и ее улыбка из дружелюбной превращается в нечто, что Огаст до сих пор не может идентифицировать. – О, привет, Огаст!

Майла бросается вперед, протягивая руку Джейн.

– Привет, вау, я Майла, большая фанатка. Обожаю то, что ты делаешь.

Джейн смущенно берет ее ладонь, и Огаст видит, как Майла составляет целый каталог научных наблюдений, пока они пожимают руки. Ей точно стоило толкнуть Майлу на рельсы, когда у нее был шанс.

– Можем мы, пожалуйста, сесть? – шипит Огаст, подталкивая ее к сиденью. Она вытаскивает печенье из кармана и передает его Джейн, которая тут же его открывает. – Эм, Джейн, это моя соседка, о которой я тебе рассказывала.

– Я до смерти хотела с тобой встретиться, – говорит Майла. – Мне пришлось подкупить Огаст чипсами. «Зэппс». Сладкий креольский лук.

Джейн поднимает взгляд от упаковки печенья, на которую она зверски напала.

– «Зэппс»?

– Это луизианский брэнд чипсов, – говорит ей Огаст. – Они офигенные. Я тебе принесу.

– Ого, – встревает Майла, – ты можешь есть?

– Майла!

– Что? Это нормальный вопрос!

Джейн смеется.

– Все в порядке. Да, я могу есть. И пить, хотя я сомневаюсь, что могу напиться. Я однажды нашла фляжку с виски, и от него не было никакого эффекта.

– Возможно, твоей первой ошибкой было пить из фляжки, которую ты нашла в метро, – предполагает Огаст.

Джейн закатывает глаза, все еще ухмыляясь.

– Слушай, – говорит она с полным ртом, – если бы я воротила нос от всего, что остается в метро, мне бы нечем было заняться.

– Стой, то есть, – говорит Майла, наклоняясь вперед и опираясь локтями о колени, – ты чувствуешь голод?

– Нет, – говорит Джейн. Она на секунду задумывается. – Я могу есть, но я сомневаюсь, что мне это необходимо.

– А… пищеварение?

– Майла, клянусь богом…

– Ничего не происходит, – говорит Джейн, пожимая плечами. – Это как…

– Анабиоз, – подсказывает Майла.

– Да, наверно.

– Ого, это потрясающе! – говорит Майла, и Огаст в ужасе, но не может притворяться, что не делает мысленных заметок, чтобы позже все записать. – И ты правда ничего не помнишь?

Джейн задумчиво хмурится, жуя печенье.

– Сейчас я помню больше. Это как бы похоже на… мышечную память. Мейнстримные вещи почему-то легче вспоминаются, чем личные вещи. И у меня с многими вещами есть ощущение, что я делала это раньше, но ничего конкретного я не помню. Например, я знаю кантонский диалект и английский, хотя не помню, как их выучила. Каждый день возвращается все больше воспоминаний.

– Ого. И…

– Майла, – говорит Огаст, – можно, пожалуйста, не обращаться с ней как с главным событием недели?

– Ой, прости, – говорит Майла, морщась. – Прости! Я просто… это так круто. Ну, конечно, для тебя это не круто, но это потрясающе. Я никогда не слышала ни о ком таком, как ты.

– Это комплимент? – спрашивает Джейн. – Это может быть комплиментом.

– В общем, – говорит Огаст. – Майла – гений, и ей очень нравятся научная фантастика, теория мультивселенной и вся такая фигня для умных людей, поэтому она поможет нам понять, что именно с тобой произошло и как мы можем это исправить.

Джейн, которая перешла ко второму печенью и теперь расправляется с ним так, будто пытается побить рекорд по скорости, прищуривается на Огаст и говорит:

– Собираешь оперативную группу, Лэндри?

– Не оперативную группу, – говорит Огаст, сердце которой замерло, стоило только Джейн произнести ее фамилию. – Просто… банду отбросов.

Уголки губ Джейн опускаются в хитрой ухмылке.

– Класс.

– Совсем как в «Балбесах», – вставляет Майла.

– Что за балбесы? – спрашивает Джейн.

– Всего лишь один из величайших приключенческих фильмов 1985 года, – говорит Майла. – Стой, о боже, ты же полностью пропустила Спилберга, да?

– «Челюсти» она должна была застать. 75-й, – на автомате говорит Огаст.

– Спасибо, ходячая энциклопедия, – говорит Майла. Она наклоняется и говорит Джейн: – Огаст знает все про все. Это ее суперсила. Она должна просветить тебя обо всех фильмах 80-х.

– Я не знаю все.

– Это правда, ты не знала про панк 70-х. Мне пришлось тебе про него рассказать.

Джейн смотрит на нее, слегка ухмыляясь. Огаст сглатывает.

– Это ты ей про него рассказала?

– О да, – счастливо щебечет Майла, – мне кажется, она хотела, чтобы у нее было о чем с тобой по…

– В общем! – перебивает Огаст. Они подъезжают к станции, и она дергает Майлу с сиденья за рукав. – «Билли» недалеко отсюда, а я проголодалась. Ты не проголодалась? Пошли, пока, Джейн!

Майла и Джейн обе явно ошарашены, но Огаст в одном позорном моменте от того, чтобы выброситься через аварийный выход. Эти двое – опасная смесь.

– Стой, какой у тебя знак зодиака? – кричит Майла через плечо Огаст. Джейн морщится, будто пытается вспомнить, где оставила ключи, а не собственный день рождения.

– Не помню. Но вроде это было лето. Я вполне уверена, что родилась летом.

– Мне этого хватит! – говорит Майла, и Огаст смущенно улыбается Джейн и толкает Майлу прочь, и Джейн теряется в толпе пассажиров.

– Я тебя убью, – говорит Огаст, пока они идут к лестнице.

– Ничего интереснее со мной в жизни не случалось! – кричит Майла через плечо.

– Как тебе она?

Майла вскакивает на ступеньку и поправляет свою мини-юбку.

– Честно? Вы как женушки. У вас как будто три ребенка и собака. Если бы она смотрела на меня так, как смотрит на тебя, моя внутриматочная спираль вылетела бы, как хлопушка.

– Господи боже, – говорит Огаст. И невольно: – А как она на меня смотрит?

– Как будто ты ее печенюшный ангел. Как будто ты какаешь солнечным светом. Как будто ты изобрела любовь как понятие.

Огаст таращится на нее, пытаясь это воспринять, а потом поворачивается на пятках и направляется к выходу.

– Нет, это неправда.

– Как будто она хочет съесть тебя живьем, – добавляет Майла на бегу, догоняя ее.

– Тебе не обязательно врать, чтобы меня подбодрить, – говорит Огаст.

– Я не вру! Она… вот черт.

Майла резко останавливается – так, что подошва ее ботинок скрипит на влажной плитке пола – перед вывеской на стене станции. Огаст возвращается, чтобы ее прочитать.

«СЛУЖБА МЕТРО ИНФОРМИРУЕТ» – написано на вывеске.

Ниже изображен желтый пузырь «Кью». Пассажиры проходят мимо, как будто это просто очередное неудобство, но Огаст застывает, таращится и чувствует, как все ее поездки на «Кью» проносятся перед глазами, словно кинопленка, пока не щелкает выключатель и они все не темнеют.

– Они закрывают ветку на ремонт в конце лета, – читает Майла.

– Закрывают? – В датах написано: «1 сентября – 31 октября». – Два месяца? Я не смогу с ней видеться два месяца?

Майла поворачивается к ней с распахнутыми глазами.

– Ты же говорила… если она не будет тебя видеть…

– Да, – говорит Огаст. – Когда я перестала ездить на «Кью», у нее опять все стало размытым. Ты… ты думаешь, она?

Огаст представляет, как Джейн остается застрявшей на месяцы, одинокая, растерянная, статичная и забывающая, или еще хуже – возвращающаяся назад во времени из этого момента так же, как она попала в него, снова потерянная, ушедшая дальше, чем могло бы раскрыть расследование Огаст. Они понятия не имеют, насколько твердо она держится здесь и сейчас.

Огаст только ее нашла. Еще слишком рано ее терять.

В «Билли» Люси явно не рада видеть Огаст, учитывая то, что она неделями притворялась, что у нее мононуклеоз. Но она сует ей два меню и два комплекта столовых приборов и без слов сажает их у бара.

Уинфилд приносит тарелку картошки фри, и, как только он уходит, Огаст наклоняется и спрашивает:

– Что нам, черт возьми, теперь делать?

– Так, – говорит Майла. – У меня есть теория.

Огаст открывает рот и закрывает его, когда Уинфилд приносит кетчуп. Как только он уходит, она спрашивает:

– Какая?

Майла наклоняется.

– Ты что-нибудь знаешь о перемещениях во времени?

Огаст моргает.

– Нет.

– Ладно, – говорит Майла. Она берет кетчуп и выдавливает его на картошку. Огаст корчит рожу, и Майла отмахивается. – Это прием в научной фантастике, когда кто-то теряется во времени. Например, «Янки из Коннектикута при дворе короля Артура». Книга Марка Твена. Чувак ударяется головой и оказывается в Камелоте. Возможно, что-то произошло с ней в поезде и выбросило ее из времени.

Огаст хмурится.

– То есть она переместилась во времени?

– Как бы да, – задумчиво говорит Майла. – Но ты же нашла доказательства, что она была в 80-х и 90-х, так? – Огаст кивает. – Поэтому это не просто «оттуда сюда». Возможно, она… колеблется во времени. Возможно, она застряла в метро, потому что какое-то большое событие, какая-то большая аномалия привязала ее к нему. Она как бы заперта где-то между.

– Между чем?

– Смертью и жизнью, может быть, – говорит она. – Реальностью и нереальностью.

– То есть поезд как… чистилище? – Очень по-католически.

– Да, но… нет. Так, ладно. Ты и я – мы настоящие. Мы прикреплены к реальности, к этой временной линии. Линейной. Мы начали в точке А, и мы двигаемся через точки Б, В, Г и так далее. Потому что ничто не вмешивалось в нашу реальность. Не было никакого события, которое могло нарушить нашу временную линию. Поэтому наши точки А, Б, В, Г соответствуют порядку точек в линейном времени. Но, скажем, случилось какое-то событие, как… как, например, в «Остаться в живых», когда они взрывают водородную бомбу и их выбрасывает вперед во времени. Что-то такое большое, из-за чего возникла трещина, через которую мог проскользнуть человек, и это выбило ее из временной линии реальности. Ее точка Б могла быть нашей точкой Г, ее точка Д могла быть нашей точкой В. Для нее это не линейно. В один момент она может быть в 1980-м, в следующий – в 2005-м, а потом – в 1996-м, потому что она открепилась.

Огаст зарывается руками в волосы, пытаясь уложить это в голове.

– Ладно, то есть как… как музыка на радио, – делает попытку она. – Радиоволны начинаются в одном месте, и их ловит какой-то приемник. Она передача, а ее приемники…

– Все в разных моментах во времени, да, – говорит Майла. – То есть, если так на это посмотреть, она музыка, а мы приемник, который ее ловит.

– И все другие люди, которые видели ее и общались с ней в поезде за все эти годы, были…

– Как антенны на машинах, ловящие радиостанцию в поездке по городу. Она… она всегда транслируется с одной и той же вышки.

Огаст кажется, что сейчас ее мозг вытечет через нос.

– «Кью». Она транслируется с ветки.

– Да. То есть… чем бы это ни было, оно должно было произойти, когда она была в поезде, – медленно говорит Майла. Картошка фри размокает. – Мы просто должны выяснить, что именно.

– Как нам это сделать?

– Понятия не имею.

Огаст выпрямляется, поправляя очки на носу. Она сможет. Ее мозг запрограммирован на решение проблем.

– Такое большое событие, что оно выбросило человека из времени, – об этом должны быть записи, да?

Майла смотрит на нее.

– Подруга, я не знаю. Это все гипотезы. – Похоже, она видит промелькнувшее на лице Огаст разочарование, потому что берет кусок картошки и указывает им на нее. Он жалко загибается вниз, капая кетчупом на стол. – Слушай, ты, возможно, права. Но событие могло быть локальным. Люди могли совсем его не заметить.

Огаст вздыхает. Ставит локти на стол. Старается не испачкаться кетчупом.

– А что с ее воспоминаниями? Почему они исчезли?

– Как я уже сказала, я не знаю. Возможно, это из-за того, что она ни к чему не привязана. Она не до конца реальная, поэтому и воспоминания у нее такие же. Важно то, что они не исчезли безвозвратно.

– То есть… – говорит Огаст, – то есть мы должны заставить ее вспомнить, что произошло. И…

– И тогда, возможно, у нас получится найти способ это исправить до конца лета.

Огаст дает мысли повиснуть в воздухе между ними – мысли о том, что они могли бы вытащить Джейн. Она была так сосредоточена на том, чтобы помочь Джейн разобраться с ее прошлым, что не думала о том, что будет дальше.

– А потом ч-что? – спрашивает Огаст, морщась от того, как дрожит ее голос. – Если мы поймем, что произошло и как это исправить, то что случится, если мы так и сделаем? Она вернется в 70-е? Она останется тут? Она… она исчезнет?

– Я не знаю. Но…

Огаст опускает свою картошку. У нее пропал аппетит.

– Но что?

– Ну, она же говорила, что для нее все как будто длилось несколько месяцев – вплоть до этого момента? Мне кажется, она закрепилась здесь и сейчас. И, судя по тому, что ты мне рассказывала, это произошло впервые.

– То есть мы можем быть ее единственным шансом? Ясно, – говорит Огаст. Она скрещивает руки на груди и опускает подбородок, стиснув зубы. – Несмотря ни на что, мы постараемся.

* * *

И вот оно. Огаст знала, но теперь она уверена. Она не может заниматься этим и быть влюбленной в Джейн одновременно.

Все нормально. Просто Огаст обожала «Скажи что-нибудь», до тех пор пока жизнь не вмешалась и не заставила ее ненавидеть все, а Джейн первой заставила ее почувствовать себя как Джон Кьюсак и Айони Скай. Нет ничего такого в том, что ладонь Джейн идеально ложится на талию Огаст или что, когда Джейн смотрит на нее, она не может смотреть в ответ, потому что ее сердце начинает стучать так громко и сильно, что остальная ее часть с трудом может удерживать этот масштаб и этот звук. Она выживет.

Итог: нет никакого шанса. Даже если Джейн каким-то образом чувствует то же самое, у Огаст ограниченное время. Она должна помочь Джейн понять, кто она, как она застряла и как ей выбраться.

И, если ей удастся это провернуть, Джейн не то чтобы тут навсегда. Она не то чтобы вообще тут. А Огаст раньше никогда по-настоящему не разбивали сердце, но она вполне уверена, что запасть на человека, а потом отправить его обратно в 1970-е – это, как и бывает с первыми разбитыми сердцами, означало бы выиграть олимпийские игры по испоганенной жизни.

В общем, она умеет отделять одно от другого. В детстве ей платили «Хэппи Милсом» за то, чтобы она вламывалась в чужие личные архивы, и она притворялась, что это нормально. Она может притвориться, что никогда не думала о том, как Джейн держит ее за руку в милом домике в Ист-Виллидже с диваном из «Уэс Элм» и винным холодильником. Эта влюбленность, решает она, просто ни к чему ее не приведет.

А это значит, конечно же, что, когда Огаст заходит в «Кью» в следующий раз, Джейн говорит:

– Мне кажется, я должна тебя поцеловать.

Все начинается не так. Все начинается с того, что Огаст слишком занята мыслями о том, чтобы не думать про Джейн, поэтому не проверяет, нет ли в прогнозе погоды на утро безумной грозы, поскальзываясь в собственной луже из дождевой воды.

– Ох, – говорит Джейн, ловя ее под локоть, прежде чем она ударяется о пол поезда. – Кто пытался тебя утопить?

– Гребаное метро, – говорит Огаст, позволяя Джейн помочь ей встать на ноги. Она убирает с глаз насквозь промокшие волосы, вглядываясь сквозь капли на очках. – Двадцатиминутная задержка на уличной платформе. Они хотят меня убить.

Огаст снимает очки и отчаянно ищет на себе хоть один сухой сантиметр ткани, чтобы их протереть.

– Вот, – говорит Джейн, поднимая нижний край футболки. Огаст видит гладкую кожу ее живота, часть таинственной татуировки, на бедре над поясом ее джинсов, и забывает, как дышать. Джейн берет ее очки, чтобы протереть линзы. – Тебе необязательно было сегодня приходить.

– Я хотела прийти, – говорит Огаст. Она быстро добавляет: – Мы делаем большие успехи.

Джейн поднимает взгляд, усмехаясь, и замирает, все еще держа очки Огаст.

– Ого, – тихо говорит она. Огаст моргает.

– Что?

– Просто… ты без очков, с мокрыми волосами. – Она отдает их обратно, но ее взгляд, далекий и немного замутненный, не отрывается от лица Огаст. – Во мне что-то мелькнуло.

– Воспоминание?

– Почти, – говорит Джейн. – Как бы полувоспоминание. Ты мне напомнила.

– О, – говорит Огаст. – О чем?

– О поцелуе, – говорит Джейн. – Я не… я не могу вспомнить, где я была или кем была она, но, когда ты на меня посмотрела, я вспомнила дождь.

– Ясно, – говорит Огаст. Она бы сделала запись, если бы ее блокнот не был полностью промокшим. И если бы она думала, что может твердо держать ручку. – Что… что еще ты помнишь?

Джейн кусает нижнюю губу.

– У нее были длинные волосы, как у тебя, но вроде светлые. Это странно, как… как в фильме, но я знаю, что это произошло со мной, потому что помню, что ее мокрые волосы прилипли к ее шее и мне пришлось их убрать, чтобы поцеловать ее там.

Господи боже.

Если отложить в сторону жизнегубительные описания вещей, которые Джейн может произносить своим ртом, это и правда предоставляет… возможность. Самый быстрый способ восстановить воспоминания Джейн – заставить ее понюхать, услышать или потрогать что-то из ее прошлого.

– Помнишь, как мы делали с бейглами, – говорит Джейн, явно думая о том же, – и музыкой, сенсорными вещами? Если я – если мы – сможем воссоздать то, как тот момент ощущался, возможно, я смогу вспомнить остальное.

Джейн оглядывается – сегодня в «Кью» пустовато, всего несколько людей в другом конце вагона.

– Ты хочешь… ты могла бы попробовать… коснуться моей шеи, – неуверенно предлагает Огаст, ненавидя себя. – Ну, для исследовательских целей.

– Возможно, – говорит Джейн. – Но это было… это было в переулке. Мы спрятались от дождя в переулке, и мы смеялись, и я еще ее не целовала, но думала об этом неделями. Так что… – Она рассеянно поворачивается к пустой задней стене вагона, рядом с аварийным выходом.

– А. – Огаст следует за ней, непривлекательно хлюпая мокрыми кроссовками. Джейн поворачивается к ней, проводит двумя пальцами по тыльной стороне ее ладони. У нее напряженное выражение лица, как будто она крепко держит воспоминание в своей голове, перенося его в настоящее время. Она берет Огаст за запястье, подталкивая ее спиной к стене, и – о черт.

– Она прислонилась к стене, – объясняет Джейн. Огаст чувствует, как ее плечи ударяются о гладкий металл, и в панике представляет кирпичи, царапающие ей спину вместо него, небо вместо поручней и мерцающих ламп, себя с хоть каким-то мужеством для того, чтобы это пережить.

– Ладно, – говорит Огаст. Они с Джейн во время часов пик прижимались друг к другу еще ближе, чем сейчас, но никогда, ни разу, это не ощущалось вот так. Она приподнимает подбородок. – Так?

– Да, – говорит Джейн. Ее голос стал тише. Видимо, она сосредотачивается. – Именно так.

Огаст сглатывает. Даже забавно, насколько она близка к тому, чтобы умереть здесь.

– И, – говорит Джейн, – я кладу руку сюда. – Она наклоняется и упирается ладонью в стену рядом с головой Огаст. Жар ее тела трещит между ними. – Вот так.

– Ага.

Это эксперимент. Это всего лишь эксперимент. Расслабься и думай о гребаной десятичной классификации Дьюи.

– И я наклонилась, – говорит Джейн. – И я…

Ее другая рука проводит по горлу Огаст, а потом скользит назад, гладя большим пальцем пульс Огаст, и глаза Огаст инстинктивно закрываются. Она касается кончиками пальцев волос Огаст и мягко убирает их с шеи. Прохладный воздух холодит ее кожу.

– Это… это помогает?

– Подожди, – говорит Джейн. – Можно мне?

– Да, – говорит Огаст. Не важно, какой был вопрос. Джейн издает тихий звук, наклоняет голову, и Огаст чувствует голой кожей дыхание – достаточно близко, чтобы имитировать жест, но не устанавливать контакт, и это почему-то хуже поцелуя. Это более интимно, как молчаливое обещание того, что она могла бы сделать, если бы хотела, и Огаст позволила бы, если бы они обе хотели одного и того же в одной и той же мере.

Губы Джейн скользят по коже Огаст, когда она говорит:

– Дженни.

Огаст открывает глаза.

– Что?

– Дженни, – говорит Джейн, отстраняясь. – Ее звали Дженни. Мы были в квартале от моей квартиры.

– Где?

– Не помню, – говорит Джейн. Она хмурится и добавляет: – Мне кажется, я должна тебя поцеловать.

В мозгу у Огаст становится мучительно пусто.

– Ты… что?

– Я почти закончила, – говорит Джейн, и Огаст еле сдерживает дрожь от этих слов, произнесенных этим голосом, этими губами. – Мне кажется…

– Что если ты… – Огаст откашливается и пробует еще раз. – Тебе кажется, что если ты… если ты меня поцелуешь…

– То я вспомню, да. – Она смотрит на Огаст с особым интересом. Не так, что она думает о поцелуе, а, скорее, она сильно сосредоточена на объекте, и этот взгляд ей катастрофически идет. Ее челюсть выглядит выступающей и угловатой, и Огаст хочет дать ей все что угодно, а потом сменить собственное имя и сбежать с континента.

Джейн смотрит на ее лицо, следя за дождевой каплей, катящейся от линии волос к подбородку, и Огаст знает, знает, что, если она это сделает, она до конца жизни не перестанет об этом думать. Нельзя «расцеловать» самого невозможного человека, которого ты только встречала. Она никогда не забудет, каков поцелуй Джейн на вкус.

Но Джейн смотрит с надеждой, и Огаст хочет помочь. И – что ж. Она верит в глубокий, практический сбор доказательств. «Отделяй одно от другого, – говорит себе Огаст. – Бога ради. Лэндри».

«Отделяй одно от другого».

– Ладно, – говорит Огаст. – Это неплохая идея.

– Ты уверена? – мягко говорит Джейн. – Ты не должна, если не хочешь.

– Не в этом… – Не в этом дело, но если Джейн до сих пор это не знает, то и никогда не узнает. – Я не против.

– Хорошо, – говорит Джейн с явным облегчением. Боже, она даже не представляет.

– Хорошо, – повторяет Огаст. – Для исследовательских целей.

– Для исследовательских целей, – соглашается Джейн.

Огаст расправляет плечи. Для исследовательских целей.

– Что мне надо делать?

– Можешь до меня дотронуться? – Джейн берет ладонь Огаст и прикладывает ее к своей груди, прямо под твердой линией ее ключицы. – Вот тут.

– Ладно, – говорит Огаст, и получается скорее дрожащий выдох, чем слово. – А потом что?

Джейн наклоняется, пользуясь своим ростом, чтобы закрыть собой Огаст, горя таким жаром, что Огаст не может найти объяснение холоду, ползущему по ее позвоночнику. Такая непоколебимая, прекрасная и близкая, слишком близкая, всегда недостаточно близкая, и Огаст полностью, необратимо, грандиозно пропала.

– И, – говорит Джейн, – я ее поцеловала.

Поезд выезжает из туннеля под оглушающий дождь.

– Она поцеловала тебя в ответ?

Другая ладонь Джейн перемещается на талию Огаст, место, которое кажется спроектированным глубочайшей несправедливостью вселенной так, чтобы идеально под нее подходить.

– Да, – говорит Джейн. – Да, поцеловала. – И Джейн целует ее.

Правда в том, что, когда ты целую вечность хочешь кого-то поцеловать, это редко соответствует тому, что ты представлял. Настоящие поцелуи беспорядочные, неловкие, слишком сухие, слишком мокрые, неидеальные. Огаст давно узнала, что поцелуев из фильмов не бывает. Лучшее, на что можно надеяться в первом поцелуе, – что тебя поцелуют в ответ.

Но бывает и такой поцелуй.

Ладонь Джейн, лежащая на ее талии, и дождь, бьющий по крыше поезда, и полузабытый момент, прижатый к кирпичной стене, и этот поцелуй – Огаст представить не могла, что все будет так.

Губы Джейн мягкие, но настойчивые, и Огаст чувствует их напор в своем теле, в месте, расположенном чересчур близко к ее сердцу. Если при взгляде на Джейн кажется, что раскрываются цветы, то поцелуи с ней – словно вес тела, которое ложится в кровать рядом, но исчезнет к утру. Это напоминает ей то, как она месяцами скучала по дому, чувствовала вкус чего-то знакомого и понимала, что это даже лучше, чем в воспоминаниях, потому что это сопровождается сладким ударом под дых из-за того, что она знала и ее знали. Это тает у нее во рту, как мороженое из магазина на углу, когда ей было восемь. Это больно, как падение кирпича на голень.

Джейн целует ее и целует, и Огаст полностью забывает, из-за чего вообще это все началось, потому что она целует Джейн в ответ, гладит большим пальцем углубление на ключице Джейн, а язык Джейн обводит ее губы, и рот Огаст раскрывается. Ладонь Джейн падает со стены, чтобы накрыть щеку Огаст, запутавшись в ее мокрых волосах, и она везде и нигде: в ее рту, на ее талии, у ее бедер – прикосновений так много, что Огаст не может притворяться, что это для нее не по-настоящему, но их недостаточно для того, чтобы знать, что для Джейн это тоже по-настоящему.

А потом Джейн отстраняется и говорит:

– Вот черт.

Огаст приходится моргнуть пять раз, чтобы ее глаза вспомнили, как фокусироваться. Чем, мать твою, она занималась? Целовалась до саморазрушения, вот чем.

– Что? – спрашивает она. Она хрипит, будто ее душили. Ладонь Джейн до сих пор у нее в волосах.

– Новый Орлеан, – говорит она. – Байуотер. Вот где я была.

– Что?

– Я там жила, – говорит она. Огаст таращится на ее губы, темно-розовые и опухшие, и отчаянно пытается оттащить свой мозг прочь. – Я жила в Новом Орлеане. По крайней мере год. У меня была квартира, и сосед, и… ох, офигеть, я помню.

– Ты уверена? – спрашивает Огаст. – Ты уверена, что не перепутала, потому что я оттуда?

– Нет, – говорит Джейн, – нет, теперь я помню. – Она резко двигается, как бывает тогда, когда она чувствует что-то большое, обхватывает Огаст руками и кружит ее. – Боже мой, ты волшебная, мать твою.

Огаст думает, пока ее ноги висят в воздухе, что никто никогда за всю жизнь не называл ее волшебной.

Они возвращаются к своим обычным местам: Огаст садится на край сиденья со своим блокнотом, открытым на самой сухой странице, которую она смогла найти, а Джейн начинает ходить по проходу, рассказывая все, что может вспомнить. Она говорит о закусочной в квартале, в которой она работала, о Дженни (отметка номер одиннадцать), о квартире на втором этаже старого дома и милом соседе, имя которого она не помнит. Огаст записывает все это и не думает о том, что Джейн поцеловала ее – Джейн поцеловала ее – Джейн положила ладонь на лицо Огаст и поцеловала ее, и Огаст знает, как ощущаются ее губы, и никогда не перестанет это знать, и…

– Ты услышала? – остановившись, говорит Джейн, невозмутимая, будто ничего не произошло. – Про снег в Мариньи? Похоже, ты на секунду отключилась.

– А, да, – говорит Огаст. – Все услышала.

Когда вечером она вваливается в квартиру, Нико бросает на нее взгляд и говорит:

– Ох, ты в дерьме.

– Все хорошо! – говорит Огаст, протискиваясь мимо него к холодильнику.

– От тебя сейчас исходит столько чувств, что я поверить не могу, что на тебе еще осталась кожа.

– Я все подавляю! – Она вытаскивает коробку с остатками курицы с кунжутом и открывает ее, засовывая холодную еду в рот. – Дай мне все подавить!

– Я понимаю, почему ты думаешь, что именно это и делаешь, – говорит он с искренним сочувствием в голосе.

7

ДЕПАРТАМЕНТ ПОЛИЦИИ ГОРОДА НЬЮ-ЙОРК

Подано 17 апреля 1992 г.

Происшествие: В 17:15 17 апреля 1992 г. я, офицер Джейкоб Хэйли № 739, был направлен к станции метро «Таймс-сквер – 42-я улица». Марк Эдельштайн (д. р. 07.08.1954) сообщил, что белый мужчина средних лет ростом около 175 см ударил его в глаз кулаком в момент спора за место в купе поезда «Кью», едущго в направлении Бруклина. Он утверждает, что мужчина перед нападением выкрикнул в его адрес антисемитское оскорбление. Подозреваемый скрылся с места происшествия. Жертва утверждает, что пассажирка, азиатка примерно 25 лет, ростом около 170 см, заставила нападавшего сойти с поезда на станции «49-я улица». Пассажирка также отсутствовала на месте происшествия.

Телефон Огаст вибрирует в четверг в шесть утра из-за сообщения от Джейн.

Она перекатывается на бок, упираясь локтем в матрас, который за ночь сдулся наполовину, – ей нужно достать нормальную кровать. Три сообщения от мамы. Один пропущенный звонок и голосовое сообщение из «Билли». Красный значок уведомления, объявляющий о семнадцати непрочитанных письмах на ее учебной почте. Одно уведомление от банка: на ее счету осталось $23.02.

Обычно, когда хотя бы два таких уведомления накладываются друг на друга, у нее происходит часовой подпитываемый страхом нервный срыв, пока все не будет улажено, даже если ей для этого придется солгать или смошенничать.

Сообщения от матери гласят: «Привет, хотела узнать про тот документ, который я тебе отправила» и «Ты игнорируешь мои звонки, засранка?» и «Всегда скучаю по тебе, особенно когда на меня наваливается новая партия документов. У тебя всегда гораздо лучше получалось работать с ними».

Она справится с этим. Справится. Просто сделает это… завтра. Она открывает сообщение от Джейн.

Привет, Огаст, у меня кое-что новое – забегаловка с пельменями около Колумбус-парка. Я вроде ввязалась там в драку с поваром на раздаче. Не могу вспомнить год. Есть идеи? Спасибо, Джейн Су.

Джейн еще не поняла, что ей необязательно писать приветствие и ставить подпись, а Огаст не хватает духу указать на это.

P.S. Я до сих пор думаю о твоей шутке про Кеннеди. Очень смешно. Ты гений.

Огаст решила, что в своей демонстрации крайней зрелости и преданности в оказании помощи Джейн она будет притворяться, что поцелуй был несущественным. Он дал им информацию, которая была им нужна? Да. Она не могла заснуть всю ночь, думая о нем три с половиной часа? Да. Он что-то значил? Нет. Так что нет, она не сидит и не представляет, как Джейн бросает свою куртку на пол спальни Огаст и толкает ее на кровать, как они ломают кровать и вместе собирают ее… Боже, только не дурацкая фантазия про сборку кровати.

Нет, это было бы ужасно непрактично. А Огаст думает, когда тратит семь из своих последних долларов на контейнер с пельменями для Джейн, что она очень практична и все под полным контролем.

– Ты мой герой, – восторгается Джейн, когда Огаст заходит в «Кью» и протягивает ей пакет.

Она сегодня выглядит по-особенному ярко, нежась на солнце, светящем через окна. На прошлой неделе она рассказала Огаст, как благодарна, что по крайней мере застряла в поезде, который много ездит по земле, и это видно. Ее кожа светится золотисто-коричневым, что напоминает Огаст влажные летние дни в Байуотер – они обе это чувствовали, понимает Огаст. Вот это совпадение.

– Что-то вспоминается? – спрашивает Огаст, забираясь на сиденье рядом с ней. Она ставит кроссовки на край, подтягивая колени к груди.

– Дай мне секунду, – говорит Джейн, задумчиво жуя. – Боже, как вкусно.

– Можно мне?.. – Урчание желудка Огаст заканчивает предложение.

– Да, конечно, – говорит Джейн, поднимая пельмень на конце пластиковой вилки и открывая рот, чтобы показать Огаст, что ей надо сделать так же. Она открывает рот, и Джейн сует ей целый пельмень, смеется, когда Огаст с трудом жует, и вытирает соус с ее подбородка. – Ты должна съесть его за раз.

– Ты надо мной издеваешься, – говорит Огаст, еле проглатывая.

– Сама попросила! – говорит Джейн. – Я показываю тебе, как есть китайскую еду по-китайски! Я оказываю тебе любезность!

Огаст смеется, и… боже. Ей надо перестать представлять то, как их видят другие пассажиры, – как пару, смеющуюся над едой навынос, подкалывающую друг друга по пути в Манхэттен. На другом конце вагона есть пара, мужчина и женщина, обнимающие друг друга так, будто они пытаются слиться путем осмоса, и Огаст ненавидит ту часть в себе, которая хочет быть ими. Было бы так легко взять Джейн за руку. Но вместо этого она вытаскивает из сумки блокнот, а из волос – карандаш, который все утро удерживал неряшливую, наспех сделанную прическу.

– Дай знать, если ты что-то вспомнишь, – говорит Огаст, встряхивая волосами. Они падают ей на плечи, на спину, везде. Джейн смотрит, как она пытается с ними бороться, со странным выражением лица.

– Что? – спрашивает Джейн, не уловив суть вопроса.

– Ну, если ты что-то вспомнишь.

– А, – говорит она, моргая. – Да. То место около Колумбус-парка было моей любимой пельменной в городе – я ходила туда минимум один-два раза в неделю. Мне кажется, я много бывала в Чайнатауне, хоть и жила в Бруклине. Было легко просто сесть на «Кью» и доехать до Канала.

– Ясно, – говорит Огаст, делая запись.

– Но я облажалась. Я переспала с бывшей поварихи на раздаче, эта повариха узнала и врезала мне, когда я пришла туда в следующий раз, после этого я больше не могла туда ходить. Но, черт, оно того стоило.

Детективная сторона Огаст обдумывает следующий вопрос, но другая ее сторона, которая хочет дожить до завтра, его отклоняет.

– Понятно, – говорит Огаст, не поднимая взгляд от блокнота. – Пельменная в Чайнатауне. Их всего около… пяти миллионов.

– Прости, – говорит Джейн, возвращаясь к своему контейнеру с едой. – Ты можешь сузить список до тех, которые были открыты в 70-е.

– Конечно, если они еще не закрылись и у них есть старые данные о сотрудниках, то я, возможно, могла бы узнать имя той поварихи и, возможно, найти ее и, возможно, она что-то вспомнит. – Огаст откладывает карандаш, наконец-то смотрит на Джейн, которая таращится на нее с набитым пельменями ртом и ошарашенным взглядом – и молит бога, чтобы она смогла это пережить. – Или мы могли бы заставить тебя вспомнить имя этой девушки.

– Как нам это сделать? – говорит Джейн ртом, полным свинины и теста.

Огаст смотрит на ее набитые едой щеки, волнистые волосы и рвет свою мысленную заградительную ленту, говоря:

– Поцелуй меня.

Джейн хмыкает.

– Ты… – Джейн кашляет, не договорив. – Ты хочешь, чтобы я опять тебя поцеловала?

– Дело вот в чем, – отвечает Огаст. Она спокойна. Она абсолютно спокойна, просто работает над делом. Это ничего не значит. – Сейчас апрель. «Кью» закрывают в сентябре. У нас мало времени. А на днях – когда мы поцеловались – это сработало. Это многое помогло вспомнить. Поэтому, мне кажется…

– Тебе кажется, что, если ты меня поцелуешь, я вспомню эту девушку, как я вспомнила Дженни?

– Да. Так что. Давай… – Огаст вспоминает то, что они говорили в прошлый раз. – Сделаем это в исследовательских целях.

– Ладно, – говорит Джейн с нечитаемым выражением лица. – В исследовательских целях. – Она складывает еду обратно в пакет, и Огаст встает, перебрасывая волосы через плечо. Она сможет. Начни с того, что ты знаешь, и двигайся от этого. Огаст знает, что это сработает.

– Итак, – говорит Огаст, – скажи мне, что делать.

Секунда. Джейн смотрит на нее, нахмурив брови. А потом ее лицо разглаживается, и в углу рта, в том, где ямочка, появляется улыбка.

– Ладно, – говорит она и на несколько сантиметров раздвигает ноги, небрежно приглашая Огаст сесть. – Иди сюда.

Черт. Что ж, Огаст сама напросилась.

Огаст устраивается на бедре Джейн и просовывает свои ноги между ее, скользя подошвами по полу между кедами Джейн. Если честно, она не раз и даже не несколько раз представляла, какие у Джейн на ощупь бедра. Они сильные и твердые, крепче, чем кажутся, но у Огаст нет возможности что-либо почувствовать, потому что Джейн поднимает кончиками пальцев ее подбородок и заставляет на себя посмотреть.

– Так нормально? – спрашивает Джейн. Ее ладонь сжимает изгиб таза Огаст, удерживая ее на месте.

Огаст смотрит на Джейн, позволяя своему взгляду опуститься на ее губы. В этом и есть весь смысл. Это механика.

– Да. Ты так это помнишь?

– Почти, – говорит она. И еще: – Потяни меня за волосы.

Несколько звенящих секунд Огаст представляет, как растекается по полу поезда, словно призраки миллиона пролитых лимонадов и выроненных мороженых в рожке.

Полностью под контролем.

Она зарывается пальцами в короткие волосы Джейн, проводя ногтями по коже, прежде чем сжимает их в кулак и тянет.

– Так?

Джейн коротко выдыхает.

– Сильнее.

Огаст делает, как ей сказали, и Джейн издает еще стон, что Огаст считает хорошим знаком.

– Теперь… – говорит Джейн. Она смотрит на губы Огаст глазами, темными, как танцпол на панк-концерте. – Когда я тебя поцелую, укуси меня.

И не успевает Огаст спросить, что она имеет в виду, Джейн сокращает пространство между ними.

Поцелуй… на этот раз другой. Горячее – каким-то образом, хоть это и не по-настоящему. «Это не по-настоящему», – повторяет Огаст в своей голове, пытаясь притворяться, что есть что-то академическое в том, как раскрывается ее рот под напором губ Джейн, что-то по-научному беспристрастное в том, как она сильнее тянет Джейн за волосы и тонет в этом, позволяя Джейн впиться в нее.

Она вспоминает просьбу Джейн, сладкое и медленное как сироп «укуси», и она втягивает нижнюю губу Джейн, впиваясь в кожу зубами. Она слышит резкий вдох, чувствует, как ладонь Джейн сжимает ткань ее рубашки, и считает это прогрессом. Результатом. Она двигается так, как, ей кажется, двигалась бы девушка, которую помнит Джейн, старается дать ей воспоминание своим ртом – кусает сильнее, тянет за губу, проводит по ней языком.

Это длится всего лишь минуту-две, но кажется годом, потерянным в волосах Джейн, и в губах Джейн, и в прошлом Джейн, ладонях Джейн, сжимающих ее кудри, бедре Джейн, теплом и твердом под ней, Джейн на много часов, Джейн на много дней. Все несется подводным течением, а дело на поверхности, и Огаст тоже старается оставаться там.

Когда они отстраняются друг от друга, у Огаст погнуты и измазаны очки, и пожилая женщина неодобрительно смотрит на них через проход.

– У вас проблемы? – говорит Джейн, обнимая в охраняющем жесте Огаст за плечи.

Женщина ничего не говорит и возвращается к своей газете.

– Минся, – говорит Джейн, поворачиваясь к Огаст. – Так ее звали. Минся. Я повела ее к себе домой в Проспект-Хайтс на… Андерхилл-авеню. Это был дом из песчаника. Я жила на втором этаже. Это было мое первое жилье в Нью-Йорке.

Огаст записывает названия улицы, детской площадки напротив, ближайшего перекрестка и весь остаток дня запрашивает доступ к данным о собственниках каждого дома из песчаника в квартале, обзванивая их, пока не находит сына одного из домовладельцев, который помнит американку китайского происхождения, жившую на втором этаже, когда он был ребенком.

Поцелуй устанавливает: Джейн переехала в Нью-Йорк в феврале 1975-го.

И вот так это становится их новым занятием. Еда, песни, старые статьи и теперь поцелуи.

У них еще нет кое-какой критически важной информации – например, детство Джейн, или ее раздражающе неуловимое свидетельство о рождении, или событие, из-за которого Джейн изначально застряла, – но нельзя предугадать, какое воспоминание может вызвать цепную реакцию, ведущую к чему-то важному.

Поцелуи предназначены исключительно ради сбора данных. Огаст знает это. Огаст абсолютно четко, на 100 процентов это понимает. Она целует Джейн, но Джейн целует Дженни, Молли, Эйприл, Найаму, Марию, Бет, Мэри Фрэнсис, Минсю. Это не связано с ней и Джейн – никак.

– Поцелуй меня медленно, – говорит Джейн во вторник днем, ухмыляясь и соблазнительно закатывая рукава, и это тоже с ними не связано.

Они целуются под пятнистым солнечным светом на станции «Брайтон-Бич» с клубничным мороженым на языках, и Джейн вспоминает лето 1974-го, роман длиной в месяц с подругой по имени Симона, которая переехала на Вирджиния-Бич и кот которой напрочь отказывался оставлять их в кровати одних. Они целуются, нацепив вместе наушники Огаст, в которых играет Патти Смит, и Джейн вспоминает осень 1975-го, басистку по имени Элис, которая оставила пятна помады на ее шее в туалете клуба «Си-Би-Джи-Би». Они целуются в полночь в темном туннеле, и Джейн вспоминает канун Нового года в 1977-м и Мину, которая вытатуировала красную птицу[20] на ее плече.

Огаст узнает не только это, но и то, что Джейн нравится целоваться всеми способами: как секрет, как драка, как леденец, как пожар. Она узнает, что Джейн может заставить ее вздохнуть и забыть собственное имя, пока все не сливается воедино, прошлое и настоящее, они вдвоем на манхэттенских балконах, и в сырых барах Нового Орлеана, и в кондитерском отделе мини-маркета в Лос-Анджелесе. Джейн целовалась с девушками в каждом уголке страны, и довольно скоро Огаст начинает казаться, что и она тоже.

Для исследовательских целей.

Не то чтобы Огаст занимается только поцелуями – еще она думает о поцелуях и прослеживает зацепки от поцелуев, когда у нее нет самих поцелуев. Прошло три недели с тех пор, как она отработала последнюю смену. Ей все-таки надо оплачивать аренду, и поэтому, чтобы предотвратить полное банкротство, она наконец-то звонит в «Билли», с кашлем и мольбой убеждает Люси включить ее в график.

– Боже милостливый, она жива, – говорит Уинфилд, изображая драматичный обморок на стойке, когда Огаст возвращается в бар.

– Ты же видел меня на прошлой неделе. – Огаст протискивается мимо него, чтобы отметить время прихода.

– Это была ты? – спрашивает Уинфилд, поднимаясь и начиная менять кофейный фильтр. – Или это была какая-то девушка, которая выглядела как ты, но не была прикована к постели неделями, как ты рассказывала Люси?

– В тот день я чувствовала себя лучше, – говорит Огаст. Она поворачивается и видит скептический взгляд Уинфилда. – Что? Ты хотел, чтобы «Билли» закрыли из-за того, что я заразила мононуклеозом посетителей за столами от номера пятнадцать до номера двадцать два?

– Мм-хмм. Ладно. Что ж. К слову об этом. Ты пропустила большую новость на прошлой неделе.

– Старая задница Джерри наконец-то уходит на пенсию?

– Нет, но теперь ему придется.

Огаст резко поворачивает голову.

– Что? Почему?

Уинфилд, не говоря ни слова, поворачивается и мычит несколько нот похоронного марша, направляясь к кухне, и Люси занимает его место за баром.

Она выглядит… не очень. Один из ее ногтей, обычно идеально покрытых акрилом, сломан, а волосы выпадают из гладко зачесанного конского хвоста. Она бросает на Огаст мимолетный взгляд, а потом ставит на барную стойку маленькую баночку.

– Если ты не болеешь, мне все равно, – говорит она и стучит пальцем по банке. – Если болеешь, съешь это. Три полные ложки. Тебе станет лучше.

Огаст косится на банку.

– Это?..

– Лук и мед. Старый рецепт. Просто съешь.

Даже в метре от бара чувствуется его смертельный запах, но Огаст не в том положении, чтобы перечить Люси, поэтому кладет банку себе в фартук и спрашивает:

– Что происходит? Что я пропустила?

Люси шмыгает носом, берет тряпку, опускает ее на пятно сиропа на столешнице и говорит:

– «Билли» закрывается.

Огаст, которая в это время совала горсть трубочек себе в карман, промахивается и разбрасывает их по всему полу.

– Что? Когда? Почему?

– Столько вопросов от человека, который не ходит на работу, – ворчит Люси.

– Я…

– Арендодатель удваивает плату в конце года, – говорит она. Она все еще трет столешницу, как будто ее это не волнует, но у нее смазана подводка, а ладони слегка дрожат. Она не очень хорошо это воспринимает. Огаст чувствует себя сволочью за то, что пропустила это. – «Билли» не потянет. Мы закрываемся в декабре.

– Это… «Билли» нельзя закрывать. – Мысль о том, что «Билли» закроют или, еще хуже, отправят по пути кучи закусочных и лавок в Новом Орлеане, которые Огаст любила посещать в детстве и которые потом переделали в «Айхоп»[21] и дорогущие спортзалы, – это кощунство. Не здесь, не в месте, которое было открыто с 1976-го, не там, где нравилось Джейн. – А если он… он спрашивал, продаст ли ему арендодатель помещение?

– Да, – говорит Уинфилд, появляясь в окошке кухни, – но если у тебя нет ста тысяч вместо кредита, который банк отказывается выдавать Билли, то эта хрень через шесть-восемь месяцев станет баром органических соков.

– То есть все? – спрашивает Огаст. – Это просто конец?

– Так и работает джентрификация[22], да. – Уинфилд сует в окошко огромную тарелку панкейков. – Люси, это тебе. Огаст, похоже, стол номер шестнадцать готов уходить, тебе лучше туда подойти.

Когда Огаст заканчивает смену восемь часов спустя, она снова обнаруживает себя на «Кью», смотрящую на Джейн, которая, свернувшись калачиком, читает книгу. Она обменяла пару недель назад старые «Обители холмов» у какого-то фаната первых изданий и теперь читает потрепанного Джуди Блума. Она искренне его обожает. Для панка, которая умеет драться, она, похоже, все обожает искренне.

– Привет, Девушка С Кофе, – говорит Джейн, когда ее видит. – Что нового сегодня?

Огаст думает о «Билли». Джейн должна знать. Но она улыбается, а Огаст не хочет, чтобы она перестала улыбаться, поэтому решает ей не говорить. Не сегодня.

Возможно, это эгоистично, или, возможно, это ради Джейн. Становится сложнее определить.

Вместо этого Огаст садится рядом с ней и дает ей сэндвич, дважды обернутый в алюминиевую фольгу, чтобы желток, сироп и соус не вытекли.

– «Специальный Су», – говорит Огаст.

– Боже, – стонет Джейн. – Я так завидую, что ты можешь в любое время его есть.

Огаст тычет ее локтем в ребра.

– Ты целовала каких-нибудь девушек, работавших в «Билли»?

Джейн срывает кусок фольги с сверкающими глазами.

– Знаешь что? – говорит она. – Точно целовала.

– Простите, что вы сказали?

Кабинеты кураторов маленькие, втиснутые сбоку от лекционного зала. Женщина за стойкой подпиливает ногти. Грязный дождь нерешительно испытывает пределы старых окон, выглядящих так, как чувствует себя Огаст изнутри – кисло и с опаской к происходящему.

Куратор продолжает клацать по клавишам.

Вторая остановка оправдательного тура Огаст – выяснение, завалила ли она этот семестр. Как оказалось, нет, так как она смогла досдать два промежуточных зачета, которые она пропустила. Она ожидала, что ей придется пресмыкаться, ссылаться на какого-то умершего родственника или еще что-то, что угодно, но не это – распечатанный транскрипт на столе перед ней, в котором проставлено почти все, что нужно.

– Я удивлена, что вы не знали, – говорит она. – У вас прекрасный средний балл. Есть небольшое запоздание, конечно, но, раз вы вернулись в рабочее русло, все будет хорошо. Лучше, чем хорошо. Большинство студентов с такими успехами – особенно те, кто уже проучился столько лет, сколько вы… – На этой фразе она бросает взгляд на Огаст поверх своих очков в форме кошачьих глаз. – Ну, обычно студенты ломятся в мою чертову дверь весь семестр, спрашивая, когда им можно закончить учебу.

– То есть моя учеба… закончена?

– Почти, – говорит куратор. – У вас остался базовый курс и пара факультативов. Но вы можете окончить их осенью. – Она заканчивает печатать и поворачивает к Огаст. – Соберитесь в следующем месяце и через семестр сможете выпуститься.

Огаст несколько раз моргает.

– Выпуститься, то есть… покончить. С колледжем.

Она с сомнением косится на Огаст.

– Обычно люди рады это слышать.

Десять минут спустя Огаст стоит на улице под ветхим навесом, смотря на то, как ее транскрипт медленно увядает от влаги.

Она намеренно откладывала математику, оставаясь в тревожной подвешенности между новым кредитом на учебу и неминуемым толчком с карниза во взрослую жизнь. Видимо, это карниз. И толчок. Она чувствует себя мультяшным персонажем, зависшим в воздухе, смотрящим вниз на пустыню и джакузи, полное тротила, в ста пятидесяти метрах под ней.

Что, черт возьми, ей делать?

Она могла бы позвонить маме, но та жила только в одном месте, всегда хотела только одной вещи. Легко знать, кто ты, когда ты сделала выбор один раз и никогда не передумывала.

Везде, где она жила, Огаст казалось, что ее на самом деле там нет. Будто это все происходит во сне. Она идет по улице, и ей кажется, что она парит в нескольких сантиметрах над тротуаром, никогда не укореняясь. Она касается вещей, банки с сахаром в кофейне или столба дорожного знака, теплого от полуденного солнца, и кажется, будто она вообще ничего не касалась, будто она живет тут лишь концептуально. Она просто здесь, с развязанными шнурками, с растрепанными волосами, не представляет, куда идет, царапает себе колени и не истекает кровью.

И может быть поэтому, вместо того чтобы звонить своей маме или ползти домой к прямолинейной правде от Майлы или зашифрованному подбадриванию от Нико, она обнаруживает, что входит в «Кью». Хотя бы здесь она знает, где находится. Время, место, человек.

– Ты выглядишь так, словно увидела призрака, – говорит Джейн. Она играет плечами, направляя на Огаст пальцы, сложенные пистолетом. Она на прошлой неделе забрала у семиклассника бейсболку и сегодня надела ее задом наперед. Огаст отмечает себе, что в свободные тридцать минут между домашкой и изучением архивов надо об этом прокричать. – Дошло?

– Ты смешная.

Джейн строит рожу.

– Ладно, а теперь серьезно. Что с тобой?

– Я узнала, что я… – Она думает о своем транскрипте, неминуемом, мокром и сложенном в кармане ее плаща. – Я могу выпуститься в следующем семестре, если хочу.

– Ого, слушай, это же круто! – говорит она. – Ты уже вечность учишься!

– Да, вот именно, – говорит Огаст. – Вечность. То есть это единственное, что я умею делать.

– Это неправда, – говорит Джейн. – Ты умеешь делать кучу вещей.

– Я технически знаю, как выполнять некоторые задачи, – говорит ей Огаст, зажмуривая глаза. Та взрывная горячая ванна начинает казаться очень привлекательной. – Я не знаю, что значит иметь какую-то профессию – каждый день, как взрослый, который чем-то занимается. Это безумие, что у нас всех сначала есть смутное представление о том, что нам нравится делать, хобби, интересы, а потом однажды у всех появляется что-то, понимаешь? Они были просто людьми, а теперь они архитектор, банкир, юрист или… или серийный убийца, который делает украшения из человеческих зубов. Что-то. Чем они занимаются. Чем они являются. А что, если для меня нет ничего такого, Джейн, в смысле, что, если я никогда не хотела быть ничем, кроме как просто Огаст? Что, если мне только это и остается? Что, если «Билли» закроют и меня больше никто не наймет? Что, если я в итоге пойму, что для меня нет никакой мечты, или цели, или чего-то…

– Так, – говорит Джейн, перебивая ее. – Пойдем.

Когда Огаст открывает глаза, Джейн стоит перед ней, протянув руку.

– Пойдем.

– Куда? – говорит Огаст, но берется за нее. Ее тут же тянут к задней части вагона, и она спотыкается. – У меня тут вроде как нервный срыв.

– Да, вот именно, – говорит Джейн. Они у аварийного выхода, и Джейн тянется к дверной ручке.

– О боже, что ты делаешь?

– Я покажу тебе то, что люблю делать, когда чувствую, что вот-вот тут сорвусь, – говорит Джейн. – Все, что тебе нужно, – не отставать.

– Почему мне кажется, что я должна сейчас взять свою жизнь в руки?

– Потому что так надо, – говорит Джейн. Она подмигивает, как будто запечатывает судьбу Огаст поцелуем в конверт. – Но я обещаю, с тобой будет все в порядке. Ты мне доверяешь?

– Что? Что это за вопрос такой?

– Ты можешь выключить на секунду свой мозг и довериться?

Огаст открывает и закрывает рот.

– Наверно… наверно, могу попробовать.

– Этого мне хватит, – говорит Джейн и распахивает дверь.

Времени на то, чтобы паниковать из-за шума, ветра и движения, врывающихся через открытый проем, почти нет, потому что Джейн встает на крошечную платформу между поездами, таща потной ладонью Огаст за собой.

Это хаос – темнота туннеля, голубые и желтые вспышки фонарей поезда и мелькающие крепления стен, оглушающий грохот пролетающих мимо рельс, грязь и бетон, выскакивающие из-под них. Огаст совершает ужасную ошибку – смотрит вниз, и ей кажется, что ее сейчас стошнит.

– О боже, какого хрена? – говорит она, но не слышит собственного голоса.

Рельсы прямо тут. Один неверный шаг и несколько сантиметров воздуха между тем, чтобы остаться в живых, и тем, чтобы тебя соскребали с рельс. Это худшая идея, которую только можно придумать, а Джейн занимается этим веселья ради.

– Так ты чувствуешь себя живой, да? – кричит Джейн и, не успевает Огаст затащить их обеих обратно в вагон, перешагивает через зазор на платформу следующего вагона.

– Так я чувствую, что сейчас умру! – кричит в ответ Огаст.

– Это одно и то же!

Огаст хватается за вагон, прижавшись спиной к двери, впиваясь ногтями. Джейн берется за ручку следующей двери одной рукой, а другую протягивает Огаст.

– Давай! Ты можешь!

– Не могу, правда!

– Огаст, ты можешь!

– Не могу!

– Не смотри на рельсы! – кричит она. – Подними глаза, Лэндри!

Мозг Огаст кричит ей, чтобы она не делала этого, но она отрывает взгляд от рельсов и смотрит на вагон перед ней, крошечную платформу, Джейн, стоящую там с протянутой рукой, ветер, развевающий волосы вокруг ее лица.

Огаст внезапно осознает, что она впервые видит Джейн не в вагоне.

Это и заставляет ее сделать шаг. Потому что Огаст не занимается таким, но Джейн снаружи.

– О черт, – бормочет Огаст и берется за руку Джейн.

Она преодолевает зазор между вагонами за одно дыхание, один крик, застрявший у нее в горле, и вот ее ноги стоят на металле.

Она сделала это. Она перешагнула.

Огаст валится на грудь Джейн, и Джейн обхватывает ее за талию, как она сделала в тот день, когда выключился свет, в тот день, когда Огаст подумала, что у нее нет никаких шансов. Джейн смеется, и от истерического взрыва адреналина Огаст смеется тоже, пока ее плащ развевается вокруг них.

Это они. Две пары ног на куске металла. Две девушки посреди урагана, сносящего эту ветку. Она смотрит вверх на Джейн, а Джейн смотрит вниз на нее, и Огаст чувствует ее везде, даже в местах, которых она не касается, близко прижатая, пока мир ревет.

– Видишь? – говорит она. Но при этом она смотрит на губы Огаст. – Ты сделала это.

И Огаст кажется, пока она смотрит на нее, вздергивая подбородок, что здесь, в пространстве между вагонами метро, прямо на краю существования Джейн, именно то место, где Джейн наконец-то по-настоящему ее поцелует. Никакого притворства. Никаких воспоминаний. Просто потому, что она этого хочет. Ее пальцы сжимаются на талии Огаст, впиваясь в ткань ее плаща, и…

– Пошли, – говорит Джейн, распахивая дверь, и они вваливаются в следующий вагон.

Джейн тянет ее, почти перейдя на бег, мимо безразличных пассажиров, уворачиваясь от поручней и стоящих людей, пока они не доходят до следующей двери. Они перепрыгивают из одного вагона в следующий, из одной двери в другую, пока это не перестает быть таким пугающим, пока Огаст не начинает почти без колебаний брать ее за руку.

– Так, – говорит Джейн, когда они добираются до их седьмого перехода. – Ты первая.

Огаст поворачивается с распахнутыми глазами. Она на это не подписывалась.

– Что?

– Ты доверилась мне, так? – Огаст кивает. – А теперь доверься себе.

Огаст поворачивается к следующему вагону. Ее мозг выбирает этот момент, чтобы напомнить ей, что в 2016 году от несчастных случаев в метро погибло сорок восемь человек. Она не считает, что сможет сделать это без Джейн, стоящей там, чтобы ее поймать, если она оступится, и она совсем не заинтересована в том, чтобы войти в историю как причина задержки «Кью», пока кто-то вызывает медэксперта.

Но она доверилась Джейн. Она доверилась Джейн, и ее времени на этом поезде, и этой самодовольной ухмылке и решила, что будет в безопасности. Почему она не может поступить так же с собой? Она изучила этот поезд вдоль и поперек. «Кью» – дом, а Огаст – девушка с ножом, разбирающая его остановки одну за другой. Она ни во что не верит. Но она может поверить в это.

Она делает шаг.

– Да, черт возьми! – кричит Джейн сзади, когда она делает это. Джейн не дожидается руки Огаст и перепрыгивает на платформу. – Умница!

Джейн открывает дверь и, оказавшись на другой стороне, Огаст падает на ближайшее сиденье.

– Офигеть, – говорит Огаст, тяжело дыша. – Офигеть, поверить не могу, что я это сделала.

Джейн прислоняется к поручню, чтобы перевести дыхание.

– Ты это сделала. И этому ты должна довериться. Потому что у тебя есть то, что тебе нужно. И иногда вселенная тебе помогает.

Огаст делает вдох, выдох. Она смотрит на Джейн, которая в сорока пяти годах от того, где она должна быть, и да, наверно, в какой-то степени вселенная правда ей помогает.

– Итак, – говорит Джейн, – давай сведем все к одной вещи. Что пугает тебя больше всего?

Огаст обдумывает это, пока ее дыхание выравнивается.

– Я… – пробует она. – Я не знаю, кто я.

Джейн фыркает, поднимая бровь.

– Что ж, тогда нас, мать твою, таких двое.

– Да, но…

– Хватит, ладно? Давай притворимся на пять минут, что все остальное не важно, и я – это я, а ты – это ты, и мы сидим в этом поезде и во всем разбираемся. Ты можешь это сделать?

Огаст стискивает зубы.

– Да.

– Ладно, – говорит Джейн. – А теперь послушай меня.

Она садится на корточки перед Огаст, упираясь ладонями в колени Огаст и заставляя посмотреть ей в глаза.

– Никто из нас не знает точно, кто мы, и знаешь что? Это ни хрена ничего не означает. Видит бог, я не знаю, но я найду, как узнать. – Она гладит большим пальцем коленную чашечку Огаст, нежно нажимая на мягкую часть под бедром. – Ну… в общем, я встречалась с одной девушкой, которая была художницей. И она занималась фигурным рисованием: она сначала рисовала вокруг человека негативное пространство, а потом заполняла человека. И я стараюсь также на это смотреть. Может, я и не знаю, что меня заполняет, но я могу смотреть на пространство вокруг того места, где я сижу в этом мире, на то, что создает его форму, и я могу следить за тем, из чего оно сделано, хорошее ли оно, причиняет ли оно кому-то боль, делает ли людей счастливыми, делает ли меня счастливой. И на данный момент этого достаточно.

Джейн смотрит на нее так, как будто говорит это искренне, как будто она ездила по этим рельсам все это время с этой надеждой. Она борец, бегунья, бунтовщица, а здесь она не может быть такой, поэтому бегает между вагонами, чтобы что-то почувствовать. Если она может быть тут, и жить с этим, и довольствоваться тем, что у нее есть, то она наверняка знает, о чем говорит.

– Черт, – говорит Огаст. – У тебя хорошо получается.

Джейн широко улыбается.

– Слушай, я была лесбиянкой в 70-е. Я могу справиться с чрезвычайными ситуациями.

– Боже, – стонет Огаст, пока Джейн тоже садится на сиденье. – Поверить не могу, что заставила тебя вытаскивать меня из экзистенциального кризиса.

Джейн наклоняет голову и смотрит на нее. У нее есть способность переключаться время от времени между женскими и мужскими чертами с легкой разницей в том, как она держит подбородок, или в положении ее губ. Прямо сейчас она самая красивая девушка, которую Огаст только видела.

– Заткнись, – говорит Джейн. – Ты тратишь жизнь на то, что ездишь на метро, чтобы помочь незнакомке, не имея подтверждения того, что ей можно помочь. Позволь мне тоже сделать что-то для тебя.

Огаст выдыхает и удивляется, насколько Джейн близко, когда воздух колеблет кончики ее волос.

Джейн продолжает на нее смотреть, и Огаст может поклясться, что видит, что-то в ее взгляде, как воспоминание, когда она думает о Минсе, или Дженни, или одной из других девушек, но на этот раз что-то новое, другое. Что-то хрупкое, как искра, и только для Огаст. Это то же ощущение, как и на платформе, – может быть, на этот раз настоящее.

Огаст должно быть все равно. Она не должна этого хотеть. Но то, как ее сердце заходится в новом ритме, показывает, что она все равно, черт побери, этого хочет.

– Ты не чужая, – говорит Огаст в эти несколько сантиметров между ними.

– Да, ты права, – соглашается Джейн. – Мы точно друг другу не чужие. – Она откидывается назад, заводит руки за голову, отворачивая лицо от Огаст, и говорит: – Я думаю, ты моя лучшая подруга, да?

Поезд заезжает на новую станцию, и Огаст сжимает зубы.

Подруга.

– Да, – говорит Огаст. – Да, наверно, так.

– И ты вернешь меня туда, где я должна быть, – продолжает Джейн, улыбаясь. Улыбаясь при мысли о том, чтобы вернуться в тысяча девятьсот семьдесят какой-то и больше никогда не увидеть Огаст. – Потому что ты гений.

Поезд дрожит и со стоном останавливается.

– Да, – говорит Огаст и выдавливает улыбку.

– Что вы делаете в исследовательских целях? – спрашивает Майла. Сложно уловить вопрос, когда у нее между зубами зажата отвертка, но до Огаст доходит суть.

У Майлы есть свой кабинет в задней части «Ривайнд» с полками, полными печатных машинок, старых радиоприемников и рабочим местом, заваленным запчастями. Она сказала Огаст, что получила работу, когда в середине своего последнего семестра в Колумбии вошла сюда и вытащила из рук владельца плоскогубцы, чтобы перенастроить проигрыватель из 1940-х. Она фанатка старья, как она всегда о себе говорит, и это было как раз кстати. Она явно хороша в своей работе – настолько, что ее шеф позволяет ей украшать свое рабочее место самодельной вышивкой, которая гласит: «ЭНЕРГИЯ БОЛЬШОГО ЧЛЕНА НЕ ЗАВИСИТ ОТ ПОЛА».

Она смотрит на Огаст через гигантское увеличительное стекло, установленное на ее столе, так что рот и нос у нее нормального размера, а глаза размером с обеденные тарелки. Огаст старается не смеяться.

– Целуемся, ясно? Мы целовались…

– В поезде?

– Не думай, что Нико не рассказал мне о том разе под коробкой от пиццы после Дня благодарения в прошлом году.

– Так, это был праздник.

– В общем, – продолжает Огаст, – я начала говорить, что воспоминания о поцелуях и девушках, к которым она что-то чувствовала, очень ей помогают, и лучший для нее способ их вспомнить – воссоздать их. – Гримаса, которую строит Майла, увеличивается линзой раз в десять и искажается так, что становится похожа на осуждающего Дали. – Не надо делать такое лицо, ладно? Я знаю, что это плохая идея.

– Ну, тебе как будто нравится, когда тебя психологически пытают, – говорит Майла, наконец-то садясь, из-за чего пропорции ее лица возвращаются к норме. – Стой, так и есть? Потому что, черт возьми… ладно.

– Нет, в этом и суть, – говорит Огаст. – Я должна перестать. Я не могу больше этим заниматься. Это… это меня убивает. Поэтому я и пришла сюда: у меня есть идея, чем можно было бы это заменить.

– И что это?

– Радио, – говорит Огаст. – Она очень любит музыку. Она сказала, что не хочет использовать «Спотифай» или подобные приложения, но, возможно, случайные песни на радио помогут ей что-то вспомнить. Я хотела узнать, есть ли у вас какие-нибудь портативные радиоприемники.

Майла отодвигается от стола, складывая руки на груди и изучая свои владения разобранных кассовых аппаратов и деталей музыкальных автоматов, словно стимпанковый Тони Старк в кожаной юбке.

– У нас может быть что-то на складе.

– И, – говорит Огаст, следуя за ней к складской комнате в задней части магазина, – я видела, как Джейн вышла за пределы поезда.

Майла резко поворачивает голову.

– Она сошла с поезда, а ты начала рассказ с поцелуев? Боже, ты самая бесполезная бисексуалка, которую я встречала за всю свою чертову жизнь.

– Она не сошла с него, она была за пределами него, – поясняет Огаст. – Она может ходить между вагонами.

– То есть она застряла не в поезде, а на ветке, – подводит итог Майла, отпирая дверь склада. – Будем знать.

Пятнадцать минут спустя Огаст уходит с портативным радиоприемником и напоминанием от Майлы купить батарейки, и когда она отдает его Джейн, то видит, как ее лицо озаряется так, будто Рождество наступило раньше. Отчасти из-за этого, она должна признаться, его и купила. Другая причина проявляется быстро.

– Есть одна вещь, которую я пытаюсь вспомнить, – говорит Джейн. – Из Лос-Анджелеса. Там был фургончик с тако и кола с лаймом, и песня «Слай энд зе Фэмили Стоун»… и девушка. – Она смотрит на Огаст. И Огаст могла бы – она могла бы сойти с поезда и вернуться с долькой лайма и поцелуем, она даже хочет так сделать, но вспоминает, как Джейн говорила о том, чтобы выбраться отсюда, как она улыбнулась при мысли о том, чтобы уйти.

– О боже, – говорит Огаст. – Это… это похоже на хорошую зацепку, но я… я должна идти на работу. У меня сегодня двойная смена, понимаешь, нужны деньги, так что… вот. – Она берет сумку, высматривая на табло следующую станцию. Даже не близко к работе. – Попробуй радио. Может, найдешь станцию с фанком. Должно помочь.

– А, – говорит Джейн, крутя ручку, – ладно. Да, хорошая идея.

И Огаст вылетает из поезда с волной людей, как только открываются двери.

Ей кажется – она даже уверена, – что нашла решение своей проблемы. Радио. Теперь все должно быть нормально.

Все начинается в субботу утром, когда Джейн пишет: «Огаст, включи радио на 90.9 FM. Спасибо, Джейн».

Естественно, у Огаст нет радио. И Джейн никогда бы не пришло в голову, что у Огаст нет радио. А если бы и было, она сейчас наконец-то на прогулке, сидит у воды в Проспект-Парке, смотрит, как утки дерутся из-за крошек пиццы, а торчки передают друг другу косяк под беседкой. Она могла бы быть в поезде с Джейн, но Нико лично собрал ей сэндвич и настоял на том, чтобы она воспользовалась свободным субботним утром, чтобы «пересобраться», «впитать другие энергии» и «попробовать этот сыр “Хаварти”, который я купил на рынке на прошлой неделе, он очень специфичный».

Но требуется всего минута, чтобы скачать приложение с радио, и Огаст находит нужную станцию. Парень сухо зачитывает программу на следующие шесть часов, поэтому она пишет: «Хорошо, что дальше?»

«Просто подожди», – отвечает Джейн. «Я вспомнила еще одну песню, поэтому позвонила и попросила ее поставить».

Парень за микрофоном переключает передачу и говорит:

– А теперь запрос от девушки из Бруклина, которая хочет послушать немного олд-скульного панка, это «Любовники» от «Ранэвэйс».

Огаст откидывается назад на скамейке, звучат резкая гитара и колотящиеся ударные. Ее телефон вибрирует.

«Сегодня я вспомнила, что встречалась с девушкой в Испанском Гарлеме, которой нравилось получать куни под этот альбом! ХОХО, Джейн».

Огаст давится сэндвичем.

Это становится новым ритуалом – Джейн пишет Огаст днем и ночью: «Привет! Включи радио! С любовью, Джейн». И через несколько минут начинается песня, которую она заказала. К счастью, после первой больше почти нет песен, под которые она отлизывала девушкам.

Иногда это песни, которые Джейн только что вспомнила и захотела послушать. Однажды это «Война» Эдвина Старра, и она восторженно рассказывает Огаст о вьетнамском протесте в 75-м, где она сломала палец в драке с каким-то старым расистом, пока эта песня ревела из динамиков, и о том, как кучка парней, которые тусовались на Мотт-стрит, ходили с кофейной банкой, чтобы собрать деньги и правильно его срастить.

Но иногда это песня, которую она любит или хочет, чтобы услышала Огаст, песня с задворок ее разума или из вороха ее кассет. Майкл Болтон, хрипящий «Проводник души», или Джэм Мастер Джэй, выплевывающий «Ты заболеешь». Не важно. 90.9 поставят это, и Огаст послушает, только чтобы ощутить то, что называют «под одной луной», когда Джейн слушает то же самое в то же время, пока едет через Манхэттенский мост.

И внезапно Огаст так же привязывается к радио, как и Джейн. Если честно, это охренеть как неудобно. Она занята переживаниями по поводу того, что будет с Люси, Уинфилдом и Джерри, когда «Билли» закроют. Ей надо садиться на поезда, работать смены, догонять учебу и в одно воскресенье отвечать на объявление в «Крэйгслисте» с другого конца Бруклина.

– Пожалуйста, Уэс, – молит Огаст. У него выходной, поэтому он уже не спит, хотя заката еще не было, и пользуется своими дневными часами, чтобы рисовать на диване и стрелять в Огаст обиженными взглядами через всю квартиру. Для человека, который столь решительно настроен никогда не выражать эмоции, он может быть ужасно драматичным.

– Прости, как именно, по-твоему, мы должны притащить домой стол и целую кровать из гребаного Грейвсенда?

– Это письменный стол и односпальный матрас, – говорит ему Огаст. – Мы можем провезти их в метро.

– Я не буду тем засранцем, который везет в метро матрас.

– Люди постоянно везут в метро немыслимые вещи! Я была в «Кью» на прошлой неделе, и у кого-то было целое кресло! С держателями для стаканов, Уэс.

– Да, и этот человек был засранцем. Ты не так долго прожила в Нью-Йорке, чтобы заслужить право безнаказанно быть засранкой. Ты еще в туристической зоне.

– Я не турист. Вчера на мой ботинок забралась крыса, и я ничего не сделала. Турист смог бы так?

Уэс закатывает глаза и садится, смахивая с лица свисающую виноградную лозу.

– Я вообще-то думал, что тебе нравится минимализм.

– Нравился, – говорит Огаст. Она снимает очки, чтобы протереть их, надеясь, что размытая фигура Уэса не догадается, что это для того, чтобы не видеть чье-то лицо, когда говоришь что-то личное. – Но это было до того, как я нашла, куда стоит класть вещи.

Уэс молчит, потом вздыхает, кладя альбом на чемодан.

Он сжимает зубы.

– У Исайи есть машина.

Два часа спустя они возвращаются обратно во Флэтбуш, пока Огаст втиснута, как в тетрисе, на заднее сиденье вместе со своим новым шатким письменным столом, а односпальный матрас привязан к крыше «Фольксвагена Гольф» Исайи.

Исайя рассказывает про свою дневную работу, про инстаграмных блогеров, спрашивающих, могут ли они списать по налогам сделанные вручную короны из орхидей, и Уэс смеется – так, что у него закрыты глаза, откинута назад голова, сморщен нос. Огаст знает, что пялится. Она никогда, ни разу с того момента, как въехала, не слышала от Уэса больше, чем саркастичное хмыканье.

– У тебя там все хорошо? – спрашивает Исайя, глядя в зеркало заднего вида. Огаст вытаскивает телефон, притворяясь, что не следит за их разговором. – Хватает места для ног?

– Переживу, – говорит Огаст. – Еще раз спасибо. Ты спас мне жизнь.

– Без проблем, – говорит он. – Бывало и хуже, когда я помогал Уэсу. У него двуспальная кровать. Ее было охрененно сложно перевозить.

– Ты помогал Уэсу перевозить кровать?

– Я… – начинает Уэс.

– Она очень стильная, – продолжает Исайя. – Березовое изголовье, сочетается с его комодом. Может, он больше и не богатый парниша, но у него еще остался буржуйский вкус.

– Это не…

– Ты видел изнутри спальню Уэса? – перебивает Огаст. – Даже я не видела изнутри спальню Уэса, а я живу через стену от него.

– Да, она симпатичная! Ты ждешь, что она будет похожа на нору хоббита, но там очень мило.

– Нору хоббита? – шипит Уэс. Он хочет выглядеть возмущенным, но его рот невольно расплывается в улыбке.

О боже. Он влюблен.

У Огаст вибрирует телефон. Это Джейн, велит ей включить радио.

– Слушайте, – говорит она. – Вы не против включить радио?

– Боже, пожалуйста, – говорит Исайя, вытаскивая провод из телефона Уэса. – Если я прослушаю «Бон Ивер» еще хоть квартал, то въеду в телефонный столб.

Уэс недовольно мычит, но не возражает, когда Огаст тянется вперед, включая 90.9. Песню, которая начинает звучать, она узнает – нежное фортепиано.

«Любовь всей моей жизни» группы «Квин». О нет.

В ее плане, осознает она, был серьезный просчет. Может, она больше и не целует Джейн, но это еще хуже. Как она должна понимать, нужно ли вслушиваться в слова, когда Джейн заказывает «У меня любовь на уме»? Дорогая Натали Коул, когда ты пела строчку «Когда ты касаешься меня, я не могу сопротивляться, а ты касался меня тысячу раз», думала ли ты об озадаченной би, которая влюблена по уши? Дорогой Фредди Меркьюри, когда ты писал «Любовь всей моей жизни», ты хотел, чтобы эта песня протянулась через пространство и время в платоническом смысле или в смысле «все серьезно, твое сердце будет разбито, тебя прижмет к стене»?

– Ты уверена, что тебе хватает места? – спрашивает Исайя. – Ты выглядишь так, будто умираешь.

– Все хорошо, – хрипит Огаст, засовывая телефон обратно в карман. Если ей никак не обойтись без того, чтобы что-то чувствовать, то надо делать это хотя бы без посторонних.

Они разгружают машину Исайи и поднимают все на шесть пролетов в спальню Огаст, и Исайя, уходя, посылает им обоим воздушные поцелуи. Уэс садится рядом с Огаст на ее сдувающийся матрас, и они оба начинают ерзать задницами, чтобы выдавить воздух.

– Слушай… – начинает Огаст.

– Не надо.

– Мне просто… интересно. Я не понимаю. Он нравится тебе. Ты нравишься ему.

– Все сложно.

– Правда? Человек, на которого запала я, живет в метро. У вас все намного легче.

Уэс кряхтит, резко вставая на ноги, и из-за внезапного отсутствия противовеса задница Огаст плюхается на пол.

– Я его разочарую, – говорит он, пока стряхивает с джинсов пыль, упрямо не поднимая взгляд. – Он не заслуживает того, чтобы его разочаровали.

Уэс оставляет ее на полу. Наверно, она это заслужила.

Позже, после того как у нее получается собрать дешевый каркас, который она заказала, и расстелить постельное белье на свою новую кровать, она открывает сообщения.

Какая история у этой песни?

Джейн отвечает через минуту. Она начинает и подписывает сообщения так же, как обычно. Огаст настолько привыкла к этому, что ее глаза начали пропускать вступление и подпись.

Я точно не помню. Я слушала ее в квартире, в которой жила, когда мне было 20. Я считала ее самой романтичной песней, которую только слышала.

Правда? Слова немного депрессивные.

Нет, ты должна послушать бридж. Она про то, как ты любишь кого-то так сильно, что не можешь вынести мысль о том, чтобы его потерять, даже если от этого больно, и что все трудности стоят того, если вы можете преодолеть их вместе.

Огаст находит песню и переключает первые два куплета на строку: «Ты вспомнишь, когда все это пройдет…»

«Ладно, – печатает она, думая про Уэса и то, как решительно он настроен не позволять Исайе дарить ему свое сердце, про Майлу, держащую Нико за руку, пока он разговаривает с кем-то, кого она не видит, про маму и всю жизнь, потраченную на поиски, про себя, про Джейн, про часы в поезде – все, через что они прошли ради любви. – Ладно, я понимаю».

8

КРЭЙГСЛИСТ НЬЮ-ЙОРК > БРУКЛИН > СООБЩЕСТВО > ИЩУ ЧЕЛОВЕКА

Опубликовано 8 июня 1999 года

Девушка в кожаной куртке из поезда «Кью» на «14-й улице – Юнион-сквер» (Манхэттен)

Дорогая Прекрасная Незнакомка, ты вряд ли это когда-нибудь увидишь, но я должна попытаться. Я видела тебя всего тридцать секунд, но не могу их забыть. Я стояла на платформе и ждала «Кью» в пятницу утром, и, когда он приехал, в нем была ты. Ты посмотрела на меня, и я посмотрела на тебя. Ты улыбнулась, и я улыбнулась. Затем двери закрылись. Я так засмотрелась на тебя, что забыла зайти в поезд. Мне пришлось ждать следующий десять минут, и я опоздала на работу. На мне были фиолетовое платье и кроссовки на платформе. Мне кажется, я в тебя влюбилась.

Исайя открывает дверь, одетый в цилиндр, кожаные легинсы и уродливую рубашку.

– Ты похож на члена группы «Тото», – говорит Уэс.

– Когда еще благословить Африку дождями, как не в это святое воскресенье? – говорит он, торжественно приглашая их в свою квартиру.

Жилье Исайи ощущается под стать своему хозяину: изящный кожаный диван, заполненные и скрупулезно организованные книжные полки, цветные пятна на коврах и картинах, шелковый халат, наброшенный на спинку кухонного стула. Все стильно, со вкусом, хорошо организовано, со спрятанной за кухней второй спальней, полной драг-вещей. Его полированный обеденный стол из грецкого ореха заставлен десятком одетых в самодельные драг-костюмы фигурок Иисуса, приглушенное звучание саундтрека «Иисус Христос – суперзвезда» подчеркивает хлюпанье пунша, который он делает за стойкой.

Это событие, о котором было объявлено через рукописный флаер, сунутый под дверь. Ежегодный пасхальный драг-обед Исайи.

– Я в восторге от этого святотатства, – говорит Нико, снимая со сковороды вегетарианский пирог. Он берет одну из фигурок, которая завернута в носок с блестками. – Белому Иисусу идет багровый.

Огаст вносит свой взнос – алюминиевое блюдо, полное печенья из «Билли», – через порог и задумывается, не она ли причина, из-за которой две эти квартиры наконец-то объединяются. Банду технически впервые пригласили на этот обед, если не считать прошлый год, когда тусовка вылилась в коридор и Майла по пути на почту получила стриптиз от Бронкс-квин. Но на прошлой неделе Огаст ехала в служебном лифте «Попайс» вместе с Исайей и специально упомянула о том, что Уэс дуется после того, как его сестра опубликовала в «Инстаграме» фото с Седера Песаха[23] без Уэса.

– Мы первые? – спрашивает Огаст.

Исайя бросает на нее взгляд через плечо.

– Ты когда-нибудь встречала пунктуальную драг-квин? Как думаешь, почему у нас обед в семь вечера?

– В этом есть резон, – говорит она. – Уэс сделал булочки.

– В этом нет ничего такого, – ворчит Уэс, проходя мимо нее на кухню.

– Скажи ему какие.

Следует тяжелая пауза, и она почти слышит, как у Уэса скрипят зубы.

– С апельсином, кардамоном и кленовым сиропом, – выплевывает он со всей яростью его крошечного тела.

– Вот черт, моя сестра принесет такие же, – говорит Исайя. Уэс выглядит расстроенным.

– Правда?

– Нет, тупица, она придет с пачкой чипсов и чем-нибудь запрещенным, как всегда, – говорит Исайя со счастливым смешком, и Уэс становится очаровательно розовым.

– Восхваляй и поджигай, – комментирует Майла, плюхаясь на диван.

Когда начинают появляться первые члены драг-семьи Исайи – Сара Тонин в свежем дневном драг-образе и группка людей двадцати с чем-то лет со сверкающим маникюром и очками в толстой оправе, скрывающими их сбритые брови, – музыка включается, а свет выключается. Огаст быстро понимает, что обедом это можно назвать с большой натяжкой: еда обеденная, да, и Исайя знакомит ее с монреальской квин, сорвавшейся прямо с гастрольного выступления с кучей денег и бутылкой, наполненной коктейлем. Но по большей части это вечеринка.

Квартира 6F – не единственные люди за пределами драг-семьи Исайи, которые приняли приглашение. Есть еще парень из винного магазина, работающий в утреннюю смену, владелец куриной закусочной, торчки из парка. Есть сестра Исайи, только сошедшая с поезда из Филадельфии, с фиолетовыми косичками длиной до талии и хлопковым шоппером на плече. Каждый сотрудник «Попайс» оказывается в квартире в ту же секунду, как у него заканчивается смена, и передает по кругу коробки с наггетсами. Огаст узнает парня, который пускает их в служебный лифт, – на нем до сих пор висит бейджик «ГРЕГОРИ», с которого стерлась половина букв, так что теперь там написано «РЕГ РИ».

Вечеринка наполняется и наполняется людьми, Огаст жмется на кухне между Исайей и Уэсом, при этом первый старается приветствовать каждого человека, входящего в дверь, а последний притворяется, что не смотрит, как тот это делает.

– Подождите, о господи, – внезапно говорит Исайя, таращась на дверь. – Это… Джейд, Джейд, это Вера Гарри? Боже мой, я никогда не видел ее не в драг-образе, ты был прав, сволочь! – Он поворачивается к ним, показывая через всю комнату на невероятно горячего и щетинистого парня, который вошел в квартиру. Он выглядит так, словно переместился в гостиную Исайи прямо из телесериала. Уэс тут же начинает на него пялиться. – Это новая квин, переехала в прошлом месяце из Лос-Анджелеса, все только о ней и говорили. Она какая-то безумная квин-каскадерша, но не в драг-образе она просто отпад. Лучшее, что случалось с четверговыми вечерами.

– Для четверговых вечеров это отстой, – бормочет Уэс, но Исайя уже скрылся в толпе.

– Ух, – говорит Огаст, – ты ревнуешь.

– Ого, офигеть, как ты догадалась? Тебе дадут за это премию «Пибоди»[24], – парирует Уэс. – Где кег? Мне сказали, тут будет кег.

Шумные минуты проносятся мимо в путанице сверкающих век и составленного Исайей плей-листа – он только что переключился с «Личного Иисуса» Depeche Mode на «Веру» Джорджа Майкла – и Огаст похищает печенье, которое она принесла, с подноса, когда кто-то ставит рядом блюдо с сырными булочками и говорит:

– Черт, я чуть не принес то же самое. Было бы неловко.

Огаст поднимает взгляд и видит Уинфилда в шелковой рубашке, с принтом из мультяшных рыбок, и с собранными в пучок на макушке косичками. Рядом с ним стоит Люси, которая, похоже, в то время, когда она не в униформе «Билли», любит носить ужасно крошечные черные платья и ботинки на шнуровке. Она больше похожа на девушку из фильма про наемных убийц, чем на менеджера блинной забегаловки. Огаст таращится на них.

– Вы… Что вы тут делаете? Вы знаете Исайю?

– Я знаю Энни, – говорит Уинфилд. – Она не сразу втянула меня в драг, но достаточно просидела со мной у стойки, чтобы убедить меня в том, что я должен попробовать.

Что?

– Ты… ты занимаешься драгом? Но ты никогда не говорил… и ты не… – Огаст перебирает полдесятка способов закончить это предложение, прежде чем красноречиво останавливается на: – У тебя же борода.

– Что, ты никогда не встречала пансексуальную драг-квин с бородой? – Он смеется, и Огаст только тогда замечает: Уинфилд и Люси держатся за руки. Что, ради всего святого, происходит на пасхальном драг-обеде?

– Я… ты… вы?..

– Мм-хмм, – счастливо мычит Уинфилд.

– Хоть шокировать тебя весело, – говорит Люси, – на работе никто не знает. Расскажешь, и я сломаю тебе руку.

– Господи. Ладно. Вы… – У Огаст сейчас взорвется мозг. Она смотрит на Уинфилда и ахает. – Мать твою, вот почему ты так хорошо знаешь чешский.

Уинфилд смеется, и они исчезают так же быстро, как появились, и это… мило, думает Огаст. Они вместе. Как Исайя и Уэс или Майла и Нико – в этом есть странный смысл. И Люси – она выглядела счастливой, даже любящей, что невероятно, потому что Огаст думала, что она сделана из того, чем в «Билли» оттирают стоки в полу. Эмоционально-стальная мочалка.

Около чаши с пуншем разговор переключился на то, какие у всех семейные пасхальные традиции. Огаст заново наполняет свой стакан, пока Исайя спрашивает Майлу:

– А что насчет тебя?

– Мои родители – хиппи-агностики, поэтому мы никогда не праздновали. Я вполне уверена, что это единственное, что не нравится во мне родителям Нико, – мое безбожное воспитание, – говорит она, закатывая глаза, и Нико смеется, обнимая ее за плечи. – В моем детстве нашим большим апрельским праздником был традиционный китайский день поминовения усопших, но мои бабушки, дедушки, прабабушки и прадедушки отказываются умирать, поэтому мы просто сжигаем каждый год бумажный «Феррари» ради моего двоюродного деда, который был влюблен в свою машину.

– Мои родители всегда заставляли нас ходить на пасхальную службу, – встревает Нико. – Они безнадежные католики.

– О, офигеть, – радостно говорит Исайя. – Мой папаша – пастор. Мама руководит хором. Наши родители когда-нибудь должны собраться вместе за кровью Христа. Только у меня они методисты, поэтому это будет виноградный сок.

– Твои тоже воют и скрежещут зубами из-за того, что их блудный сын не приезжает домой на Пасху?

– Я сказал им утром, что ходил на службу, – говорит Исайя, подмигивая. – Позвонил им по видеозвонку весь потный, чтобы точно их убедить.

Уэс, который сидит на столешнице, наблюдая за разговором со слабым интересом, говорит:

– Огаст, ты же вроде миллион лет ходила в католическую школу? Твоя семья тоже возбуждается от Иисуса?

– В другом смысле, – говорит она. – Я ходила не ради Иисуса. Государственные школы Луизианы безумно плохо финансировались, и моя мама хотела, чтобы я пошла в частную, поэтому я пошла, и мы всю мою жизнь были на мели. Очень прекрасное время. Одну из монашек уволили за то, что она продавала ученикам кокаин.

– Черт, – говорит Уэс. Он так и не нашел кег, но рядом с ним стоит упаковка с тридцатью банками светлого пива, и он выуживает одну. – Хочешь стрельнуть пива?

– Точно нет, – говорит Огаст и все равно берет пиво, которое протягивает Уэс. Она вытаскивает из джинсов карманный нож и передает его, а потом следует примеру Уэса и вставляет его в бок своей банки.

– Я до сих пор считаю, что это классный нож, – говорит Уэс, они открывают банки и делают глоток.

Когда людям уже приходится пить шоты в коридоре, Майла распахивает дверь 6F и кричит:

– Обувь снимать, растения не трогать! – И все разбредаются по обеим квартирам: драг-квины расположились на чемодане, фартуки «Попайс» упали в коридоре, Уэс распростерся на кухонном столе Исайи, как на картине эпохи Возрождения, Вера Гарри укачивает Нудлса в своих мускулистых руках. Майла достает пакет конфет, которые отправила ей мама на китайский Новый год, и начинает всем их раздавать. Канадская подруга Исайи топает мимо с коробкой вина на плечах и во всю силу поет «боооольше Фрэээнзииии» на мотив гимна Канады.

В какой-то момент Огаст осознает, что ее телефон настойчиво сигналит в кармане. Когда она вытаскивает его, то видит, что у нее набралось столько сообщений, что они заполнили весь экран. Она сглатывает до неловкого довольный звук и пытается выдать его за отрыжку.

– Кто взрывает твой телефон, смурфик? – говорит Майла, как будто сама не знает. Огаст наклоняет телефон, чтобы было видно Майле, и чувствует на себе ее вес, когда она наклоняется так близко, что Огаст ощущает запах апельсинового лосьона, который она наносит после душа.

Привет, мне очень скучно. – Джейн

Привет, Огаст! – Джейн

Ты получила сообщения? – Джейн

Аууууу? – Джейн Су, поезд «Кью», Бруклин, Нью-Йорк

– О, она уже научилась дублировать текст, – говорит Майла. – Она считает, что надо подписывать сообщения, как письма?

– Наверно, я забыла про эту часть, когда показывала ей, как пользоваться телефоном.

– Это так мило, – говорит Майла. – Ты такая милая.

– Я не милая, – говорит Огаст, хмурясь. – Я… я колючая. Как кактус.

– Ох, Огаст, – говорит Майла. У нее очень громкий голос. Она совсем пьяная. Огаст совсем пьяная, понимает она, потому что она не перестает смотреть на Майлу и думать, какие классные у нее тени, и какая она красивая, и какое это безумие, что она вообще хочет дружить с Огаст. Майла берет ее за подбородок одной рукой, сжимая так, что у нее выпячиваются губы, как у рыбы. – Ты пирожное. Ты капкейк. Ты клубочек. Ты… ты маленькая сахарная тыковка.

– Я зубчик чеснока, – говорит Огаст. – Жгучий. Под пятьюдесятью слоями.

– И лучшая часть любого блюда.

– Фу.

– Нам надо ей позвонить.

– Что?

– Да, ну же, давай позвоним ей!

Это происходит как в тумане – Огаст не знает, согласилась ли она и зачем, но ее телефон в руке, и на нем идет звонок, и…

– Огаст?

– Джейн?

– Ты звонишь мне с концерта? – Джейн пытается перекричать «Новое отношение» Патти ЛаБелль, орущую из чьего-то блютус-динамика. – Где ты?

– Пасхальный обед! – кричит в ответ Огаст.

– Слушай, я знаю, что не очень-то дружу со временем, но я почти уверена, что сейчас поздновато для обеда.

– Ты что, теперь следуешь правилам?

– Ну нет, – говорит Джейн, тут же обидевшись. – Если тебя заботит, во сколько обед, то ты коп.

Она переняла это от Майлы, которой Огаст в итоге разрешила встретиться с Джейн еще раз и которая любит говорить о том, как все что угодно – оплата аренды вовремя, покупка рогалика с корицей и изюмом – делает тебя копом. Огаст улыбается при мысли о том, что ее друзья влияют на Джейн, что у нее есть друзья, что у нее есть тот, на кого могут влиять ее друзья. Она так сильно хочет, чтобы Джейн была рядом, что сует телефон в карман у сердца и начинает носить Джейн по вечеринке.

Это один из таких вечеров. Не то чтобы у Огаст уже были такие вечера – точно не такие, в которых она принимала непосредственное участие. Она ходила на вечеринки, но она не особый любитель выпить или покурить и уж точно не ослепительный собеседник. Она больше наблюдала за ними, как какой-то антрополог по домашним вечеринкам, и никогда не понимала, как люди могут так легко устанавливать и разрывать связи и разговоры, переключаться между настроениями и стилями речи.

Но она обнаруживает, что втянута в спор о поджаренном сэндвиче с сыром в одной группе («Как только ты кладешь туда какой-то белок, кроме бекона, эта хрень официально расплавлена», – высказывает свое мнение Джейн из кармана) и в почти беззаконную алкогольную игру в другой («Я не бросала коктейль Молотова ни разу в жизни», – говорит Джейн). В первый раз она не думает о том, чтобы сохранять бдительность на случай угрозы. Это люди, которых Исайя знает и которым доверяет, а Огаст знает Исайю и доверяет ему.

И рядом с ней Джейн, от чего она в охрененном восторге. С ней все легче, с ней она смелее. Джейн у нее в кармане. Карманная Джейн.

Она обнаруживает, что зажата между Люси и Уинфилдом, обсуждающими посетителей «Билли», перекрикивая музыку. Потом она обменивается шутками с парнем из винного магазина и смеется так сильно, что проливает свой напиток, а сестра Исайи при этом кричит:

– Не то чтобы все слетели с катушек, но я только что видела, как кто-то смешивал шнапс с соком, а еще кто-то сидит в ванне и раздает грибочки.

А потом каким-то образом она оказывается рядом с Нико, который не замолкает об экзистенциальном ужасе той ситуации, когда ты молодой и живешь во время изменения климата, и вертит нить разговора вокруг пальца, как волшебник. До нее доходит, как это иногда бывает, когда ты настолько пьян, что забываешь контекст, который выстроил твой мозг, чтобы понять: Нико – экстрасенс. Она дружит с самим экстрасенсом и верит ему.

– Можно задать тебе личный вопрос? – говорит ему Огаст, когда группа рассасывается, и слышит, как дрожит ее голос.

– Мне отключиться? – говорит Джейн из кармана.

– Неееет, – говорит Огаст в телефон.

Нико смотрит на нее поверх своего напитка.

– Валяй.

– Когда ты понял?

– Что я транс?

Огаст моргает на него.

– Нет. Что ты экстрасенс.

– А, – говорит Нико. Он качает головой, и клык, свисающий с его уха, качается. – Когда кто-то задает мне личный вопрос, он всегда про транссексуальность. Это в самом низу списка интересных вещей обо мне. Но забавно, что ответ тот же. Я просто всегда знал.

– Правда? – Огаст отдаленно думает о том, как постепенно натыкалась на осознание того, что она бисексуалка, о годах сбивающих с толку влюбленностей, которые она пыталась объяснить. Она не может представить, каково это – всегда знать о себе что-то такое огромное и никогда не ставить это под сомнение.

– Да. Я знал, что я мальчик, и я знал, что моя сестра – девочка, и я знал, что люди, которые жили в нашем доме до нас, развелись, потому что у жены был роман на стороне, – объясняет он. – Я даже не помню, чтобы признавался в своем самоощущении родителям или говорил, что вижу то, чего они не видят. Просто всегда все было так, как было.

– А твоя семья, они?..

– Да, – отвечает Нико. – Они крутые католики.

– Клево, – говорит голос Джейн.

– Очень клево, – соглашается Огаст, вставая и поправляя юбку. Она рада. Она бы ударила ножом любого, кто плохо относился к Нико, даже его родителей. Она тянет его за руку. – Пошли.

– Куда?

– Ты должен быть в моей команде в «катись-взрывай».

Из ниоткуда появляется потрепанное офисное кресло, и Уэс расчерчивает скотчем пол коридора, пока Майла стоит на столе и выкрикивает правила. На кухонном столе появляется ассортимент защитного снаряжения: два велосипедных шлема, сварочные очки Майлы, лыжная экипировка, которая, наверно, принадлежит Уэсу, одинокий наколенник. Огаст вешает лист бумаги на стену и просит Исайю помочь составить турнирную сетку – из двух пьяных мозгов получается один умный мозг – и все готово, кухня расчищена, подбадривающая толпа собрана у противоположных стен, игра начинается.

Огаст надевает шлем, и, когда Нико толкает ее кресло к коридору, она летит и кричит вместе с Джейн, греющей ей карман, без переживаний о том, сломает ли она что-то, единственная мысль в ее голове – это что ей двадцать три года. Ей двадцать три года, и она делает что-то совершенно дурацкое, и ей позволено делать совершенно дурацкие вещи, когда бы она ни захотела, а остальное сейчас не важно. Как она раньше это не поняла?

Оказывается, позволять себе веселиться – весело.

– Откуда постоянно исходит этот бестелесный голос? – говорит Исайя в перерыве между раундами, подкравшись к Огаст. Он надел вместо шлема меховую муфту.

– Это девушка Огаст, – отвечает Уэс слегка заплетающимся языком. – Она призрак.

– О боже, я знал, что здесь обитают призраки, – говорит Исайя. – Стойте, это та со спиритического сеанса? Она?..

В разговор встревает кто-то еще:

– Со спиритического сеанса?

– Призрак? – вклинивается Сара Тонин с верхушки холодильника.

– Она горячая? – спрашивает сестра Исайи.

– Она не моя девушка, – говорит Огаст, отмахиваясь от них. Она показывает на телефон, торчащий из ее переднего кармана. – И она не призрак, она просто на громкой связи.

– Бу, – говорит голос Джейн.

– Она всегда носит одно и то же, – говорит Уэс, возвращая на место кресло, у которого жалобно кренится одно колесико. – Как по мне, это по-призрачному.

– Если я когда-нибудь стану призраком, надеюсь, я смогу выбрать то, что буду проклят носить оставшуюся вечность, – говорит Исайя. – Как думаете, это то, что на тебе надето в момент смерти? Или есть какой-то загробный коллаж «Величайшие хиты», где ты можешь составить свой призрачный драг-образ?

– Если я смогу выбирать, то я хочу носить… – Майла на долгую секунду задумывается. Напиток стекает по ее руке. – Один из тех комбинезонов в конце «Маммы Мии». Я буду преследовать людей, но это всегда будет превращаться в музыкальный номер. Такую атмосферу я хочу привнести в загробную жизнь.

– Парчовый костюм, расстегнутый пиджак, без рубашки, – уверенно говорит Нико.

– Уэс, – кричит ему Майла, пока он забирается в кресло на колесиках, – что бы носил твой призрак?

Он надевает пару лыжных очков.

– Плед-халат, покрытый крошками от креветочных чипсов.

– Совсем как Тайни Тим[25], – замечает Исайя.

– Заткнись и толкни меня, дылда.

Исайя подчиняется, и турнир продолжается, но три раунда спустя он возвращается, улыбаясь широкой улыбкой с очаровательной щелью между двумя передними зубами. Он показывает на телефон Огаст.

– Как ее зовут?

– Джейн, – говорит Огаст.

– Джейн, – повторяет Исайя, наклоняясь к груди Огаст, чтобы крикнуть ей в телефон. – Джейн! Почему ты не на моей вечеринке?

– Потому что она из 1970-х, застрявшая в «Кью», и не может с него сойти, – отвечает Нико.

– Все так, как он сказал, – соглашается Джейн.

Исайя игнорирует их и продолжает кричать в сиськи Огаст.

– Джейн! Вечеринка еще не закончилась! Приходи!

– Боже, я бы с радостью, – говорит Джейн, – я целую вечность не была на хорошей вечеринке. И я почти уверена, что у меня скоро день рождения.

– День рождения? – говорит Исайя. – Ты же устроишь в честь него вечеринку, да? Я хочу прийти.

– Вряд ли, – говорит ему Джейн. – Я как бы… мои друзья как бы недоступны.

– Это такая херня. Боже мой. Нельзя не праздновать свой день рождения. – Исайя откидывается назад и обращается ко всем находящимся на вечеринке: – Эй! Слушайте все! Раз уж это моя вечеринка, я решаю, в честь чего она, и я решил, что это вечеринка в честь дня рождения Джейн!

– Я не знаю, кто такая Джейн, но ладно! – кричит кто-то.

– Ты скоро сюда придешь, Джейн?

– Я…

И, возможно, Исайя вспоминает сеанс, и, возможно, он верит тому, что здесь происходит, и, возможно, он видит паникующие взгляды, которыми обмениваются Огаст и Нико, или, возможно, он просто пьян. Но его ухмылка становится невероятно широкой, и он говорит:

– Подождите. Стойте. Пожалуйста, перелейте все свои напитки в контейнеры, мы возьмем их в метро!

Друзья Исайи не могут без игр – и во многих случаях они переходят одна в другую, – поэтому они стекаются вниз по лестнице на улицу, как через прорванную дамбу, с напитками в воздухе, халатами, накидками и фартуками, тянущимися за ними. Огаст, зажатую между Люси и Сарой Тонин, несет потоком к ее привычной станции.

– Кто из них он? – спрашивает Сара Люси.

Люси показывает на Уинфилда, который откидывает голову назад, смеется, сверкая блестками в бороде, и выглядит как душа компании. Она подавляет улыбку и говорит:

– Это он. – И Огаст смеется и очень сильно хочет знать, каково это – хвастаться своим человеком в другом конце толпы.

Потом они все вваливаются в поезд с Огаст во главе, которая показывает на Джейн и говорит Исайе:

– Это она, – и, наверно, она все-таки знает. Возможно, на самом деле она хочет быть чьим-то человеком в другом конце толпы.

– Ты привела ко мне вечеринку? – спрашивает Джейн, пока вагон заполняется. Кто-то уже включил Карли Рэй Джепсен.

– Технически Исайя привел к тебе вечеринку, – замечает Огаст.

Но Джейн оглядывает десятки людей в поезде, накрашенные ногти и визги смеха вдоль и поперек ее тихой ночи, и на Огаст, не Исайю, она смотрит, когда усмехается и говорит:

– Спасибо.

Кто-то воодружает на голову Джейн пластиковую корону, другой вкладывает ей в ладонь стакан, и она въезжает в эту ночь, сияя и чувствуя гордость, словно герой войны.

Пакет Майлы с конфетами опять начинает ходить по кругу – Огаст не может утверждать точно, но ей кажется, что кто-то засунул туда какую-то еду, – и в какой-то момент, может быть, после того как Исайя и канадская любительница Фрэнзии устраивают танцевальную дуэль, к Огаст приходит идея. Она уговаривает одну из драг-дочерей Исайи дать ей булавку, торчащую у той из мочки уха, и она возвращается к Джейн, хватаясь за ее плечи, чтобы удержать равновесие.

– Привет еще раз, – говорит Джейн, смотря, как Огаст прокалывает булавкой воротник ее кожаной куртки. – Что это?

– То, что делают в Новом Орлеане, – говорит Огаст, вытаскивая из кармана доллар и прицепляя его к груди Джейн. – Подумала, что ты можешь вспомнить.

– О… о да! – говорит Джейн. – Надо прицепить доллар к одежде человека в его день рождения, и, когда он куда-то идет…

– …все, кто его видит, должны добавить доллар, – заканчивает Огаст, и свет счастливого узнавания в глазах Джейн такой яркий, что Огаст удивляет себя своей громкостью, когда кричит толпе: – Эй! Эй, новое правило вечеринки! Прицепляйте деньги к имениннице! Давайте, расскажите своим друзьям!

К тому времени, как поезд выезжает обратно в Бруклин, с поручней уже свисают люди, а к Джейн прицеплена булавкой целая стопка банкнот, и Огаст хочет делать то, что не хотела никогда. Она хочет говорить с людьми, перекрикивать разговоры. Она хочет танцевать. Она наблюдает за Уэсом, который медленно, осторожно приближается все ближе к Исайе, и поворачивается к Джейн, делая то же самое. Нико подскакивает к ним со своей полароидной камерой, делает снимок, и Огаст даже не хочет прятаться от объектива.

Джейн смотрит на нее через дождь конфетти, которое появилось из ниоткуда, и улыбается, Огаст не может контролировать свое тело. Она хочет взобраться на сиденье, поэтому она так и делает.

– Мне нравится быть выше тебя, – говорит она Джейн, жуя кусок кунжутно-арахисового козинака из конфетного пакета Майлы.

– Не знаю, – поддразнивает ее Джейн. – Мне кажется, тебе это не идет.

Огаст сглатывает. Она хочет сделать что-то дурацкое. Ей двадцать три года, и ей разрешено делать дурацкие вещи. Она касается шеи Джейн и говорит:

– Ты когда-нибудь целовалась с девушками, которые были выше тебя?

Джейн смотрит на нее.

– По-моему, нет.

– Очень жаль, – говорит Огаст. Она наклоняется вниз, так что Джейн приходится приподнять подбородок, чтобы удержать зрительный контакт, и обнаруживает, что ей очень нравится этот угол. – Нечего вспоминать.

– Да, – говорит Джейн. – Это был бы просто поцелуй ради поцелуя.

Огаст хорошо, а Джейн прекрасная. Надежная, неправдоподобная и не похожая ни на кого, кто встречался Огаст в ее жизни.

– Точно был бы.

– Ага. – Джейн накрывает ладонь Огаст своей, переплетая их пальцы. – И ты пьяна. Я не думаю…

– Я не настолько пьяна, – говорит Огаст. – Я счастлива.

Она подается вперед и позволяет себе поцеловать Джейн в губы.

На полсекунды поезд, вечеринка и все остальное существуют по ту сторону воздушного кармана. Они под землей, под водой, делятся дыханием. Огаст проводит большим пальцем за ухом Джейн, губы Джейн раскрываются, и…

Джейн резко отстраняется.

– Что это? – спрашивает она.

Огаст моргает.

– Это должен был быть поцелуй.

– Нет… это… твои губы. Они на вкус как арахис. И… кунжутная паста? Они на вкус как…

Она прижимает ладонь ко рту и отшатывается, широко раскрыв глаза, у Огаст сжимается все внутри. Она вспоминает что-то. Кого-то. Еще одну девушку, которая не Огаст.

– Ох, – наконец говорит Джейн. Кто-то врезается ей в плечо, танцуя, и она даже не замечает. – Ох, это… Бию.

– Кто такая Бию?

Джейн медленно опускает ладонь и говорит:

– Я.

Ступни Огаст ударяются о пол.

– Я Бию, – продолжает Джейн. Огаст слепо тянется вперед и хватается за куртку Джейн, наблюдая за ее лицом, держась за нее, пока она путешествует обратно в свои воспоминания. – Так меня зовут – так меня назвали родители. Су Бию. Я была самой старшей, мои сестры и я, мы… съедали весь фа сунг сонг[26] еще до того, как заканчивалось празднование Нового года, поэтому мой папа прятал его на холодильник в банку для шитья, но я всегда знала, где он, и он всегда знал, что я его крала, потому что он чуял, как от меня пахнет… арахисом.

Огаст сильнее сжимает ткань куртки. Музыка продолжает играть. Она думает о штормовых приливах, о волнах и стенах воды и держится крепче, чувствует, как они надвигаются, прижимая ступни к полу.

– Его имя, Джейн, – говорит она, резко и поразительно протрезвев. – Скажи мне его имя.

– Байминг, – говорит она. – Моя мама – Маргарет. Они владеют… рестораном. В Чайнатауне.

– Здесь?

– Нет… нет. В Сан-Франциско. Вот я откуда. Мы жили над рестораном в маленькой квартире, и обои на кухне были зелено-золотыми, и мы с моими сестрами жили в одной комнате, и у нас… у нас была кошка. У нас была кошка, горшок с цветами у входной двери и фотографии рядом с телефоном.

– Ясно, – говорит Огаст. – Что еще ты помнишь?

– Кажется… – На ее лице появляется улыбка, благоговейная и отстраненная. – Кажется, я помню все.

9

612.6 Джейд Сноу Уонг

Пятая китайская дочь

Вечеринка закончилась. Огаст сидит в поезде уже пять часов с блестками в волосах, с долларовыми купюрами на воротнике Джейн, катаясь по линии и слушая поток ее воспоминаний. Они наблюдали, как солнце встает над Ист-Ривер, с первыми пассажирами этого дня, делали уйму записей на диктофон в телефоне Огаст, ждали, когда вернется Нико с подбадривающей улыбкой, двумя стаканами кофе и стопкой чистых листов.

Огаст записывает, Джейн говорит, и они, зажатые между полусонными растаманами и матерями троих детей, восстанавливают всю жизнь с самого начала. И ни разу, даже когда она пригласила Джейн на свидание, даже когда они впервые поцеловались, Огаст не хотелось так сильно, как сейчас, чтобы Джейн могла выйти из гребаного метро.

– Барбара, – говорит Джейн. – Мне было два года, когда родилась моя сестра Барбара. Бетти появилась через год. Мои родители только мне дали китайское имя, потому что я была самой старшей, и они не хотели никаких проблем для моих сестер. Они всегда мне говорили: «Бию, присматривай за девочками». А я их бросила. Это… черт возьми. Я забыла о них. Я их бросила.

Она сглатывает, и они обе ждут, когда выровняется ее голос, прежде чем она начинает объяснять, что ушла, когда ей было восемнадцать.

– Мои… мои родители… они хотели, чтобы я управляла рестораном после них. Папа учил меня готовить, и я это обожала, но я не хотела быть связанной. Я удирала по ночам, чтобы встречаться с девушками, а родители хотели, чтобы я думала о ведении счетов. Я… я даже не уверена, что тогда полностью осознавала, что я лесбиянка. Я просто была другой, и мы с папой ссорились, а мама плакала, и я все время чувствовала себя дерьмовой. Я не могла их сделать счастливыми. Я думала, что убежать будет лучше, чем их подвести.

Уходить, говорит она, было самым трудным, что она делала в жизни. Ее семья поколениями жила в Сан-Франциско. Это никогда не казалось верным решением. Но это казалось единственным выбором.

– Летом 71-го, когда мне было восемнадцать, одна группа – какая-то неизвестная группа, прото-панковский отстой, играющий ужаснейшую хрень, – спросила моего папу, можно ли им сыграть в ресторане. И он им позволил. И я влюбилась – в музыку, в то, как они одевались, в то, как они вели себя. Я поднялась наверх, отрезала свои волосы и собрала рюкзак.

В фургоне они спросили, как ее зовут, и она сказала: «Бию».

– Сначала был Лос-Анджелес, – продолжает она. – Я три месяца работала на продавца рыбы, потому что мой дядя владел рыбным рынком, – отсюда эта тату. – Она показывает на якорь. Ее первая татуировка. – У меня был друг, который туда переехал, поэтому он приютил меня, а потом он получил работу в Питтсбурге, и я съехала. Тогда я и начала ездить автостопом туда, куда ехали попутки, и смотреть, насколько мне там нравится. Я жила пару недель в Кливленде – это был кошмар. Де-Мойн, Филли, Хьюстон. И в 72-м я оказалась в Новом Орлеане.

Она помнит отрывками каждый город, который она проезжала. Квартиру с решетками на окнах. То, как повторяла телефон родителей в стропила чердака в Хьюстон-Хайтс, задаваясь вопросом, позвонить ли им. Как чуть не сломала руку на вьетнамском протесте в Филадельфии.

Новый Орлеан помнится смутно, но Огаст кажется, что это из-за того, что он значил больше. У Джейн самые важные воспоминания либо в остром, как бритва, техниколоре, либо в пикселях и приглушенные, как будто они не помещаются в ее голове. Она вспоминает два года, квартиру с симпатичным соседом, имя которого никак не всплывает в памяти, корзину с одеждой на кухне между их комнатами, из которой они оба себе что-то тянули.

Она вспоминает встречи с другими лесбиянками в грязных барах – она научилась готовить бургеры и картошку фри на кухне одного из таких под названием «Пьяная Джейн». Девушки весь ее первый месяц смотрели на нее через барную стойку, подначивая друг друга с ней заговорить, пока одна не пригласила ее на свидание и не призналась, что они называли ее Пьяной Джейн, потому что никому не хватало духу спросить ее имя. У каждой лесбиянки в районе было прозвище: Птичка, Песик, Ти-Бев, Натуральное светлое – миллион смешных имен, рожденных из миллиона запутанных историй. Она шутила, что прозвища похожи на клички пиратов. Она считала, что ей повезло, что приставшим к ней прозвищем было «Пьяная Джейн» и что через несколько месяцев оно стало одним словом. Джейн.

Новый Орлеан был первым местом после Сан-Франциско, где она чувствовала себя как дома, но детали стерты из памяти, и воспоминаний о причинах, из-за которых она уехала, нет. Что-то там произошло, что-то, из-за чего она опять пустилась в бега. Когда кто-то впервые после этого спросил ее имя – водитель автобуса в Билокси, – она сглотнула и назвала свое прозвище, потому что оно было той вещью из части ее жизни, которую она решила оставить, – Джейн. Оно закрепилось.

После Нового Орлеана – год автостопа из города в город на Восточном побережье, год влюбленностей в девушек в каждом из городов, а затем разрывов и путешествования дальше. Она говорила, что любила каждую девушку по-летнему: ярко, тепло и быстротечно, никогда не слишком сильно, потому что скоро она должна была уехать.

– В толпе пацифистов были люди, которые ненавидели гомосексуалов, а в лесбийской толпе – те, кто ненавидел азиатов, – объясняет Джейн. – Некоторые из девушек хотели, чтобы я носила платье, как будто это заставило бы натуралов воспринимать нас серьезно. И вот я – панк, азиатка, лесбиянка. Куда бы я ни пошла, кто-то меня любил. Но, куда бы я ни пошла, кто-то меня и ненавидел. А были другие девушки, похожие на меня, которые… не знаю, они были сильнее меня – или терпеливее. Они оставались и строили мосты. Или хотя бы пытались. Я не была строителем. Я не была лидером. Я была драчуньей. Я готовила людям обеды. Я водила их в больницу. Я накладывала им швы. Но я оставалась лишь столько, сколько нужно было, чтобы взять хорошее, и всегда уходила, когда становилось плохо.

(Джейн говорит, что она не герой. Огаст не согласна, но она не хочет перебивать, поэтому откладывает это на потом.)

Она читала про Сан-Франциско, про происходящие там движения, про азиатских лесбиянок, ездящих сзади на кабинках канатной дороги, только чтобы показать городу, что они существуют, про лесбийские бары на Фултон-стрит и подвальные встречи в Кастро, но она не могла вернуться.

Она не останавливалась, пока не оказалась в Нью-Йорке.

В Новом Орлеане ее друзья говорили о девушке, которую они раньше знали, по имени Шторми, которая переехала в Нью-Йорк, патрулировала возле лесбийских баров с дубинкой, избила копов у «Стоунволл-инн»[27] и спровоцировала бунт в 69-м. Это было похоже на такого человека, с которым Джейн хотела бы познакомиться, и такую драку, в которой она хотела бы поучаствовать. Поэтому она поехала в Нью-Йорк.

Она вспоминает, как находила друзей в другом Чайнатауне, в Гринвич-Виллидже, в Проспект-Хайтс, во Флэтбуше. Она вспоминает, как сворачивалась на односпальных матрасах с девушками, которые работали по ночам, чтобы отложить деньги на большую операцию, заводила кудри им за уши и готовила им рисовую кашу на завтрак. Она вспоминает драки на улицах, облавы в барах, полицию, заковывающую ее в наручники за ношение мужских джинсов, плевки крови на полу переполненной камеры. Было рано – слишком рано, чтобы кто-то имел хоть какое-то представление, что происходит, – но она помнит, как друзья заболевали, как она везла парня, жившего этажом выше, в больницу на заднем сиденье такси и ей говорили, что его нельзя посещать, а потом то же самое говорили ее парню. Стерильно-белый цвет, тощие лодыжки, себя, сгорбившуюся на стульях в комнате ожидания с синяками после копов, еще покрывающими ее кожу.

Но еще она вспоминает яркий свет на ее лице в клубах, полных перьев, вечерних платьев из барахолок и блестящих тюрбанов, балансирующих на рыжих париках, голые плечи, измазанные помадой, джин с нижней полки. Она перечисляет имена парней с густо нанесенной на глаза подводкой, которые раздавали удары в «Си-Би-Джи-Би», и воспроизводит концертный календарь лета 75-го, который она прикрепила на стену спальни. Она вспоминает драку с ее соседом сверху, до того как он заболел, и то, как они уладили конфликт за пачкой сигарет и игрой в бридж, хохоча до слез. Она вспоминает, как варила на пару пельмени на кухне размером со шкаф и приглашала небольшую толпу девушек из Чайнатауна, чтобы поесть за ее кофейным столиком и поговорить о вещах, которые они только начинали друг в друге подозревать. Она вспоминает «Билли», тычки локтем в ребра с Джерри за грилем, горячий соус и сироп, текущие по ее запястьям, когда она укусила свой сэндвич и объявила, что это лучшая идея в ее жизни, взгляд Джерри, когда он попробовал его и согласился.

Она вспоминает телефон, телефон, смотрящий на нее в ответ, всегда одни и те же девять цифр, повторяющиеся в ее голове. Своих родителей. Она знала, что должна позвонить. Она хотела. Она так и не позвонила. Огаст видит, как это давит на нее, – по ее глазам и губам.

Иногда она смеется, вспоминая, как ее тошнило из-за того, что она переела жареной курицы из магазина рядом, и как ее мама неодобрительно бормотала «йит хэй»[28], даже когда гладила ее лоб и приносила хризантемовый чай. Иногда она смотрит в потолок, когда говорит о своих сестрах и о том, как они шептались ночью в своей комнате, хихикая в темноте. Она обрела и потеряла все за какие-то несколько часов.

Но в этом есть смысл. Это заполняет почти все пробелы в поисках Огаст – отсутствие официальных документов с ее именем, запутанные временные рамки, невозможность точно определить, где была Джейн большую часть 70-х. И с самой Джейн тоже все встает на свои места. Она убежала, потому что не думала, что сможет осчастливить свою семью, и никогда не возвращалась, потому что думала, что оказала им услугу. Она продолжала бежать, потому что так до конца и не поняла, как должен ощущаться дом. Это Огаст может понять особенно.

Сложно представлять жизнь Джейн сорок пять лет назад и понимать, каким недавним это ей кажется – не больше нескольких месяцев, сказала она когда-то. Для Огаст это всегда пропитано сепией, зернисто и изношено по краям. Но Джейн рассказывает это в полном цвете, и Огаст видит это в ее глазах, в дрожи ее ладоней. Она хочет вернуться. Для нее это всего лишь короткое лето.

Но чем для Джейн закончился Нью-Йорк, до сих пор непонятно. Она часто ездила на «Кью» от и до своей квартиры, но она не помнит, как она тут застряла.

– Все в порядке, – говорит Огаст. Она прислоняется своим плечом к плечу Джейн. Джейн прислоняется в ответ, и Огаст отталкивает осознание того, что они целовались несколько часов назад, хоронит этот факт под всем остальным. Джейн смотрит с безмятежным выражением лица на то, как мимо проскальзывает очередная станция, на недостижимую свободу по ту сторону разъезжающихся дверей. – Для этого я и здесь.

Когда Огаст начинает свою смену в «Билли» днем в четверг, Люси висит на телефоне, пустым взглядом смотря в стену.

– Мы можем продать только три, – говорит она монотонным и скучающим голосом. – 100 долларов за каждый. 250 долларов за все. Это историческая достопримечательность Нью-Йорка. Нет, в реестре нет. – Пауза. – Понятно. – Еще более длинная пауза. – Да, спасибо. Приглашаю вас съесть член. До свидания. – Она так резко опускает трубку, что в кофейнике за стойкой дрожит кофе.

– Кто это был? – спрашивает Огаст.

– Билли хочет собрать денег на покупку здания, продавая вещи, без которых мы сможем обойтись, – кратко объясняет Люси. – Мы выложили некоторые барные стулья на «Крэйгслист». Люди – жмоты. И идиоты. Жмоты-идиоты.

Она влетает на кухню, и Огаст слышит, как она обрушивает шквал ругательств на чешском. Она думает о банке лука с медом, о том, как Люси скрывала улыбку под уличными фонарями, и поворачивается к Уинфилду, который возится у стойки.

– В этом есть нечто большее, что она не показывает, – говорит Огаст, – да?

Уинфилд вздыхает, перекидывая полотенце через плечо.

– Знаешь, я из Бруклина, – говорит он после паузы. – Кажется, что все, кто здесь живет, не отсюда, но я отсюда – вырос в Восточном Флэтбуше, в толстозадой ямайской семье. Люси – она эмигрировала, когда ей было семнадцать, и долго была сама по себе. В один вечер пришла сюда голодная и не смогла оплатить счет, а Билли вышел из задней комнаты и предложил вместо этого работу.

Он садится на барную стойку, чуть не попав задницей в пирог с пеканом.

– Я только начал тут работать за год до этого. Я был всего лишь ребенком. Она была всего лишь ребенком. Она была очень тощей, охренеть какой наглой, с помоечно-светлым цветом волос, но мы с Джерри помогли ей с английским, она начала управлять персоналом и однажды появилась с рыжими волосами и черными ногтями, как будто развилась до уровня Чудо-Женщины. Это место сделало ее той, кто она есть сейчас. Это первый дом в ее жизни. Черт, у меня был дом, но даже я иногда это чувствую.

– Должен быть какой-то способ спасти «Билли», – говорит Огаст.

Уинфилд вздыхает.

– Это Бруклин, подруга. Заведения все время покупаются и закрываются.

Она оглядывается через плечо на окно кухни, туда, где Джерри занят омлетом. Она спросила его неделю назад, помнит ли он человека, который придумал «Специальный Су». Не помнит.

Смена у Огаст проходит с мыслями о Джейн и призраках, вещах, которые исчезают из города, но никогда не стираются полностью. В тот же день Огаст обнаруживает ее в «Кью», сидящую скрестив ноги на трех сиденьях.

– Ммм, – мычит Джейн, когда Огаст садится рядом с ней. – Ты вкусно пахнешь.

Огаст морщится.

– Я пахну внутренностями фритюрницы.

– Да, я так и сказала. – Она утыкается носом в плечо Огаст, вдыхая запах «Билли». Лицо Огаст вспыхивает. – Ты вкусно пахнешь.

– Ты странная.

– Может быть, – говорит Джейн, отстраняясь. – Может быть, я просто скучаю по «Билли». Он пахнет точно так же. Здорово знать, что некоторые вещи никогда не изменятся.

Боже, это отстойно. Такие места, как «Билли», – это не просто места. Они дом, центральные точки воспоминаний, первая любовь. Для Джейн это такой же якорь, как и тот, который набит на ее бицепсе.

– Джейн, я… – начинает Огаст. – Я должна тебе кое-что рассказать. – И она сообщает новость о закрытии «Билли».

Джейн наклоняется вперед, упираясь локтями в колени, и облизывает языком нижнюю губу.

– Боже, я… я никогда не представляла, что когда-то его не станет, даже сейчас.

– Я знаю.

– Может быть… – она говорит, поворачиваясь к Огаст, – может быть, если ты вернешь меня туда, где я должна быть, я смогу что-то сделать. Может быть, я это исправлю.

– Ну, может быть. Я не совсем понимаю, как это работает. Майла уверена, что то, что происходит сейчас, происходит из-за того, что то, что произошло в прошлом, уже сделано.

Джейн хмурится, слегка съеживаясь.

– Мне кажется, некоторые из этих слов я поняла. То есть ты имеешь в виду… что, если бы я могла с этим что-то сделать, это уже было бы сделано.

– Может быть, – говорит Огаст. – Но мы не знаем.

Наступает долгое молчание, и Джейн говорит:

– Ты… ты когда-нибудь находила что-то о той мне, которая есть сейчас? Ну, если я вернусь туда и останусь там… где-то должна быть другая я, да? Которая на правильном пути? Старая, мудрая и все такое?

Огаст складывает ладони на коленях, смотря на красные кеды Джейн. Она задавалась вопросом, когда Джейн этим заинтересуется: это мучало Огаст с самого начала.

– Нет, – признает она. – Я уверена, что она где-то есть, но я ее еще не нашла.

Джейн вздыхает.

– Черт.

– Эй. – Она поднимает взгляд, пытаясь немного улыбнуться. – Это необязательно что-то значит. Мы не знаем точно, что вещи не могут измениться. Возможно, могут. Или, возможно, ты опять сменишь имя, и поэтому я не могу тебя найти.

– Да, – говорит Джейн тихо и устало. – Возможно.

Огаст чувствует, как что-то давит на Джейн, то же, что давило на нее на днях, когда она рассказывала свои истории.

– Ты хочешь о чем-то поговорить? – спрашивает Огаст.

Джейн длинно выдыхает и закрывает глаза.

– Я просто… скучаю по этому.

– По «Билли»?

– Да, но еще… по жизни, – говорит она. Она складывает руки и двигается, растягиваясь на скамейке и укладывая голову на колени Огаст. – Моему месту с димсамом. Кошке в моем винном магазине. Тому, как я стучала в потолок, потому что сосед слишком громко практиковался на тромбоне, понимаешь? Тупая хрень. Я скучаю по раскрытию афер со своими друзьями. Посиделкам за пивом. Походам в кино. Тупым, мелким жизненным вещам.

– Да, – говорит Огаст, потому что не знает, что еще сказать. – Я понимаю, о чем ты.

– Это просто… это отстойно. – Глаза Джейн закрыты, лицо повернуто к Огаст, губы мягкие, челюсть сжата. Огаст хочет провести большим пальцем по ее сильным прямым бровям и вытянуть из нее напряжение, но в итоге она просто зарывается ладонью ей в волосы. Джейн подается к прикосновению. – Сейчас я это помню, то, как я чувствовала себя всю свою жизнь, – я хотела путешествовать, увидеть мир. Всегда ненавидела оставаться слишком долго на одном месте. Охренеть как иронично, да?

Она замолкает, проводя кончиками пальцев по своему боку, где из-под футболки выглядывает тату.

Хотела бы Огаст, чтобы у нее это лучше получалось. Она прекрасно делает записи и анализирует факты, но ей всегда плохо давалась навигация по рекам чувств, текущим внутри. Скула Джейн прижата к ее колену под тканью джинсов, и Огаст хочет прикоснуться к ней, притянуть к себе ближе, все исправить, но она не знает как.

– Если это поможет… – наконец говорит Огаст. Волосы Джейн между ее пальцами гладкие и густые, и она дрожит, когда Огаст гладит кожу ее головы. – Я тоже никогда не находила место, в котором хотела бы остаться, – до этого момента. И я все еще иногда чувствую себя застрявшей – в голове. Даже когда я с друзьями, и мне весело, и я делаю все тупые, мелкие жизненные вещи, – иногда кажется, что что-то не так. Что что-то не так со мной. Даже люди, не застрявшие в поезде, чувствуют себя так. Что, я понимаю, звучит… невесело. Но я осознала, что я никогда не одинока так, как мне кажется.

Джейн задумчиво молчит.

– Это помогло, – говорит она.

– Классно, – говорит Огаст. Она мягко дергает коленом, подталкивая Джейн в голову. – Ты сказала, что скучаешь по походам в кино, да?

Джейн наконец-то открывает глаза, смотря на Огаст.

– Да.

– Так, мой любимый фильм всех времен, – говорит Огаст, выуживая телефон. – Он из 80-х, называется «Скажи что-нибудь». Как насчет этого: мы послушаем саундтрек, я расскажу тебе о нем, и это будет почти так же круто, как поход в кино.

Огаст протягивает ей один наушник. Она смотрит на него.

– Майла говорила, что ты должна учить меня таким вещам.

– Она умная женщина, – отвечает Огаст. – Давай.

Джейн берет его, и Огаст включает музыку. Огаст рассказывает ей про Ллойда и Диану, и вечеринку, и ключи, ужин, обличительные речи о капитализме и заднее сиденье машины. Она говорит про магнитофон, ручку и телефонный автомат. Она рассказывает про самолет в финале, про то, как Диана говорит, что никто не верит, что это сработает, как Ллойд говорит, что каждая история успеха начинается именно так.

Джейн мычит, стучит носком кед, Огаст продолжает касаться ее волос и пытается сделать свои чувства достаточно маленькими и тихими, чтобы сосредоточиться на том, чтобы воспроизвести правильно цитату о том, как ты не знаешь, что должен делать или кем быть, когда все вокруг кажутся так в этом уверенными: «Я не знаю, но я знаю, что не знаю». Это кажется важным.

Огаст, которой нравится играть жестко, неловко от того, что этот дурацкий фильм так много для нее значит, но начинается «В твоих глазах», и Джейн выдыхает так, будто ее ударили в живот. Она все понимает.

Огаст не хочет думать о поцелуе с Джейн, когда музыка замолкает, или когда двери открываются на «Парксайд-авеню», или когда она берет фартук под руку и машет на прощание. Но она думает, и думает, и думает.

Когда она возвращается домой, Майла растянулась на диване, а Нико возится на кухне, заканчивая с посудой за последние несколько дней.

– Мы решили закончить сезон «Остаться в живых», – говорит Нико, вытирая чашку для хлопьев. – Поверить не могу, что они перенесли остров. Как сказал бы Исайя, звезда в шоке.

– Ага, это ты еще не дошел до той части с жутким, как в «Ведьме из Блэр», ребенком Клэр.

– Не спойлери! – говорит Майла. Она качает огромную упаковку мармеладок, как будто это малыш. Огаст кажется, что она, возможно, под кайфом.

– Он же экстрасенс.

– Все равно.

Огаст поднимает руки в капитуляции.

– Как сегодня наша девочка? – спрашивает Нико.

– У нее все нормально, – говорит ему Огаст. – Немного грустит. Ей трудно дается постоянное нахождение там.

– Я имел в виду не Джейн, – говорит он. – Я имел в виду тебя.

– А, – говорит Огаст. – Я… я в порядке.

Нико прищуривается.

– Ты не в порядке. Но тебе необязательно об этом говорить.

– Я просто… – Огаст подходит к креслу из «Имс» и без сил падает в него. – Уф.

– Что случилось, лягушонок? – говорит Майла, запихивая горсть мармеладок в свой рот.

Огаст закрывает лицо ладонями.

– Как понять, нравишься ли ты девушке?

– А, опять это, – говорит Майла. – Я тебе уже рассказывала.

Огаст стонет.

– Просто… все так усложнилось, и я никогда не понимаю, что реальное, а что нет, и что происходит из-за того, что ей нужен кто-то, а что – из-за того, что кто-то нужен мне, и это… уф. Это просто уф.

– Ты должна ей что-то сказать, Огаст.

– А вдруг она не чувствует то же самое? Мы застряли вместе. Только я могу ей помочь. Из-за меня все станет странным, и в итоге она возненавидит меня, потому что нам всегда будет неловко. Я не могу так с нами поступить.

– Да, но…

– А вдруг я ей нравлюсь, и она вернется в 70-е, и я больше никогда ее не увижу, и у меня была возможность ей сказать, но я не сказала? И она никогда не узнает? Если бы я нравилась кому-то, я бы хотела об этом знать. То есть она заслуживает знать? Или…

Майла начинает смеяться.

Огаст поднимает лицо.

– Почему ты смеешься?

Майла утыкается щекой в подлокотник, все еще хихикая. Несколько мармеладок падает на пол.

– Просто ты влюблена в призрака из 1970-х, который живет в метро, и все равно все точно так же, как и всегда.

– Она не призрак, и я в нее не влюблена, – говорит Огаст, закатывая глаза. А потом: – О чем ты?

– Я о том, – говорит Майла, – что ты попала в гомосексуальную женскую дружбу. Поначалу все мило, а потом у тебя появляются чувства, и невозможно понять, где шуточный флирт, а где настоящий, где платонические объятия, а где романтические, и не успеваешь оглянуться, как пролетают три года и ты помешана на ней и ничего с этим не сделала, потому что слишком боишься испортить дружбу неправильными догадками, поэтому вместо этого вы просто шлете друг другу похотливые любовные письма, оставляющие возможность все отрицать, пока обе не умрете. Только она уже умерла. – Она смеется. – Это дико, бро.

Нико вплывает в комнату, ставя несколько чайных чашек без ручек и чайник на чемодан, звеня сколотым фарфором.

– Майла, Джейн – наш друг, – говорит он. – Тебе надо перестать шутить про то, что она мертва. Но было бы круче, если бы она вправду была мертва.

Огаст стонет.

– Народ.

– Прости. – Майла вздыхает, беря чашку. – Просто напиши ей типа: «Привет, Джейн, у тебя потрясное тело, с радостью бы потрахалась. ХОХО, Огаст».

– Очень похоже на то, как я разговариваю.

Майла смеется.

– Ну, скажи это по-огастовски.

Огаст выдыхает.

– Но сейчас худший для этого момент. Она только что вспомнила, кто она. И ей это не очень-то легко далось.

– В этой ситуации не бывает хорошего момента, – говорит Майла.

– Возможно, если не бывает хорошего момента, то и плохого момента тоже не бывает, – говорит Нико. – И возможно, ты сможешь сделать ее счастливой, пока она тут. Возможно, эгоистично скрывать такое от нее. Возможно, эгоистично скрывать такое от себя.

Проходит час, и Майла засыпает на диване, пока Нико убирает посуду. Огаст смотрит, как он осторожно вытаскивает упаковку мармелада из ее рук, и задумывается, разбудит ли он ее, чтобы перенести в их комнату. Кажется странным и интимным видеть нерешительность на его лице, когда она привыкла к его уверенности, но в итоге его лицо смягчается и он смотрит на Майлу с нежностью.

Нико снимает со спинки дивана одеяло и укрывает им Майлу, уделяя особое внимание тому, чтобы подоткнуть его под ее плечи и ступни. Он убирает волосы с ее лба и оставляет на нем легкий поцелуй.

Он выключает лампу, и, когда он поворачивается к их комнате, Огаст видит мягкие очертания его улыбки в уголке рта, тайну. Сегодня они будут спать отдельно, и почему-то это ранит ее сердце, легкая привязянность между ними, которой не нужно постоянное соприкосновение. Убежденность, что другой человек всегда на твоей орбите, ждет, когда его притянут обратно. Нико и Майла могли бы быть по разные стороны океана и все равно дышать синхронно.

Призрачное чувство обжигает ей горло, как на вечеринке Исайи по пути к станции, – мысль о том, каково это, когда кто-то сдерживает улыбку, когда указывает на тебя и говорит: «Да, она. Она моя». Каково жить рядом с кем-то, целовать и быть целуемой, быть желанной.

– Спокойной ночи, – говорит Нико.

– Спокойной ночи, – говорит Огаст, и ее голос хрипит в ее ушах.

Той ночью Джейн в ее комнате. Она улыбается тепло и медленно, пока ее улыбка не становится такой широкой, что морщит нос. Она прислоняется к окну и рассказывает о людях, которых она встретила сегодня в поезде. Она стоит в носках в изножье кровати и говорит, что никуда не уйдет. Она касается подушечкой большого пальца веснушки на плече Огаст и смотрит на нее так, как будто в ней есть на что смотреть. Как будто она никогда не захочет перестать смотреть.

Огаст перекатывается на спину и упирается ладонями в матрас, а Джейн зарывается коленями в простыню по обе стороны от ее бедер. В темноте труднее удержаться и не представлять мягкий оранжевый свет, просачивающийся с улицы. Она видит, как он вплетается в волосы Джейн, заведенные за уши, мягко очерчивает ее челюсть. Вот она. Эта девушка и предмет таких сильных желаний, что кажется, будто ее кости трещат под их напором.

Она задается вопросом, если бы все было по-другому, могла ли бы у них быть такая любовь, которой не нужно о себе заявлять. Такая, которая укладывается кирпичиками так же легко, как любая другая настоящая вещь, которая когда-либо вставала на ноги и поднималась по этим ступеням.

Ее телефон вибрирует из-под одеяла.

«Радио, – написано там. – Надеюсь, ты еще не спишь».

Огаст включает станцию, и начинается следующая песня. По запросу. «В твоих глазах».

Лунный свет движется прохладным рубцом в изножье ее кровати, и Огаст зажмуривает глаза. Нет никакого смысла в том, чтобы любить девушку, которая не может коснуться земли. Огаст это знает.

Но целовать и быть целуемой. Быть желанной. Это отличается от любви. И возможно, возможно, если она попытается, у них может что-то получиться. Не все, но кое-что.

У Огаст есть план.

Майла предложила ей сказать все по-огастовски. По-огастовски – это по плану.

Все зависит от нескольких вещей. Это должны быть правильный день и правильное время. Но она достаточно проездила на «Кью» с одного конца на другой, чтобы обладать нужными данными, аккуратно подсчитанными в конце блокнота прямо после всех девушек Джейн.

Точно не в час пик и не в полночь, которая приносит волну людей, закончивших ночные смены в больнице, и не в выходные, когда в хлам пьяные пассажиры будут облевывать всю ветку. Самое медленное время, когда поезд, скорее всего, будет почти полностью пустым, – это 3:30 ночи во вторник.

Поэтому она собирает все, что нужно, и набивает этим тканевые шопперы, которыми она стала пользоваться из-за того, что Нико фанатично ее пристыжал неэкологичностью. Она ставит будильник на 2:00 ночи, чтобы дать себе время уложить свои волосы и нанести помаду, которая не смажется. Двадцать минут уходит на то, чтобы определить, что надеть, – она останавливается на рубашке, заправленной в юбку, паре серых чулок, которые она купила в прошлом месяце, ботильонах на каблуках. Она подтягивает чулки, глядя в зеркало и переживая из-за одежды, но времени сомневаться нет. Ей надо успеть на поезд.

Она сидит на скамейке и ждет. И опять ждет. Джейн будет на любом поезде, на какой бы она ни села, и она хочет, что он был хорошим. Новым, со сверкающими сиденьями и красивыми лампочками, отсчитывающими станции, – и с пустым вагоном. Она пытается сделать метро романтичным. Ей нужна вся помощь, которую только можно получить.

Наконец, подъезжает поезд с чистым, классным синим салоном, Огаст берет свои сумки и встает у желтой линии, как нервный подросток, пришедший к своей паре, чтобы вместе пойти на выпускной (она только предполагает – она никогда не была на выпускном).

Двери открываются.

Джейн в дальнем углу поезда, растянувшаяся на спине, положившая куртку под голову, а плеер – на живот, закрывшая глаза, постукивающая ногой под бит. Уголок ее губ приподнят, как будто она получает большое удовольствие, ее черты безмятежно расслаблены. Сердце Огаст непростительно замирает в груди.

Это ее девочка.

Джейн находится в блаженном неведении относительно своего окружения, и Огаст не может устоять. Она молча к ней подходит, наклоняется к ее уху и говорит:

– Привет, Девушка Из Метро.

Джейн вскрикивает, поворачивается и ударяет Огаст в нос.

– А-а, какого хрена, Джейн? – кричит Огаст, роняя сумки, чтобы схватиться за лицо. – Ты что, Джейсон Борн?

– Не подкрадывайся так! – кричит в ответ Джейн, вставая. – Я не знаю, кто такой Джейсон Борн.

Огаст убирает одну ладонь от носа: хотя бы нет крови. Многообещающее начало.

– Он персонаж боевиков, секретный агент, которому стерли память и который понимает, что он крутой, потому что знает, как стрелять в людей и делать компьютерные штуки, которым он не помнит, как научился. – Она на секунду задумывается. – Подожди. Может, ты и правда Джейсон Борн.

– Прости, – говорит Джейн, смеясь. Она наклоняется вперед, убирая ладони Огаст с лица. – Ты в порядке?

– Все хорошо, все хорошо, – отвечает ей Огаст. У нее слезятся глаза, но больно не сильно. Это был скорее скользящий полусонный замах, чем удар бунтарки, на который, она знает, Джейн способна.

– Что ты вообще тут делаешь? – спрашивает Джейн. – Сейчас глубокая ночь.

– Вот именно, – говорит Огаст. Она поднимает сумки, ставит их на сиденье рядом с Джейн и вытаскивает первый предмет – одеяло. Она набрасывает его на скамейку. – У нас почти не бывает возможности потусить только вдвоем.

– То есть у нас… пижамная вечеринка?

– Нет, у нас еда, – говорит Огаст. Ее лицо кажется горячим и красным, но не из-за того, что его недавно ударили, поэтому она сосредотачивается на распаковке сумок. Бутылка вина. Штопор. Два пластиковых стакана. – Все, что ты хочешь попробовать. Я подумала, мы могли бы устроить что-то типа дегустации.

Огаст вытаскивает следующей одну из разделочных досок Майлы, обгоревшую от раскаленной кастрюли с одной стороны. Потом чипсы «Такис», «Зэппс» со вкусом сладкого лука по-креольски, коробку за коробкой печенья. Пять разных вкусов.

– Пир, – говорит Джейн, беря пачку чипсов. В ее голосе слышны нерешительность и восторг. – Ты устроила мне пир.

– Это преувеличение. Уверена, что парень в магазине подумал, что я под кайфом.

Огаст наконец поднимает взгляд и видит, как Джейн переворачивает «Такис» в руках, как будто не зная, что с ними делать.

– Я еще принесла вот это, – говорит Огаст, вытаскивая кассету из кармана. Ей пришлось зайти в три барахолки, но она все-таки нашлась – «Величайшие хиты “Чи-Лайтс”». Она протягивает ее Джейн, которая несколько раз моргает, прежде чем открыть плеер и вставить в него кассету.

– Это… здорово, – говорит Джейн. – Как будто я нормальный человек. Это здорово.

– Ты нормальный человек, – говорит Огаст, садясь по другую сторону от их импровизированного стола с закусками. – В ненормальных обстоятельствах.

– Скорее, паранормальных.

– Заткнись и открой вино, – говорит Огаст, передавая бутылку.

Она так и делает, а затем открывает зубами пачку «Такис», и в мозгу Огаст стремительно проносятся 3D-изображения других вещей, которые она хотела бы, чтобы Джейн сделала своими зубами, но она уже забегает вперед. Она даже не знает, хочет ли Джейн делать что-то зубами. Это даже не главное. Главное – сделать Джейн счастливой. Главное – попытаться.

Они едят и чокаются пластиковыми стаканами с вином, и Джейн расставляет вкусы печенья от худшего к лучшему, предсказуемо помещая самый сладкий (клубничный молочный коктейль) наверх. «Чи-Лайтс» напевают, и они кружат и кружат по городу в их хорошо изведанной петле. Огаст не может поверить, насколько тут стало комфортно. Она почти может забыть, где они находятся.

Огаст кажется, что, учитывая все вещи, свидание в три часа ночи в метро с девушкой, оторванной от реальности, проходит довольно хорошо. Они делают то, что делали всегда, – разговаривают. Это нравится Огаст больше всего – то, как они поглощают мысли, чувства и истории друг друга с таким же голодом, с каким едят бейглы, пельмени и печенье. Джейн рассказывает Огаст про тот раз, когда она выбила дверь, чтобы спасти несчастного ребенка, который оказался слишком крикливым котом, Огаст рассказывает Джейн про то, как ее мама два месяца обводила вокруг пальца бармена, чтобы получить доступ к кадровым документам бара. Они смеются. Огаст хохочет. Все в порядке.

– Мне кажется, это вино что-то делает, – говорит Джейн, изучая свой пластиковый стакан. Она на секунду дольше, чем нужно, глядит на Огаст поверх своих чипсов с легким румянцем на щеках. Иногда Огаст кажется, что Джейн похожа на акварельный рисунок, текучий и прекрасный, местами более темный, кровоточащий сквозь бумагу. Сейчас теплые тени ее глаз похожи на тяжелое движение вниз. Выступ ее подбородка – осторожный взмах руки.

– Да? – говорит Огаст. Она сравнивает в своей голове Джейн с картиной Ван Гога, так что вино явно действует на нее. – Это для тебя в новинку, да? Быть способной опьянеть?

– Да, – говорит Джейн. – Ха. Как насчет этого?

Кассета доигрывает, движение и дрожь поезда кажутся слишком тихими, растягиваясь между ними.

Вот оно, думает Огаст.

– Переверни кассету, – говорит она и встает на ноги.

– Что ты делаешь? – спрашивает Джейн.

– Мы сейчас будем на мосту, – говорит Огаст. – Мы проезжаем по мосту каждый божий день и никогда не наслаждаемся видом.

Она поворачивается к Джейн, которая сидит на одеяле и внимательно смотрит на Огаст. Огаст хочет сказать что-то прекрасное, глубокомысленное, сексуальное и классное, что-то, что заставит Джейн хотеть ее так же сильно, но, когда она открывает рот, выходит только:

– Иди сюда.

Джейн встает, и Огаст топчется на краю момента, пытаясь представить, как они выглядят, наблюдая друг за другом с расстояния трех метров на несущемся вперед поезде, пока мимо ее плеча проскальзывают статуя Свободы, Бруклинский мост, блестящий горизонт и его дрожащее отражение в воде, свет, мерцающий над ними сквозь балки моста. Джону Кьюсаку и Айони Скай до такого далеко.

А потом Джейн смотрит прямо на Огаст, скрещивает руки на груди и говорит:

– Какого хрена, Огаст?

Огаст мысленно прокручивает план на сегодня – нет, в него это точно не входит.

– Что?

– Я больше так не могу, – говорит Джейн. Она устремляется к Огаст, топая кедами по полу вагона. Она взбешена. Брови нахмурены, глаза сверкающие и злые. Огаст всеми силами пытается понять, где она так быстро облажалась.

– Ты… что ты больше не можешь?

– Огаст, – говорит Джейн, стоя прямо перед ней. – Это свидание? Я сейчас на свидании?

Мать твою. Огаст прислоняется к двери, думая, как увильнуть.

– Ты хочешь, чтобы это было свиданием?

– Нет, – говорит Джейн, – ты сама мне скажи, потому что я месяцами подкатывала к тебе всеми известными мне способами, и я не могу тебя понять, ты продолжала говорить, что целовалась со мной только в исследовательских целях, а потом ты перестала со мной целоваться, но потом опять со мной поцеловалась, и сейчас ты стоишь тут, выглядя вот так в гребаных чулках, и приносишь мне вино, и заставляешь чувствовать меня то, что я даже не думала что вспомню, как это чувствовать, и я съезжаю с чертовых катушек…

– Стой. – Огаст поднимает обе руки. Джейн дышит высоко и отрывисто, и Огаст внезапно чувствует накатывающую истерику. – Я тебе нравлюсь?

Ладони Джейн сжимаются в кулаки.

– Ты издеваешься надо мной?

– Но я же звала тебя на свидание!

– Когда?

– В тот раз, когда позвала выпить!

– Это было свидание?

– Я… но… а ты… все те другие девушки, про которых ты мне рассказывала, ты всегда была… ты просто всегда действовала сразу, я думала, что если бы я тебе нравилась, то ты уже бы стала действовать…

– Да, – наотрез говорит Джейн, – но ни одна из тех девушек не была тобой.

Огаст таращится.

– Что ты имеешь в виду?

– Господи, Огаст, а ты как думаешь? – говорит Джейн срывающимся голосом и разводит руки в стороны. – Никто из них не был тобой. Ни одна из них не была девушкой, которая пришла из гребаного будущего, со своими забавными волосами, и красивыми руками, и умным сексуальным мозгом, чтобы спасти меня, ясно тебе, это ты хочешь услышать? Потому что это правда. Все остальное в моей жизни похерено, поэтому можешь… можешь, пожалуйста, сказать мне, я на гребаном свидании сейчас или нет?

Она беспомощно взмахивает руками, и у Огаст перехватывает дыхание от сплошного отчаяния в нем, от того, как бессильно она выглядит, как будто Джейн жила с этим месяцами. И у нее дрожат руки. Она нервничает. Огаст заставляет ее нервничать.

Все впитывается и укладывается в мозгу Огаст – заимствованные у прошлых девушек Джейн поцелуи, те разы, когда Джейн закусывала губу, или проводила ладонью по талии Огаст, или приглашала ее потанцевать, все способы, которыми она пыталась признаться, не говоря. Они обе безнадежны в том, чтобы признаться, понимает Огаст.

Поэтому Огаст открывает рот и говорит:

– Все было не только в исследовательских целях.

– Конечно, нет, черт возьми, – говорит Джейн, притягивает Огаст к себе и наконец-то, наконец-то ее целует.

Поцелуй начинается жестко, но быстро становится мягким. Робким. Более нежным, чем Огаст ожидала, более нежным, чем было во всех историях, которые Джейн рассказывала Огаст. Это мило. Это сладко. Это то, чего ждала Огаст: мягкое скольжение губ, присутствие ее рта – но Огаст разрывает поцелуй.

– Что ты делаешь? – спрашивает Огаст.

Джейн таращится в ответ, переводя взгляд то на ее глаза, то на ее губы.

– Целую тебя.

– Да, – говорит Огаст, – но ты не так целуешься.

– Иногда так.

– Не когда ты сильно кого-то хочешь.

– Слушай, я… так нечестно, – говорит Джейн, и лампы подсвечивают румянец на ее щеках. Огаст приходится сдерживать улыбку. – Ты знаешь, как мне нравится целоваться, но я не знаю, что нравится тебе. Ты… ты притворялась. У тебя есть преимущество.

– Джейн, – говорит Огаст. – Как ты хочешь меня целовать – это то, как я хочу, чтобы меня целовали, понятно?

Пауза.

– А, – говорит Джейн. Она изучает лицо Огаст, и Огаст практически видит, как у нее поднимается уровень уверенности – до «самодовольной сволочи», где он обычно и находится. Огаст закатила бы глаза, если бы это не было так мило. – Даже так?

– Заткнись и поцелуй меня, – говорит Огаст. – Как хочешь сама.

– Тут? – Она наклоняется и дразнит угол ее челюсти.

– Ты знаешь, что я не это имела в виду.

– А, тут? – Еще один поцелуй – на этот раз в мочку.

– Не заставляй меня…

Огаст не успевает договорить угрозу, как Джейн поворачивает ее и прижимает спиной к дверям поезда. Она пригвождает Огаст бедрами, прижимаясь к ней плечами, обхватив пальцами ее пульсирующее запястье, и Огаст кажется, что Джейн пульсирует в ее венах. От поцелуя у Огаст разъезжаются ноги, и Джейн, недолго думая, просовывает между ними ногу, так что Огаст упирается собственным весом в бедро Джейн.

– Такая красивая, – шепчет она в угол губ Огаст, когда она стонет, и они снова целуются.

Джейн Су целуется так же, как разговаривает, – с удовольствием и снисходительной уверенностью, как будто у нее есть все время мира и она точно знает, что хочет с ним сделать. Как девушка, которая никогда в жизни не была в чем-то не уверена.

Она целуется так, будто хочет, чтобы ты представила, что еще она могла бы при возможности сделать: толчок ее бедер, если бы ты встретила ее на улице, каждая пивная бутылка, которую она обхватывала губами. Как будто она хочет, чтобы ты знала до глубины души звук, который издают ее кеды на бетонном полу панк-концерта, разбитые губы и то, как сладко пахнет ее кожа под конец ночи, все, на что она способна. Она целуется так, будто создает себе репутацию.

А Огаст… Огаст мухлюет.

Потому что у нее и правда есть преимущество. Она неделями изучала, что нравится Джейн. Поэтому она берется за ее волосы и тянет, всасывает ее нижнюю губу, приподнимает подбородок и открывает шею губам Джейн, лишь для того чтобы услышать нежные тихие стоны, воспроизводимые ее ртом, кайфуя от ощущения того, что Огаст дает Джейн именно то, что она хочет. Это лучше любых их первых поцелуев, любых воспоминаний – это обжигающе горячо и по-настоящему. В окне проскальзывает мимо город, обволакивая их, и у Огаст горит кожа. У нее горит кожа, и Джейн проводит пальцами по тлеющим уголькам.

– Эти гребаные чулки, – бормочет Джейн. Ее ладонь зависает над краем одного из них, скользя короткими ногтями по тому месту, где резинка врезается в бедро Огаст. Она так нервничала, когда надевала их, боялась, что будет выглядеть так, будто перестаралась, переживала из-за того, как они впиваются в ее мягкий жировой слой. – Какого хрена, Огаст?

– А… а что с ними?

– Они противозаконны, вот что, – говорит Джейн, вжимая большой палец в кожу настолько сильно, что Огаст шипит, зная, что останется синяк.

Джейн щелкает резинкой по тому же месту, острая боль пронзает, вырываясь через рот в бездыханном «мать твою».

– Огаст, – говорит Джейн. Она утыкается в ее плечо, проводя носом по ее ключице сквозь рубашку, и мозг Огаст медленно начинает работать. – Огаст, чего ты хочешь?

– Я хочу… целовать тебя.

– Ты целуешь меня, – говорит Джейн. – Чего еще ты хочешь?

– Это неловко.

– Это не неловко.

– Неловко, если ты никогда это не делал, – выпаливает Огаст, и Джейн замирает.

– В этом дело? – говорит она. – У тебя никогда раньше не было секса с девушкой?

Огаст чувствует, как краснеет.

– У меня никогда раньше ни с кем не было секса.

– А, – говорит Джейн. – А.

– Да, я знаю, это…

– Все в порядке, – говорит Джейн. – Мне плевать. В смысле, мне не плевать, просто это меня не беспокоит. – Она проводит большим пальцем вверх по внутренней стороне бедра Огаст, и ее рот расплывается в ухмылке, когда Огаст тихо ахает. – Но ты должна сказать мне, чего ты хочешь. – Огаст смотрит, как Джейн облизывает нижнюю губу, и у нее в уме проносится тысяча картинок так быстро, что ей кажется, она сейчас отключится: короткие волосы Джейн между ее пальцами, ее зубы, впивающиеся в чернильные линии на бицепсе Джейн, мокрые пальцы, мокрые рты, мокрое все, низкий голос Джейн, повысившийся на октаву, глаза Джейн, прожигающие ее с другого конца кровати, внутренняя сторона коленей Джейн, километры кожи, сверкающей от пота под светом, просачивающимся через окно ее спальни. Она хочет, чтобы ладони Джейн сжимали ее простыню. Она хочет невозможного.

– Я хочу, чтобы ты меня коснулась, – наконец заставляет она себя сказать. – Но мы не можем.

И поезд останавливается. Свет гаснет.

Секунду Огаст кажется, что она все-таки отключилась, пока ее глаза не различают фигуру Джейн, щурящуюся на нее в темноте.

– Черт, – говорит Огаст. – Он что, только что?..

– Ага.

Огаст моргает, ожидая, когда зрение привыкнет к темноте. Она внезапно болезненно осознает, что она здесь, что пальцы Джейн обхватывают ее запястье.

– Аварийное освещение?

Джейн закрывает глаза, считая одними губами секунды. Она открывает их.

– По-моему, оно не включится.

Огаст смотрит на нее. Джейн смотрит в ответ.

– То есть мы… застряли в темном поезде, – говорит Огаст.

– Ага.

– Одни.

– Да.

– И больше сюда никто не зайдет.

– Верно.

– На мосту, – говорит Огаст медленно. – Где нас никто не видит.

Она шевелится, балансируя на бедре Джейн, и закрывает рот от звука, который пытается вырваться от трения.

– Огаст.

– Нет, ты права, – говорит Огаст, двигаясь, чтобы сбросить с себя руку Джейн, – это плохая идея…

Джейн сжимает хватку.

– Это прямо противоположно тому, что я хотела сказать.

Огаст моргает один раз, второй.

– Правда?

– Я имела в виду… что, если это наш единственный шанс?

– Да, – соглашается Огаст. С практической точки зрения это верно подмечено. У них ограниченные ресурсы времени и уединения. И еще. Огаст умрет, если Джейн не коснется ее в следующие тридцать секунд. А это еще одно логистическое соображение. – Ты… да.

– Да? Ты уверена?

– Да. Да. Пожалуйста.

Все происходит быстро: Огаст вдыхает, выдыхает, и внезапно куртка Джейн исчезает, брошенная вслепую на ближайшее сиденье, и они целуются, руки повсюду, беспорядочно, мокро и с кучей звуков. Волосы Огаст то и дело мешаются, и, когда она отстраняется, чтобы стянуть с запястья резинку и небрежно их убрать, Джейн переключается на ее шею, лаская языком каждое место, к которому она прикасается зубами. Все становится размытым, и Огаст осознает, что Джейн сняла с нее очки и швырнула их в направлении куртки.

Каким-то образом пуговицы на рубашке Огаст расстегиваются, и она не может думать ни о чем, кроме как желать большего, желать чувствовать кожу к коже. Она хочет сорвать с них одежду, использовать свои зубы и ногти, если придется, и не может – не здесь, не так, как она хочет. И все же она проскальзывает кончиками пальцев под пояс джинсов Джейн, ловит нижний край ее футболки и ждет полсекунды, чтобы Джейн перестала ее целовать и кивнула, прежде чем выправляет футболку и тянет вверх, и о боже, вот она, это происходит.

Тело Джейн кинетическое под лунным светом. Она дрожит, напрягается, расслабляется под ладонями Огаст, с узкой талией и острыми тазовыми костями, маленьким черным бюстгальтером, очертаниями ребер, татуировками, извивающимися вверх и вниз по ее коже, как пролитые чернила. И Огаст – Огаст на самом деле никогда раньше не заходила так далеко, но она берет над собой верх, и она оставляет поцелуй на груди Джейн, прижимая открытый рот к катастрофически податливой округлости над чашечкой лифчика. Каждая часть Джейн спартанская, практичная, сформированная годами выживания, и все же каким-то образом в этом есть какая-то отдача. Она всегда что-то дает.

Огаст приходит в голову, что Джейн стройнее ее и, возможно, ей следует переживать из-за того, что у нее шире таз и мягче живот, но ладони Джейн оказываются на ней, распахивая рубашку, – везде, где она боится прикосновений: ее талия, ямочки на бедрах, полнота груди. И Джейн стонет, говоря третий раз за ночь:

– Какого хрена, Огаст?

Огаст приходится подавить вздох, чтобы сказать:

– Что?

– Посмотри на себя, – говорит она, проводя большими пальцами от центра живота Огаст к ее бедрам, зависая над поясом ее юбки. Джейн наклоняется и утыкается лицом в ключицу Огаст, кусает ее плечо, прижимается там поцелуем, потом отстраняется и просто смотрит на нее. Смотрит на нее так, как будто она никогда не хочет переставать смотреть. – Ты как… как гребаная картина или что-то подобное, охренеть. И ты просто ходишь вот так все время.

– Я… – Рот Огаст пытается сформулировать несколько слов, может, даже таких, в которых будет какой-то смысл, но ладони Джейн обхватывают ее талию, гладят кружевные края ее бюстгальтера, а ее рот опускается ниже, и все, что выходит, это: – Я не знала. Ты… я не знала, что ты так считаешь.

У Джейн вспыхивают глаза, озорно сверкая в темноте.

– Ты даже, черт возьми, не представляешь, – говорит Джейн, сдвигая кружево.

Повсюду руки и рты, и кончики пальцев, и языки, и звук, который издает Огаст, похожий на что-то между шипением и вздохом, и горячее дыхание Джейн на ее коже. Объективно много чего происходит, смутно понимает Огаст, но все, о чем она может думать, – это желание: как сильно, как остро, как глубоко она этого желала, Джейн этого желала, и все это теперь зажато между губами Джейн, расцветая в ней так стремительно, что даже больно. Джейн кусает ее кожу, и Огаст втягивает сквозь зубы воздух.

Ладонь на бедре Огаст движется вверх, задирая ее юбку, сжимая ткань. Джейн наклоняется к уху Огаст, прижимаясь к ней хло́пком ее лифчика, настойчивым жаром ее тела, невыносимо гладкой кожей.

– Я хочу тебе отлизать, – бормочет Джейн. – Ты не против?

У Огаст распахиваются глаза.

– Что это за гребаный вопрос?

Джейн, смеясь, откидывает голову назад с закрытыми глазами, опухшими губами и с непристойно прекрасной линией ее горла.

– Я хочу услышать «да» или «нет».

– Да, я согласна, о боже.

– Вообще-то меня зовут Джейн, – говорит Джейн, и Огаст закатывает глаза, когда она опускается на одно колено.

– Это худшая реплика, которую я только слышала, – говорит Огаст, с трудом стараясь дышать ровно, когда Джейн тянет зубами край ее чулка. Резинка щелкает, возвращаясь на место, и Джейн усмехается в бедро Огаст от тихого вскрика, который это вызывает. – Эта хрень правда работала с девушками в 70-х?

– Я думаю, что да, – говорит Джейн, поднимаясь поцелуями вверх, и Огаст знает, что у нее дрожит ладонь, когда она зарывается пальцами в волосы на затылке Джейн, но будь она проклята, если будет так себя вести, – сейчас это вполне неплохо работает.

– Не знаю. – Пальцы Джейн ловят пояс трусов Огаст. Огаст смотрит через вагон на рекламу постельного белья – из всех нелепых вещей – потому что если она столкнется с реальностью и осознает, что Джейн стоит на коленях между ее ног и стягивает ее белье вниз по бедрам, то у нее случится психический срыв. – Не будь слишком самоуверенной.

– Тебе может понадобиться дверь, – говорит Джейн, – для равновесия.

– Зачем?

– Потому что через минуту ты не будешь чувствовать ног, – говорит Джейн, и, когда Огаст наконец-то смотрит на нее с распахнутым в шоке ртом, она невинно улыбается. Она приподнимает юбку Огаст и говорит: – Подержи это, ладно? Я занята.

– Пошла на хрен. – Огаст смеется и делает так, как ее попросили.

Сказать по правде, Джейн ни разу не давала обещание, которое не могла сдержать.

Огаст поворачивает голову в сторону, стараясь прижаться спиной к двери, привыкнуть к тому, как ее рубашка сминается между ее лопаток, когда она дрожит, как от ее дыхания запотевает стекло в ровном, слишком быстром ритме. Позади нее сияет город – мосты и здания, карусель на кромке воды, лодки вдалеке, настолько маленькие, словно булавки, как уколы иглой, и она пытается анализировать это все, то, каково это – быть с кем-то так невозможно близко в первый раз. Она не может поверить, что ей дано все это: этот вид и эта девушка на коленях.

Огаст переживала миллион моментов с Джейн и миллионом других девушек, но ни у кого не будет такого. Если бы это было одним из воспоминаний Джейн, она почти может представить, как Джейн рассказывала бы о нем: девушка с длинными волосами, небрежно собранными, с расстегнутой рубашкой, с лунным светом, превращающим кружево на ее груди в паутину, со ртом, раскрывающимся от сорванного звука, с бельем на коленях и абсолютно потерянным видом. Она смотрит на Огаст, на ее лицо упала прядь темных волос, пока ее рот занят, и Огаст знает, что сама бы описала это пятью словами: девушка, язык, метро, увидела бога.

Огаст никогда не знала, никогда не понимала в своей голове, что именно считается сексом с тем, у кого тело, как у нее, как бы она этого ни хотела и ни представляла с одной рукой под одеялом. Она не думала, что поймет, где черта, потому что никогда ничем таким не занималась. Но это, это – рот Джейн на ее теле, мокрые пальцы, каждое движение и дыхание Джейн, возбуждающее ее так же, как прикосновение, компромисс того, насколько приятно делать приятно другому, – это секс. Это секс, и Огаст тонет в нем. Она хочет больше. Она хочет заполнить свои легкие.

– Джейн, – говорит она, и звук слабо доносится из глубины ее горла. Ее костяшки побелели в волосах Джейн, поэтому она заставляет себя их расслабить и проводит пальцами вниз по острой скуле Джейн. – Джейн.

– Хм?

– Черт, я… иди сюда, – выдавливает она. – Поднимись. Пожалуйста.

Когда Огаст притягивает ее для очередного поцелуя, то чувствует себя на языке Джейн, и это, как ничто другое, яростная волна собственничества, которую это вызывает, – вот что заставляет ее начать теребить ширинку джинсов Джейн.

Все размыто – Огаст не знает, что она ощущает, что нужно делать. Должна быть неловкость с человеком, с которым ты никогда не спал, но этого нет. Между ними есть связь, которая никогда не имела чертового смысла, с того шока в день, когда они встретились, и она как будто забиралась в джинсы этой девушки тысячу раз, как будто Джейн разгадала ее годы назад. Она ошеломленно думает, что, возможно, настало время начать верить во что-то. Гребаное божественное строение пальцев Джейн, когда они входят в нее, – это точно высшие силы.

Все заканчивается выдохом, шагом через какую-то грань, которую Огаст не видит, пока они внезапно не оказываются за ней, поцелуем, который превращается в горячий обмен воздухом, зубами и кожей, тихой руганью. Джейн падает вперед, упираясь плечом в грудь Огаст, с ладонью, все еще просунутой под кружево лифчика Огаст, и Огаст чувствует себя живой. Она чувствует каким-то образом, что она здесь, сейчас. По-настоящему здесь. Она оставляет смазанный поцелуй на щеке Джейн, и ей кажется, будто Джейн – первое, чего она коснулась в своей жизни.

– Ты была права, – говорит Огаст.

– По поводу чего?

– Я не чувствую своих ног.

Джейн смеется, и загорается свет.

Джейн двигается первой, сердито поднимая голову к лампам. И это так нелепо, так забавно и невероятно, и Джейн так возмущена миром за то, что он посмел ей перечить, а не она ему, что Огаст смеется.

– Убери руку с моей сиськи, мы в общественном месте, – говорит она, когда поезд опять начинает движение.

– Заткни варежку, – фыркает Джейн и отходит назад на полшага, чтобы дать Огаст застегнуть рубашку. Она смотрит, как Огаст возвращает на место белье, с дьявольским интересом, выглядя довольной собой, и Огаст покраснела бы сильнее, если бы это было возможно.

Джейн застегивает джинсы, заправляет футболку, находит в своей куртке очки и возвращается обратно в пространство Огаст, мягко надевая их на нее.

– Поверить не могу, что ты их бросила, – говорит Огаст. – Они могли упасть на пол и подцепить бактериальную инфекцию. Ты могла заразить меня конъюнктивитом.

– О да, говори больше длинных слов.

– Это не сексуально! – говорит Огаст, хоть ее улыбка и становится до боли широкой, хоть она и позволяет Джейн прижать себя к двери. – Я могла лишиться зрения!

– Я торопилась, – говорит Джейн. – Я сорок пять лет ни с кем не спала.

– Технически, – говорит Огаст.

– Позволь мне этим насладиться, – говорит Джейн, проводя своими улыбающимися губами по пульсу Огаст.

– Ладно. – Огаст смеется и позволяет.

Они целуются снова и снова, растворяясь поцелуями, которые с трудом удерживают вес того, что только что произошло, и Огаст ждет. Огаст ждет, когда кто-то из них скажет то, что все изменит, но они не говорят. Они просто целуются, пока не доезжают до станции в Бруклине, в поезд не заходит изнеможенный угрюмый пассажир с кофе, и Джейн издает приглушенный смешок, уткнувшись ей в шею.

Хорошо, думает Огаст, что они ничего не говорят. Джейн не просто так любит «по-летнему» – она не остается на одном месте. Огаст это знает. Джейн это знает. Они ничего не могут с этим поделать.

Этого достаточно, решает Огаст. Быть с ней, здесь, сейчас. Время, место, человек.

10

НОВЫЙ РЕСТОРАН «БУРГЕРЫ ЛЮСИЛЬ» ОТКРЫВАЕТСЯ ВО ФРАНЦУЗСКОМ КВАРТАЛЕ

Опубликовано 17 августа 1972 г.

[Фото: Пожилая женщина в фартуке стоит перед барной стойкой со скрещенными руками, а молодая девушка на заднем плане несет поднос с бургерами]

Люсиль Клемент вспоминает, как росла на кухне своей матери, пока офицантка Бию Су разносит заказы посетителям.

Роберт Готро для «Таймс-Пикейн»

– Так ты спишь с Джейн?

Огаст поворачивается с зубной щеткой во рту. Нико смотрит на нее с другого конца коридора, держа кактус «Золотой шар», размером с баскетбольный мяч, двумя татуированными руками.

Она смогла избежать встречи с ним, когда вернулась в квартиру в пять утра с неправильно застегнутой рубашкой и засосом на шее в форме губ Джейн. Но она должна была понимать, что недолго сможет избегать проживающего рядом экстрасенса.

Она сплевывает пасту и полощет рот.

– Можешь так не делать?

– Прости, я слишком тихо подошел? Иногда я крадусь, даже не осознавая.

– Нет, я про то, когда ты узнаешь о моей личной жизни, просто посмотрев на меня. – Она убирает щетку. – И то, что ты подкрадываешься, тоже.

Он корчит рожу.

– Я не нарочно, просто… эта энергетика, которая от тебя исходит. Она прожигает новую дыру в озоновом слое.

– Вообще-то старая дыра в озоновом слое затянулась.

– Мне кажется, ты уходишь от темы.

– Могу прислать тебе статью из National Geographic об этом.

– Нам необязательно об этом говорить, – отвечает Нико. – Но я счастлив за тебя. Она очень важна для тебя, и ты очень важна для нее.

Огаст смотрит в зеркало, получив редкий шанс увидеть, как она краснеет. Это происходит большими некрасивыми пятнами. Это видит Джейн. Чудо, что она хочет заниматься с ней сексом.

Секс. У них с Джейн был секс. У них с Джейн, если они смогут разобраться с логистикой, возможно, еще будет секс. Огаст больше не девственница.

Она задумывается, должна ли у нее быть из-за этого рефлексия. Она не чувствует себя по-другому. Она не изменилась внешне, все такая же круглолицая и пятнистая, как сваренное вкрутую яйцо с солнечным ожогом.

– Девственность – это социальная концепция, – мягко говорит Нико, и Джейн сердито на него смотрит. Он делает расплывчатый жест, говорящий «прости, что читаю твои мысли». Огаст выбросит его кактус в окно.

– Это правда, – говорит Майла, высовывая голову из их спальни с широко раскрытыми глазами за сварочными очками и в атласном чепчике с позапрошлой ночи. – Вся эта идея основана на циссекситской, гетеронормативной и, если честно, колониальной хрени из того времени, когда единственным способом заняться сексом было засунуть в себя член. Если это так, то мы с Нико вообще никогда не занимались сексом.

– А мы оба знаем, что это совсем не так, – говорит Нико.

– Да, у нас тонкие стены, и у меня есть уши, – говорит Огаст, направляясь в свою спальню в поисках чего-нибудь, чем можно закрепить волосы. – Что это за стоп-слово – «вафельный рожок»?

– К слову о подслушивании, – напирает Майла, – Нико сказал, что ты спишь с Джейн?

– Я… – Огаст бросает возмущенный взгляд на Нико, которому хватает приличия выглядеть как никогда смущенным, что выражается в менее веселом наклоне туловища. – Я не совсем «сплю». Кровать в этом не участвует.

– Наконец-то, мать твою!

– Господи.

– Ты убедилась, что она здоровая? Можно заразиться ЗППП[29] от призрака?

– Она не призрак, – одновременно говорят Огаст и Нико.

– Ладно, но дайте мне секунду побыть в роли мамочки.

– Слушай, да, она… все нормально. – Огаст была бы очень рада, если бы их скрипящий пол провалился и спас ее от этого разговора. – Этот вопрос уже поднимался. Я должна следить за всем, что она помнит, ясно?

– О да, классический разговор «хочу узнать тебя поближе», – говорит Майла с другого конца коридора. – Какая музыка тебе нравится? Откуда ты? У тебя есть или были когда-то лобковые вши?

– Ты только что дословно описала наше первое свидание, – замечает Нико.

Огаст, все еще в поисках резинки для волос, берет свою сумку и выворачивает ее на кровать.

Она находит свою синюю резинку с прошлой ночи и пытается не думать о том, как убирала свои волосы, пока зубы Джейн кусали ее кожу. С Нико через стену, она могла бы с таким же успехом показывать на всю квартиру презентацию в Power Point, где ей отлизывают в метро.

Она хмурится на беспорядок в ее сумке. Упаковка батареек? Откуда она?

– Ох, – говорит она, понимая. – Ооо черт.

Боже, она не может поверить, что так долго этого не замечала. Вот почему нельзя целовать объект своего дела. Она хватает со стола телефон так быстро, что чуть не смахивает его в открытое окно.

«У меня к тебе странный вопрос, – пишет она Джейн дрожащими пальцами. Она слышит, как Нико и Майла в коридоре обсуждают бренды грунта. – Можешь открыть отделение для батареек в твоем радио и сказать, что ты видишь?»

Ничего. Там ничего нет. А что?

В твоем радио нет батареек?

Не-а.

Ты никогда не задумывалась, как оно работает?

Я подумала, что оно такое же, как мой плеер. В нем тоже нет батареек. Я в научно-фантастическом сериале и решила, что это его часть.

У тебя все это время был волшебный плеер, и ты никогда не думала, что его надо изучить?????? Или упомянуть???????

Я не знаю! Я говорила тебе, когда его показывала, что не знаю, как он работает! Я думала, ты знаешь!

Я думала, ты имела в виду, что не знаешь, как он работает, потому что он такой старый???

Ого, ты называешь МЕНЯ старой?

Если бы я думала, что ты сможешь умереть, я бы тебя задушила!

Она вылетает из своей комнаты в коридор, едва не влетев лицом в кактус Нико.

– Осторожно! Сесиль очень чувствительная!

Она игнорирует его, роняя упаковку на пол перед будильниками, которые Майла все утро спаивала вместе.

– Батарейки!

– Что?

– Батарейки, – повторяет Огаст. – Когда ты продала мне то радио, ты сказала, что надо вставить в него батарейки. Поэтому я купила эти, но… но это было посреди пелены возбуждения от поцелуев, и я забыла их ей отдать.

– Ага.

– Но оно все равно работает. Ее радио, ее кассетный плеер – черт, ее телефон, я дала ей портативное зарядное устройство для него неделю назад, но никогда не видела, чтобы она его использовала. Никакой ее электронике не нужны для работы батарейки. Это значит…

– …то, что удерживает ее в поезде, связано с электричеством, – заканчивает Майла. Она поднимает свои очки на лоб. – Ух.

– Да.

– Стой. Ого. Да, в этом есть логика. Дело не в поезде, а в ветке. Может быть, она привязана к…

– Току. Электрическому току путей.

– То есть… то есть то событие, которое выбросило ее из времени, могло быть связано с электричеством. Электрошок, например. – Она садится на пятки, заставляя банки «Лакруа» греметь по полу. Невозможно сказать, для чего они: для проекта Майлы или для гидратации. – Но такое напряжение на ветке – я не понимаю, как это просто ее не убило.

– И она точно не мертва, – любезно напоминает им Нико.

– Я тоже не знаю, – говорит Огаст. – Здесь должно быть что-то еще. Но это уже что-то, да? Это важно.

– Возможно, – говорит Майла.

Этот разговор растягивается на дни. Огаст записывает мысли на своей руке посреди экзаменов, делает записи во время смен в своем блокноте для чеков, встречается с Майлой в «Мисс Айви», чтобы в сотый раз это обговорить.

– Помнишь, когда я в первый раз попыталась сама с ней встретиться? – говорит Майла. Она распаковывает пакет с веганскими карри и котлетами – обед Нико. Он в задней комнате с клиентом, а мисс Айви осторожно следит за ними с другого конца магазина. – И я не могла ее найти. Но, когда ты привела Нико с собой, она была там.

– Да, – говорит Огаст. Она глядит на мисс Айви. Вряд ли это самая странная тема, которая тут обсуждалась. Но она все равно приглушает голос. – Но мы все в какой-то момент были в метро одни и видели ее.

– Но не до того, как ты нас знакомила. Ты важнейшая точка контакта. Мы можем ее найти, потому что она знает нас через тебя.

– Что ты имеешь в виду?

– Огаст, ты сама говорила: если она долго тебя не видит, то начинает пропадать. Она же не все время на каждом поезде – она появляется в том, на котором ты. Это ты удерживаешь ее здесь. Ты смотрела «Остаться в живых» – ты ее константа.

Огаст падает на шаткую табуретку, гремя полкой с кристаллами за ней. Ее константа.

– Но… почему? – спрашивает Огаст. – Как? Почему я?

– Подумай об этом. Что такое чувства? Как твое тело общается с твоим мозгом?

– Через электрические импульсы?

– И что ты чувствуешь, когда смотришь на Джейн? Когда говоришь с ней? Когда касаешься ее?

– Я не знаю. Как будто мое сердце сейчас вылезет из моей задницы и вожмет меня в мантию Земли, наверно.

– Вот именно, – говорит она, показывая пластиковой вилкой на Огаст. Она начала есть карри Нико. Если он в ближайшее время не закончит общаться с потусторонним миром, то лишится обеда. – Это химия. Это влечение. Это словно неспадающий стояк. И это приходит вместе со всеми этими суперсильными электрическими импульсами между твоими нервными окончаниями по всему твоему большому прекрасному мозгу. Если мы правы и ее существование привязано к электричеству ветки, то каждый раз, когда ты заставляешь ее чувствовать что-то, каждый раз, когда ты касаешься ее или целуешь, каждое взаимодействие между вами вырабатывает больше электрических импульсов, а значит, ты делаешь ее более… настоящей.

– Когда мы… – вслух произносит Огаст. – На днях, когда мы… сама понимаешь…

– Огаст, мы взрослые люди, просто скажи, что тебе вытрахали мозги.

На другом конце комнаты мисс Айви машет на себя бумагой так, как будто у нее прилив жара.

– Можно, пожалуйста? – молит Огаст. – В общем, перед этим, прямо когда я сказала, что хочу… поезд сломался. То есть ты хочешь сказать?..

На лице Майлы появляется хитрая улыбка.

– Боже мой. Она в прямом смысле обесточила поезд, потому что была возбуждена, – говорит она со сверкающим в глазах благоговейным восхищением. – Она икона.

– Майла.

– Она мой герой.

– Боже, то есть… то есть вот… вот почему… – говорит Огаст. – Это цикл обратной связи между ней и поездом. Вот откуда она знает, когда включится аварийное освещение, а когда – нет. Вот почему лампы сходят с ума, когда она расстроена. Это все взаимосвязано.

– И вот почему сработал ваш безумный план поцелуев в исследовательских целях, – говорит Майла. – Влечение между вами – искра в прямом смысле, и это та же искра, которая возвращает ее в реальность. Она чувствует что-то, ветка это чувствует, электрические импульсы в ее мозгу начинают вспыхивать, и это собирает ее обратно воедино. Это ты, Огаст. Ты причина, по которой она остается в одном месте. Ты то, что ее здесь удерживает.

«Это… много» —, думает Огаст.

Джейн пишет ей в тот вечер: «Скучала по тебе сегодня», – и Огаст думает о ее губах и ключицах в лунном свете и желает, но завтра экзамен, а после него сразу же ночная смена.

Поэтому она пропускает поезд, и Майла встречается с ней в «Билли», садясь за барную стойку с бургером и продолжая разговор с того места, на котором они закончили.

– Ладно, но почему я? – говорит Огаст.

– Я думала, мы покончили с твоим отрицанием того, что она хочет съесть шоколадное фондю с твоей задницы, а потом вместе взять ипотеку.

– Нет, я могу поверить в то, что она… что я ей нравлюсь, – говорит Огаст с интонацией, которая звучит так, как будто она совсем не может в это поверить. – Но она так долго пробыла в этом поезде. Я находила объявления – люди годами в нее влюблялись. Она раньше ни на кого не западала? Почему из-за встречи со мной она впервые остановилась в моменте?

Майла проглатывает огромный кусок говядины. Не то чтобы Нико заставляет ее есть вегетарианскую еду, просто Майла наслаждается мясом больше, когда Нико не грустит рядом из-за окружающей среды.

– Может, вы должны быть вместе. Любовь с первого взгляда. Так было со мной.

– Я не принимаю это как гипотезу.

– Это потому, что ты Дева.

– По-моему, ты говорила, что девственность – это концепция.

– Дева, ты гребаный девий кошмар. Все это происходит, а ты все равно ни во что не веришь. Типичная девья хрень. – Майла откладывает бургер. – Но, возможно, когда вы познакомились, была какая-то особая искра, которая спустила курок. Что ты об этом помнишь?

Боже, что она помнит? Кроме улыбки, добрых глаз и ауры панк-рокерского ангела-хранителя?

Она пытается вспомнить что-то еще: ободранное колено, то, как она натягивала рукава куртки на ладони, чтобы скрыть царапины, пытаясь не плакать.

– Я пролила кофе себе на сиськи, – говорит Огаст.

– Очень сексуально, – замечает Майла, кивая. – Я понимаю, что она в тебе увидела.

– И она дала мне шарф, чтобы это скрыть.

– Девушка мечты.

– Я помню, что было какое-то статическое электричество, когда я потянулась к шарфу и наши руки соприкоснулись, но на мне была одежда из шерсти, и шарф был шерстяным, и я не обратила на это внимание. Думаешь, это было оно?

Майла размышляет.

– Возможно. Или, возможно, это был побочный эффект. Энергия слетела с катушек. Что-то еще?

– Я тогда шла с работы, и она сказала, что я пахну панкейками.

– О. Хм. – Она выпрямляет скрещенные ноги, упираясь в барную стойку. – Она же работала тут, да?

– Да.

– И у этого места правда есть… очень особенный запах, да?

– Да… – говорит Огаст. – А. А! То есть ты думаешь, что это было чувственное воспоминание? Она узнала «Билли»?

– Запах сильнее всего вызывает воспоминания. Могло так и быть. Возможно, она тогда впервые столкнулась в поезде с тем, что по-настоящему узнала.

– Серьезно? – Огаст поднимает воротник футболки к носу. – Ого, я больше никогда не буду ныть из-за того, что пахну панкейками.

– Знаешь, – говорит Майла, – если мы сможем понять, что случилось, как именно ее энергия привязалась к энергии ветки, и сможем воссоздать событие…

Огаст отпускает воротник.

– Мы сможем все отменить? Так мы поможем ей выбраться?

– Да, – говорит Майла. – Да, думаю, это могло бы сработать.

– И… и она окончательно вернется в 70-е?

Майла думает.

– Наверно, да. Но есть шанс… ну, тут же нет никаких правил. Поэтому кто знает? Возможно, есть шанс, что она может закрепиться прямо здесь, прямо сейчас.

Огаст таращится на нее.

– Типа… насовсем?

– Да, – говорит Майла.

Огаст дает себе пять секунд, чтобы это представить: джинсы Джейн у Огаст в вещах для стирки, поздние ночи и поделенные счета, поцелуи на тротуаре, переслащенный кофе в постель.

Она прогоняет эту мысль, поворачиваясь к кассе.

– Но она вряд ли останется.

В середине дня Огаст наконец-то добирается до «Кью». Она не специально три дня не виделась с Джейн после того, как они занялись сексом, честно, – просто ее затянуло в дело. Это совсем никак не связано с тем, что Джейн по-настоящему ее целовала в идеальный момент в полночь, и Огаст не знает, как относиться к этому в обычный вторник.

По пути на платформу она видит вывеску. То же предупреждение, тот же срок – сентябрь. «Кью» закрывается в сентябре. Она может навсегда потерять Джейн в сентябре. И, даже если она со всем разберется, она наверняка все равно потеряет Джейн, которая вернется в 70-е, в свое время.

Есть это, и есть очень свежее воспоминание о выдохах в небытие на Манхэттенском мосту, и есть идея о том, что то, кем они являются друг другу, делает Джейн настоящей, и есть Огаст, стоящая на платформе, пытающаяся аккуратно рассортировать вещи в отдельные ящики в своем мозгу.

Сегодня многолюдно, но Джейн сидит, втиснутая в конце скамьи между задней стенкой вагона и чьей-то башней покупок из «Икеи».

– Привет, Девушка с Кофе, – говорит Джейн, когда Огаст удается протиснуться мимо пассажиров. Огаст пытается понять ее настрой, но у Джейн обычное веселое выражение лица – как будто она думает о шутке, которую вспомнила частично и которая не относится к кому-то конкретному.

Огаст снова хочет поцеловать ее в губы. Огаст снова хочет сделать множество вещей, и это очень не вовремя.

– Где ты была? – спрашивает Джейн.

– Прости, я не хотела… у меня большой прорыв в твоем деле, и экзамены, все слетело с катушек, но… в общем, мне нужно многое тебе сообщить.

– Ладно, – безмятежно говорит Джейн. – Можешь сесть сюда и рассказать?

– Что… – начинает Огаст, но Джейн хватает ее и тянет вниз. Она приземляется на колени Джейн. – Уф. Привет.

Джейн усмехается в ответ.

– Привет.

– О, тут лучше, – говорит Огаст.

– Да, я забронировала столик.

Есть какая-то грань, при которой заполненный вагон метро превращается из слишком навязчивого в абсолютно ненавязчивый, с таким количеством людей, что они смешиваются вместе и никто никого не замечает. В маленьком уголке с Джейн на скамье, в окружении рюкзаков, спин и коробок с мебелью для спальни, почти кажется, что больше никого нет.

Огаст устраивается, складывая свою джинсовую куртку на коленях. Ее юбка развевается за ней, накрывая их обеих, и она остро ощущает Джейн своими голыми бедрами, дыры на джинсах, позволяющие коже касаться кожи.

– Что? – говорит Джейн, изучая ее лицо. Огаст представляет ее взгляд: смесь напряжения и возбуждения, что, в общем-то, соответствует ей.

– Мне надо рассказать тебе о деле, – говорит Огаст.

– Ага, – говорит Джейн. – Но что именно?

– Сама знаешь что.

Одна из ладоней Джейн движется вверх, накрывая бедро Огаст. Огаст смотрит на нее, и что-то сжимается у нее в груди, и она задумывается, не это ли – электричество. Желание и химия, слившиеся во что-то большее, что-то более глубокое и нежное.

– Слушай, – говорит Джейн. – Ты не можешь так на меня смотреть и не говорить, о чем ты думаешь.

– Я думаю… – начинает Огаст, что-то в ее груди сжимается сильнее, и она не может. Она не может сказать, что то, что между ними, – это причина, по которой это вообще происходит. Если она это скажет, она все разрушит. – Я думаю о тебе.

Джейн прищуривается.

– Обо мне?

– О… той ночи. – Это не совсем ложь.

– Да, – говорит Джейн. – Мы об этом не говорили.

– Мы должны?

– Наверно, нет, – отвечает она, рисуя большим пальцем изогнутую линию на внутренней стороне ноги Огаст. – Но мы должны поговорить о том, что ты хочешь.

И это… боже, Огаст чувствует это: то, как все изменилось, желание, которое исходит от Джейн, словно искры от кремня, то, как она переводит взгляд с губ Огаст на горло, как будто думает о засосе, который она там оставила. Огаст пришла сюда расспрашивать, но при нынешнем состоянии ее мозга она могла бы с таким же успехом расстегивать свою рубашку.

Неужели так бывает всегда? Когда ты хочешь кого-то и знаешь, что он тоже тебя хочет? Как вообще люди что-то доводят до конца?

– Я хочу поговорить о деле, – хочется закричать Огаст.

Мысленно она правда кричит. Ладонь Джейн останавливается.

– Ладно.

– Это… это важно. Очень серьезные вещи.

– Похоже на то.

– Но.

– Да, – говорит Джейн. Их взгляды встречаются. Боже, это безнадежно.

– Все, что между нами происходит… очень плохо влияет на мою продуктивность, – говорит Огаст.

– А что между нами происходит? – спрашивает ее Джейн. – Ты до сих пор мне не рассказала.

– То, что я месяцами тебя хотела, а потом я тебя получила, и теперь я хочу тебя все время, – говорит Огаст, прежде чем успевает остановить себя. Она чувствует, как краснеет. – У нас ограниченное время, и это отвлекает.

Джейн улыбается с карими, как виски, глазами, полными неприятностей.

– Все время? – говорит Джейн. – То есть… прямо сейчас?

Да, точно неприятности.

– Ну, – говорит Огаст, – необязательно прямо сейчас. – Да, прямо сейчас. Прямо сейчас, все время, всегда. – Я должна рассказать тебе о деле.

– Конечно, – говорит Джейн. Но кончики ее пальцев проскальзывают под подол юбки Огаст. Она стонет, и Джейн тихо говорит: – Я остановлюсь сразу, как ты мне скажешь остановиться.

Она делает движение, словно хочет убрать руку, и Огаст рефлексивно хватается за ее запястье.

– Не останавливайся.

– Ладно, – говорит Джейн. – Рассказывай мне о деле, а я буду… – Ее ладонь исчезает под тканью, смятой на коленях Огаст. – Слушать.

Огаст сглатывает.

– Хорошо.

Она говорит об электричестве и путях, умалчивая о контакте между ними двумя – и Джейн тихо слушает, пока она рассказывает о циклах обратной связи, чувствах и воспоминаниях.

– Так что, – продолжает Огаст, – если ты сможешь вспомнить, из-за какого именно события ты тут застряла, возможно, будет способ воссоздать это и отменить. Как ручная перезагрузка.

– Вернуть меня обратно, – говорит Джейн.

– Да, – соглашается Огаст. – И тогда… тогда, теоретически, мы могли бы вернуть тебя в 70-е. Где ты должна быть. А если мы не сможем, то… это не важно. Я разберусь.

– Ясно, – говорит Джейн. Ее взгляд стал отстраненным.

– Поэтому нужно, чтобы ты вспомнила, что случилось в тот день, когда ты тут застряла.

– Ага.

– Есть идеи, как можно это сделать?

Джейн мычит, скользя выше ладонью, полностью скрытой под юбкой Огаст и курткой на ее коленях.

– Очень много идей.

– Я… – Огаст заикается. – Я не понимаю, почему ты такая спокойная. Это вопрос твоего существования.

– Слушай, – говорит Джейн, растопыривая пальцы и хватаясь за кожу прямо под ее задом. Ладонь Огаст сжимается на воротнике Джейн. – Если ты права, я тут ради приятного времяпрепровождения, но не долгого. Так что я хочу немного поразвлечься. Не всегда же все должно быть так серьезно.

Огаст думает о засосах у девушек, которых Джейн целовала в каждом городе, и задается вопросом, только ли этого хочет от нее на самом деле Джейн. Может, Огаст и отличается от других девушек, но Джейн – все еще Джейн, любящая с быстротой петарды, использующая свои ладони, рот и любящая половиной своего сердца. Приятное времяпрепровождение. Ничего серьезного.

И Огаст, которая почти всю свою жизнь воспринимала все серьезно, время от времени отпуская циничные шутки ради выживания, должна признать: Джейн в чем-то права.

– Ладно, – говорит Огаст. – Ты меня уговорила.

– Я знаю, что я тебя уговорила, – отвечает Джейн, и вот оно – царапанье короткими ногтями хлопка белья Огаст.

Черт.

– Джейн, – говорит она, хоть и никто рядом не обращает на них никакого внимания.

Ладонь Джейн осторожно замирает, но она тянется вверх, к шее Огаст, касаясь губами мочки ее уха, и говорит:

– Попроси меня остановиться.

И Огаст должна. Огаст должна попросить ее остановиться. Она должна хотеть попросить ее остановиться.

Но кончики пальцев Джейн ласкают ее, раздразнивая ее нервные окончания, заставляя бедра ныть, и она думает о том, что все месяцы желания отточены до изысканного совершенства, остро врезающегося в ее кожу, пока не кажется, будто вот-вот потечет кровь.

Осторожность и нож. Она клялась на них. Но это острее, и она не хочет, чтобы это прекращалось.

Поэтому, когда большой палец Джейн проскальзывает под хлопок и Джейн ищет в ее глазах ответ, Огаст кивает.

Особенность Джейн в том, что она именно то, чем Огаст не является, и это работает. Там, где она мягкая, Джейн твердая. Где она резкая, колючая и сопротивляющаяся, Джейн широко улыбается и ведет себя непринужденно. Огаст потеряна в чем-то, опасно похожем на любовь, а Джейн смеется. И здесь, между станциями, между ее ног, она встревожена и напряжена, а Джейн уверенна и спокойна, водит пальцами, находит свой путь, ловкий и сводящий с ума.

Ее разум утопает в ощущении того, что можно отпустить контроль, позволить Джейн толкать себя прямо к своим границам.

– Продолжай говорить, ангел, – шепчет Джейн ей в ухо.

– Эм… – Огаст заикается, с трудом сохраняя спокойное лицо. Средний палец Джейн совершает круг, и Огаст хочет насадиться на него, но она не может двинуться. Она никогда не была так благодарна людям, которые возят в метро мебель из «Икеи». – Черт.

Она чувствует тепло от тихого смеха Джейн на своей шее.

– Мы могли бы… – пробует Огаст. Ей требуется все силы, чтобы ее голос звучал ровно. – Мы могли бы попробовать воссоздать все, начиная с лета 76-го. Я могу проникнуть – черт – в кабинет «Билли» и поискать, есть ли – ох – есть ли у них какие-то данные, которые могут быть полезными.

– Взлом и проникновение, – говорит Джейн. Вагон выезжает на дневной свет, и Огаст приходится впиться ногтями в колено Джейн, чтобы не упасть. – Ты знаешь, как это горячо?

– Я… – Короткий вдох. Она не может поверить, что это происходит. Она не может поверить, что она это делает. Она не может поверить, что когда-то ей придется перестать это делать. – Наверно, криминальное поведение не возбуждает меня.

– Интересно, – непринужденно говорит Джейн. – Потому что кажется, что ты заводишься, когда делаешь то, что не должна делать.

– Не уверена, что у тебя достаточно – ах – доказательств для подтверждения этой теории.

Джейн наклоняется ближе и говорит:

– Тогда попробуй не кончить.

И Огаст думает, что должна найти способ вытащить отсюда Джейн, только чтобы ее убить.

Сначала все идет медленно – по напряженным плечам Джейн видно, что она не может двигаться так, как хочет, поэтому двигается отрывисто, точно и смертельно, – пока все не меняется, не становится быстрым и поверхностным, и Огаст говорит, стараясь заставлять слова выходить из ее рта, сглатывать вздохи, стараясь не смотреть на Джейн, смотрящую на нее. Это самое глупое, что она делала с тех пор, как прыгала между вагонами, но почему-то кажется, будто ее тело наконец-то обрело смысл. Она кусает губу, чувствуя нарастание, белую мглу, зажмурив глаза и горя в бедрах от необходимости оставаться неподвижной. Джейн целует ее шею под волосами.

– Что ж, – обыденно говорит Джейн. Щеки Огаст горят невозможно розовым, а Джейн выглядит невозмутимой, если не считать расширенных зрачков. – Мне кажется, у тебя очень даже хороший план.

Так вот как теперь все будет, – делает вывод Огаст по пути домой, ощущая прощальный поцелуй на губах. Она работает над делом, Джейн целует ее, и они говорят о первом, но не о втором.

Иногда кажется, будто есть три Огаст: та, которая родилась с надеждой, та, которая научилась взламывать замки, и та, которая одна переехала в Нью-Йорк, – и все они вытаскивают ножи и ставят друг другу подножки, чтобы оказаться первой. Но каждый раз, как открываются двери и она замечает Джейн в дальнем конце вагона, слушающую музыку, которая вообще не должна играть, она знает, что это не имеет никакого значения. Все версии Огаст сходят с ума от этой девушки, невзирая на оставшийся у них срок. Она возьмет все, что сможет получить, и разберется с остальным.

Она становится взрослой, которая занимается сексом, сексом с Джейн, и Джейн может почувствовать что-то еще, кроме скуки и ожидания, и это весело. Это хорошо, настолько хорошо, что рот Огаст наполняется слюной посреди ночной смены в «Билли» от одной мысли об этом. Джейн выглядит счастливее, что и было целью, напоминает она себе. Они друзья. Кросс-временны́е друзья с полупубличными привилегиями, потому что они нравятся друг другу и одиноки, и Огаст полюбила чувствовать себя немного бунтаркой. Она никогда не думала, что предназначена хоть для какой-то опасности, пока не встретила Джейн.

Не то чтобы она предназначена для Джейн.

Она говорит себе очень серьезно, что если кто-то и предназначен для чего-то, то это Джейн, предназначенная для 70-х. Это задача. Это дело.

Это все.

* * *

Огаст начинает вести блокнот секса.

Не то чтобы у них настолько много секса. Когда один человек живет в метро, а другой рвет задницу, чтобы вытащить его из этого метро, возможностей не особо много.

Но она привыкла делать заметки о Джейн, и никогда не повредит иметь справочник. Поэтому она начинает вести блокнот, чтобы задокументировать все, что нравится Джейн.

Она начинает с вещей, которые она уже знала. «Тянуть за волосы (давать и получать)», – пишет Огаст вверху первой страницы. Под этим «кусать губы», следом «чулки» и «ставить засосы». Она останавливается, сосет конец карандаша и добавляет «полупубличный секс», делая пометку внизу страницы «не знаю, всегда или она просто действует по ситуации».

Она держит его в своей сумке рядом с другими блокнотами для географических местоположений (зеленый), биографических веселых ситуаций (синий), дат и чисел (красный) и скрупулезно его ведет. Если его нет под рукой, она пишет на ладони, и это приводит к тому, что ей приходится объяснять Уинфилду посреди смены, почему у нее от первой до третьей костяшек написано «кусать шею».

Иногда она добавляет вещи, которые не связаны с сексом, но все равно возбуждают Джейн. «Длинные волосы» входят в список, когда она в третий раз замечает, что Джейн смотрит, как она собирает волосы. Однажды она отклоняется от темы на пять минут, рассказывая про ультрафиолетовый свет и факсимиле, и обнаруживает, что Джейн таращится на нее с открытым ртом и высунутым языком, и она вытаскивает блокнот, записывая «узкоспециализированные технические знания + компетенции».

Но большую часть времени все довольно однозначно. Она заходит в «Кью» посреди ночи в сетчатых колготках, чтобы проверить теорию, и, когда она час спустя вываливается оттуда, пьяная от поцелуев, с порванными в двух местах тонкими нитками нейлона, она добавляет: «белье».

– Мы бы познакомились в «Си-Би-Джи-Би», – говорит Джейн по телефону, пока Огаст загружает темные вещи в машину в прачечной. Они уже полтора дня обсуждают, как бы они познакомились, если бы Огаст жила в Нью-Йорке Джейн в 1970-х. Огаст продолжает настаивать, что у них была бы долгая вражда из-за последнего библиотечного экземпляра «Второго пола». Джейн не согласна.

– Думаешь, я была бы на одном из твоих сатанистских панк-концертов? – спрашивает Огаст, закрывая дверцу и садясь на сушилку.

– Да, ты бы вошла потерянная и неуверенная. В короткой юбке, с длинными волосами, прижимающаяся к стене, а я бы вывалилась с танцпола с окровавленным носом, увидела тебя, и все.

Огаст издает смешок, но она может это представить: Джейн, самодовольно вываливающаяся из кучи тел, как падающая звезда, рычащая и вытирающая кровь с тыльной стороны ладони, с подведенными черным глазами и испачканным чьей-то помадой воротником футболки.

– Что бы ты сказала? – спрашивает она.

Джейн издает задумчивый звук.

– Я бы не стала усложнять. Попросила бы у тебя курево.

– Но ты не куришь, – замечает Огаст.

– А у тебя нет курева, – говорит Джейн. – Я бы и не думала, что у тебя оно есть. Но мне бы пришлось подойти к тебе очень близко, чтобы ты услышала меня сквозь громкую музыку, и ты бы смотрела на меня, и, когда бы я тебя целовала, немного чувствовался вкус крови.

– Ага, – говорит Огаст, ощущая, как разгорается на затылке жар. Она скрещивает ноги, сжимая вместе бедра. – Продолжай.

К тому времени как сигнал объявляет конец стирки, Джейн описывает в мельчайших подробностях, как именно она бы завела Огаст в туалет «Си-Би-Джи-Би», какой черный кожаный ошейник она надевала на концерты и то, как она позволила бы Огаст просунуть пальцы под него, когда встала бы на колени. Огаст тянет юбку вниз, берет блокнот и пишет: «кровь и синяки». Потом: «легкое принуждение». Она возвращается на несколько строк выше и подчеркивает «полупубличный секс».

Июнь пролетает по Нью-Йорку, как одна из горячих вспышек мисс Айви, накаляя окна и замедляя движение на улицах до неспешного ползания. Это однозначно несексуальное время года, и все же…

– Поверить не могу, что ты не потеешь, – говорит Огаст, изнывая от жары в час ночи и прижимая ладони к стене пустого поезда. Джейн целует ее волосы, проскальзывает большим пальцем под футболку Огаст из «Билли». – Я тут умираю, а ты выглядишь идеально.

Джейн смеется и проводит языком по шее Огаст.

– Но твой пот приятный на вкус.

– Знаешь, если ты собираешься быть метафизической аномалией, то ты должна контролировать свои магические способности. – Она открывает глаза, когда Джейн поворачивает ее и прижимает к себе. – Ты должна уметь останавливать поезд, когда хочешь. Или создавать всякие вещи. Например, диван. Это было бы здорово.

– Хочешь сказать, сиденья метро для тебя недостаточно хороши? – дразнит Джейн. – Это мой дом.

– Ты права, прости. Я в восторге от того, что ты сделала с этим местом. И ох уж этот вид. – Она смотрит на опухшие от поцелуев губы Джейн. За окном ничего, кроме коричневых стен туннеля. – С ним ничто не сравнится.

– Хм-м, – говорит Джейн. – Хорошая попытка.

Она вваливается домой сорок пять потных, бредовых минут спустя, с еще звенящим в ушах смехом Джейн, разбрасывает свою одежду по спальне и яростно добавляет в список: «отказ от оргазма».

(В итоге Джейн все восполняет.)

Наверно, – думает Огаст, – предсказуемо, что такой человек, как она, так отнесся к вступлению в ряды занимающихся сексом – подробные списки, стенографирование, случайные бесполезные диаграммы. Но это не ее обычная навязчивая потребность все организовывать. Это то, как Джейн целует ее, будто пытается узнать все про нее, открытие того, что может делать ее собственное тело, то, как Джейн готова работать ради этого в течение пяти минут между станциями. Огаст хочет отплатить ей тем же, и способ сделать это по-огастовски – составить план.

Поэтому она копит чаевые, чтобы купить Джейн новый телефон, такой, который может отправлять и получать зернистые фото, и набирается смелости, чтобы сделать одно через зеркало спальни. Она таращится на него в своем телефоне, на волосы, спадающие на плечи, на накрашенные красной помадой губы, на кружево, исчезающий засос на шее, подставленный под свет от окна, и ей почти не верится, что это она. Она не знала, что может быть такой, пока июнь не открыл это в ней. Ей это нравится. Ей очень это нравится.

Она нажимает «отправить», и Джейн отвечает потоком ругательств, Огаст улыбается, уткнувшись в подушку, и пишет: «красная помада».

Между делом она взламывает замок в кабинете в «Билли» и узнает, что им не пользовались с 2008-го. Он не больше, чем древний шкаф с желтеющими квитанциями и пустой стол, первоклассный предмет для вторичного аванпоста по работе над делом. Поэтому именно в это она его и превращает, в задней части ресторана, где никто не замечает, что она тратит свои перерывы на научную фантастику. Она прикрепляет копии своих карт на стены и пролистывает документы, пока не находит резюме Джейн от 1976-го. Она тратит на него много времени, проводя пальцами по буквам, но тоже его прикрепляет.

Она использует настоящее имя Джейн, чтобы наконец-то найти ее свидетельство о рождении – 28 мая 1953 года – и, раз Джейн знает, что ей двадцать четыре, они сужают временные рамки события, из-за которого она застряла, до промежутка между летом 1977-го и летом 1978-го.

Она делает две копии хронологии и вешает одну в своей комнате, а другую – в кабинете. Лето 1971-го: Джейн уезжает из Сан-Франциско. Январь 1972-го: Джейн переезжает в Новый Орлеан. 1974-й: Джейн уезжает из Нового Орлеана. Февраль 1975-го: Джейн переезжает в Нью-Йорк. Лето 1976-го: Джейн начинает работать в «Билли». Все, что после этого: вопросительный знак, вопросительный знак, вопросительный знак.

Она покупает в магазине Майлы серебристый магнитофон из 80-х в стиле «Скажи что-нибудь». Она прячет его в кабинете и находит их станцию. Когда она слишком занята для «Кью», Джейн шлет ей песни.

Огаст начинает слать песни в ответ. Это игра, в которую они играют, и Огаст притворяется, что не ищет в интернете слова каждой песни и не мучается над их значением. Огаст запрашивает «Я хочу быть твоим парнем»[30], и Джейн отвечает «Своим ребенком»[31]. Огаст заказывает «Я в огне»[32], а Джейн отвечает «Глорией»[33], и Огаст стучится головой о кирпичную стену кабинета, стараясь не провалиться сквозь пол.

– Что конкретно, – спрашивает Уэс, сидя на столешнице с тарелкой французского тоста и смотря, как Огаст рисует мультяшный поезд метро на полях секс-блокнота, – ты делаешь?

– Работаю, – говорит Огаст. Она автоматически пригибается, когда Люси проносит над ее головой поднос.

– Я имел в виду, с Джейн, – говорит он.

– Просто развлекаюсь, – говорит Огаст.

– Ты никогда в жизни просто не развлекалась, – замечает Уэс.

Огаст кладет карандаш.

– Что ты делаешь с Исайей?

Уэс вместо ответа сует в рот огромный кусок еды.

Что-то продолжает беспокоить ее в имени Джейн. В ее первом, Бию. Бию Су. Су Бию.

Она снова и снова повторяла его в своей голове, пробивала его по каждой базе данных, таращилась на трещины в своем потолке, пытаясь найти его в архивах своего мозга. Где, черт возьми, она его слышала раньше?

Она пролистывает записи, возвращаясь к хронологии, которую она вырисовала.

Почему «Бию Су» кажется таким знакомым?

Если бы это не было так безумно и если бы она не думала, что ее мама затянет ее обратно в темную дыру расследования исчезновения дяди Оги, то она попросила бы ее помочь. Сюзетт Лэндри, может, и не нашла то, что искала, но она хороша. Она раскрыла два чужих дела-«висяка» в ходе своей работы. Она играет грязно, знает свое дело и никогда ничего не бросает. Это лучшее и худшее в ней.

Поэтому, когда она отвечает на ночной звонок мамы – после того как сбрасывала ее пару проведенных как в тумане недель, – она не планирует заговаривать о Джейн. Совсем.

Но ее мама знает.

– Почему у меня ощущение, что ты мне о чем-то не рассказываешь? – Огаст слышит на фоне шредер. Видимо, она достала какие-то документы, которых у нее не должно быть. – Или про кого-то?

– Я…

– О, это кто-то.

– Я буквально сказала один слог.

– Я знаю своего ребенка. У тебя такой тон, как когда Дилан Чаудхари случайно положил записку с приглашением пойти на танцы тебе в шкафчик в одиннадцатом классе, а потом попросил ее обратно, чтобы вручить девушке в двух шкафчиках от тебя.

– О боже, мам…

– Так кто он?

– Это…

– Или она! Это могла бы быть она! Или… они?

Огаст не хватает сил быть тронутой тем, как усердно она старается быть инклюзивной.

– Никто.

– Хватит врать.

– Ладно, хорошо, – говорит Огаст. Если ее мать захотела узнать ответ, она не остановится, пока его не получит. – Есть девушка, с которой я познакомилась… в метро. С которой я как бы встречаюсь. Но, по-моему, она не хочет ничего серьезного. Она не очень… доступна.

– Понятно, – говорит мама. – Что ж, ты знаешь мое мнение.

– Никогда не ходи с кем-то куда-либо, если сначала не проверила, что у него в багажнике нет оружия, – монотонно бубнит Огаст.

– Можешь смеяться сколько хочешь, но меня никогда не убивали.

Огаст могла бы объяснить, что Джейн не может даже выйти из метро, но вместо этого она сменяет тему и спрашивает:

– А что с детективом Примо? Он все еще ведет себя как мудак?

– Ох, дай я тебе расскажу, что этот скользкий хрен сказал мне, когда я звонила в последний раз, – говорит она, и начинается.

Огаст переключает телефон на громкую связь, позволяя голосу мамы размыться в белый шум. Она проходится по хронологии, пока ее мама говорит о зацепке, по которой она пошла, про то, что Оги мог быть в Литтл-Роке в 1974-м, и она думает про имя Джейн. Су Бию. Бию Су.

– В общем, – говорит мама, – где-то есть ответ. Я столько о нем в последнее время думаю, понимаешь? – Огаст смотрит на стену спальни, на фотографии, прикрепленные кнопками того же бренда, которым пользовалась мама, чтобы делать дырки в их гостиной. Она думает о своей маме, поглощенной человеком, который даже не может вернуться, живущую этой тайной, у которой нет решения. Посвящающая всю свою жизнь призраку.

– Да, – говорит Огаст. Слава богу, что она совсем не такая.

– Моя помада нормально выглядит? – спрашивает Майла, поворачиваясь, чтобы посмотреть на Огаст. Ее локоть выбивает телефон из рук Уэса, и он ворчит, поднимая его с пола метро.

– Стой, – говорит Джейн, наклоняясь вперед, чтобы стереть пятно ярко-синей помады большим пальцем. – Вот. Теперь ты идеальна.

– Она всегда идеальна, – говорит Нико.

– Фу, – стонет Уэс. – Тебе повезло, что это твой день рождения.

– Это мой день рождеееения, – счастливо поет Нико.

– Двадцать пять – преклонный возраст, – говорит Майла. Она целует его в щеку, снова смазывая помаду.

Нико расправляет красную бандану на шее, как ковбой, не спеша выходящий из таверны. У него деним на дениме, с лоскутом в виде американского флага на одном плече и завитком, артистично падающим ему на лицо. Пуэрториканский Спрингстин в праздник Четвертого июля. Сегодня и правда четвертое июля.

– Так что такое это Июльское рождество? – спрашивает Огаст, оттягивая отвратительную футболку в честь Дня святого Валентина, которую она взяла в секонд-хенде. Она с рисунком Гарфилда, окруженного мультяшными сердцами, и надписью «Я БУДУ ТВОЕЙ ЛАЗАНЬЕЙ». Объяснить это Джейн получилось только со второй попытки. – И почему на день рождения Нико такая традиция?

– Июльское рождество, – торжественно говорит Майла, взмахивая руками и опять сбивая телефон Уэса на пол, – это ежегодная традиция на Четвертое июля в «Делайле», где мы празднуем день рождения этой великой нации, – на этом Уэс издает пукающий звук, – с тематическими напитками и звездным составом драг-квин, выступающих с праздничными номерами.

– Но это не просто Рождество, – замечает Нико.

– Да, – добавляет Майла. – Они до сих пор называют это Июльским рождеством, но в него постепенно включили все праздники. В прошлом году Исайя делал пародийный номер в честь Дня благодарения под «Мои прелести»[34], одетый в надсосочники в виде сладкой картошки и стринги в виде яблочного пирога. Это было потрясающе. Уэсу пришлось выйти из здания и пробежать кварталов десять.

– Все было не так, – говорит Уэс. – Я вышел покурить.

– Конечно.

– А еще там познакомились мы с Майлой, – добавляет Нико.

– Правда? – спрашивает Джейн.

– Вы никогда об этом не говорили, – говорит Огаст.

– Да, я все время ходил в «Делайлу», когда еще жил с родителями, – говорит Нико. – Всем там всегда было все равно, кто ты, кем хочешь стать или думаешь, что можешь стать. Хорошая энергетика.

– А я встречалась с одним из барменов, – заканчивает Майла.

– Ого, стой. – Огаст поворачивается к Майле. – Ты встречалась с другим, когда вы познакомились?

– Да, – говорит Майла, весело поправляя кофту, отвратительную реликвию с Хануки из детства Уэса. – Не хочу сказать, что бросила того парня сразу же, как только увидела Нико, но… нам все-таки пришлось дождаться, когда он уволится оттуда, прежде чем снова показаться там.

– Тропа вселенной, – глубокомысленно говорит Нико.

– Тропа моего стояка, – отвечает Майла.

– Ага, я покатился, – говорит Уэс, продвигаясь к аварийному выходу.

– Это безумие какое-то, – говорит Джейн, искусно хватая его за воротник футболки. – Я не могу представить никого из вас с кем-то другим.

– Мне кажется, мы никогда не были другими, – говорит Нико. – Не по-настоящему. Мне кажется, такого не могло бы быть.

– Отпусти меня. Я заслуживаю быть свободным, – говорит Уэс Джейн, которая щелкает его по носу.

– В общем, – говорит Майла. – Мы познакомились на дне рождения Нико, в Июльское рождество. И мы познакомились с Исайей пару Июльских рождеств спустя, и он помог нам получить квартиру. И поэтому это традиция на день рождения.

– Еще какая традиция, – говорит Нико.

– Боже, – говорит Джейн с улыбкой. – Мне так жаль, что я не могу пойти.

Огаст касается тыльной стороны ее ладони.

– Мне тоже.

Они доезжают до своей станции и проталкиваются к дверям, и, выходя из вагона, Огаст слышит, как Джейн говорит:

– Эй, Лэндри. Кое-что забыла.

Огаст поворачивается, и Джейн стоит там под светом ламп с курткой, накинутой на одно плечо, и сверкающими глазами, похожая на то, что Огаст выдумала, как длинная ночь и ноющие ноги утром. Она высовывается из вагона, совсем слегка, ровно настолько, чтобы взбесить вселенную, притягивает Огаст к себе за ее идиотскую футболку и целует ее так сильно, что на секунду она ощущает искры в позвоночнике.

– Повеселись, – говорит она.

Двери закрываются, и Майла издает тихий свист.

– Черт побери, Огаст.

– Заткнись, – говорит Огаст с горящими щеками, но воспаряет по лестнице так, будто она на Луне.

Как и «Слинки», «Делайла» находится под землей, но там, где у «Слинки» всего лишь «С» в жирных пятнах из министерства здравоохранения, обозначающее вход, у «Делайлы» неоновый, сияющий курсив. Сверкающая розовая стрела указывает вниз, а вышибала выглядит как Джейсон Момоа с ушами пасхального кролика. Он показывает им на бисерную занавеску, и мир взрывается техниколором.

От пола до потолка, от стены до стены «Делайла» украшена радугами из рождественских огней, сияющими валентинками, сверкающими красно-бело-синими лентами, рядами огромных тыквенных фонарей, забитых зелено-фиолетовыми гирляндами, яркими фонарями с национального праздника вдоль балок. На баре стоит огромная менора, над столами висят пиньяты в форме звезд и – что вызывает у Огаст громкий смех – бусы с Марди Гра, навешанные почти везде, где можно. И не пластиковые за доллар, а хорошие, те, из-за которых ты оглянешься на Канал-стрит.

Но не из-за декора это помещение наполнено жизнью. Из-за людей. Огаст понимает, что имел в виду Нико, когда говорил, что тут хорошая энергетика.

Можно было бы бросить эгг-ног – один из праздничных напитков, разносящихся на подносах, – в любом направлении и попасть в разных людей. Мужеподобные, женоподобные, двухметровые качки, студенты с ужасными стрижками, крошечные зататуированные двадцатилетки, которых Уэс называет «Твинки из Бушвика», женщины с адамовым яблоком, мужчины без него. Люди, которые не подпадают ни под одну категорию, но выглядят здесь такими же счастливыми и желанными, как и все, качая головой под хаус-музыку и держа напитки накрашенными ногтями. Тут пахнет потом, пролитым виски, миллионом сладких парфюмов, нанесенных в тесной трехкомнатной квартире, такой же, как у Огаст, в головокружительном ожидании прихода сюда, где люди тебя любят.

Джейн была бы в восторге от этого, – думает Огаст.

Работники бара явно не держат обиды на Майлу, потому что один из них чуть не перепрыгивает через бар, когда видит ее. За секунды на барной стойке появляются четыре стакана подозрительного пойла цвета мочи.

– «Маргарита» с яблочным сидром, – весело говорит бармен. Они поворачиваются и предъявляют четыре рюмки, словно ликерные волшебники. – И партия наших всемирно известных шотов «Вот черт» за счет заведения для моих любимых деток.

– Спасибо, Лаз, – воркует Майла. – Это наша новая малышка. Огаст. Мы удочерили ее в январе.

– Добро пожаловать в семью, – говорит ей Лаз, напиток и шот оказываются в ее руках, и ее уводят к столу, который только что освободило стадо угрюмых готов в небрежных хэллоуинских головных уборах.

– За Нико, – говорит Майла, поднимая рюмку. – Рожденного Четвертого июля, потому что он американская мечта: прекрасно выглядит в джинсах и встречается с горячей девушкой.

– За семью, – говорит Нико.

– За алкоголь, – добавляет Уэс.

– За кофты с Хануки, – заканчивает Огаст, и они все закидываются алкоголем.

Шот ужасен, но напиток, как оказывается, вполовину не так плох, да и компания просто прекрасная. Нико в своей форме, с вытянутыми конечностями и наклоненной головой, источает медово-мягкое сине-воротничковое мальчишество. Расплавленный лунный свет. Он выглядит так, словно мог бы завести своим сердцем реактивный двигатель.

Майла рядом с ним светится, сверкая пирсингом в носу. Нико обычно чисто выбрит, но сегодня у него на подбородке щетина, и Майла скребет по ней ногтями с озорным видом. Огаст делает в уме заметку найти перед сном свои наушники.

– Они, – говорит ей Уэс тихим голосом, – наверно, поженятся.

– Они, по сути, уже женаты.

– Да, только они живут с нами, – говорит он.

Огаст глядит на него. Уэс сидит, скрестив ноги, в своих обычных обтягивающих джинсах и мешковатой футболке, с ангельским нимбом, который Майла нацепила ему на голову при выходе из дома. Он похож на взбешенного херувима.

– Они не съедут от нас, если поженятся, Уэс, – говорит Огаст ему.

– Может быть, – говорит он. – А может, и нет.

– Почему у тебя такое лицо? – кричит Майла через стол.

– Уэс думает, что мы поженимся и съедем и он больше никогда нас не увидит, – говорит Нико. Уэс хмурится. Огаст не может сдержать смех.

– Уэс. Уэс, боже мой, – говорит Майла, тоже смеясь. – Ну да, мы наверняка однажды поженимся. Но мы никогда тебя не бросим. Как будто мы сможем себе это позволить. Как будто мы захотим. Возможно, однажды мы все разъедемся и поселимся в своем жилье с другими людьми, но все равно. Мы будем по-странному созависимыми соседями. Мы создадим поселение. Нико рожден быть лидером культа.

– Ты сейчас так говоришь, – отвечает Уэс.

– Да, и я буду говорить так потом, панковская ты сволочь, – говорит Майла.

– Я просто хочу сказать, – говорит Уэс. – Я видел штук десять объявлений о помолвке в «Инстаграме» за этот месяц, ясно? Я знаю, как это происходит! Мы все вырастаем из страховки родителей, и внезапно твоим друзьям перестает хватать времени на встречи, потому что у них есть человек, и теперь он их лучший друг, и у них есть ребенок, и они переезжают на окраину, и ты больше никогда их не увидишь, потому что ты одинокая старая дева…

– Уэс! Во-первых, у нас уже есть двое детей. – Она выразительно показывает на него и Огаст.

– Грубо, но справедливо, – говорит Огаст.

– Во-вторых, мы никогда не переедем на окраину. Ну, может… в Квинс. Но никогда на окраину.

– Я сомневаюсь, что меня пустят обратно в Лонг-Айлэнд после того, как я уронил банку с пауками на железную дорогу, – говорит Нико.

– Зачем ты… – начинает Огаст.

– В-третьих, – продолжает Майла, – нет ничего плохого в том, чтобы быть одному. Множество людей счастливы в одиночестве. Множество людей должны быть одни. Но я не думаю, что ты будешь один.

– Ты не можешь этого знать.

– Вообще-то, вопреки всем твоим усилиям по одиночной постановке «Бочонка амонтильядо»[35], в которой ты и Монтрезор, и Фортунато, я уверена, что ты найдешь любовь. Очень хорошую любовь.

– Что делает тебя в этом уверенной?

– Две главные причины. Первая – потому что ты гребаный подарок.

Он закатывает глаза.

– А вторая?

– Он идет за твоей спиной.

Уэс поворачивается и видит Исайю в макияже и с ярким шарфом цвета фуксии, обмотанным вокруг головы, смеющегося вместе с парой в одинаковых пуританских костюмах. Он оглядывается, и Огаст знает, что в ту же секунду он встречается взглядом с Уэсом, потому что в эту секунду Уэс начинает пытаться заползти под стол.

– Ну уж нет, бро, – говорит Майла, пиная ногой. – Встань и встреться со своей любовью.

– Я не понимаю, почему ты так себя ведешь, если он буквально живет через коридор от нас, – говорит Огаст. – Ты все время его видишь.

– Говорит Огаст, находящаяся в шестимесячной лесбийской панике.

– В какой момент это превратилось в нападку на меня? Это Уэс под столом!

– Ой, – беззаботно говорит Нико, – он паникует, потому что они переспали после пасхальной вечеринки.

Из-под стола высовывается макушка Уэса вместе с обвиняюще поднятым пальцем.

– Никто не спрашивал гребаного медиума с Лонг-Айленда.

Нико улыбается.

– Удачная догадка. Мой третий глаз сегодня закрыт, детка. Но спасибо за подтверждение.

Уэс глазеет на него.

– Я тебя ненавижу.

– Квартира 6F! – говорит шелковый голос, и появляется Исайя, который на треть метра уже Энни, созданный для богов, со сногсшибательными скулами и темными сверкающими глазами. – Че ты делаешь. Уэс?

Уэс моргает целых три секунды, прежде чем громко заявить:

– А, вот он! – Он машет телефоном перед своим лицом. – Телефон уронил.

Майла фыркает, пока Уэс вылезает из-под стола, но Исайя улыбается. Огаст не знает, как он это делает.

– Что ж, рад, что вы пришли. Будет круто! – говорит Исайя и зловеще добавляет: – Надеюсь, вы принесли пончо.

Он уходит, взмахивая халатом, демонстрируя красивый вид на длинные ноги в кожаных легинсах и задницу, накачанную танцами на каблуках и приседаниями. Уэс издает звук глубочайшего страдания.

– Ненавижу смотреть, как он приходит, ненавижу смотреть, как он уходит, – бормочет он. – Это ужасно.

Огаст откидывается назад, боковым зрением наблюдая за Уэсом, пока тот посвящает себя рассматриванию этикетки на своем пиве и излучению ауры жалкого страдания.

– Уэс, – говорит Огаст. – Ты когда-нибудь слышал о волосатой лягушке?

Уэс с подозрением на нее косится.

– Это что, типа… секс такой?

– Это вид лягушки, – говорит она ему. Он пожимает плечами. Она отжимает дольку лайма в напитке и продолжает: – Также известна как лягушка-росомаха или лягушка-ужастик. Это такие странно выглядящие субтропические земноводные, которые очень себя защищают. Когда они чувствуют, что на них нападают или им угрожают, то ломают кости в собственных конечностях и выдавливают осколки через кожу, чтобы пользоваться ими как когтями.

– Жестко, – безэмоционально говорит Уэс. – Зачем ты мне это рассказываешь?

Огаст взмахивает руками, будто говоря «ну же, это же очевидно». Он поджимает губы и продолжает теребить этикетку пива. Он выглядит слегка зеленым под освещением бара. Огаст могла бы его придушить.

– Ты лягушка-ужастик.

– Я… – мычит Уэс. – Ты не знаешь, о чем говоришь.

– О том, что человек резок и эмоционально зажат, потому что боится своих желаний? Да, я не представляю, каково это.

Ночь продолжается, со смазанными поцелуями в щеку, с туалетом в граффити, нарисованным маркером и помадой, которое гласит «ГЕНДЕР – ЭТО ВЫДУМКА» и «ДЖЕЙ ДИ МОНТЕРО БЕСИТ», с людьми и их волосатыми ногами, выглядывающими из-под плиссированных юбок, с испачканным помадой косяком, ходящим по кругу. Огаст вплывает в толпу и позволяет ей себя нести: в этом направлении сцена, кто-то носится вокруг нее, устанавливая сухой лед и конфетти-пушки, а в этом направлении Люси с редкой для нее улыбкой, а в том направлении бар, липкий от пролитых шотов, и…

Стоп.

Она моргает сквозь мигающий свет. Это Люси с распущенными волосами и размазанной подводкой с блестками, от которой ее глаза выглядят безумно голубыми. Огаст даже не понимает, насколько она близко, пока акриловые ногти не впиваются в ее плечи.

– Люси! – кричит Огаст.

– Ты потерялась? – кричит она в ответ. – Ты одна?

– Что? – Лицо Люси то и дело выскальзывает из фокуса, но Огаст думает, что она выглядит мило. Красиво. Она одета в блестящее синее платье с меховым болеро и сверкающие ботинки. Огаст так счастлива, что она здесь. – Нет, мои друзья здесь. Где-то. У меня есть друзья, и они здесь. Но, боже мой, ты выглядишь потрясающе! Так круто, что ты пришла на выступление Исайи!

– Я пришла на выступление своего парня, – говорит она. Она отпустила Огаст, чтобы вернуться к пластиковому стакану в своей руке. Даже с полуметра Огаст чует запах неразбавленной водки.

– Вот черт, Уинфилд сегодня выступает?

– Да, – говорит она. Кто-то проходит мимо слишком близко, угрожая пролить ее напиток, и она, не медля ни секунды, резко выбрасывает локоть.

– Когда?

Начинается песня «Большая развратница»[36], и радостные возгласы такие громкие, что Люси приходится наклониться, когда она кричит:

– Он предпоследний! Шоу скоро начнется!

– Ага, мне надо идти! Еще увидимся! Веселись! Ты очень красиво выглядишь!

Она сдерживает улыбку.

– Я знаю!

Друзья Огаст протиснулись прямо к сцене, и волна тел несет ее к ним, пока лампы гаснут, а крики становятся громче.

Кулисы выглядят древними и немного поеденными молью, но сверкают, когда первая квин раздвигает их и выходит на свет. Она крошечная, но возвышается на двадцатисантиметровой платформе, облаченная в обтягивающую зеленую кожу и щеголяющая пастельно-зеленым париком, украшенным плющом.

– Привет-привет, добрый вечер, «Делайла»! – кричит она в микрофон, маша ревущим зрителям. – Меня зовут Мэри Попперс, и я здесь сегодня представляю День древонасаждения, аплодисменты деревьям! – Толпа ревет громче. – Да, вот так, спасибо, наша планета умирает! Но мы живем сегодня, дорогие, потому что это Июльское рождество, и эти квин готовы наполнить ваши носки, зажечь ваши меноры, спрятать ваши яйца, предложить вам сладость или гадость и сделать ту неведомую хрень, которую делают люди на День труда. Вы готовы, Бруклин!

Все быстро начинается и продолжается: «Вечеринка в США»[37], квин по имени Мария-Антуанетта с выступлением на тему Дня Бастилии под «Леди Мармелад»[38], которое заканчивается бросанием французских макарун в толпу. Другая квин выходит в образе новогодней малышки в трусах, поясе, украшенном стразами, и взрывает зал номером под «Всегда будешь моим малышом»[39] и вовремя зажигаемыми бенгальскими огнями.

Предпоследняя в очереди – квин, которую представляют как Бомба Бумбоклэт, и она выходит в сапогах до бедер, с саксофоном на шее и в отделанном мехом красном платье с такой же накидкой. Ее борода сверкает серебряными блестками.

Только когда в памяти вплывает воспоминание о визитках Уинфилда про человека-оркестр, Огаст понимает, кто это, и импульсивно кричит, когда начинается номер под нелепую концертную версию песни «Санта-Клаус спешит в город» от Спрингстина.

– Эй, группа! – двигает губами Бомба Бумбоклэт под голос Брюса Спрингстина.

Мэри Попперс высовывает голову из-за занавески.

– Да! Эй, детка!

– Вы знаете, какая сейчас пора?

– Да!

– Какая пора, а? Какая?

На этот раз толпа кричит:

– Рождественская пора!

Она выразительно прикладывает ладонь к уху.

– Какая?

– Рождественская пора!

– А, рождественская пора!

Бомба Бумбоклэт – настоящая комедия, с изящными жестами, от которых все кричат от смеха и бросают купюры на сцену, и мимикой, которая кажется невозможной. Она первая выступает с рождественским номером на Июльском рождестве, и зрители этого ждали. Во время того, как она рвет соло на саксофоне, дрожат стропила.

Когда она заканчивает, сцена покрыта одно-, пяти-, десяти-, двадцатидолларовыми купюрами. Мэри Попперс выходит с метелкой, чтобы убрать это все перед следующим номером.

– «Делайла»! Вы потрясающие! У нас есть для вас еще кое-что. Вы готовы узреть легенду? – Все орут. Майла щелкает пальцами в воздухе. – Дамы и господа, пожалуйста, поприветствуйте на сцену то, что прописал доктор, – Энни Депрессант! – Занавесы раздвигаются, и там стоит Энни в своем фирменном розовом: розовых туфлях на каблуках, розовых чулках с красными бантами, пастельно-розовых волосах, ниспадающих спереди на ее розовую шифоновую накидку и убранных по бокам под блестящую шляпку в форме сердца. Она просто сногсшибательна.

Она наслаждается всеобщим вниманием, впитывая крики, аплодисменты и щелчки пальцами, взмахивая в воздухе своими розовыми латексными перчатками. Она всегда казалась уверенной в себе с тех самых пор, как Огаст заметила ее потягивающей молочный коктейль в «Билли», но, видя ее на сцене, слыша то, как толпа орет из-за нее до хрипоты, Огаст вспоминает, как Энни назвала себя гордостью Бруклина. Это не было шуткой.

Музыка начинается с мягких струн, сверкающего синтезаторного треугольника, нескольких ударов барабана, и потом Энни резко переводит взгляд на толпу, одними губами говоря: «Дай это мне».

Это «Конфетка» Мэнди Мур, и у толпы есть буквально одна секунда на реакцию, прежде чем она сбрасывает свою накидку, открывая взглядам бюстгальтер и мини-юбку, сделанные полностью из конфетных сердец.

– Боже мой, – говорит Уэс голосом, теряющимся в вое зрителей.

Энни подмигивает и начинает двигаться, извиваясь на подиуме, разделяющем толпу, наклоняясь, чтобы провести пальцем в перчатке по челюсти охваченного благоговением парня на «Молю тебя выйти и поиграть». Огаст всегда видела Энни и Исайю как две стороны одного человека, но в том, как она впитывает свет, как из ее глаз льется мед, совершенно нет того бухгалтера, который поднимал стол Огаст на шесть лестничных пролетов.

Она грациозно поворачивается на подиуме, светясь, сверкая, пылая на двести пятьдесят градусов, – и музыка замолкает. Звучит записанный собственный голос Энни:

– Знаете, – говорит она, – на хрен это.

В мгновение ока сценический свет становится розовым, и, когда Энни выбрасывает правую руку, с потолка над сценой начинает лить дождь.

Музыка возвращается – фанковая, громкая и напористая, на этот раз Чака Хан, «Как сахар», – и очень быстро становятся ясными две вещи. Первая, вода льется с потолка в их напитки, – вот почему Исайя сказал, что им могут понадобиться пончо. Вторая – Энни сделала свой образ из того, что растворяется в воде.

За тридцать секунд ее мини-юбка и бюстгальтер тают, и, вращаясь, она сбрасывает последние сахарные остатки на сцену, оставшись в роскошно украшенном красном латексном белье. Из-за кулис выплывают танцоры и поднимают ее себе на плечи, вращая под ниспадающей водой, пока восторженная мокрая толпа орет до хрипоты. Огаст выросла недалеко от Бурбон-стрит[40], но она никогда в жизни не видела ничего подобного.

Она думает о последнем сообщении Джейн – снимок салюта с Манхэттенского моста, «Передавай мою любовь квинам».

Смутно, но она помнит, как Джейн рассказывала ей про драг-шоу, на которые она ходила в 70-е, балы, как квины голодали неделями, чтобы купить накидки, сверкающие ночные клубы, которые иногда казались единственным безопасным местом. Она позволяет воспоминаниям Джейн перенестись сюда, сейчас, как фильм с двойной экспозицией, два разных поколения неряшливых, громких, смелых, напуганных и вновь смелых людей, топающих ногами и машущих руками с обкусанными ногтями, все, что у них общее, и все, что у них разное, то, что есть у нее и ради чего такие люди, как Джейн, разбивали окна и плевались кровью.

Энни вертится на сцене, и Огаст не может перестать думать о том, насколько бы Джейн понравилось здесь быть. Джейн заслуживает здесь быть. Она заслуживает это видеть, чувствовать бас в груди и знать, что это результат ее трудов, держать пиво в руке и двадцатидолларовую купюру в зубах. Она бы была свободна, освещена прожекторами со сцены, спасена из метро и танцевала, пока могла дышать, восторженная всем этим. Живущая.

Джейн была бы в восторге от этого.

Джейн была бы в восторге от этого. Мысль об этом продолжает повторяться, повторяться и повторяться, Джейн, качающая головой и смеющаяся под диско-шаром, затягивающая Огаст в темный угол и целующая ее до головокружения. От этого она была бы особенно в восторге, легко влившись в семью Огаст, состоящую из угрюмых неудачников.

Секунда, когда Огаст позволяет себе по-настоящему это представить, – это секунда, когда она больше не может притворяться: она хочет, чтобы Джейн осталась.

Она хочет раскрыть дело и вытащить Джейн из метро, потому что она хочет, чтобы Джейн осталась здесь, с ней.

Она пообещала себе – пообещала Джейн, – что делает это, чтобы вернуть Джейн туда, где ее место. Но это так же пылающе и беспощадно, как прожектор на сцене, потому что в чувствительном пьяном мозгу Огаст не осталось ничего, чтобы это сдержать. Она хочет быть вместе с Джейн. Она хочет водить ее к себе домой, покупать ей новые пластинки и просыпаться рядом с ней каждое чертово утро. Она хочет, чтобы Джейн была здесь, всегда рядом по типу «разделим счет за пиццу пятью способами», «новая подставка под зубную щетку», «нарушим условия аренды».

И ни единая ее часть не готова принять любой другой исход.

Она поворачивается вправо, и там стоит Уэс, который смотрит шоу, раскрыв рот. Его хватка на стакане ослабла, и напиток медленно стекает на его футболку.

Огаст все понимает. Он влюблен. Огаст тоже влюблена.

11

[ГОЛОС АРИАНЫ] ЙЭ @CHELSSSS_

ЭММММ в «Кью» утром над одним маленьким ребенком издевались дети постарше, и до того, как я успела что-то сделать, вклинилась эта горячая девушка с короткой стрижкой, и те хулиганы ИСЧЕЗЛИ. Алло, 911, как я должна теперь работать, когда я увидела ангела в реале????

Майла пахнет острой картошкой фри.

Нос Огаст зарыт в ее волосы, втягивая их при каждом вдохе. Кудри и запах картошки фри. Под всем этим тянется аромат травки или, может быть, благовоний. Может быть, что-то жженое. Вчера ночью был пожар? Огаст слишком занята смертельным желанием вспомнить произошедшее.

Она во что-то завернута, что-то слишком теплое, вызывающее легкий зуд, и, если ее желудок в ближайшее время не успокоится, это «что-то» находится под неминуемой угрозой быть облеванным.

Она пытается высвободить руку, но Уэс держит ее запястье смертельной хваткой своих белых пальцев, находясь в стадии быстрого сна. Что-то бугристое со странными углами зажато между рукой Огаст и одной из лопаток Нико. Она открывает один глаз – коробка «Попайс», из-за которой в голове всплывает: во-первых, размытое воспоминание о том, как Нико изображал трезвый вид у стойки «Попайс», во-вторых, то, что в ее желудке слишком много «Маргариты» с яблочным сидром.

Насколько Огаст может судить, они вчетвером упали одной кучей на диван, как только ввалились прошлой ночью в квартиру. На одной стороне Нико и Майла, сплетенные друг с другом, на их тела, как одеяло, наброшена джинсовая куртка Майлы. Уэс наполовину свесился с дивана, вжимаясь плечами в пол, где должен быть ковер.

Ковер, который… обернут вокруг нее?

Нудлс подбегает и начинает весело облизывать лицо Майлы.

– Уэс, – хрипит Огаст. Она толкает его колено ногой. Видимо, он снял свои штаны в какой-то момент перед тем, как они вырубились. – Уэс.

– Нет, – ворчит Уэс. Он не отпускает ее запястье.

– Уэс, – говорит она. – Меня сейчас на тебя вырвет.

– Нет.

– Правда вырвет, – говорит она. – У меня во рту привкус задницы.

– Мне кажется, это твои проблемы, – говорит он. Он наполовину приоткрывает один глаз, облизывает сухие губы. – Где мои штаны?

– Уэс…

– Я в футболке без штанов, – говорит он. – Я как Винни-Пух.

– Твои штаны в окне у телика, – говорит голос чересчур четко и чересчур громко для похмельной трясины. Огаст поднимает взгляд и видит Люси с блестками вокруг глаз, сердито смотрящую в шкаф. – Ты сказал: «Штанам нужно проветриться».

– Почему, – говорит Огаст. – Здесь. Почему ты. Здесь?

– Ты совсем не помнишь, как пригласила меня в «Попайс», – говорит Люси. – Вам повезло, что Исайя знает про служебный лифт. А то я бы оставила вас там.

– Да уж.

– В общем, – говорит она. – Уинфилд помог мне довести вас до дома.

– Да, но. – Огаст наконец-то удается высвободить свою руку из руки Уэса, и она осторожно начинает принимать вертикальную позицию, о чем тут же жалеет. – Почему ты здесь? Почему ты не ушла с ним?

– Потому что, – говорит она, триумфально появляясь со сковородкой, – это было смешно. Обожаю смотреть на людей, страдающих похмельем. Одна из причин, почему я осталась в «Билли». – Она указывает сковородкой на Огаст. – Спала в твоей комнате.

Она поворачивается к холодильнику и вытаскивает оттуда упаковку яиц, и Огаст вспоминает свою первую неделю в «Билли», когда Люси проследила за тем, чтобы она поела. Она сдержанно улыбается, как прошлой ночью.

– Готовлю завтрак, – говорит Люси. – Быть твоей начальницей – неблагодарная работа, но кто-то должен это делать.

Всплывает еще одно воспоминание: Уэс, выпивший три шота, с помадой на щеке, Исайя в полном великолепии Энни, в парике, спасающий его от того, чтобы поскользнуться на луже водки в баре, и хохочущая Люси. Это должен был быть день рождения Нико, но все превратилось в «пять шотов и где мои штаны». Похоже, только Люси осталась целой и невредимой.

Желудок Огаст хотя бы перестал грозиться живым шоу «Экзорцист». Она перекатывается на пол, и Майла и Нико начинают шевелиться.

Она пробегается по всему, что может вспомнить: меховое болеро Люси, эгг-ног, вода, льющаяся с потолка, влюбленность в Джейн, помада Майлы, бандана Нико.

Она влюблена в Джейн.

Черт, нет, все даже хуже. Она влюблена в Джейн, и она хочет, чтобы Джейн осталась, и то, что ей казалось аварийным люком для экстренного эмоционального побега на тот случай, когда Джейн радостно вернется в 1970-е, на самом деле просто дверь-обманка к еще большим чувствам.

На задворках ее разума отзывается эхом голос Нико с того первого раза, когда она поцеловала Джейн: «Ох, ты в дерьме».

Она в дерьме. Она в глубоком дерьме.

Она копается внутри своей груди, как будто это дно кармана джинсов, ища что-то менее жизнегубительное, чем это. Резкий свет трезвого утра должен приглушить это, превратить обратно в увлечение.

Этого не происходит.

Это никогда не было просто увлечением, если быть честной, – не когда она начала планировать свое утро с девушкой, которую она даже не знала. Ее последняя крупица самосохранения была в том, что она притворялась, что ей достаточно быть с Джейн временно, и она запихнула это, как двадцатидолларовую купюру между сисек Энни Депрессант прошлой ночью.

– Зачем я вообще родилась? – стонет Огаст в пол.

– Ретвит, – торжественно говорит Уэс.

Это занимает двадцать минут, но в итоге они поднимают себя с дивана. Майла, которая доползла по полу до ванной и блеванула два раза, а потом выползла по-пластунски обратно, выглядит полумертвой и не заинтересованной в яичнице. Нико уже выпил полную бутылку комбучи, демонстрируя впечатляющую веру в то, что его внутренности сами со всем справятся. А Уэс убрал свои штаны с окна.

У Огаст получается слабо улыбнуться Люси, пока она вываливает яичницу со сковородки на тарелку и кладет горсть вилок.

– По-семейному, – говорит она, и боже. Все стало катастрофой, но Огаст ее обожает.

– Спасибо, – говорит Огаст. – У тебя разве не утренняя смена?

Люси гримасничает. Она одета в одну из футболок Огаст.

– Билли сокращает мои часы. Сказал мне вчера.

– Что? Он не может так поступить, ты, по сути, единственный человек, на котором держится это место.

– Да, – говорит она с мрачным кивком. – Самый дорогой человек по расчетным листкам.

– Стойте, – говорит голос Майлы, приглушенный полом. Она поднимает голову и морщится. – Что происходит с «Билли»?

Огаст вздыхает.

– Арендодатель удваивает плату в конце года, поэтому он, наверно, закроется и станет кафешкой или еще чем-то.

С титаническими усилиями Майла поднимается на колени и говорит:

– Это неприемлемо.

– Билли нужна еще сотня тысяч, чтобы купить место, а кредит он получить не может.

– Ладно, тогда… – Она рыгает с закрытым ртом и продолжает: – Давайте достанем деньги.

– Мы все на мели, – говорит Люси. – Почему, думаешь, мы работаем в общественном питании?

– Да, – возражает Майла. – Но мы можем их найти.

Огаст старается думать, но это сложно, когда ее мозг кажется мусорным пакетом, полным мокрых носков, а носки мокрые, потому что они пропитаны зерновым спиртом. Майла и Нико были правы по поводу Июльского рождества – это ночь, которую никогда не забудешь, если сможешь ее вспомнить. Там наверняка было намного больше людей, чем позволяется правилами пожарной безопасности…

Ох.

– Стойте, – говорит Огаст. – А если мы сделаем… благотворительное драг-шоу?

Майла слегка оживляется.

– Типа пожертвуем чаевые?

– Нет, если сделаем платный вход? Продадим талоны на алкоголь? Мы могли бы воспользоваться твоими связями в «Делайле», попросить их дать нам помещение и пожертвовать все, что заработаем в ту ночь, на спасение «Билли».

– Уинфилд бы выступил, – предлагает Люси.

– Исайя тоже, – встревает Уэс.

– О, мы могли бы подготовить тематическую еду для завтраков! – говорит Майла. – Уинфилд и Исайя могут предложить выступить своим друзьям.

– Я мог бы, наверно, попросить «Слинки» пожертвовать ликер, – добавляет Нико.

Они впятером нервно переглядываются, обсуждая эту возможность.

Люси удостаивает их улыбкой.

– Мне нравится эта идея.

В первую неделю июля квартира 6F превращается в штаб-квартиру кампании «Спасти “Билли”».

Нико приносит домой белую доску из ломбарда Мисс Айви, а Майла начинает делать двойные порции жаркого, и они до поздней ночи сидят в гостиной: Люси и Уинфилд, Майла и Нико, Уэс, Исайя, странная группа официантов и Огаст. Люси – де факто лидер, обремененный, с одной стороны, ненавистью к дополнительным занятиям и большим группам дружелюбных людей и, с другой стороны, любовью к «Билли» и знаниями его логистики. Она стала носить серебряный свисток на шее, как угрюмая вожатая в лагере, чтобы держать их под контролем, пока читает вслух экселевские таблицы.

– Когда мы проведем мероприятие? – спрашивает Нико, засовывая в рот огромный кусок тофу. – Не хочу показаться занудой, но Меркурий еще неделю будет ретроградным, что… не очень оптимально.

– Все в порядке, – говорит ему Огаст. Она смотрит на Люси, которая изучает требования для получения разрешения на кухонном полу. – Нам все равно еще нужно будет время, чтобы все организовать. К тому же нам надо разрекламировать мероприятие, повысить огласку – это минимум месяц, да?

Люси кивает.

– Наверно.

Огаст поворачивается к доске и делает отметку. Они планируют проведение на середину августа. За две недели до закрытия «Кью».

– То есть ты хочешь сказать, что вы мобилизуете кучу квиров, чтобы спасти «Билли» панкейками и драг-концертом? – говорит Джейн, когда Огаст вводит ее в курс дела. Она освещается солнцем через окно поезда. Огаст старается не думать: «Влюблена, влюблена, я ужасно по-тупому влюблена».

– Да, – говорит Огаст, – в общем-то, так.

– Это охренеть как горячо, – говорит Джейн, берет Огаст за подбородок и целует ее сильно и восхитительно, на выдохе под ярким солнечным светом.

«Ужасная тупая любовь», – думает Огаст.

Все складывается кусочек за кусочком. Исайя и Уинфилд согласились выступить, и, поспросив остальных, они находят еще трех бруклинских квин. Майла уговаривает менеджера «Делайлы» выделить помещение, Исайя рассчитывает расходы, а Уэс убеждает некоторых художников на его работе установить стойку для бесплатных временных тату. Помогает то, что многие из них связаны с большим количеством крошечных бруклинских бизнесов: никто не хочет видеть, как «Билли» превращается в дорогущий изысканный соковой бар, когда они могут быть следующими.

Уинфилду требуется тридцать минут разговора по телефону, чтобы убедить Билли принять пожертвования, и, когда тот поддается, он сваливает все на Огаст и говорит ей, что она ответственна за еду. В итоге Джерри и Огаст издают бурю ругательств, пытаясь рассчитать количество панкейков на одного человека и то, сколько это будет стоить. Но в итоге им это удается.

Все это время оно гудит под кожей – чувство, когда Огаст вошла в «Делайлу», когда мисс Айви зовет ее по имени, когда они промаршировали к «Кью» следом за Исайей в цилиндре, когда парень в винном магазине не требует у нее паспорт, когда Джейн смотрит на нее так, будто она могла бы быть частью ее мысленного фотоальбома города. То чувство, что она живет здесь, по-настоящему живет здесь. Ее тень пробегала по тысяче разгромленных переходов и под миллионом скрипучих строительных лесов. Она была здесь, и здесь, и здесь.

Нью-Йорк у нее иногда что-то забирает. Но и она берет тоже. Она берет полные горсти его душного воздуха и засовывает его в трещины своего сердца.

А теперь она кое-что ему даст. Они кое-что ему дадут.

В конце первой недели, когда они поздней ночью сидят вокруг пиццы и разговаривают о листовках, у Огаст звонит телефон.

Она вытаскивает его из-под коробки – мама.

– Алло, – отвечает она.

Короткая пауза – Огаст выпрямляется. Что-то не так. Ее мать не терпит и полсекунды молчания.

– Привет, Огаст, милая, – говорит она. – Ты одна?

Огаст поднимается на ноги, пожимая плечами на встревоженный взгляд Майлы.

– Эм, сейчас нет. Подожди. – Она проходит в свою комнату и закрывает за собой дверь. – Что-то случилось? Ты в порядке?

– У меня все хорошо, – говорит она. – Дело в твоей бабушке.

Огаст шипяще выдыхает. В ее бабушке? Старая калоша наверняка опять назвала ее ребенком из пробирки научного проекта или решила профинансировать новую кампанию республиканцев по выборам в Конгресс. С этим она справится.

– А. Что случилось?

– У нее прошлой ночью случился инсульт, и она… она умерла.

Огаст тяжело опускается на край кровати.

– Черт. Ты в порядке?

– У меня все нормально, – говорит ее мама голосом, который у нее бывает, когда она изучает улики, рассеянным и монотонным. – Она уладила все дела еще после того, как умер твой дедушка, поэтому все в порядке.

– Я имела в виду… – Огаст старается говорить медленно, четко. Ее мать всегда была такой же эмоциональной, как мшистый валун, но Огаст кажется, что этот случай, наверно, должен быть исключением. – Ты в порядке?

– А, да, я… я в порядке. Мы с ней сказали друг другу все, что хотели сказать. Мы давно выяснили отношения. Что есть, то есть, понимаешь?

– Да. Да, мне очень жаль, мам. Я могу что-то сделать? Мне приехать на похороны?

– А, нет, милая, не переживай. У меня все будет нормально. Но мне нужно кое о чем с тобой поговорить.

– Что такое?

– Мне позвонил вчера вечером наш семейный юрист. Твоя бабушка оставила тебе немного денег.

– Что? – Огаст моргает. – В смысле? Зачем ей что-то мне оставлять? Я же позорный семейный секрет.

– Нет. Нет, это я секрет. Ты ее внучка.

– С каких пор? Она почти со мной не разговаривала. Она даже никогда не посылала мне подарок на день рождения.

Еще одна пауза.

– Огаст, это неправда.

– В смысле, неправда? О чем ты говоришь?

– Огаст, я… я должна тебе кое-что рассказать. Но мне нужно, чтобы ты меня не возненавидела.

– Что?

– Слушай, твои бабушка с дедушкой… они были непростыми людьми. У нас были сложные отношения. И я правда считаю, что они стыдились меня из-за того, что я решила вырастить тебя сама. Я никогда не хотела становиться трофейной женой с богатым мужем, которой они меня воспитали. Но они никогда не стыдились тебя.

Огаст скрежещет зубами.

– Они даже меня не знали.

– Ну… как бы знали. Я… я вводила их в курс дела иногда. И они узнавали от школы, как у тебя дела.

– Зачем школе рассказывать им обо мне?

Еще одна пауза. Длинная.

– Потому что они сообщают людям, оплачивающим обучение, как дела у их ученика.

Что?

– Что? Они… платили за мое обучение? Все это время?

– Да.

– Но ты мне говорила… ты всегда говорила, что мы на мели, потому что тебе приходится платить школе.

– Я платила! Я платила за твои обеды, я платила за твои поездки, твою школьную форму, твои дополнительные занятия, твои… твои библиотечные штрафы. Но крупные чеки выписывали они. Они присылали чек на каждый день рождения.

Перед глазами Огаст возникают ее детство и подростковые годы – то, как дети смотрели на нее в ее дешевых кедах, вещи, которые, по словам мамы, они не могли себе купить взамен утерянных в урагане.

– Тогда почему мы были на мели, мам? Почему мы были на мели?

– Ну, Огаст… платить за расследование приходится немало. Иногда нужно было платить людям за информацию, покупать оборудование…

– Как долго? – спрашивает Огаст. – Как долго они присылали деньги?

– Только пока ты не окончила старшую школу, милая. Я… я сказала им перестать, когда тебе исполнится шестнадцать, и они перестали. Я не хотела, чтобы они продолжали помогать нам вечно.

– А если бы я захотела получить помощь?

Она молчит несколько секунд.

– Я не знаю.

– Ну, судя по завещанию, они бы помогли, да?

– Может быть.

– Хочешь сказать, я сижу тут на горе студенческих кредитов, которые я могла не брать, потому что ты не хотела мне это рассказывать?

– Огаст, они… они не такие как мы, ясно? Они всегда осуждали меня, и они осуждали бы то, как мы живем, как я тебя воспитала, и я не хотела для тебя такого. Я не хотела давать им шанс обращаться с тобой так, как они обращались со мной или Оги.

– Но они хотели… хотели со мной увидеться?

– Огаст, ты не понимаешь…

– То есть ты просто решила за меня, что у меня не будет семьи? Что будем только ты и я? Это не какая-то фантазия из «Девочек Гилмор»[41], ясно? Это моя жизнь, и я провела большую ее часть одна, потому что ты мне говорила, что я одна, что я должна быть одна, что я должна радоваться этому, но это было только из-за того, что ты не хотела, чтобы кто-то вставал между нами, да?

Голос ее мамы звучит резко, с горечью, защитной злостью, которая, Огаст знает, тоже в ней живет.

– Ты даже представить себе не можешь, Огаст. Ты не можешь представить, как они обращались с Оги. Он ушел, потому что они делали его несчастным, и я не могла потерять и тебя…

– Ты можешь хоть на секунду заткнуться и не говорить про Оги? Прошло почти пятьдесят лет! Его нет! Люди уходят!

На ужасное мгновение повисает тишина – этого хватает на то, чтобы Огаст повторила в уме то, что сказала, но не хватает на то, чтобы она пожалела об этом.

– Огаст, – говорит ее мама, будто впиваясь ногтем.

– Знаешь что? – говорит Огаст. – Ты никогда меня не слушаешь. Тебя никогда не волнует, чего я хочу, если только этого не хочешь ты. Я сказала тебе пять лет назад, что больше не хочу работать с тобой над делом, и тебе было плевать. Иногда кажется, что ты родила для меня только для того, чтобы у тебя был… был гребаный помощник.

– Огаст…

– Нет, с меня хватит. Не звони мне завтра. Вообще мне не звони. Я дам тебе знать, когда буду готова говорить, но я… я хочу, чтобы ты сейчас оставила меня в покое, мам. – Она зажмуривает глаза. – Мне жаль по поводу твоей мамы. И мне жаль, что они обращались с тобой как с дерьмом. Но это не давало тебе такого права.

Огаст отключается и бросает телефон на паркет, падая спиной на кровать. Они с мамой и раньше ссорились – видит бог, двое упертых людей, склонных при угрозе становиться ледяными, на жилом пространстве площадью шестьдесят пять квадратных метров не могут этого избежать. Но такого не было никогда.

Она слышит, как все в гостиной смеются. Она чувствует себя такой же далекой от этого, как и в день, когда она заселилась.

Всю ее жизнь грызущая тревожность делала людей для нее непроницаемыми. Как бы хорошо она ни знала кого-то, какими бы ни были логические связи, сколько бы уступок ей ни делали – этот глубоко укоренившийся страх отвержения всегда делал для нее невозможным что-то из этого увидеть. Это словно изморозь на стекле. У нее изначально никогда никого не было, поэтому она считала неудивительным то, что никто не захочет быть с ней.

Она проводит ладонью по покрывалу на кровати, и ее костяшки касаются чего-то холодного и твердого – ее карманного ножика. Видимо, он выскользнул, когда она бросила сумку.

Она поднимает его, поворачивает в руке. Рыбья чешуя, наклейка на рукояти. Если бы она захотела, она могла бы покрутить его между пальцами, выдвинуть лезвие и открыть окно. Мама ее научила. Она все помнит. Она не должна была такому учиться, но она научилась.

И теперь она использует все, чему научилась, чтобы помочь Джейн. Черт.

Можно попробовать, думает она. Можно порвать себя на части и перестроить заново, сшить новую себя из обрезков тысяч других людей и мест. Можно попробовать принять другую форму. Но в конечном итоге есть место у изножья кровати, где твоя обувь ударяется о пол, и это то же самое.

Все всегда то же самое.

На следующий день Огаст берет с холодильника документ, который прислала ей мама.

Она не открывала его со дня получения, не думала о нем, но и не выбросила в мусорку. Она хочет, чтобы его не было, поэтому запихивает его в сумку и садится на «Кью», чтобы доехать до почты. Он кажется тяжелым у нее в сумке, словно семейная реликвия.

Все-таки невероятно, как вид Джейн, сидящей там, как всегда, и тычущей в край сиденья своим швейцарским ножиком, снимает напряжение в ее плечах.

– Привет, Лэндри, – говорит Джейн. Она улыбается, когда Огаст наклоняется, чтобы приветственно ее поцеловать. – Еще не спасла «Билли»?

– Работаю над этим, – говорит Огаст, садясь рядом с ней. – Еще нет каких-то озарений?

– Работаю над этим, – говорит Джейн. Она окидывает Огаст взглядом. – Что происходит? Ты какая-то… наэлектризованная.

– Ты можешь это делать? – спрашивает Огаст. – Из-за штуки с электричеством? Я имею в виду, ты чувствуешь эмоциональные частоты других людей?

– Не совсем, – говорит Джейн, подпирая рукой голову. – Но иногда, в последнее время, твои начали проявляться. Не совсем четко, как музыка из соседней комнаты, понимаешь?

Упс. Она чувствует ужасную тупую любовь, исходящую от Огаст?

– Интересно, значит ли это, что ты становишься более настоящей, – говорит Огаст, – как, например, с вином, когда оно подействовало на тебя, хотя раньше ты не могла пьянеть. Может быть, это прогресс.

– Чертовски на это надеюсь, – говорит Джейн. Она отклоняется назад, цепляясь рукой за поручень рядом с ней. – Но ты не ответила на мой вопрос. Что происходит?

Огаст шипяще выдыхает и пожимает плечами.

– Поссорилась с мамой. Это тупо. Не очень хочу об этом говорить.

Джейн тихо присвистывает.

– Поняла тебя. – Короткая пауза снимает напряжение, прежде чем Джейн опять заговаривает. – А, наверно, это не особо поможет, но я кое-что вспомнила.

Она приподнимает низ футболки, показывая татуировки, которые покрывают ее бок от ребра до бедра. Огаст видела их все, по большей части торопливыми вспышками или в полутьме.

– Я вспомнила, что это значит, – говорит Джейн.

Огаст смотрит на чернильных животных.

– Да?

– Это знаки зодиака моей семьи. – Она касается хвостовых перьев петуха, распростертых по ее ребру. – Мой папа, 33-й. – Морды собаки на боку. – Мама, 34-й. – Рогов козла на тазе. – Бетти, 55-й. – Исчезающая под ее поясом обезьяна. – Барбара, 56-й.

– Ого, – говорит Огаст. – А у тебя что?

Она показывает на противоположную сторону таза, на змею, поднимающуюся с ее бедра отдельно от остальных.

– Год Змеи.

Рисунки красивые, и она не может представить, чтобы Джейн набила какие-то из них до побега. А значит, она часами сидела под иглой ради своей семьи после того, как от нее ушла.

– Слушай, – говорит Огаст. – Ты уверена, что не хочешь, чтобы я?..

Она уже спрашивала, попробовать ли ей найти семью Джейн. Джейн отказалась, и Огаст не настаивала.

– Нет, я… я не смогу, – говорит Джейн, заправляя обратно футболку. – Я не знаю, что хуже – мысль о том, что они искали меня, не могли найти и, наверно, думали, что я умерла, или мысль о том, что они просто сдались и продолжили жить своей жизнью. Я не хочу знать. Я не смогу… я не смогу это вынести.

Огаст думает про свою маму и документ в сумке.

– Я понимаю.

– Когда я ушла из дома, – говорит Джейн спустя несколько секунд. Она вернулась к своему швейцарскому ножику, выцарапывая тонкую линию на сверкающей синеве сиденья, – я один раз позвонила из Лос-Анджелеса, и боже, родители были в ярости. Папа сказал мне не возвращаться. И я не могла его винить. Тогда я звонила в последний раз, и я… я правда считала, что это лучшее, что я могу для них сделать. Для нас. Плыть по течению. Но я думала о них каждый божий день. Каждую минуту дня, как будто они были со мной. Я сделала тату, чтобы так и было.

– Они прекрасны.

– Мне нравятся нестираемые отметки, понимаешь? Татуировки, шрамы. – Она заканчивает выцарапывать букву Е и, тихо хмыкая, переходит к Й. – Вандализм. Когда ты всю жизнь бежишь, иногда это единственное, что у тебя остается.

Она выцарапывает маленький плюс под своим именем и смотрит на Огаст, протягивая нож.

– Твоя очередь.

Огаст переводит взгляд с нее на нож, на пустое место под плюсом и обратно целых десять секунд, прежде чем до нее доходит. Огаст хочет, чтобы в нестираемой отметке, которую она оставляет на «Кью», было имя Огаст рядом с ее именем.

Огаст тянется к заднему карману, откашливается от нахлынувших чувств и говорит:

– У меня есть свой.

Она выдвигает лезвие и принимается за работу, выцарапывая неуклюжее «ОГАСТ». Закончив, она откидывается назад, расслабленно держа нож в руке и наслаждаясь их с Джейн работой. «ДЖЕЙН + ОГАСТ». Ей нравится, как они смотрятся вместе.

Когда она поворачивается к Джейн, та смотрит на ладонь Огаст.

– Что это? – спрашивает Джейн.

Огаст следит за ее взглядом.

– Мой нож.

– Твой… откуда он тебя?

– Подарок, – говорит Огаст. – Моя мама подарила его мне, он принадлежал ее брату.

– Огаст.

– Да?

– Нет. Огаст, – говорит Джейн. Огаст хмуро на нее смотрит, и она продолжает: – Так его звали. Парня, которому принадлежал этот нож. Оги.

Огаст таращится на нее.

– Как ты?..

– Сколько ему лет? – перебивает Джейн. У нее распахнуты глаза. – Брату твоей мамы – сколько ему лет?

– Он родился в 48-м, но он… он пропал в…

– 1973-й, – заканчивает Джейн.

Огаст никогда не рассказывала Джейн никаких подробностей. Было здорово иметь в жизни что-то, не затронутое поисками Оги. Но Джейн знает. Она знает его имя, год, и она…

– Твою мать, – матерится Огаст.

Бию Су. Она вспомнила, где видела это имя.

Она три раза теребит застежку на рюкзаке, прежде чем ей удается вытащить документ.

– Открой его, – говорит Огаст.

Пальцы Джейн робко берутся за край папки и открывают ее: к первой странице прикреплена пожелтевшая черно-белая газетная фотография Джейн, у которой не хватает пары татуировок, на фоне ресторана, который только что открылся в Квартале. В подзаголовке она указана как «Бию Су».

– Моя мама отправила мне это, – говорит Огаст. – Она сказала, что нашла кого-то, кто мог знать ее брата, и отследила этого человека до Нью-Йорка.

Спустя секунду это происходит: лампа над их головой вспыхивает ярче и гаснет.

– Ее брат… – начинает Джейн и замолкает, дрожащей ладонью касаясь края вырезки. – Лэндри. Это был… это был ее брат. Я чувствовала… я чувствовала, что в тебе есть что-то знакомое.

Голос Огаст почти сливается с дыханием, когда она спрашивает:

– Откуда ты его знала?

– Мы жили вместе, – говорит Джейн. Ее голос кажется приглушенным десятилетиями. – Сосед – тот, которого я не могла вспомнить. Это он.

Огаст видит по выражению ее лица, каким будет ответ, но она должна спросить:

– Что с ним случилось?

Ладонь Джейн сжимается в кулак.

– Огаст, он мертв.

Джейн рассказывает Огаст про «Верхний лаунж».

Это был бар на втором этаже здания на углу Шартра и Ибервилля, с музыкальным автоматом и крошечной сценой, с решетками на окнах, как было во всех местах в городе. Одно из лучших мест для синих воротничков на мели. Оги был парнем с короткими волосами и квадратной челюстью, в белой футболке, обтягивающей плечи, и с полотенцем, накинутым на плечо, за барной стойкой.

Было лето 73-го, говорит ей Джейн, но Огаст уже знает. Она бы никогда не смогла это забыть. Она годами пыталась представить то лето. Ее мама была уверена, что он уехал из города, но Огаст было интересно, прятался ли он в нескольких кварталах отсюда, взбирался ли плющ по кованому железу на его балкон, ныряли ли линии электропередач, увешанные бусами с Марди Гра, в дубы за его окном.

У ее мамы были теории: от него забеременела девушка, и он сбежал; он нажил вражду с парнями, которые подкупали полицию Нового Орлеана, чтобы та закрывала глаза на их грязные дела, и свалил из города; он потерялся; он женился; он уехал из города и исчез за кипарисовыми деревьями.

Вместо этого, вместо этого Джейн говорит Огаст, что его любили. Она вспоминает его у плиты их крошечной кухни, показывающего ей, как готовить панкейки. Она рассказывает Огаст, как он хмурился в зеркало ванной и проводил мокрой ладонью по волосам, пытаясь их уложить. Он был счастлив, говорит она, но никогда не говорил о своей семье, хоть она иногда слышала его через стену, когда он говорил по телефону таким мягким голосом, каким мог говорить только с круглолицей девочкой с зелеными глазами, чью фотографию он хранил в кошельке. Он был счастлив, потому что у него была Джейн, у него были друзья, у него были работа в «Верхнем» и парни с милыми глазками и широкими плечами, которые хотели целовать его под светом уличных фонарей. У него была надежда. Ему нравилось участвовать в маршах, нравилось помогать Джейн подавать знаки. У него были мечты на будущее и друзья по всему городу, сплоченные компании, руки, которые хлопали его по спине, когда он входил в комнату.

Он был парнем, которому ты звонишь, если тебе нужно передвинуть диван или нужно, чтобы кто-то сказал парню через коридор, что если он когда-нибудь еще раз скажет тебе то слово, то ему надерут задницу. Он смешил людей. У него были красные шорты, которые он особенно сильно любил, и она ярко помнит, как он, одетый в них, курил сигарету на крыльце, сидя на верхней ступеньке и упираясь распростертыми ладонями в доски пола, пока начинали падать первые капли летнего дождя.

Они много обсуждали свои мечты, говорит Джейн. Они хотели путешествовать и передавали друг другу бутылку мускатного вина, говоря о Париже, Гонконге, Милане, Нью-Йорке. Она рассказывала ему про свой родной город, Сан-Франциско, про необъятные леса и извилистые дороги на север, а он рассказывал ей, что всегда, всегда хотел проехаться по Панорамному шоссе, с тех пор как прочел про него в библиотечной книге. Он обожал книги, приносил домой стопки и стопки из барахолок и секонд-хендов. День, в который все произошло, был последним днем Месяца Гордости. Пиво в ту ночь было бесплатным, но это была лучшая ночь лета для чаевых. Он впервые сказал Джейн о своей младшей сестре, пока надевал куртку, уходя на работу. Он хотел купить ей на день рождения набор энциклопедий, сказал он. Он переживал, что их родители мало давали ей читать.

Чаевых за ночь как раз бы на это хватило.

А потом – та ночь в «Верхнем», бензин и дым. Падающий потолок. Огонь, и решетки на окнах, и дверь, которая никак не открывалась. Поджог. Погибло тридцать два мужчины.

Оги не пришел домой.

Есть пара безымянных могил, объясняет Джейн тихим хриплым голосом. Таких людей, как она или Оги, было немало, квир-людей, которые сбегали и не хотели, чтобы их нашли, у которых не было семей, чтобы о них спрашивать, люди, которые хранили секреты так хорошо, что никто не мог знать, что они были там.

Все и так было ужасно. Пустая спальня, свертки носков, молоко, оставленное в холодильнике, средство после бритья в ванной – все и так было ужасно. Но потом наступили следующие месяцы.

Город почти не пытался вести расследование. В новостях упоминали пожар, но не говорили, что это был гей-бар. Радиоведущие шутили. Ни один политик не сказал ни одного чертова слова. Церковь за церковью отказывались проводить похороны. Одного священника, который все-таки собрал группу людей для отпевания, едва не отлучили от церкви.

Это снова и снова причиняло боль, эта ужасная вещь, которая произошла, эта разрывающая, непостижимая, ужасная вещь, и это только причиняло еще больше боли, разрастаясь, как синяки на ребрах Джейн, когда копы решили сделать из нее показательный пример.

Новый Орлеан, говорит ей Джейн, был первым городом, который убедил ее остаться. Это было первое место, в котором она была собой. Она провела год в дороге, прежде чем оказалась там, она влюбилась в город и в его южных девушек и начала думать, что может пустить тут корни.

После пожара она продержалась шесть месяцев, прежде чем собрала все свои пластинки и уехала. Она уехала в январе 74-го, не оставив в Новом Орлеане ничего, кроме имени, выцарапанного на паре барных стоек, и поцелуя на камне без обозначения. Она потеряла связь со всеми. Она хотела стать призраком, как Оги.

А потом она нашла Нью-Йорк. И он закончил работу.

12

Фото из архивов «Тулейнского тарарама», еженедельной студенческой газеты Тулейнского университета, от 23 июня 1973 г.

[На фото изображена группа молодых девушек, шествующих по Ибервилль-стрит, несущих транспаранты и плакаты, в рамках третьего ежегодного Новоорлеанского гей-парада. На переднем плане темноволосая девушка в джинсах и рубашке держит постер, на котором написано «ЛЕСБИЯНКИ ДАЮТ ОТПОР». На следующий день новоорлеанское гей-сообщество будет потрясено поджогом в «Верхнем лаунже».]

У входа на станцию «Парксайд-авеню» палец Огаст зависает над кнопкой вызова в десятый раз за последнюю пару часов.

Было время, когда дядя Оги маячил, как Кларк Кент, в ее детстве, этот таинственный герой, которого надо было преследовать через квадраты публичных формуляров, как панели в комиксах. Ее мать рассказывала ей истории: он был на двадцать лет старше, свернувший не туда наследник старой новоорлеанской семьи, младшая сестра родилась в его скалистой юности как попытка начать заново. У него были волосы, как у Огаст, как у ее матери, дикие, густые и взъерошенные. Он пугал школьных хулиганов, крал десерты, когда их мать говорила, что маленькие девочки не должны столько есть, прятал виски и коробку фотографий под половыми досками в его комнате.

Она рассказывала Огаст про большую ссору, которую она подслушала одной ночью, про то, как Оги отчаянно поцеловал ее в лоб и ушел с чемоданом, как он писал ей каждую неделю, пока письма не перестали приходить. Она рассказывала Огаст про поездку на трамвае до полицейского участка, про то, как сотрудник говорил, что они не могут тратить время на ее побеги, как ее родители пригласили шефа на ужин, когда он отвез ее домой, а потом забрали у нее книги в качестве наказания.

Теперь понятен смысл, почему Оги ушел и не вернулся, что было неясно, когда было известно только о мелких семейных ссорах. Огаст понимает, почему он никогда не говорил своей сестре, что он еще в городе, почему ее бабушка и дедушка предпочитали притворяться, что он никогда не существовал. Он был как Джейн, только географически ближе.

Она не знает, как рассказать все маме. Она даже не знает, как разговаривать сейчас с мамой.

Этого слишком много, чтобы думать об этом, слишком много, чтобы уместить в сообщение или звонок, поэтому она заталкивает телефон в карман и решает, что разберется с тем, с чем сможет, прежде чем расскажет остальным.

Только когда «Кью» останавливается и она видит Джейн, ей приходит в голову, что для Джейн это тоже может быть слишком.

Джейн сидит там не моргая. Воротник ее футболки порван, а на губе свежий порез. Она сжимает и разжимает правую ладонь снова и снова у себя на коленях.

– Что случилось? – говорит Огаст, влетая в вагон и роняя сумку, чтобы опуститься перед ней на колени. Она берет лицо Джейн в ладони. – Эй, расскажи мне.

Джейн безразлично пожимает плечами.

– Какой-то парень обозвал меня словом, которое я не хочу повторять, – наконец говорит она. – Эта смесь расизма и гомофобии всегда провоцирует.

– О боже, он тебя ударил? Я его убью.

Она мрачно смеется, не поднимая глаз.

– Нет, это я его ударила. Губу повредила, когда кто-то стаскивал меня с него.

Огаст пытается провести большим пальцем по губе Джейн, но та отдергивается.

– Господи, – шипит Огаст. – Копов вызвали?

– Не-а. Мы с каким-то парнем вытолкнули его на следующей станции, и я сомневаюсь, что его эго могло бы справиться с вызовом копов из-за тощей китаянки.

– Я имела в виду для тебя. Ты ранена.

Джейн сбрасывает с себя руки Огаст, наконец-то встречаясь с ней глазами. Огаст вздрагивает от стали в ее глазах.

– Я не связываюсь с гребаными свиньями. Ты знаешь, что я не связываюсь с гребаными свиньями. – Огаст садится на пятки. Что-то не так с Джейн, с атмосферой вокруг нее. Обычно Огаст как будто может чувствовать частоту, на которой она вибрирует, как будто она обогреватель или оголенный провод, но сейчас все тихо. Зловеще тихо.

– Прости, это было идиотское предложение, – медленно говорит Огаст. – Слушай, ты… в порядке?

– А ты как думаешь, мать твою, Огаст? – выплевывает она.

– Я знаю… это хреново, – говорит ей Огаст. Она думает про пожар, про то, что перемещало Джейн из города в город. – Но, обещаю, большинство людей изменилось. Если бы ты могла выйти на улицу, ты бы увидела.

Джейн берется за поручень и поднимается на ноги. Ее глаза аспидные, кремневые, каменные. Поезд делает поворот. Она не двигается.

– Дело не в этом.

– Тогда в чем, Джейн?

– Боже, ты не… ты не понимаешь. Не можешь понять.

На секунду Огаст чувствует себя так же, как в ночь после сеанса, когда она держала ладонь на запястье Джейн и ощущала пульс, бьющийся невероятно быстро под ее пальцами, когда она разговаривала с Джейн так, будто та стоит на карнизе. Джейн могла бы с таким же успехом свеситься из аварийного выхода.

– А ты попробуй.

– Ладно, хорошо, это как… я однажды проснулась, а половина людей, которых я когда-то любила, мертвы, а другая половина прожила всю жизнь без меня, и у меня не было шанса это увидеть, – говорит Джейн. – У меня не было шанса быть на их свадьбах или на их выставках. Я не смогла увидеть, как растут мои сестры. Я не смогла рассказать родителям, почему я ушла. Я не смогла все исправить. Черт, моя подруга Суджон начала встречаться с новым парнем, который был очень раздражающим, и я собиралась сказать ей бросить его, и я даже не смогла сделать это. Понимаешь, о чем я? Ты когда-нибудь думала о том, каково мне?

– Конечно, я…

– Я как будто умерла, – перебивает она. У нее срывается голос на полуслове. – Я умерла, но должна все чувствовать. И вдобавок ко всему я чувствую все, что я когда-то чувствовала, заново. Я заново получаю плохие новости каждый день, я вижу решения, которые я принимала, и я не могу ничего исправить. Я даже не могу от этого убежать. Это ужасно, Огаст. – Так. Вот оно. Джейн до этого шокирующе непринужденно относилась ко всей своей экзистенциальной ситуации. Огаст ожидала чего-то такого.

– Я знаю, – говорит Огаст. Сиденье слегка скрипит, когда она поднимается на ноги, и Джейн следит за тем, как она встает ближе, с распахнутыми глазами, как будто может сбежать в любую секунду. Огаст двигается, пока не оказывается достаточно близко, чтобы ее коснуться. Она не касается. Но могла бы. – Мне жаль. Но еще… еще не поздно что-то из этого исправить. Мы со всем разберемся, и мы вернем тебя туда, где ты должна быть, и…

– Клянусь гребаным богом, Огаст, ты можешь хоть раз не вести себя так, будто все знаешь?

– Ладно, – говорит Огаст, чувствуя позвоночником защитную реакцию. Не только Джейн провела последний день в боевом настрое. – Господи.

Зубы Джейн секунду жуют разбитую губу, как будто она думает. Она отступает назад на три шага, за пределы досягаемости.

– Боже, просто… ты так уверена, что есть ответ, но для этого нет никаких оснований. Ни в чем из этого нет никакой гребаной логики.

– Поэтому ты вела себя так, будто тебе плевать на дело? Потому что ты не веришь, что я могу его раскрыть?

– Я не гребаное дело, которое надо раскрывать, Огаст.

– Я знаю это…

– А вдруг я на этой ветке проведу вечность, а? – спрашивает ее Джейн. – Это все сейчас интересно и волнительно, но однажды тебе будет тридцать, а мне будет двадцать четыре, и я все еще буду здесь, и тебе станет скучно, а я останусь тут. Одна.

– Я тебя не брошу, – говорит Огаст.

Огаст видит бунтарку в том, как Джейн закатывает глаза и говорит:

– Должна бросить. Я бы бросила.

– Да, но я не ты, – огрызается Огаст.

Это останавливает их обеих. Огаст не хотела это говорить.

– Что это значит?

– Ничего. Забудь. – Огаст сжимает ладони в карманах в кулаки. – Слушай, ты злишься не на меня. Ты не из-за меня тут застряла.

– Нет, не из-за тебя, – соглашается Джейн. Она отворачивается, и ей на глаза падают волосы. – Но ты заставила меня это осознать. Ты заставила меня вспомнить. И возможно, это хуже.

Огаст сглатывает.

– Ты ведь не серьезно.

– Ты не знаешь, серьезно я или нет, – хрипло говорит она. – Огаст, я устала. Я хочу спать в кровати. Я хочу обратно свою жизнь, я хочу… я хочу тебя, и я хочу вернуться, а я не могу хотеть этого одновременно, и все это слишком, и я… я не хочу больше так себя чувствовать.

– Я стараюсь, – беспомощно говорит Огаст.

– А если бы ты не старалась? – говорит Джейн. – Если бы ты перестала?

В наступающем за этим молчании Огаст вспоминает, каково это – удариться о заледеневший участок в морозное утро, те несколько секунд подвешенного состояния, прежде чем ты сдираешь с коленей кожу, когда твой желудок падает, и единственная мысль – «Мне сейчас надерут задницу».

– Перестала что?

– Перестала стараться, – говорит Джейн. – Просто… просто отпусти меня. Найди другой поезд. Больше не встречайся со мной.

– Нет. Нет. Я не могу… я не могу уйти, Джейн… если я уйду, ты пропадешь. Поэтому сентябрь и важен. Я, мы, то, что происходит между нами, – вот что держит тебя здесь. – Она пододвигается ближе, хватаясь за куртку Джейн. – Ну же, я знаю, что ты это чувствуешь. Когда ты впервые меня увидела, ты меня узнала: мое имя, мое лицо, мой запах – это заставило тебя вспомнить. – Ее ладонь неуклюже перемещается на грудь Джейн, на ее сердце. – Вот что держит тебя здесь. Это не просто гребаные пельмени и песни Патти Смит, Джейн, это мы.

– Я знаю, – тихо говорит Джейн, как будто ей больно это говорить. – Я всегда знала, что дело в тебе. Вот почему я не… из-за этого мне не надо было вообще тебя целовать. Я смотрю на тебя, и кажется, будто я никогда в жизни не была такой настоящей, как сейчас. – Она накрывает ладонь Огаст своей. – Этого так много, что я горю. Боже, Огаст, это так прекрасно, но так больно. – И, черт возьми: – Ты причина, из-за которой я так себя чувствую.

Это словно удар.

Она права. Огаст знает, что она права. Она вернула обратно жизнь Джейн, но именно Джейн приходится сидеть одной в поезде и проживать это все еще раз.

Что-то в ней резко отступает, и ее пальцы впиваются в ткань куртки Джейн, сжимая ее в кулаке.

– Только то, что ты не можешь бежать, не значит, что ты можешь заставить меня сделать это за тебя.

В челюсти Джейн сжимается мышца, и Огаст хочет ее поцеловать. Она хочет целовать ее, и бороться с ней, и удерживать ее, и обрушить на мир эту бурю, но двери открываются на следующей станции, и на одну лишь секунду Джейн смотрит через них. Ее стопа дергается к платформе, как будто у нее был бы шанс, если бы она попробовала, и от этого у Огаст сжимается горло.

– Ты хочешь, чтобы я осталась, – говорит Джейн. Это тихое обвинение, толчок, сделать который физически у нее нет сил. – В этом все дело, да? Майла говорила, что есть шанс, что я могу остаться. Вот почему ты это делаешь.

Огаст до сих пор сжимает в кулаке куртку Джейн.

– Ты бы так не злилась, если бы часть тебя тоже этого не хотела.

– Я не… – говорит Джейн. Она зажмуривает глаза. – Я не могу этого хотеть. Не могу.

– Мы проделали всю эту работу, – говорит Огаст.

– Нет, ты проделала всю эту работу, – замечает Джейн. Ее глаза открываются, и Огаст не может понять, мерещатся ли ей в них слезы. – Я никогда тебя не просила.

– И что тогда? – Часть ее, которая превратилась в острие, поднимает голову. – Что ты хочешь, чтобы я сделала?

– Я уже тебе сказала, – говорит Джейн. У нее сверкают глаза. Лампа над их головами гаснет с громким хлопком.

Если бы Огаст была другой, то она бы осталась и поборолась. Вместо этого она злобно думает о том, что идея Джейн не сработает. Невозможно, чтобы так легко можно было это решить, – не за несколько дней. Она вернется, прежде чем станет слишком поздно. Она уйдет, только чтобы это доказать.

Они скоро приедут на следующую станцию, большую манхэттенскую, которая принесет с собой волну людей.

– Хорошо. Но это. – Огаст слышит, что ее голос звучит едко и жестко, и она это ненавидит. – Все это. Я делала это ради тебя, а не себя.

Двери раздвигаются, и последнее, что Огаст видит, – сжатую челюсть Джейн. Ее разбитую губу. Яростную решимость не плакать. А потом заходят люди, и Огаст теряется в потоке тел, выбрасываясь на платформу.

Двери закрываются. Поезд отъезжает.

Огаст тянется в свое сердце за живущей там штукой и сжимает ее.

Огаст швыряет рюкзак на барную стойку через пять секунд после того, как она вошла в «Билли» для своей обеденной смены.

– Эй-эй-эй, осторожно! – предупреждает Уинфилд, выхватывая из зоны удара пирог. – Это черника. Она особенная дама.

– Прости, – ворчит она, плюхаясь на стул. – Тяжелая неделя.

– Ну да, – говорит Уинфилд, – мне говорят, что починят мой туалет, с прошлого четверга. У нас у всех есть свои проблемы.

– Ты прав, ты прав. – Огаст вздыхает. – Люси работает эту смену?

– Не-а, – говорит он. – Она взяла выходной, чтобы поорать на городские власти по поводу разрешений.

– Да, по поводу этого, – говорит Огаст. – Мы с Майлой начинаем думать, что нам понадобится помещение побольше.

Уинфилд поворачивается к ней и поднимает брови.

– Вместительность «Делайлы» – восемьсот. Думаешь, у нас будет больше?

– Я думаю, у нас будет раза в два больше, – говорит ему Огаст. – Мы уже продали восемьсот с чем-то билетов, а еще остается месяц.

– Офигеть, – говорит он. – Как, черт возьми, вам это удалось?

Огаст пожимает плечами.

– Люди любят «Билли». И оказывается, Бомба Бумбоклэт и Энни Депрессант хорошо продаются.

Он широко ухмыляется, прихорашиваясь в тусклом свете кухонных ламп.

– Ну, я и не сомневался.

Огаст без энтузиазма улыбается ему в ответ. Ей хотелось бы быть такой же взволнованной, но факт в том, что она с головой ушла в подготовку благотворительного вечера, чтобы перестать думать о том, что она два дня ничего не слышала от Джейн. Она хотела, чтобы ее оставили одну, поэтому Огаст оставила ее одну. Ее нога не ступала в «Кью» с тех пор, как Джейн велела забыть о ней.

– Кто сегодня по графику?

– Ты и так все видишь, детка, – говорит Уинфилд. – На улице будто проклятие сатаны. Никто сегодня не придет, чтобы поесть полуденных панкейков. Здесь только мы и Джерри.

– О боже. Ясно. – Огаст отрывает себя от стула и обходит стойку, чтобы отметить начало смены. – Мне все равно надо поговорить с Джерри.

На кухне Джерри вытаскивает из холодильника и переносит на стол контейнер стружки. Он коротко ей кивает.

– Привет, Джерри, есть минутка?

Он кряхтит.

– Что такое, цветочек?

– Похоже, у нас на благотворительном вечере в итоге будет в два раза больше людей, чем планировалось, – говорит она. – Нам, наверно, надо еще раз обсудить организацию панкейков.

– Черт, – матерится он, – Это минимум 130 литров теста.

– Я знаю. Но нам не надо готовить панкейки для каждого гостя – наверняка будут люди, которые сидят на безглютеновой диете, или низкоуглеводной, или еще что-то…

– Тогда, скажем, 90 литров теста. Это все равно много, и я даже не знаю, как мы перевезем столько панкейков.

– Билли сказал, что у него есть свободный гриль. Он собирался его продать, но, если он привезет его, вы с поварами сможете приготовить что-нибудь на нем.

Он думает об этом.

– Похоже на занозу в заднице.

– Но это могло бы сработать. Мы можем воспользоваться доставочным фургоном, чтобы перевезти туда тесто.

– Да, ладно, это может сработать.

В окне появляется голова Уинфилда.

– Эй, можно мне бекон?

Джерри глядит на него.

– Для тебя или для столика?

– Столиков нет, я просто голо…

Ровно в этот момент скрипучая труба вдоль стены около посудомойки наконец-то делает то, что грозилась сделать задолго до того, как Огаст начала тут работать, – лопается.

Вода растекается по всему полу кухни, пропитываясь в ткань кроссовок Огаст вплоть до носков и попадая в ящики с печеньем под столом. Она бросается вперед и пытается обхватить ладонями трещину в трубе, но это только перенаправляет почти всю воду на нее – на футболку, на лицо, на волосы…

– А-а, – говорит Огаст, отпинывая ящик с печеньем в безопасное место мокрой ногой. Он опрокидывается, и печенье рассыпается по всей плитке, уплывая, как маленькие печенюшные лодочки. – Может, мне кто-нибудь поможет?

– Я говорил Билли, что эта хрень – только вопрос времени, – ворчит Джерри, хлюпая по полу. – Мне надо перекрыть гребаный водопровод и… мать твою!

С грохотом Джерри спотыкается и падает, увлекая за собой пятидесятилитровый ящик теста для панкейков.

– Господи боже, – говорит Уинфилд, когда распахивает дверь и видит сцену: Джерри на спине в растекающейся луже теста, Огаст, промокшая с головы до пят, зажимающая ладонями извергающуюся трубу, и промокшее печенье, плавающее вокруг ее лодыжек. Он делает один шаг на кухню и поскальзывается, падая на стопку посуды, которая зрелищно разбивается.

– Где, черт возьми, вентиль водопровода, Джерри? – спрашивает Огаст.

– Не здесь, – говорит Джерри, с трудом поднимаясь на ноги. – Тупое старое гребаное здание. Он в заднем кабинете. – В заднем кабинете…

– Стой, – говорит Огаст, спеша вслед за Джерри. Он уже пересек половину коридора. – Джерри, не надо, я могу…

Джерри рывком открывает дверь и исчезает в кабинете до того, как Огаст успевает проскользнуть в дверной проем.

Он выпрямляется в углу, наконец-то перекрывая водопровод, и Огаст видит, как он наконец-то замечает карты, фотографии и заметки, прикрепленные к стенам. Он медленно поворачивается, оглядывая это все.

– Что это за хрень? У нас появился поселенец?

– Это… – Огаст не знает, как это можно объяснить. – Я была…

– Ты это сделала? – спрашивает Джерри. Он склоняется над вырезкой, которую Огаст вытащила из документа ее мамы и прикрепила на стену. – Откуда у тебя фотография Джейн?

У Огаст сжимается все внутри.

– Ты сказал, что не помнишь ее, – тихо говорит она.

Джерри секунду на нее смотрит, пока не раздается недвусмысленный звук открывшейся входной двери.

– Что ж, – говорит Джерри. Он отворачивается, направляясь на кухню. – Кто-то должен накормить беднягу.

Уинфилд перешагивает через осколки кофейных чашек, чтобы принять посетителя, а Джерри высвобождает часть кухни, достаточную для того, чтобы приготовить заказ. Он звонит Билли, чтобы сообщить, что им придется закрыться, пока не придет сантехник, и даже с другого конца комнаты Огаст слышит, как Билли матерится из-за расходов на потерянный бизнес и новые трубы. Минус еще несколько недель из прогноза «Блинного Билли».

Уинфилд подает единственному посетителю стопку панкейков с апельсиновым соком и отправляет его в счастливый путь, а Джерри говорит Уинфилду идти домой.

Огаст остается.

– Ты сказал, – говорит она, подловив его у входа, – что не помнишь Джейн.

Джерри стонет, закатывая глаза, и ставит ящик с тестом на полку.

– Откуда я должен был знать, что одна официантка делает из кабинета в моем ресторане святилище Джейн Су?

– Это не… – Огаст делает хлюпающий шаг назад. – Слушай, я пытаюсь понять, что с ней случилось.

– В смысле, что с ней случилось? – спрашивает Джерри. – Она уехала. Это Нью-Йорк, люди уезжают. Конец.

– Она не уехала, – говорит Огаст. Она думает о Джейн, одну в поезде. Как бы она ни злилась, она не может перестать представлять, как Джейн появляется и пропадает, перемещаясь по ветке. Но Огаст не считает, что Джейн все забудет, – не после всего, что было. Может быть, если она найдет доказательства того, что надежда есть, то сможет заставить Джейн передумать. – Она никогда не уезжала из Нью-Йорка.

– Что? – спрашивает Джерри.

– Она пропала без вести в 1977-м, – говорит Огаст.

Джерри осмысливает это, прислоняясь к двери.

– Да ладно?

– Да ладно. – Огаст смотрит ему в глаза. – Почему ты сказал мне, что не помнишь ее?

Джерри опять раздраженно вздыхает. Его усы и правда живут собственной жизнью.

– Я не горжусь тем, каким я тогда был, – говорит Джерри. – Я не горжусь тем, каким другом я ей был. Но я бы никогда ее не забыл. Эта девушка спасла мою жизнь.

– Что? Типа в переносном смысле?

– В прямом смысле.

Огаст распахивает глаза.

– Как?

– Ну, знаешь, мы дружили, – говорит он. – В смысле, она дружила со всеми, но мы с ней жили в одном квартале. Мы весь день на кухне подкалывали друг друга, а потом шли в бар после работы, пили «Пабст» и говорили о девушках. Но однажды она пришла на работу и сказала, что переезжает.

– Переезжает? – выпаливает Огаст, и он кивает. Это что-то новое. Этого нет в хронологии.

– Да, – продолжает он. – Сказала, что с ней связался старый друг, которого она даже не думала услышать, и он убедил ее уехать. Когда я видел ее в последний раз, был ее последний день в городе. В июле 77-го. Мы поехали на Кони-Айленд, попрощались с Атлантическим океаном, покатались на колесе обозрения, выпили слишком много пива. А потом она потащила мою пьяную задницу на «Кью», и дай я расскажу тебе, каким тупицей я был: я, пьяный, как моя тетя Наоми на обрезании моего кузена, подошел к краю платформы, выблевал содержимое желудка и упал прямо там.

Огаст прижимает ладонь к губам.

– На рельсы?

– Прямо на рельсы. Тупейший поступок в моей жизни.

– И что случилось?

Он смеется.

– Джейн. Она вытащила меня.

– Офигеть, – выдыхает Огаст. Типичная Джейн, бросающаяся на рельсы, чтобы спасти кого-то, будто в этом ничего такого. – А что потом?

Джерри смотрит на нее.

– Деточка, ты знаешь, что произошло в Нью-Йорке в июле 77-го?

Она пробегается по своим мысленным заметкам. Сын Сэма[42]. Зарождение хип-хопа. Отключение электричества.

Стоп.

В ее голове голос Майлы: «Но, допустим, случилось масштабное событие…»

– Отключение электричества, – говорит Огаст. Ее голос высокий и напряженный.

– Отключение электричества, – подтверждает Джерри. – Я вырубился на скамейке, а когда очнулся, был гребаный хаос. Я еле доехал до дома. Похоже, я потерял ее в этом хаосе, а ее автобус был рано утром. Вот и все. Я больше никогда ее не видел.

– Ты не пытался ей позвонить? Убедиться, что она выбралась?

– Ты ведь знаешь, что значит отключение электричества, да? Я даже не мог спуститься вниз по улице, чтобы посмотреть, дома ли она. В общем, она мне после этого не звонила. Не могу сказать, что виню ее, после того как я чуть нас обоих не убил. Поэтому я и перестал в тот год пить.

Огаст жадно глотает воздух.

– И ты больше никогда ничего от нее не слышал?

– Не-а.

– Можно задать тебе еще один вопрос?

Джерри ворчит:

– Конечно.

– То место, куда она переезжала… это же была Калифорния, да?

– Знаешь… да, по-моему, так. Откуда ты знаешь?

Огаст набрасывает фартук на плечо уже на полпути к двери.

– Просто угадала, – говорит она. По пути к выходу она останавливается в кабинете и снимает со стены почтовую открытку.

В крошечном магазине электроники в нескольких кварталах от «Билли» она покупает ультрафиолетовый фонарик и ныряет в переулок. Она направляет свет на почтовую марку, как делала ее мама со старыми документами, с которых стерлись чернила, и он показывает тень того, где раньше были цифры. До этого момента она не думала, что важна точная дата.

Внизу индекс Окленда. «Мускатные мечты». Родной город, про который рассказывала ему Джейн, пока они передавали друг другу вино на крыльце. Огаст может представить его в красных шортах и с взъерошенными волосами, мчащегося по Панорамному шоссе в золотом солнечном свете.

Открытка датирована апрелем 1976-го.

Оги не умер в ту ночь в 1973-м. Он уехал в Калифорнию.

* * *

– Это словно эпизод «CSI»[43], – говорит Уэс с полным ртом попкорна.

– Сочту за комплимент, – говорит Огаст.

Она заканчивает приклеивать последнее фото и должна признать, это и правда похоже на небольшой прайм-таймовый детективный сериал. Только нитей не хватает. Нити – единственное, что отделяет ее от полномасштабного конспиролога – также известного как Полная Сюзетт.

(Она еще не включила то, что узнала про Оги, в хронологию событий. Маркеров всего мира не хватит, чтобы с этим разобраться, и уж точно не хватит места в ее голове. Одна вещь за раз.)

Майла и Нико ушли на обед, но Огаст не могла ждать, поэтому только Уэс и его огромная миска попкорна наблюдают, как она шагает туда-сюда перед белой доской на кухне. Уэс выглядит скучающим, а значит, он прекрасно проводит время и находит это все очень занимательным.

– Ладно, итак, – говорит она. Она поправляет очки на носу концом маркера. – Вот что мы знаем.

– Расскажи нам, что мы знаем, Огаст.

– Спасибо за твою поддержку, Уэсли.

– Меня зовут Уэстон.

– Это… господи, ты что, гребаный Вандербильт[44]?

– Сосредоточься, Огаст.

– Точно. Так. Мы знаем, что Джейн была на рельсах во время скачка напряжения во всем городе, который вызвал отключение электричества в 1977-м. Итак, моя теория: вспышка напряжения на уже и так очень мощно электрифицированных путях создала какую-то… трещину во времени, в которую она проскользнула, и теперь она привязана к электричеству путей.

– Жги, Доктор Кто, – говорит Уэс.

– Майла считает, что, если мы сможем воссоздать событие, мы сможем вытащить ее из смещения во времени. Все, что нам нужно сделать, это… найти способ воссоздать условия отключения в 77-м.

– Тебе не кажется, что это как бы свинство? – спрашивает Уэс. – Даже если бы мы как-то смогли найти способ это сделать, что вряд ли, отключение было типа… повсеместно признано плохой вещью. Ты нашлешь на весь город Судную ночь.

– Ты прав. Нам придется найти способ ограничиться только веткой Джейн. И тут вступает это.

Огаст указывает маркером на фото в верхнем правом углу.

– Нью-йоркский центр управления электроэнергией. Расположен в Манхэттене, на Западной пятьдесят третьей улице. Эти два блока зданий с несколькими подстанциями управляют энергией всего метрополитена. Если мы сможем получить доступ, мы поймем, какая подстанция управляет «Кью», и найдем способ создать скачок напряжения… это может сработать.

– В восторге от этого TED-выступления, – говорит Уэс. – Но не знаю, как именно ты планируешь справиться с «если».

Как по сигналу, слышится знакомый звон пяти миллионов брелоков Майлы, пока она отпирает дверь.

– Привет, мы взяли остатки еды, если вы… боже мой. – Майла останавливается посреди дверного проема, и Нико врезается ей в спину. – Ты начала без меня?

– Я…

– Ты пишешь мне, что ты, цитирую, «заполучила ключ к разгадке всей жизни» и собираешься «разнести эту хрень в пух и прах», – говорит Майла, швыряя свой скейтборд в праведной ярости, – и ты не ждешь меня, чтобы воспользоваться свободным днем и разрисовать доску. Да уж. Я думала, что могу тебе доверять.

– Слушай, я не могу поговорить об этом с Джейн, – отвечает ей Огаст. – Мне нужно было сделать что-то.

– Вы до сих пор в ссоре? – спрашивает Нико.

– Я даю ей свободу. – Огаст протягивает маркер Майле, которая сердито его выхватывает. – Она сказала, что хочет ее.

– Ага, и это никак не связано с тем, что ты рефлекторно игнорируешь любого, если тебе кажется, что он отверг или обидел тебя?

– Не отвечай, это ловушка, – кричит Уэс с дивана. – Он использует свои дьявольские силы.

– Я не читал ее, – говорит Нико. – Я просто увидел.

– В общем, – настаивает Огаст, – она придет в себя. И, хоть она и не разговаривает со мной, это не меняет того факта, что она застряла в туманном промежутке…

– Как и все мы, – добавляет Уэс, и Огаст бросает ему в лицо пачку стикеров.

– …и только мы можем это исправить. Поэтому я продолжу пытаться.

Нико бросает на нее загадочный взгляд, а потом сворачивается на диване, положив голову Уэсу на колени. Огаст коротко излагает Майле, что она выяснила на данный момент.

– Ты что-то упускаешь, – замечает Майла. – Просто быть рядом с «Кью», когда случилось отключение, – недостаточно для того, чтобы застрять. В поездах и на станциях во время скачка наверняка были тысячи людей, и никто из них не застрял. Есть еще какая-то переменная, которую ты не учитываешь.

Огаст прислоняется к холодильнику.

– Да… черт, да, ты права.

– Ты не разговаривала с Джейн? Не рассказывала, что узнала?

– Она сказала мне оставить ее в покое. Но мне… мне кажется, что если я поговорю с ней об этом, то она сможет вспомнить остальное.

Майла хлопает ее по плечу и поворачивается обратно к доске:

– Итак, когда у тебя отключение электричества и перебой связаны со скачком напряжения – в этом случае ударом молнии – на самом деле есть два скачка. Первый – тот, который перегружает ветку и заставляет погаснуть свет. И второй. – Она указывает маркером на Огаст. – Помнишь, в детстве, когда во время урагана электричество отключалось, а потом возвращалось, было полсекунды, когда свет загорался слишком ярко? Это второй скачок. Поэтому, если мы… как-то сможем это воспроизвести, у нас будет два шанса.

Огаст кивает. Они могут это сделать, – думает она.

– И как мы попадем на подстанцию?

Майла хмурится.

– Это я не знаю. Я могу поспрашивать и узнать, есть ли у кого-то, кто учился со мной на инженерной специальности, какие-то связи, но… я не знаю.

– Да, – говорит Огаст. Она уже продумывает запасные планы. Они знают кого-то со шпионскими навыками? Или того, кто был бы готов ради дела переспать с охранником?

– Но у тебя есть проблема поважнее, – говорит Майла. Огаст обратно переводит внимание на нее.

– Что?

– Если все это правда и событие связано с электричеством… когда в сентябре вырубят энергию, ты не просто не сможешь ее увидеть. Она может окончательно… исчезнуть.

– Что? – говорит Огаст. – Нет, этого не может… поезд и раньше ломался, когда она в нем была. С ней ничего не случалось.

– Да, поезд ломался, – говорит Майла. – Но на ветке энергия еще была. И может быть, все было нормально до тебя, когда она не оставалась в одном времени или месте так долго, чтобы заставать отключение энергии на путях для ремонта, но если мы правы по поводу того, какая сильная у вас связь, ты закрепила ее здесь и сейчас. Она не сможет этого избежать.

Перед ней разворачивается реальность: Джейн была бы в порядке, если бы не застряла здесь и сейчас. «Кью» наверняка обесточивался или отключался сотню раз, но Джейн всегда пропускала эти моменты – до Огаст. До того как Огаст влюбилась в нее, стала жадной до поцелуев и превратилась в якорь, который удерживает Джейн на месте.

И теперь, если она не справится, Джейн может навсегда исчезнуть. Ее не будет сейчас. Ее не будет потом. Ее не будет нигде.

Может быть, Джейн была права. Это и правда ее вина.

* * *

– Огаст, – кричит Майла через дверь спальни Огаст. – Огаст!

Она зарывается лицом в подушку и стонет. Сейчас семь утра, и она пришла домой с работы только четыре часа назад. Майла напрашивается на то, чтобы ее пырнули ножом.

Дверь распахивается, и там стоит Майла с дикими глазами, паяльником в одной руке и гирляндой в другой.

– Огаст, это нерв.

Огаст щурится сквозь упавшие на глаза волосы.

– Что?

– Моя скульптура, – говорит она. – Та, над которой я работаю уже целую вечность. Я… я неправильно на нее смотрела. Я думала, что должна делать что-то большое, но со всей этой ситуацией с Джейн – ответ оказался прямо передо мной: ветки, лампы, двигающиеся части – это нерв. Вот что я делаю! Электричество сердца! Вот как надо смотреть!

Огаст ложится на спину и таращится в потолок.

– Черт. Это… гениально.

– Вот именно! Поверить не могу, что раньше до этого не додумалась! Мне надо поблагодарить Джейн, когда я опять ее увижу, она…

Огаст, видимо, морщится, потому что Майла замолкает.

– Вот черт, – говорит Майла. – Ты до сих пор с ней не разговариваешь?

Огаст качает головой.

– Уже пять дней.

– Я думала, ты хотела вернуться к ней после трех.

Огаст переворачивается и обнимает подушку.

– Да, это было до того, как я узнала, что попытки спасти ее жизнь могут ее убить. Теперь мне кажется, что, возможно, она была права, когда просила меня оставить ее в покое.

Майла вздыхает, прислоняясь к дверному косяку.

– Слушай, помнишь, что мы сказали, когда ты только въехала и я заставила тебя послушать Joy Division? Мы со всем разберемся. У нас уже есть почти весь план.

– Мне кажется, что я знаю все, но это не так, – бормочет Огаст. – Возможно, я начала с отношений, уровень сложности которых для меня слишком большой.

– Ох, мы в режиме жалости к себе, – говорит Майла. – Я не могу тебе с этим помочь. Но удачи! Поговори с Джейн!

Майла оставляет Огаст в ее нестираных простынях, жалеющую себя и чувствующую вкус клубничного коктейля на языке.

Ее телефон вибрирует где-то в беспорядке ее кровати.

Наверно, это еще одно пассивно-агрессивное сообщение от мамы или Нико, спрашивающих из магазина в групповом чате про запасы риса в квартире. Она угрюмо выуживает телефон из-под задницы.

У нее перехватывает дыхание. Это Джейн.

Включи радио.

Она застает конец песни «Бич Бойз», угасающей в теплой тишине, пока утренние волны не занимает голос диджея.

– Это было «Я знаю, что есть ответ» из альбома «Звуки домашних животных», и вы слушаете «ВТКФ 90.9», ваше «универсальное окно» для нового, старого, любого, главное – хорошего, – говорит он. – Следующая песня – запрос от часто звонящей нам девушки с пристрастием к старенькому. И это миленько. Песня посвящается Огаст – Джейн просит прощения.

Начинается вступление, ударные, струнные, и Огаст сразу узнает мелодию. Первая песня, под которую они преследовали воспоминание, та, которую они включали во время ее неуклюжей попытки устроить первое свидание.

«Ох, девчонка, я окажусь в беде, если ты меня оставишь…»

Телефон падает ей на грудь.

Песня играет из маленьких динамиков, музыка льется тоскливо и подавленно, и она представляет тот семидюймовый сингл, о котором рассказывала ей Джейн. Она впервые по-настоящему это представляет: Джейн в 1977-м, одна и живая.

Сложно поверить, что цвета тогда были такими же, хрустящими, яркими и настоящими, а не вымытой зернистой сепией, но так оно и было. Струны, далекое пение и Джейн. Ее кожа, светящаяся золотым под освещением пешеходного перехода, пока она несет домой пачку новых пластинок. Стопка книг на ее тумбочке. Индийское кафе, которое ей нравилось, сигареты, которые она стреляла, когда была напряжена, женщина вниз по коридору, которая делала ужасные пироги, тюбик зубной пасты, свернутый на конце, с надписью «CREST» большими заглавными буквами и шрифтом, который уже не используется.

Ярко-красный цвет ее кед, только из коробки, и солнце, которое освещало пол ее спальни, и зеркало, в которое она смотрела на свою стрижку, и голубое небо над ее головой. Она. Уходящая только от того, от чего хочет уйти. Именно там, где она и должна быть.

Джейн сидит в поезде, думая про дом, а Огаст сидит дома, думая про Джейн, заселяющуюся в квартиру, готовящую завтрак, строящую жизнь с ней. Как будто прошло миллион лет с тех пор, как она сидела за тарелкой картошки фри в «Билли» и говорила Майле, что они должны ей помочь несмотря ни на что. Даже если она ее потеряет. Она правда так считала.

Еще одно сообщение от Джейн.

Вернись.

Возможно, это худшее, что Огаст может сделать. Возможно, единственное.

Она скатывается с кровати и тянется к ключам.

13

Стенограмма эфира «ВТКФ 90.9» от 14 ноября 1976 г.

СТИВЕН СТРОНГ, ВЕДУЩИЙ: Это была «Освобожденная мелодия» группы «Райтес Бразерс», и вы слушаете 90.9, ваш дом для всего, что вы хотите послушать по нажатию кнопки. Надеюсь, вы там не мерзнете, Нью-Йорк: сегодня холодно. На очереди у меня запрос от Джейн из Бруклина, которая хотела услышать кое-кого из наших любимых британских парней. Это «Любовь всей моей жизни» группы Queen.

Джейн нет в поезде.

Огаст пытается пробраться сквозь толпу, заполняющую проход, но здесь слишком много людей, а она слишком низкая, чтобы что-то разглядеть над их головами. В итоге она проталкивается в конец вагона и залезает на единственное пустое сиденье, чтобы узнать, поможет ли оно увидеть Джейн.

Не помогает.

Что-то застревает у нее в горле. Джейн здесь нет. Такого никогда не было раньше.

Нет-нет-нет, невозможно. Прошло всего несколько дней с тех пор, как Огаст ее видела, меньше часа с тех пор, как она связалась с Огаст. Эта песня только что была на радио. Она не до конца понимает связь между ними, но она не может быть настолько хрупкой. Джейн не может исчезнуть. Не может.

Она падает на пол с колющей ее кости пальцев и запястья паникой.

У Огаст было слишком мало времени. Они месяцами откапывали Джейн, по ложке за раз, и она должна жить. Джейн должна жить, пусть даже без нее.

Пути изгибаются, и Огаст шатается. Ее плечи ударяются о металлическую стену вагона.

Возможно, она ее пропустила. Возможно, она может выйти на следующей станции и попробовать другой вагон. Возможно, она может сесть на поезд в обратном направлении, и Джейн будет там, как всегда, с книгой в руках и озорной улыбкой. Возможно, время еще есть. Возможно…

Она поворачивает голову, глядя в окно в конце вагона.

Кто-то сидит на последнем сиденье следующего вагона, рассеянно смотря на нее в ответ. Воротник ее куртки приподнят, а темные волосы падают на глаза. Она выглядит ужасно.

– Джейн! – кричит Огаст, хоть Джейн и не может ее услышать. Все, что она, наверно, видит, – это губы Огаст, выкрикивающие ее имя, но этого хватает. Этого хватает, чтобы она вскочила с места, и Огаст видит, как Джейн кричит ее имя в ответ. Возможно, это лучшее, что она видела в жизни.

Она видит, как Джейн бросается к аварийному выходу – и тянется к своему. Он легко открывается, а за ним – крошечная платформа, которую она прекрасно помнит, и на следующей стоит Джейн, так близко, что можно коснуться, широко улыбаясь из вагона мчащегося поезда, и Огаст понимает, что ошибалась: это лучшее, что она видела в жизни.

Не бывает идеальных моментов в жизни – не когда дерьмо стало максимально странным, ты на мели в жестоком городе и вещи, что делают больно, кажутся очень огромными. Но здесь ветер и вес всех этих месяцев, девушка в аварийном выходе, ревущий со всех сторон поезд, мигающие туннельные лампы, и это кажется идеальным. Это кажется безумным, невозможным и идеальным. Джейн притягивает ее к себе, положив ладонь на шею, прямо между вагонами метро и целует так, как будто это конец света.

Она отпускает Огаст, когда они выезжают из туннеля на яркий солнечный свет.

– Прости! – кричит Джейн.

– Это ты прости! – кричит Огаст в ответ.

– Все в порядке!

– Мы вам не мешаем? – кричит парень, стоящий за ней. Вот черт. Точно. Другие люди еще существуют.

– Лучше иди сюда, пока меня никто не столкнул!

Джейн смеется и перепрыгивает, хватаясь за плечи Огаст, и они по инерции проходят через дверь. Огаст ловит Джейн прямо перед тем, как она врезается во взбешенного парня в кепке янки.

– Вы закончили? – говорит он. – Это гребаное метро, а не гребаный «Дневник памяти». Хотите, чтобы мы все тут застряли на гребаный час, пока соскребают пару лесбиянок с гребаных рельс?..

– Вы правы! – говорит Джейн сквозь слегка истеричный смех, беря Огаст за руку и отводя в сторону. – Не знаю, о чем мы думали!

– Я вообще-то бисексуалка! – тихо добавляет Огаст через плечо. Они проходят на другую сторону вагона мимо колясок и зонтов, мимо коленей, обтянутых хаки, и пакетов с продуктами в свободное пространство рядом с последним поручнем, и Джейн поворачивается к ней лицом.

– Я была…

– Ты была…

– Я не хотела…

– Я должна была…

Джейн останавливается, еле сдерживая смех. Огаст никогда не была так счастлива ее видеть, даже в те первые дни, когда она была лихорадочной идеей. Она больше не идея – она Джейн, упертая Джейн, беглянка Джейн, дерзкая Джейн, с костяшками в синяках, мягкосердечная агитаторша Джейн. Девушка, застрявшая на ветке с сердцем Огаст в кармане ее рваных джинсов.

– Давай ты первая, – говорит она.

Огаст прислоняется плечом к поручню, придвигаясь ближе.

– Ты была… не совсем не права. Я делала это ради тебя, или, по крайней мере, я так думала, но ты права. Я не хотела, чтобы ты возвращалась. – Ее инстинкты говорят ей отвести взгляд от Джейн, но она не слушается. Она смотрит Джейн прямо в глаза и говорит: – Я хотела… я хочу, чтобы ты осталась здесь, со мной. И это хреново, прости.

На секунду наступает тишина, Джейн смотрит на нее, а потом снимает с себя рюкзак и протягивает Огаст что-то из его бокового кармана.

– Не только у тебя есть блокноты, – тихо говорит Джейн.

Это крошечный потрепанный «молескин», раскрытый на странице, покрытой неряшливым почерком Джейн: «Овервотч[45]. Эппл против Уиндоус[46],[47],[48]. Джолли[49]. Звездные войны. Что такое приквел?»

– Что это?

– Это список, – говорит Джейн, – вещей и людей, которых упоминала ты, или Нико, или Майла, или Уэс, или люди в поезде. Мне нужно многое наверстать.

Огаст поднимает взгляд, чтобы изучить лицо Джейн. Она выглядит… нервной.

– Давно ты это ведешь? – спрашивает Огаст.

Она проводит ладонью по коротким волосам на загривке.

– Несколько месяцев.

– Ты… ты хочешь все это знать? Ты никогда не спрашивала. Я думала, ты не хочешь знать.

– Сначала я не хотела, – признается Джейн. – Я хотела вернуться и была настолько полна решимости, что мне было плевать на все остальное. Я не хотела знать ничего, что могло это усложнить. Но рядом была ты, и я хотела знать, что сделало тебя тобой, и я… я не знаю. – Она стучит носком кеда по полу. – В какой-то момент я, видимо, решила… что будет не так уж плохо, если мне придется остаться. Все может быть нормально.

Огаст прижимает «молескин» к груди.

– Я… я знаю, что я сказала… но я не думала, что ты на самом деле захочешь остаться. Ты действительно этого хочешь?

– Часть меня – да. Ты была права. Дело не только в том, чтобы вернуться туда, откуда я начала. Я езжу в этом поезде каждый день, и я вижу, как люди открыто выражают свои чувства, и чаще всего никто на них не наезжает, и это… Я не знаю, понимаешь ли ты, какое это безумие для меня. Я знаю, что все не идеально, но, по крайней мере, если я останусь, все будет по-другому. – Все это время она изучала свою кутикулу, но теперь она поднимает взгляд. – И я смогу быть с тобой.

У Огаст раскрывается рот.

– Со мной.

– Да, я… я знаю, чего это будет мне стоить, но… я не знаю. Все это – вся эта путаница – пугает меня до усрачки. – Она сглатывает. – Но мысль о том, чтобы остаться тут с тобой, совсем меня не пугает.

– Я не… я думала, что для тебя это просто способ приятно провести время. – В ответ она слышит короткий смешок.

– Я хотела, чтобы так и было, но это не так. И никогда не было. – Ее глаза каким-то образом поглощают тусклое освещение поезда и превращаются во что-то новое. Сейчас, когда она смотрит на Огаст, – в звезды. В чертов Млечный Путь. – А что это для тебя?

– Это… ты… боже, Джейн, это… я хочу тебя, – говорит Огаст. Это не красноречиво и не круто, но наконец-то правдиво. – Что бы это ни значило, как бы ты меня ни хотела, пока ты здесь, я хочу этого, и, возможно, это звучит отчаянно, но я…

Она не успевает закончить, потому что Джейн притягивает ее к себе и целует, втягивая конец предложения.

Огаст касается ее лица и открывает глаза, отстраняясь, чтобы спросить:

– И что это значит?

– Это значит, что я… ты… – пытается Джейн. Она наклоняется для еще одного поцелуя, но Огаст упрямо удерживает ее на месте. – Ладно… да, я хочу этого. Я хочу того же, что и ты.

– Ладно, – говорит Огаст. Она облизывает губы. На вкус они как чистая комната, полный дом и средний балл 4,5. Как ее личный рай. – То есть мы… мы вместе до тех пор, пока не сможем быть вместе, если до этого дойдет.

– Да, – говорит Джейн.

Все так просто, один слог, слетающий с языка Джейн, две пары обуви, зажатых друг между другом, этот длинный путь желания без обладания и обладания без понимания, сложенные в одно слово.

– Ладно, – говорит Огаст. – Я могу с этим жить.

– Даже если я в итоге уйду?

– Это не важно, – говорит Огаст, хотя это не так. Это важно, но это ничего не меняет. – Что бы ни случилось, я хочу тебя.

Она поднимается на носки и целует Джейн, быстро, мягко, как фотовспышка, и Джейн говорит:

– Но в случае, если я все-таки останусь… тебе придется просветить меня по всему из моего списка.

Огаст открывает глаза.

– Правда?

– Ну, я же не могу просто перескочить в двадцать первый век, не зная, как работает вайфи.

– Вай-фай.

– Видишь! – Она показывает на Огаст. – Вершина айсберга, Лэндри. Тебе нужно очень многому меня научить.

Огаст ухмыляется, пока поезд останавливается на «Юнион-Сквер», и пассажиры начинают выходить, освобождая несколько сидений на скамье.

– Хорошо. Садись. Я расскажу тебе про франшизу «Форсаж». Это на целый час.

Джейн так и делает, закидывая ногу на ногу и скрещивая ладони за головой.

– Боже, – говорит она, улыбаясь Огаст. – У меня чертовски тяжелый год.

Огаст дожидается следующего дня, чтобы об этом заговорить.

Иногда процесс возвращения воспоминаний Джейн кажется таинственным и глубоким, как будто они копаются в невидимом волшебстве, вытягивая тонкие корни. Но часто все происходит так: Огаст запихивает «Пабст Блу Риббон» в коричневый бумажный пакет и несет его в метро, словно роскошь, надеясь, что запах хренового пива пробудит что-то в мозгу Джейн.

– В общем, – говорит Огаст, когда садится. – Я кое-что узнала, и я… я не рассказала тебе, потому что мы не разговаривали, но мне надо рассказать тебе все сейчас, потому что тебе надо вспомнить остальное. Это может быть очень важно.

Джейн настороженно на нее смотрит.

– Хорошо…

– Хорошо, сначала я дам тебе это. – Огаст протягивает ей пиво, бросая сердитый взгляд на туриста, который отрывается от своего путеводителя и таращится на них. – Тебе необязательно это пить, но Джерри говорил, что вы пили его вместе, поэтому я подумала, что запах может помочь.

– Ладно, – говорит Джейн. Она открывает банку. Турист неодобрительно хмыкает, и Джейн закатывает глаза. – Ты увидишь в этом метро вещи и похуже, чувак. – Она поворачивается обратно к Огаст. – Я готова.

Огаст откашливается.

– Итак… ты когда-нибудь слышала про отключение электричества в Нью-Йорке в 1977-м? Масштабный перебой электричества почти по всему городу?

– Эм… нет. Нет, наверно, это было после того, как я тут оказалась. Но звучит ужасно.

– Да, а… ты помнишь Джерри? Повара из «Билли»?

Джейн кивает, ее губы изгибаются в нежной улыбке.

– Да.

– Я говорила с ним о тебе, и он… кажется, он рассказал мне, как ты тут застряла.

Джейн подносит пиво к носу, чтобы понюхать, но на этой фразе она его опускает.

– Что?

– Да, он… последний раз, когда он тебя видел, был твой последний день в Нью-Йорке. Вы вдвоем поехали на Кони-Айленд, вместе напились и ждали «Кью», когда все отключилось. Он сказал, что больше никогда тебя не видел и ничего от тебя не слышал. И если это был твой последний день, это объясняет, почему никто из твоих друзей не искал тебя, когда ты исчезла. Они, по сути, решили, что ты загостила их.

– Загостила?

– Ну, – говорит Огаст, сдерживая улыбку, – это описание ситуации, когда ты прерываешь общение с кем-то без объяснений.

– А, то есть они… они решили, что я просто уехала, не попрощавшись?

На этом Огаст сразу настораживается. Она наклоняется, касаясь колена Джейн.

– Хочешь сделать перерыв?

– Нет, – говорит Джейн, пожимая плечами. – Все хорошо. Какой у тебя вопрос?

– Мой вопрос – можешь ли ты вспомнить что-то еще, что произошло в ту ночь.

Джейн зажмуривает глаза.

– Я… я стараюсь.

– Он сказал, что упал на рельсы, и ты спрыгнула, чтобы помочь ему подняться.

У нее закрыты глаза, ладонь все еще сжимает пиво. Что-то проскальзывает по ее лицу.

– Я спрыгнула вниз… – повторяет она.

Двери открываются на станции, турист проходит мимо них, ударяясь сумкой о колено Джейн. Пиво выплескивается из банки на рукав ее куртки, стекает на джинсы.

– Эй, засранец, смотри, куда идешь! – кричит Огаст. Она хочет вытереть пиво, но у Джейн распахиваются глаза. – Джейн?

– Он пролил пиво, – говорит Джейн. – Джерри. Мы… мы пили «Пабст» из моего рюкзака на пляже. Это было посреди сильной жары, и он все подкалывал меня из-за того, что я ношу кожаную куртку, но я сказала ему, что он просто не понимает мою приверженность панковскому образу жизни, и мы посмеялись. И он… – Ее глаза закрываются, как будто она теряется в воспоминании. – О боже, потом волна выбила его из равновесия, и он пролил свое пиво, и я сказала, что пора отвести его домой, пока мне не пришлось вылавливать его тупую пьяную задницу из океана. Мы пошли к метро, чтобы сесть на «Кью», и его начало рвать, а потом он упал на рельсы. Я… я помню, что на нем была гребаная футболка с «ККР»[50]. И я помогла ему выбраться, а потом я… ох. Ох.

Она открывает глаза, смотря прямо на Огаст.

– Что?

– Я поскользнулась. Я уронила рюкзак, а все… все, что мне дорого, было в нем, поэтому я пыталась все собрать и поскользнулась. И упала. На контактный рельс. Я помню, что видела этот рельс прямо перед своим лицом и думала: «Черт, вот оно. Вот как я умру. Это охренеть как тупо». А потом… ничего.

Она выглядит напуганной, как будто только что прожила это еще раз.

– Ты не умерла.

– Но должна была, да?

Огаст поднимает очки на волосы, трет глаза и старается думать.

– Я не Майла, но… мне кажется, ты коснулась контактного рельса ровно в момент вспышки напряжения, из-за которой все отключилось. Всплеск энергии, видимо, был настолько сильный, что он не убил тебя. Он выбросил тебя из времени.

Джейн обдумывает это.

– Это даже круто на самом деле.

Огаст опускает очки обратно, фокусируясь заново на Джейн и ища в ее лице тревожные сигналы, на которые она не обратила внимания в прошлый раз, когда они восстанавливали воспоминания. Она ничего не находит.

Она затаивает дыхание. Есть еще кое-что.

Вытаскивает из кармана открытку из Калифорнии. Протягивает ее Джейн, показывая на подпись.

– Есть еще кое-что, – говорит Огаст. – Это может прозвучать безумно, но я… я думаю, что это тебе отправил Оги. Я просто не понимаю как. Ты об этом помнишь?

Она переворачивает открытку, касаясь бумаги, будто пытаясь впитать сквозь кожу.

– Он жив, – медленно говорит она. Это не констатация факта, который она и так знала. Это звучит как открытие. Огаст десятки раз показывала ей эту открытку, но она впервые взглянула на нее с узнаванием.

– Она пришла из ниоткуда, – говорит Джейн. – Я не… я даже не знаю, как он меня нашел. Я охренеть как испугалась, когда получила ее, потому что была уверена, что он мертв и я получаю почту от призрака. Я чуть не решила не звонить по номеру, но все-таки позвонила.

– И это был он?

– Да, – говорит Джейн, кивая. – У него что-то случилось по пути на работу в ту ночь. Я точно не помню – какому-то соседу нужна была помощь, у кого-то спустило колесо или еще что-то. Он пропустил свою смену. Он должен был быть там, когда произошел пожар, но он пропустил свою смену. Его там не было. Он выжил.

Огаст выдыхает.

Он рассказал ей, говорит Джейн, что не мог вынести того, что он выжил, а его друзья – нет, поэтому он уехал, больной и ослепший от горя. Он взял напрокат машину, уехал из города, очнулся измотанным три дня спустя в Бомонте и решил не возвращаться. Начал много пить, начал автостопить, потерялся на год или два, пока водитель грузовика не высадил его в Кастро и кто-то не оттащил его в сторону на тротуаре и не сказал, что может ему помочь.

– У него было все хорошо, – вспоминает Джейн, улыбаясь. – Он перестал пить, взял свою жизнь под контроль. У него был парень. Они жили вместе. Он казался счастливым. И он сказал мне, что подумал, что я должна приехать домой, что Сан-Франциско теперь готов к таким людям, как мы. «Мы позаботимся друг о друге, Джейн».

– Джерри сказал, – говорит Огаст, – он сказал, что ты хотела переехать обратно в Калифорнию.

– Да, это было… то, как Оги рассказывал про свою семью… вот что меня на это побудило, – говорит она. – Ему казалось, что он упустил с ними свой шанс, и я… я на секунду почувствовала вину. Я поняла, что не должна упускать свой.

Она сглатывает, накрывая ладонью бок, собаку, набитую в честь ее матери. Огаст ждет, когда она продолжит.

– В Нью-Йорке было… хорошо. Очень хорошо. Он дал мне то, чего у меня не было после Нового Орлеана. Я как будто наконец-то поняла, кто я такая. Как быть тем, кто я есть, – говорит Джейн. – И я хотела, чтобы моя семья узнала этого человека. Поэтому я отправила Оги свою музыкальную коллекцию и собиралась позвонить ему, когда приеду в город.

– Они знали? – спрашивает Огаст. – Твоя семья знала, что ты возвращаешься?

– Нет, – говорит Джейн. – Я не говорила с ними с 71-го. Я слишком сильно боялась звонить.

Огаст кивает.

– Можно еще кое-что у тебя спросить?

Джейн, все еще изучающая почерк, кивает, не поднимая взгляд.

– Он говорил… Оги говорил тебе, почему перестал писать домой?

– Хм-м?

– Он писал маме каждую неделю до лета 1973-го. После этого она никогда от него ничего не получала.

– Нет, он… он говорил мне, что еще пишет ей. Он сказал, что она несколько лет не отвечает, и ему казалось, что она больше не хочет ничего от него слышать, но он все равно писал. – Ее взгляд перемещается с открытки на лицо Огаст, изучая. – Она не получала письма, да?

– Да, – говорит Огаст. – Не получала.

– Черт. – Это повисает невысказанным в воздухе – кто-то, видимо, добирался до этих писем первым. Огаст вполне представляет кто. – Гребаный хаос.

– Да, – соглашается Огаст. Она накрывает своей ладонью ладонь Джейн на боку и сжимает.

Они в молчании проезжают несколько станций, наблюдая как солнце садится за многоэтажными зданиями, пока Джейн не встает и не начинает, как обычно ходить по проходу, словно тигр в клетке.

– Итак, если ты права по поводу того, как я застряла, – говорит она, поворачиваясь к Огаст, – что это значит для моего освобождения?

– Это значит, что, если мы сможем… как-то воссоздать событие и ты дотронешься до контактного рельса так же, как в прошлый раз, возможно, ты освободишься.

Джейн кивает.

– Ты сможешь это сделать?

Она оживляется, перекидывает воспоминания себе за спину, как багаж, хрустит костяшками руки, будто готовится к драке. Огаст убила бы ради нее. Пространство и время – ничто.

– Думаю, да, – говорит Огаст. – Нам придется вызвать вспышку, и нам понадобится доступ к управлению электричеством на подстанции, которая отвечает за эту ветку, но я близка к этому. Я запросила данные по поводу того, какая именно подстанция, и жду их получения.

– Тогда это только вопрос… проникновения в городскую собственность и избежания смерти от удара током.

– По сути, да.

– Звучит довольно просто, – говорит Джейн, подмигивая. – Ты пробовала коктейль Молотова?

Огаст стонет.

– Боже, как ты не попала под наблюдение ФБР? Это бы намного облегчило решение этой загадки.

Майла соглашается с теорией Огаст. Так что теперь у них есть план. Но в то время, когда они не пытаются придумать, как снести электроснабжение части Нью-Йорка, они распродают двойную вместимость «Делайлы» для «Спасти-Билли-Панкейкпалузы», а значит, у них есть две недели на то, чтобы найти новое помещение. Они прошлись по барам, концертным площадкам, выставочным галереям, залам для бинго – все заняты или просят плату, которую они не могут себе позволить.

У Огаст ночи заняты обслуживанием столов, а дни разделены между изучением подстанций и всеми логистическими загвоздками в планировании большого благотворительного вечера. Когда у нее хоть что-то остается, она в «Кью», переплетает свои пальцы с пальцами Джейн и старается запомнить про нее все, пока еще может.

Ее мама прекратила ей писать, и Огаст совсем не знает, что сказать. Она не может сообщить ей то, что узнала, по телефону. Но и увидеть мать она не готова.

Огаст приходит в голову, что держать эту информацию при себе так же хреново, как когда ее мама все скрывала. Хотя бы, говорит она себе, она делает это, чтобы ее защитить. Но, возможно, ее мама думала так же.

Этот поезд мыслей всегда приводит ее к Джейн. Она думает о семье Джейн, ее родителях и сестрах, никто из которых так и не узнал, что с ней случилось. Огаст проверила достаточно данных, чтобы знать, что никто не заявлял о пропаже Су Бию. Семья Джейн знала только о том, что Джейн ушла и не хочет, чтобы ее искали.

Огаст задается вопросом, есть ли у кого-то из них коробки с документами, как у ее мамы. Когда это закончится, так или иначе, она их найдет. Если Джейн вернется в свое время, она наверняка найдет их сама. Но если она останется или если… если она исчезнет, они заслуживают того, чтобы все знать.

Об этом она думает, когда заканчивает позднюю смену и берет из окна свой «Специальный Су». Люди, которые уходят, люди, от которых уходят. «Кью» закрывается через месяц, «Билли» – через четыре, и все закончится, если они не найдут способ это остановить.

– Итак, – говорит Майла, когда Огаст проскальзывает за столик. Она выразительно смотрела на Огаст через весь зал с тех пор, как они с Нико сюда пришли, поэтому у нее наверняка есть какие-то новости. – Ты же знаешь, как я трясла всех моих однокурсников из Колумбии, чтобы узнать, есть ли у кого-то какие-то связи в метрополитене?

Огаст проглатывает кусок сэндвича.

– Да.

– Что ж… я кое-кого нашла.

– Правда? Кого? Чем он занимается?

– Гм, – говорит Майла, смотря, как ее панкейк медленно впитывает сироп, – на самом деле он работает в Центре управления энергией.

– Что? – говорит Огаст, чуть не опрокидывая бутылку кетчупа. – Ты прикалываешься? Это идеально! Ты говорила с ним?

– Ну… – Она ведет себя так, как не ведет себя никогда, – уклончиво. – Дело в том, что это как бы… мой бывший.

Огаст таращится на нее. Нико рядом с ней продолжает безмятежно есть свою булочку с корицей.

– Твой бывший, – говорит Огаст. – То есть тот, которого ты бросила в ту ночь, когда встретила его. – Она указывает вилкой на Нико, но он выглядит равнодушным, жуя, как довольная корова.

– Да, так что… – говорит Майла, морщась. – Если оглянуться назад, не самый лучший момент моей жизни. Весы выскочили. Но в свою защиту скажу, что он был прям совсем отстой. Чересчур зацикленный на себе.

– Он до сих пор злится?

– Ну… Он заблокировал меня в соцсетях. Я узнала от друга друга, который с ним общается. Так что…

Огаст хочется кричать.

– Итак, у нас есть идеальный вход в то место, куда нам нужен доступ, но мы не можем им воспользоваться из-за твоей неспособности держать себя в штанах.

– Говорит женщина, которой призрак отлизывает в метро, – парирует Майла.

– Сердцу не прикажешь, Огаст, – искренне говорит Нико.

– Я убью вас обоих, – говорит Огаст. – И что нам делать?

– Ладно, в общем, – говорит Майла, – у меня есть идея. Сбор средств для «Билли», так? Очевидно, нам нужно новое помещение. Я искала множество нестандартных мест, типа общественных пространств, заброшенных складов…

– Я думала, ты имела в виду идею по поводу Джейн.

– Сейчас я до этого дойду! – ворчит Майла. – Ты когда-нибудь видела, как выглядят подстанции?

Она уверена, что прочла и просмотрела каждый существующий кусочек информации о подстанциях за последнюю пару недель, поэтому:

– Да.

– В них какая-то старомодная техно-панковская индустриальная атмосфера, да? – продолжает Майла. – И я подумала: что, если мы сможем убедить городские власти разрешить воспользоваться Центром управления как помещением? Люди все время используют неработающие станции метро для выставок. Мы можем сказать, что нам нравится эта эстетика и мы хотим место с хорошей вместительностью, чтобы пригласить больше людей. Я могу связаться с Гейбом и узнать, поможет ли он: он работал в «Делайле», может, он посодействует нашему делу. Затем, когда мы окажемся внутри, нам просто придется развлекать людей, пока я вожусь с веткой, а это должно быть легко с вечеринкой такого масштаба. Мне кажется, это займет всего пару минут.

Огаст таращится на нее через стол.

– То есть… твоя идея – это… взлом. Ты хочешь, чтобы мы осуществили взлом. – Огаст беспомощно показывает на Нико, бросившего свою еду, от которой осталась еще четверть. – Нико даже не может справиться с булочкой с корицей.

Нико хлопает по животу.

– Она была очень сытная.

– Это не взлом, – шипит Майла. – Это… проработанное, спланированное преступление.

– Это взлом.

– Слушай, у тебя есть еще какие-то идеи? Если нет, мне кажется, мы должны попробовать. И если мы сделаем все правильно, то сможем одновременно собрать хренову кучу денег для «Билли».

Огаст слушает скрип столов, скрежет вилок и, возможно, если напрячь слух, Люси, проклинающую кассу. Она любит это место. И Джейн любит его тоже.

– Ладно, – говорит Огаст. – Можем попробовать.

Последние важные детали складывает воедино идея Джейн.

– Я уверена, – говорит Огаст, – что если ты можешь перемещаться между вагонами, то можешь ходить по рельсам. Поэтому в ночь вечеринки, когда Майла произведет скачок, ты должна суметь коснуться контактного рельса. Но я не знаю, как проверить это заранее. «Кью» ездит всегда, поэтому времени попробовать особо нет. Мы могли бы выпрыгнуть, но нет никакой уверенности в том, что мы безопасно уйдем с путей до следующего поезда.

Джейн задумывается и говорит:

– А как насчет «Ар/Дабл-ю»?

Огаст хмурится.

– А что с ним?

– Смотри, – говорит Джейн, тыча пальцем в схему метро, висящую у дверей. – Вот тут, у «Канал-Стрит», «Кью» заканчивается. – Она ведет по желтой ветке вниз к нижнему концу Манхэттена и через реку, туда, где она встречается с синей и оранжевой ветками на «Джей-Стрит». – По этому пути едут только эти два поезда.

– Ты права, – говорит Огаст.

– Я видела Уэса только три раза, – говорит Джейн, – но каждый раз он ныл из-за того, что «Ар» в этот день не ездил. Возможно, если мы найдем день, когда «Ар/Дабл-ю» приостановлен, мы сможем выйти через аварийный выход на «Канал-Стрит» и пойти по путям «Ар/Дабл-ю» к мэрии, и, возможно, возможно, мне хватит для этого близости к «Кью». Возможно, мы даже увидим, как далеко я смогу пройти.

Огаст задумывается – она не до конца уверена, что это сработает, но Джейн в последнее время стала намного прочнее в пребывании здесь. Ощутимо укоренилась в реальности. Возможно, несколько месяцев назад они бы так не смогли, но вероятно, что ветка сейчас даст ей поблажку.

– Ладно, – говорит Огаст. – Нам просто надо надеяться, что метро скоро слажает.

Метро не подводит и скоро лажает. Три дня спустя Уэс с горечью пишет ей по пути на работу:

«По вашей просьбе уведомляю, что “Ар/Дабл-ю” не работает».

«О да!!!» – пишет Огаст в ответ.

«Моя ночь похерена, – отвечает Уэс, – но вам, наверно, удачи».

Она встречается с Джейн в самом последнем вагоне «Кью», и, когда он останавливается на «Канале», они открывают дверь так тихо, как только могут.

– Ладно, – говорит Огаст, – просто напоминаю, что в третьем рельсе напряжение 625 вольт, оно способно убить человека и должно было убить тебя раньше. Так что сама понимаешь. – Она смотрит на рельсы и удивляется, как Джейн Су смогла заставить ее так часто флиртовать со смертью. – Будь осторожна.

– Конечно, – говорит Джейн, спрыгивает с поезда и…

Как в первый день, когда они пробовали все станции, она исчезает.

Огаст находит ее в шестом вагоне с конца, и они прокладывают себе путь в конец и пробуют еще раз.

– Это раздражает, – говорит Джейн, когда она вновь появляется позади Огаст, словно сердитая Кровавая Мэри.

– Нам надо продолжать пробовать, – говорит ей Огаст. – Это…

Не успевает Огаст закончить предложение, как Джейн проходит мимо нее и спрыгивает с платформы – целясь прямо на контактный рельс.

– Джейн, не!..

Она твердо приземляется на ноги, оказавшись обоими кедами на контактном рельсе, и усмехается. Никакого электрического шока. Ни единого подпаленного волоса. Огаст раскрывает рот.

– Я знала! – восклицает Джейн. – Я часть электричества! Оно не может мне навредить!

– Ты… – У поезда размыкаются тормоза, Огаст приходится задержать дыхание и прыгнуть, бросаясь в противоположном от Джейн направлении. Она приземляется в кучу грязи сбоку от рельсов, порвав джинсы на одном колене, и поворачивается, чтобы увидеть самодовольный взгляд Джейн. – Ты могла умереть!

– Я уверена, что не могу умереть, – говорит Джейн как ни в чем не бывало. – По крайней мере, не так. – Она идет по рельсу, ставя одну ногу перед другой и направляясь к развилке. – Пошли! Скоро будет следующий поезд!

– Охренеть, – ворчит Огаст, но отряхивается и следует за ней.

Когда они доходят до относительной безопасности туннеля в направлении мэрии, свет от станции начинает сокращаться, и их освещают только синие и желтые лампы вдоль туннеля. Странно идти рядом с Джейн, не останавливаясь, но, когда Джейн восторженно кричит в отдающуюся эхом темноту, это заразительно. Она начинает бежать, и Огаст бежит за ней, чувствуя развевающиеся волосы и твердый пол путей под подошвой. Кажется, будто с Джейн она могла бы бежать вечно.

Но шаги Джейн резко прекращаются.

– Ой, – говорит она.

Огаст поворачивается к ней, тяжело дыша.

– Что?

– Я не могу… кажется, я не могу идти дальше. Это… по-странному ощущается. Неправильно. – Она касается рукой центра груди, как будто у нее экзистенциальная изжога. – Ох, да уж. Да, это все. Дальше я идти не могу.

Она садится на контактный рельс.

– Но все равно круто, да?

Огаст кивает.

– Да, и это только крупица. На закуску. Аперитив свободы. Мы устроим тебе все по-настоящему.

– Я знаю. Я тебе верю, – говорит Джейн, серьезно смотря на Огаст.

Огаст опускается напротив нее, осторожно садясь на рельс. Она читала, что другие два рельса лишь слегка наэлектризованы, только чтобы переносить сигналы, поэтому она решает, что все в порядке. – Мы можем посидеть тут, если хочешь.

– Да, – говорит Джейн, подтягивая к себе колени. Она вытягивает руки в стороны, как будто пытается захватить столько открытого воздуха, сколько может, даже в душном пространстве туннеля. – Да, тут классно.

– У меня есть… – Огаст роется на дне рюкзака, – один апельсин, если ты хочешь, можем его разделить.

– О да, пожалуйста.

Огаст делает бросок, и она ловко его ловит.

В последнее время Огаст начала переставать изучать Джейн.

Она перестала искать зацепки в каждом выражении лица или внезапной реплике, и ей стало приятно просто видеть ее. Слушать ее низкий голос, говорящий ни о чем, смотреть, как ее пальцы легко снимают кожуру апельсина, нежиться в ее компании. Огаст чувствует себя одним из маленьких пакетиков сливок, который она всегда выливает в кофе Джейн и который погружается в сахар и тепло.

Джейн складывает куски кожуры на колене и разделяет апельсин на половинки. Когда Огаст тянется, чтобы взять одну, кончики ее пальцев касаются тыльной стороны ладони Джейн, и она вскрикивает, отскакивая назад от короткого резкого электрического удара.

– Ого, – говорит Джейн. – Ты в порядке?

– Да, – говорит Огаст, тряся рукой. – Ты проводишь ток.

Джейн поднимает свои пальцы перед лицом, слегка скашивая глаза, чтобы их изучить.

– Круто.

Она замечает, что Огаст наблюдает за ней.

– Что?

– Ты… – пробует Огаст. – Просто мне нравится в тебе все. – Она машет рукой при виде улыбки, которая появляется на лице Джейн. – Прекрати! Это отвратительно! То, что я сказала, – это отвратительно!

– Все во мне? – дразнит Джейн.

– Нет, точно не эта сраная ухмылка. Ее я категорически ненавижу.

– О, мне кажется, она тебе нравится больше всего.

– Заткнись, – говорит Огаст. Темнота, она надеется, скрывает румянец.

Джейн смеется, засовывая в рот дольку апельсина.

– Но, если подумать, это безумие. – Она слизывает с нижней губы каплю сока. – Ты, можно сказать, знаешь обо мне все, что возможно.

Огаст усмехается.

– Это никак не может быть правдой.

– Это правда! А я была такой таинственной и сексуальной.

– Ты в прямом смысле сидишь сейчас на контактном рельсе, проводящем электричество, так что ты все еще таинственная. А сексуальная… хм-м. Насчет этого не знаю.

Джейн закатывает глаза.

– Ой, иди на хрен.

Огаст смеется и уворачивается от кожуры, которую бросает в нее Джейн.

– Тогда расскажи мне что-нибудь о себе, то, чего я не знаю, – говорит она. – Удиви меня.

– Ладно, – говорит Джейн, – но ты тоже должна будешь что-нибудь рассказать.

– Ты и так знаешь обо мне больше, чем большинство людей.

– Такое ощущение, будто ты живешь так, словно находишься глубоко под прикрытием и тебе нельзя раскрывать свою личность, а не показывает, как много ты мне о себе рассказала.

– Хорошо, – уступает Огаст. Джейн постукивает себя пальцем по носу, и Огаст хмурится: для Джейн она легкая добыча. Они обе это знают. – Ты первая.

– Ладно… хм-м… я подружилась с крысой из метро.

– Ты что?

– Слушай, тут бывает очень скучно! – защищается Джейн. – Но есть одна белая крыса, которая иногда тусуется в «Кью». Она огромная, размером с дыню и, по сути, той же формы. Я назвала ее Бао.

– Это отвратительно.

– Я ее обожаю. Иногда я даю ей еду.

– Ты ужасна.

– Осуждай сколько хочешь, но я буду единственной, кого пощадят в неминуемом Великом восстании крыс. Твоя очередь.

Огаст задумывается и говорит:

– За всю жизнь я списывала на контрольной один раз. В первый год старшей школы я всю ночь изучала с мамой информацию из архивов, и у меня не осталось времени на подготовку, поэтому я взломала замок в кабинете учителя перед учебой, узнала, какой будет вопрос эссе, и выучила всю страницу из учебника к пятому уроку, чтобы на него ответить.

– Боже, ты гребаный ботаник. – Джейн фыркает. – Это даже не списывание. Это… несправедливая подготовленность.

– Извини, но я тогда думала, что это очень смело. Твоя очередь.

– Моя мама начала седеть лет в двадцать пять, – говорит она, – и я уверена, что со мной тоже так будет. Или было бы, если бы не… сама понимаешь. – Она расплывчато машет рукой, чтобы показать всю невыразимость своего существования. Огаст в ответ стреляет в нее пальцем.

– В четвертом классе я выучила всю периодическую таблицу и всех президентов, и вице-президентов в хронологическом порядке и до сих пор все это помню.

– Я ходила в кино на «Экзорциста» и не спала четыре дня.

– Я ненавижу соленые огурцы.

– Я храплю.

– Я не могу заснуть, когда слишком тихо.

Джейн недолго молчит и говорит:

– Иногда я задумываюсь, не выпала ли я из времени из-за того, что на самом деле никогда не была там на своем месте, и вселенная пытается мне что-то сказать.

Это звучит пренебрежительно, легко, и Огаст смотрит, как она берет еще одну апельсиновую дольку и небрежно ее ест, но она знает Джейн. Ей нелегко говорить такое.

Она решает, что может кое-чем ответить.

– Когда я была маленькой, после «Катрины» – помнишь, я рассказывала тебе про ураган? – Джейн кивает. Огаст продолжает: – Это был год, когда я переводилась из одной школы в другую, пока моя старая школа не открылась снова и мы не смогли вернуться домой. И моя тревожность стала… сильной. Очень сильной. Поэтому я убедила себя, что из-за того, что статистическая вероятность того, что что-то произойдет в реальной жизни именно так, как я представляю, очень низкая, если я представляю худшие возможные вещи в ярких деталях, то я смогу математически понизить шансы их наступления. Я лежала в кровати ночью, думая обо всем худшем, что могло произойти, как будто это была моя работа, и я не уверена, что бросила эту привычку.

Джейн молча слушает, кивая. Одна из вещей, которые Огаст любит в ней больше всего, – это то, что она не преследует невысказанные слова, когда Огаст заканчивает говорить. Она может дать молчанию устояться, дать правде подышать.

Потом она открывает рот и говорит:

– Иногда мне нравится, когда меня шлепают по заду во время секса.

Огаст издает резкий смешок, застигнутая врасплох.

– Что? Ты никогда меня не просила так делать.

– Ангел, есть множество вещей, которые я бы хотела с тобой сделать, но их не сделаешь в поезде.

Огаст сглатывает.

– Ты права.

Джейн поднимает брови.

– Ну?

– Что ну?

– Ты не запишешь это в свой блокнотик секса?

– Мой… – Лицо Огаст тут же краснеет. – Ты не должна была о нем знать!

– Ты не настолько скрытная, Огаст. Клянусь, один раз ты вытащила его даже до того, как я застегнула ширинку.

Огаст в отчаянии стонет. Она знает, о какой именно записи Джейн говорит. Страница три, раздел М, подзаголовок четыре: «перевозбуждение».

– Я сейчас умру, – говорит Огаст в ладони.

– Нет, это мило! Ты такой ботаник. Это просто прелесть! – Джейн смеется, всегда веселящаяся от того, что заставляет Огаст страдать. Это подло. – Твоя очередь.

– Ну уж нет, ты уже раскрыла то, что, я думала, ты про меня не знаешь, – говорит Огаст. – Я сейчас в очень уязвимом положении.

– О боже, ты невозможна.

– Я не буду.

– Тогда мы в тупике. Если только ты не хочешь подойти сюда и меня поцеловать.

Огаст поднимает лицо от ладоней.

– И получить удар током? Я уверена, что если сейчас тебя поцелую, то это в прямом смысле меня убьет.

– Это же так всегда и ощущается, да?

– О боже, – стонет Огаст, хотя ее сердце делает на этих словах кое-что унизительное. – Заткнись и ешь свой апельсин.

Джейн высовывает язык, но делает так, как ей сказали, заканчивая свою половину и облизывая пальцы.

– Я соскучилась по апельсинам, – говорит она. – Хорошим. Тебе надо начать закупаться продуктами в Чайнатауне.

– Да?

– Да, дома мама водила меня на все рынки каждое воскресное утро и позволяла мне выбирать фрукты, потому что у меня всегда было шестое чувство на сладкое. Лучшие апельсины, которые только можно было найти. Мы набирали так много, что мне приходилось нести их домой в карманах.

Огаст улыбается про себя, представляя крошечную Джейн, с пухлыми щечками и незавязанными ботинками, шагающую от прилавка с фруктами с карманами, полными еды. Она представляет маму Джейн молодой девушкой с убранными в хвост волосами с примесью ранней седины, торгующейся с мясником на кантонском. Сан-Франциско, Чайнатаун – место, которое сделало Джейн.

– Что ты сделаешь в первую очередь, – спрашивает Огаст, – когда вернешься в 77-й?

– Не знаю, – говорит Джейн. – Попробую сесть на тот автобус до Калифорнии, наверно.

– Ты должна. Уверена, Калифорния по тебе скучает.

Джейн кивает.

– Да.

– Знаешь, – говорит Огаст, – если это сработает, к этому моменту тебе будет почти семьдесят.

Джейн корчит рожу.

– О боже, это так странно.

– О да. – Огаст смотрит в потолок туннеля. – Уверена, у тебя есть дом, и он наполнен сувенирами со всего мира, потому что свой четвертый десяток ты провела в Европе и Азии с рюкзаком наперевес. Везде колокольчики. Никакого сочетания в вещах.

– Мебель хорошая и крепкая, но я никогда не забочусь о дворе, – вставляет Джейн. – Там джунгли. Даже входную дверь не видно.

– Ассоциация домовладельцев тебя ненавидит.

Джейн хмыкает.

– Хорошо.

Огаст выдерживает паузу, прежде чем осторожно добавить:

– Уверена, ты жената.

В тусклом свете она видит, как гаснет улыбка Джейн, опускаются уголки ее губ.

– Не знаю.

– Я надеюсь на это, – говорит Огаст. – Может, какая-нибудь девушка наконец-то появилась в нужное время, и ты на ней женилась.

Джейн пожимает плечами, поджимая губы. На одной стороне щеки появляется ямочка.

– Ей придется жить с фактом, что я всегда буду хотеть вместо нее кое-кого другого.

– Да ладно, – говорит Огаст. – Это несправедливо. Она хорошая дама.

Джейн поднимает взгляд и закатывает глаза, но ее губы расслабляются. Она упирается ладонями в рельс и откидывает назад голову.

– А если я останусь? – говорит она. – Что ты сделаешь в первую очередь?

Тысячу вещей могла бы назвать Огаст, тысячу вещей, которые она хочет. Спать рядом с ней. Покупать ей обед в куриной забегаловке напротив. Брайтон-Бич. Проспект-парк. Целоваться с ней за закрытой дверью.

Но она просто говорит:

– Отвезу тебя к себе домой.

Не успевает Джейн ответить, как темноту прорезает луч света со стороны того конца туннеля, где находится мэрия. Джейн поворачивает голову.

– Эй! Кто там? – кричит сердитый голос. – Выбирайтесь на хрен из туннеля!

– Гребаные свиньи, – говорит Джейн, вскакивая и рассыпая кожуру. – Бежим!

Они бегут обратно по туннелю к «Канал-Стрит», Джейн спотыкается в спешке, но не теряет равновесия на контактном рельсе, и в какой-то момент рядом с развилкой они начинают смеяться. Громким, задыхающимся, невероятным, истерическим смехом, заполняющим пути и давящим на легкие Огаст, пока она с трудом бежит к их ветке. Когда они добегают до «Кью», со станции как раз уезжает поезд, и Джейн прыгает на бегу и хватается за ручку последнего вагона.

– Давай! – кричит она, протягивая руку Огаст. Огаст берется за нее и дает сильной хватке Джейн подтянуть ее.

– Это наша фишка? – перекрикивает Джейн скрежет поезда, пока он везет их к Бруклину. – Целоваться между вагонами?

– Ты еще меня не целовала! – замечает Огаст.

– А, точно, – говорит Джейн. Она убирает растрепанные ветром волосы с лица Огаст, и, когда их губы встречаются, на вкус она как апельсины и молния. Огаст остается в поезде до поздней ночи, пока вагоны не начинают расчищаться и расписание не растягивается все больше и больше. Она ждет волшебного часа, и, судя по тому, как Джейн проводит ладонью по ее талии, она ждет тоже.

На этот раз нет удобной темноты, нет идеально спланированной остановки, но есть пустой вагон, и Манхэттенский мост, и Джейн, вжимающаяся в нее, и движения бедер, и короткие вдохи, и зацелованные губы. Быть с Джейн здесь, вот так, должно казаться грязным, но безумие в том, что она наконец-то все это понимает. Любовь. Всю ее форму. Что значит касаться кого-то и одновременно хотеть будущего с этим человеком.

Как в бреду, перед глазами возникает Джейн с ее домом, растениями и колокольчиками, и Огаст тоже там есть, в своем теле на старой кровати. Джейн опускается между ее ног, и она думает: «Пятьдесят лет». Джейн кусает кожу на ее горле, и она думает о фотографиях в рамках и листах с рецептами в пятнах. Джейн сжимается вокруг ее пальцев, и она думает: «Дом». Ее веки опускаются под губами Джейн, и это словно крепкий ночной сон.

«Я люблю тебя, – думает она. – Я люблю тебя. Пожалуйста, останься. Я не знаю, что буду делать, если ты уйдешь».

Она думает об этом, но не говорит. Это было бы несправедливо по отношению к ним обеим.

14

КРЭЙГСЛИСТ НЬЮ-ЙОРК > БРУКЛИН > СООБЩЕСТВО > ИЩУ ЧЕЛОВЕКА

Опубликовано 10 октября 2004 года

Девушка в красных кедах из «Кью» (Бруклин)

Прошу прощения, если это не подходящее место для такого, но я не знаю, куда можно обратиться. Не ищу романтических отношений. Я ехала в «Кью» со своим сыном в среду вечером, когда девушка с короткой стрижкой около 25 лет подошла к нам и предложила моему сыну значок с ее куртки. Это был значок в честь гей-парада из 70-х, явно любимая антикварная вещь. Мой сын переживает не самое легкое время с тех пор, как совершил каминг-аут в этом году. Ее добрый поступок повлиял на всю его неделю. Если вы думаете, что можете ее знать, пожалуйста, сообщите мне. Я очень хочу ее поблагодарить.

В итоге требуется всего один телефонный звонок, чтобы Гейб согласился встретиться с Майлой за кофе.

– Что я могу сказать? – говорит Майла, натягивая ужасно тонкую майку. – Это я убежала.

– Я пойду с тобой, – говорит ей Огаст. Она набрасывает сумку на плечо, проверяя карманный ножик и дубинку. – Это может быть уловкой, чтобы оказаться с тобой наедине и добиться кровавой мести.

– Так, «Дэйтлайн», остынь, – говорит Майла, поправляя волосы. – Я в восторге от инстинктивного недоверия к цисгендерным гетеросексуальным белым мужчинам, но Гейб безвреден. Он просто скучный. Очень скучный, но считает себя очень интересным.

– Как он получил работу в «Делайле»?

– Он из нью-йоркской семьи, поэтому его папа – арендодатель. Он натурал до мозга костей.

– И ты встречалась с ним, потому что?..

– Слушай, – говорит Майла, – мы все по молодости совершаем ошибки. Просто так получилось, что моя ростом метр девяносто и выглядит как Леонардо Ди Каприо.

– Из «Выжившего» или из «Начала»?

– Ты охренеть как меня недооцениваешь, если считаешь, что я согласилась бы на что-то меньшее, чем «Ромео и Джульетта».

– Черт, ладно, наверно, теперь я понимаю. – Огаст пожимает плечами. – Но я все равно с тобой пойду.

Гейб живет на Манхэттене, поэтому они садятся на «Кью», и Джейн втискивается между ними, пока они вводят ее в курс дела с последними обновлениями в плане.

– Должна сказать, я впечатлена, – говорит она, закидывая руку на плечи Огаст. – Это точно самое организованное преступление, в котором я участвовала.

– Когда ты мне расскажешь про остальные преступления? – говорит Огаст.

– Я уже тебе рассказывала. Почти все из них – вандализм. Самозахват помещений. Нарушение спокойствия. Время от времени взломы с проникновением. Иногда, может быть, мелкие кражи. Один случай поджога, но на мне была маска, поэтому никто не мог доказать, что это я.

– Это одни из самых сексуальных преступлений, – замечает Огаст. – Для людей, которые интересуются преступлениями. Прямо как Джон Бендер из «Клуба “Завтрак”».

– Это… – начинает Майла.

– Я знаю, – говорит Джейн. – Огаст рассказывала мне о «Клубе “Завтрак”». – Майла кивает, успокаиваясь.

Огаст заставляет Майлу дать ей войти в кофейню на минуту раньше, чтобы не сорвать прикрытие, поэтому она сидит за баром с кофе со льдом, когда входит Майла. Она пытается понять, какой из парней с черным кофе и потрепанным «молескином» может быть Гейбом, пока один из них с взъерошенными волосами и острым подбородком не машет Майле. Его талия обвязана фланелью, а на сумку нацеплен выцветший значок с Огурчиком Риком[51]. Огаст не представляет, что у них с Майлой могло быть общего. Он выглядит почти до трогательного радостным ее видеть.

Огаст сидит, откинувшись назад, потягивает кофе и проходится по своему домашнему заданию по подстанциям, которое она себе дала на эту неделю. Она сузила круг подстанций, к которым им нужен доступ, так что теперь осталось только убедиться, что они смогут попасть в пункт управления. Об остальном позаботится Майла.

Майла и Гейб заканчивают через час, она обнимает его на прощание и делает жест «позвони мне!», прежде чем выйти за дверь. Огаст минуту ждет, наблюдая за тем, как он смотрит ей вслед. Он выглядит так, будто вот-вот заплачет.

– Да уж, – говорит Огаст себе под нос, направляясь к двери.

Она встречается с Майлой ниже по улице, где она строчит в телефоне.

– Похоже, все прошло неожиданно хорошо.

Майла улыбается.

– Оказывается, он заблокировал меня в соцсетях, потому что не мог смотреть, как я живу без него. Что в принципе справедливо. Сучка живет великолепно. – Она поднимает телефон. – Он уже мне написал.

– Что он сказал насчет мероприятия?

– А, это лучшая часть. Ты только послушай: он получил работу, потому что его дядя – один из управляющих, поэтому он не сомневается, что у него получится убедить их дать нам помещение. Старое доброе кумовство приходит на помощь.

– Офигеть, – говорит Огаст. Она думает про Нико, вытаскивающего из своей колоды Таро туз мечей, про весь нефрит, который он в последнее время прятал по квартире. Возможно, это везение, но Огаст не может не чувствовать себя так, будто кто-то давит большим пальцем на чашу весов. – Что теперь?

– Он поговорит со своим дядей и завтра мне позвонит. Я пойду в «Билли» и поговорю с Люси о том, что нужно перенести вещи в новое помещение.

– Класс. Я пойду с тобой.

Майла выставляет руку.

– Не-а. Тебе надо позаботиться кое о чем другом.

– О чем?

– Тебе надо придумать, как поговорить с Джейн, – говорит она, показывая на станцию «Кью» внизу улицы. – Потому что, если у нас все получится и это сработает, ты можешь больше никогда ее не увидеть, а Нико говорит, что вам много что нужно друг другу сказать.

Огаст смотрит на нее, пока солнце отражается от ее солнечных очков и искрится по манхэттенскому тротуару. Город движется вокруг них, как будто они галька в ручье.

– Это… у нас все будет нормально, – говорит Огаст. – Она знает, что я к ней чувствую. И… и, если все закончится вот так, мы ничего не можем с этим поделать. Нет никакого смысла в том, чтобы портить то время, которое у нас осталось, грустя об этом.

Майла вздыхает.

– Иногда весь смысл в том, чтобы грустить, Огаст. Иногда просто надо это почувствовать, потому что оно того заслуживает.

Она оставляет ее на углу, смотрящую на острые вершины зданий, тяжелых под розово-оранжевым светом.

Как ей говорить с Джейн? С чего начать? Как объяснить, что она боялась кого-то любить, потому что у нее колодец в центре груди и она не знает, где дно? Как сказать Джейн, что она много лет назад обнесла его колючей проволокой и что эта вещь – даже не любовь, а надежда на нее – вытащила гвозди, которые вообще никак не связаны с любовью?

Она стоит на нью-йоркском тротуаре, почти двадцатичетырехлетняя, нашедшая себя в первой версии Огаст, той, которая на что-то надеялась. Которая чего-то хотела. Которая плакала под Питера Гэбриела и верила в экстрасенсов. И все это началось, когда она встретила Джейн.

Она встретила Джейн и теперь она хочет дом, тот, который она создаст для себя, тот, который никто не сможет отнять, потому что он будет жить в ней, словно смешной маленький стеклянный террариум, полный растущих растений, сверкающих камней и крошечных косых статуэток, теплый от испачканных краской рук Майлы, хитрой улыбки Нико и веснушчатого носа Уэса. Она хочет свое место, вещи, которые сохраняют форму ее тела, даже когда она их не касается, жилище, цели и счастливой знакомой рутины. Она хочет быть счастливой. Быть в порядке.

Она хочет чувствовать все это, не боясь, что погрязнет в дерьме. Она хочет Джейн. Она любит Джейн.

И она не знает, как сказать Джейн об этом.

* * *

Гейб выходит на связь спустя неделю – им дают Центр управления в качестве помещения, и Люси раздает индивидуальные списки задач, как коробки сока на местном футбольном матче.

– Круто, – говорит Огаст, оглядывая свой. – Нам надо больше общаться.

– Нет, спасибо, – говорит Люси.

Они с Нико назначили встречу с менеджером «Слинки», чтобы договориться насчет ликера, и после разговора в заднем кабинете, в котором Нико обещает тому бесплатную консультацию экстрасенса и мамину эмпанаду, они возвращаются в квартиру с вычеркнутым из списка пожертвованием выпивки.

– Ты уже разговаривала с Джейн? – спрашивает Нико, пока они поднимаются по лестнице. Он не уточняет, о чем именно им надо поговорить. Они оба знают.

– Зачем ты вообще меня спрашиваешь, если и так знаешь? – раздраженно отвечает Огаст.

Нико мягко на нее смотрит.

– Иногда вещи, которые должны произойти, все равно нужно подтолкнуть.

– Нико Ривера, исполнитель судьбы с 1995 года, – говорит Огаст, закатывая глаза.

– Мне нравится, – говорит Нико. – Звучит так, как будто я ношу коготь летучей мыши.

Когда они доходят до входной двери, она распахивается и из квартиры выходит Уэс с ярко-желтыми листовками в руках.

– Ого, куда ты идешь? – спрашивает Нико.

– Люси включила листовки в мой список задач, – говорит Уэс. – Уинфилд только что их принес.

– «ФЕЕРИЧНАЯ ДРАГ-ХУДОЖЕСТВЕННАЯ ПАНКЕЙК ПАЛУЗА ПО СПАСЕНИЮ «БЛИННОГО ДОМА БЛИННОГО БИЛЛИ» – зачитывает Огаст вслух. – Господи боже, мы что, позволили Билли придумать название? Никто в его семье не знает, как редактировать текст.

Уэс пожимает плечами, направляясь к лестнице.

– Я только знаю, что должен рассовать это в почтовые ящики по району.

– Побег не поможет! – кричит ему вслед Нико. Огаст поднимает бровь.

– Побег от чего?

Как по сигналу, Исайя поднимается по лестнице. Они с Уэсом застывают в десяти ступеньках друг от друга.

Нико лениво вытаскивает из кармана жилета зубочистку и кладет ее в рот.

– От этого.

Проходит несколько секунд напряженного молчания, а потом потрясенный Уэс устремляется вниз по лестнице. Огаст слышит, как его кроссовки отзываются усиленным эхом до самого низа.

Исайя закатывает глаза. Нико и Огаст переглядываются.

– Я схожу, – говорит Огаст.

Она находит Уэса на улице, проклинающего степлер и пытающегося прицепить листовку к телефонному столбу.

– Ой, – говорит Огаст, подходя к нему. – Что, степлер попытался вступить в эмоциональную близость с тобой?

Уэс сердито смотрит на нее.

– Ты такая смешная.

Огаст вытаскивает из рук Уэса половину листовок.

– Дашь мне хотя бы тебе помочь?

– Ладно, – ворчит он.

Они начинают обходить квартал: Уэс накидывается на электрические столбы и доски объявлений, а Огаст просовывает листовки в почтовые ящики и между оконными решетками. Уинфилд, видимо, принес им штук пятьсот, потому что, пока они пробираются по Флэтбушу, стопка почти не уменьшается.

Спустя час Уэс поворачивается к ней и говорит:

– Мне надо покурить.

Огаст пожимает плечами.

– Ладно.

– Нет, – говорит он, сворачивая оставшиеся листовки и засовывая их в задний карман джинсов. – Мне надо покурить.

Когда они возвращаются в квартиру, Уэс подводит ее к двери своей спальни и говорит:

– Если ты скажешь Нико или Майле, что я тебя сюда впустил, я буду все отрицать, прожду месяцы, пока ты не перестанешь ждать от меня мести, и отдам все твои вещи тому парню на втором этаже, квартира которого пропахла луком.

Огаст отодвигает Нудлса, кусающего ее за пятки, в сторону.

– Принято.

Уэс распахивает дверь, и открывается его спальня, именно такая, как описывал ее Исайя: милая, аккуратная и стильная, со светлым деревом, постельным бельем цвета серого камня, его работами за стеклом и в рамках на стене. У него вкус человека, выросшего среди изящных вещей, и Огаст думает о трастовом фонде, который упоминала Майла. Он открывает деревянную коробку для сигар с орнаментами на тумбочке и достает тяжелую серебряную зажигалку и косяк.

Огаст видит преимущества хрупкого телосложения Уэса, когда он легко перепрыгивает через открытое окно на пожарную лестницу. Она шире в бедрах и даже вполовину не такая грациозная; когда она его догоняет, она уже еле дышит, а он сидит посреди крыши около одного из кондиционеров, затягиваясь и ни капли не вспотев.

Огаст устраивается рядом с ним и поворачивает лицо к улице, глядя на огни Бруклина. Тут не тихо, но есть плавный, постоянный поток шума, к которому она привыкла. Ей нравится представлять, что, если прислушаться, можно услышать скрежет «Кью» внизу по улице, несущего Джейн в ночь.

Ей надо поговорить с Джейн. Она знает, что надо.

Уэс передает ей косяк, и она берет, благодарная за причину перестать думать.

– В какой части Нью-Йорка ты родился? – спрашивает она его.

Уэс выдыхает поток дыма.

– Я из Род-Айленда.

Огаст застывает с косяком на полпути к ее рту.

– А, я просто думала, из-за того, что ты такой…

– Кретин?

Она поворачивает голову, щурясь на него. Тут серо и тускло с вкраплениями оранжевого, желтого и красного с улицы внизу. Веснушки на его носу сливаются воедино.

– Я хотела сказать «нью-йоркский пурист».

Первая затяжка жжет, задерживаясь в груди. Она делала это только один раз – ей предложили на вечеринке, а она отчаянно пыталась притворяться, что знает, как это делать, – но она повторяет за Уэсом и держит дым несколько долгих секунд, прежде чем выпустить его через нос. Все вроде проходит гладко, пока она не проводит следующие двадцать секунд, кашляя в локоть.

– Я переехал сюда в восемнадцать, – говорит Уэс, когда Огаст заканчивает, милосердно не комментируя ее неспособность справиться с затяжкой. – И мои родители, по сути, отрезали меня от родословного древа год спустя, когда поняли, что я не собираюсь возвращаться в архитектурную школу. Но у меня все еще был этот сраный, вонючий, дорогущий, кошмарный город.

Последнюю часть он произносит с улыбкой.

– Да, – говорит Огаст. – Майла и Нико это… упоминали.

Уэс сосет косяк, на котором загорается огонек.

– Ага.

– Моя… моя мама. Ее родители были безумно богатыми. Много ожиданий. И они, по сути, тоже притворялись, что ее не существует. Но в этом есть и вина моей матери.

– Как так? – говорит Уэс, стряхивая пепел и передавая ей косяк.

Огаст удается удержать вторую затяжку подольше. Она ощущает своим лицом, как она распространяется по коже.

– Она всю жизнь говорила мне, что ее семья не хотела иметь со мной ничего общего, поэтому у меня никогда по-настоящему не было семьи. А пару недель назад я узнала, что это все неправда, и теперь они мертвы, так что…

Она не упоминает сына, которого они забыли, или письма, которые они перехватывали. Сейчас она понимает, что не хотела бы иметь ничего общего с семьей мамы, даже если бы она знала, что они о ней заботились. Но она дочь Сюзетт Лэндри, а значит, она не умеет бросать всякую хрень.

– Поэтому ты с ней не разговариваешь? – спрашивает Уэс.

Огаст переводит взгляд обратно на него.

– Откуда ты знаешь, что я с ней не разговариваю?

– Довольно легко заметить, когда человек по другую сторону от твоей стены перестает громко разговаривать по телефону со своей мамой каждое утро в сраную рань.

Огаст морщится.

– Прости.

Уэс берет у нее косяк и держит его между большим и указательным пальцами. Он выглядит отстраненным, пока ветер треплет кончики его волос.

– Слушай, ни у кого нет идеальных родителей, – бесстрастно говорит он. – Я знаю, что семья Нико – офисные работники и католики с Лонг-Айленда, да? Они абсолютно нормально отнеслись к его очень ранней смене пола, и они обожают Майлу. Но его мама все равно считает, что он попадет в ад, потому что он экстрасенс. Она пишет ему раз в неделю цитатами из Библии про то, что нельзя играть с демонами. Совершенно спокойные и потрясающие со всех сторон, кроме того факта, что они буквально боятся, что он почитает дьявола.

– Господи.

– Они сами так сказали. Но ладно. Это терпимо. Но такие люди, как мои родители, как родители твоей мамы, – это другой уровень. Я хотел пойти в художественную школу, и мои родители сказали типа, круто, можешь рисовать здания, а потом однажды возьмешь на себя управление фирмой и нет, мы не будем платить за терапию. А когда я не стал делать то, что они хотели, это был конец. Они перестали давать деньги и сказали мне не возвращаться домой. Им важно то, как это выглядит. Им важно то, о чем они могут поонанировать со своими гребаными друзьями-идиотами из Лиги плюща. Но как только тебе что-то понадобится – на самом деле понадобится, – они дадут тебе понять, какое ты для них разочарование из-за того, что это попросил.

Огаст никогда не думала об этом в таком ключе.

Каждый день она видит, как Уэс ведет себя равнодушно и шлет к чертям собственную жизнь, и она никогда не говорит ни слова, потому что знает, что на него давит что-то большое и тяжелое. Она никогда не относилась к маме с таким же пониманием. Ей никогда не приходило в голову перенести его боль на мамину, чтобы лучше ее понять.

Одно из его последних слов застревает в ее голове, как тяжесть на дне бассейна, и ее мозг думает об этом. «Разочарование», – сказал он. Огаст помнит, что он сказал после того, как Исайя помог им привезти матрас.

«Он не заслуживает того, чтобы его разочаровали».

– Как бы там ни было, с момента нашего знакомства ты ни разу меня не разочаровывал. – Огаст морщит нос. – Я бы даже сказала, что ты превысил мои ожидания.

Уэс делает затяжку и со смехом выдувает дым.

– Спасибо. – Он гасит косяк и поднимается на ноги.

– И… знаешь. К твоему сведению. – Огаст осторожно встает. – Я… я знаю, каково это – долго и целенаправленно быть одному, только чтобы избежать риска того, что может произойти в другом случае. И с Джейн… сомневаюсь, что могла бы найти более обреченную первую любовь, но оно того стоит. Это наверняка разобьет мне сердце, но все равно оно того стоит.

Уэс не смотрит ей в глаза.

– Я просто… он такой… он заслуживает лучшего. И это не я.

– Ты не можешь решать за него, – замечает Огаст.

Уэс выглядит так, будто придумывает, что на это ответить, когда снизу доносится звук. Кто-то открыл окно на верхнем этаже. Они ждут, и начинается – Донна Саммер с бесцеремонной громкостью льется из квартиры Исайи.

Они целую секунду переглядываются, а потом взрываются смехом, падая друг на друга. Донна воет про кого-то, оставившего торт под дождем, и Уэс лезет в свой задний карман, подходит к краю крыши и выбрасывает в ночь сотню флаеров, которые сыплются водопадом мимо пожарной лестницы, окон, солено-теплого запаха «Попайс», падают на тротуар и улетают с ветром, налепляются на светофоры, несутся к открытым путям «Кью».

* * *

В полдень перед благотворительным вечером, в последний день перед тем, как они попытаются отправить Джейн домой, Огаст наконец-то исполняет пророчество Нико и идет к «Кью».

Она выбирает станцию дальше своей, «Кингс-Хайвэй» рядом с Грейвсендом, потому что ближе к концу ветки в поезде будет меньше людей. Здесь ветка идет над землей, пролегает через спальные районы на уровне третьего этажа. Солнце сегодня яркое, но в поезде, когда она в него заходит, прохладно.

Джейн неизменно сидит в конце вагона в наушниках с закрытыми глазами.

Огаст стоит около дверей, смотря на нее. Возможно, она видит Джейн в свете заката последний раз.

Она чувствует удары сердца – она знает, что Джейн иногда тоже их чувствует, – которые говорят, что ей надо бежать. Спасти себя от разбитого сердца, сойти с поезда и сменить город, сменить колледж, сменить жизнь, пока она не найдет место, где снова сможет быть счастливой.

Но уже слишком поздно. Она могла бы жить еще пятьдесят лет, любить и покинуть сотню городов, вжимать кончики пальцев в тысячу турникетов и билетов на самолеты, и Джейн все равно бы оставалась в ее сердце. Эту девушку из Бруклина она не сможет легко забыть.

Поезд отъезжает от станции, и Огаст пользуется инерцией, чтобы подойти к сиденью Джейн.

Та открывает глаза, когда Огаст садится рядом с ней.

– Привет, – говорит она, снимая наушники и вешая их на шею.

Огаст делает вдох и смотрит на нее, стараясь запомнить угол, под которым солнечный свет падает на кончик ее носа, линию челюсти и полную нижнюю губу.

Затем она тянется к сумке и вытаскивает серебристую упаковку печенья.

– Я принесла тебе это, – говорит Огаст, протягивая. – Раз уж там, откуда ты пришла, не будет таких со вкусом клубничного молочного коктейля.

Джейн берет их и осторожно укладывает в передний карман своего рюкзака. Она смотрит на Огаст, слегка наклонив голову, изучая выражение ее лица.

– Завтра важный день, да?

Огаст пытается улыбнуться.

– Ага.

– Все готово?

– Вроде да, – говорит она. Она сделала все, кроме того, чтобы заставить своих соседей все выполнить. Они готовы настолько, насколько вообще возможно. – А ты как? Готова?

– Ну, как я понимаю, у завтрашнего дня есть три вероятных исхода. Я возвращаюсь, я остаюсь, я умираю. – Она как ни в чем не бывало пожимает плечами. – Меня должен устраивать любой из них.

– Тебя устраивает?

– Не знаю, – говорит ей Джейн. – Я не хочу умирать. Я не хотела умирать, когда должна была. Так что мне хочется верить, что завтра будет что-то из первых двух.

Огаст кивает.

– Мне нравится такой настрой.

В воздухе висит прощание. Завершенность под слишком непринужденным положением ног Джейн и их слишком мягкими голосами. Но Огаст не знает, как подойти к тому, что она хочет сказать. Если бы это было простым делом, она нашла бы ответ, обвела его красным цветом и повесила на стену: вот оно, то, что она должна сказать девушке, которую любит. Она разобралась.

Вместо этого она говорит:

– Ты хочешь еще что-нибудь до завтрашнего дня?

Джейн шевелится, опуская одну ногу на пол. Она еще больше светится под закатом, когда мягко улыбается Огаст кривым передним зубом. Огаст обожает этот зуб. Кажется, глупо и нелепо любить кривой зуб Джейн, когда Огаст может навсегда ее лишиться.

– Я просто хочу сказать… – начинает Джейн и замолкает, будто держит воду во рту, пока не сглатывает и не продолжает: – Спасибо. Ты не должна была мне помогать, но помогла.

Огаст издает смешок.

– Я делала это, просто потому что считаю тебя горячей.

Джейн касается ее подбородка костяшкой.

– Для того чтобы нарушать законы пространства и времени, есть причины и похуже.

Следующая станция: «Кони-Айленд». Станция, где годы назад началась длинная поездка Джейн в «Кью», где они попытаются ее спасти. Медленно вдалеке появляется колесо обозрения. Они тысячу раз видели его из поезда, подсвеченного в летние ночи, прорезающего полуденное небо желтыми и зелеными линиями. Огаст когда-то рассказывала Джейн про то, как оно осталось, а половину парка смыло. Она знает, как Джейн нравятся истории про выживание.

– Не… – говорит Джейн, откашливаясь. – Если я вернусь послезавтра. Не трать на меня после этого слишком много времени. Пойми меня правильно – подожди из вежливости какое-то время. Но, сама понимаешь. – Она заводит волосы Огаст за ухо, проводя большим пальцем по ее щеке. – Обязательно понервируй тех, кто будет в будущем. Тебя не должны недооценивать.

– Ладно, – хрипло говорит Огаст. – Я это запишу.

Джейн смотрит на нее, а она смотрит на Джейн, и солнце садится, и проклятые слова застряли у них обеих в горле, и они не могут их сказать. Они всегда были безнадежными в том, чтобы высказаться.

Вместо этого Огаст подается вперед и целует Джейн в губы. Поцелуй мягкий, дрожащий, как движение поезда, но намного тише. Их колени соприкасаются, а пальцы Джейн запутываются у нее в волосах. Она чувствует что-то мягкое и мокрое на своей щеке. Она не знает, это она плачет или Джейн.

Иногда, когда они целуются, Огаст как будто видит это. Лишь на секунду она видит жизнь не в этом поезде. Не далекое будущее, не дом. А настоящее, разворачивающееся, как кинопленка: куча обуви у двери, смех под освещением бара, передача коробки с овсянкой субботним утром. Ладонь в заднем кармане. Джейн, поднимающаяся по лестнице метро на свет.

Когда они разрывают поцелуй, Огаст кладет голову Джейн на плечо, прижимаясь щекой к коже. Она пахнет долгими годами, грозой, машинным маслом и дымом, Джейн.

Столько всего надо сказать, но она говорит только:

– Я была одинокой, пока не встретила тебя.

Джейн молчит несколько секунд. Огаст не смотрит на нее, но знает, что тени телефонных столбов и крыш скользят по ее высоким скулам и мягким изгибам губ. Она запомнила это. Она закрывает глаза и пытается снова их представить – в другом месте.

Ладонь Джейн сжимает ее ладонь.

– Я тоже.

15

ZHITELIGORODA

[На фото молодой юноша с рыжими волосами, сидящий в поезде метро с пакетом продуктов. На заднем фоне, не в фокусе, читает книгу темноволосая девушка в наушниках и с кожаной курткой, сложенной под рукой.]

zhiteligoroda Мои родители развелись, когда я была ребенком, и я потеряла связь с папой, но знала, что он в Нью-Йорке. Я переехала сюда год назад, после того как умерла мама. Я не могла смириться с мыслью о том, что у меня есть живой родитель, а я даже не пытаюсь установить с ним отношения, понимаете? Я ищу его с тех пор, как сюда приехала. Папа, если ты это видишь, я тебя прощаю.

Давай съедим по бургеру.

14 мая 2015 г.

– Клянусь богом, если мне надо надуть еще один шарик… – говорит Уэс, завязывая красный шар зубами.

– Привыкай, – говорит Майла. Она связывает несколько штук вместе радужными нитками. – Нам надо еще штук двести таких.

Уэс без энтузиазма показывает ей средний палец. Майла посылает ему воздушный поцелуй.

Огаст смотрит на телефон. Еще три часа до того, как откроются двери самой амбициозной – и единственной – вечеринки, которую она пыталась провести в своей жизни. Шесть часов до того, как они приведут план в действие. Семь часов до того, как перегрузят цепь и отключат электричество на ветке.

Семь часов до того, как Джейн, возможно, уйдет навсегда.

А Огаст тут надувает трехметрового кота с солнечными очками и электрогитарой.

Магазин товаров для вечеринок рядом с работой Майлы пожертвовал свои самые плохо продающиеся украшения, и они взяли все большие надувные предметы, которые только можно, – чтобы закрыть камеру наблюдения. Шары позаботятся об остальном.

– Тебе что-нибудь нужно? – спрашивает Гейб, топчась рядом с Майлой, как огромный комар со стрижкой Шона Хантера[52]. Частью договоренности с городскими властями было то, что дядя Гейба будет следить за вечеринкой, но дяде Гейба явно пофиг, потому что вместо себя он послал Гейба. Им то и дело приходится менять тему, когда он подходит слишком близко, чтобы он не догадался, что все это – прикрытие для преступления.

– Вообще-то, – говорит Майла, – я бы не отказалась от филе-о-фиш. А, и баббл-ти.

– А, эм… конечно, ладно. – И Гейб уходит, сердито смотря на Нико, когда ему кажется, что никто не видит.

– Это должно дать нам час, – говорит Майла, когда он уходит. – Как думаете, мне должно быть за это стыдно?

– Я подслушал, как он объяснял Люси неравенство в оплате труда, – говорит Уэс. – Он сказал, что считает, что «подрывает капитализм» тем, что «решает» не платить за аренду.

– Фу, – стонет Майла. – Нет, ладно, придерживаемся плана.

План, расписанный на доске, а затем тщательно стертый, чтобы уничтожить все улики, следующий: первое – дождаться, когда вечеринка достигнет своего пика; второе – Майла соблазном стаскивает у Гейба его пропуск; третье – Огаст встречается с Джейн в «Кью»; четвертое – Уэс инсценирует проникновение, чтобы отвести охранников от двери пункта управления; пятое – Майла перегружает ветку, пока Джейн стоит на контактном рельсе.

Огаст завязывает последний шар и шлет Джейн селфи – с высунутым языком, поднятыми двумя пальцами и волосами, наэлектризованными от наполненного гелием латекса.

«Даров, уродина», – пишет Джейн в ответ, и Огаст чуть не выплевывает жвачку. Не надо было давать Джейн и Майле номера друг друга. Джейн принесет в 70-е юмор миллениалов.

Боже, она будет по ней скучать.

Пока Люси и Джерри устанавливают оборудование для готовки панкейков, бруклинские художники, которых собрала Майла, начинают ввозить скульптуры, рисунки и деревянные фигуры уродливых собак для негласного аукциона. Надо разобраться с входными браслетами, посчитать талоны на выпивку, установить световое, сценическое и звуковое оборудование, закрыть гендерные обозначения туалетов картинками с едой для завтраков.

– Надень, Уэс. – Огаст вздыхает, бросая ему последнюю из оставшихся футболок с «Блинным домом Блинного Билли».

– Она маленькая, – спорит он. – Ты же знаешь, что я ношу XL.

– Я тебя умоляю, задница у тебя вполне себе средняя, – говорит громкий голос, и это Исайя с нарисованными бровями, вплывающий внутрь с вешалкой, полной драг-одежды, а следом за ним – драг-дочери, наполовину в образах. В хвосте идет Уинфилд, и как только они исчезают, чтобы накраситься, Уэс надувает губы, натягивает свою футболку размера S и плетется в угол, где его друзья из тату-салона уже разместили свой стенд.

Шесть бочек пива и десять ящиков ликера разгружают из чьего-то мини-вэна – любезность от «Слинки» и еще нескольких баров в районе, – Люси дает задание паре помощников официантов из «Билли», которые вешают свет на стропила над импровизированным танцполом и сценой, которую они сделали для шоу. Когда Майла выключает основной свет, Огаст приходится признать, что помещение выглядит невероятно со всеми этими бруталистскими линиями, гигантскими старинными рычагами и мрачными трубками проводов, изменившихся под свечением.

Восемь часов все ближе и ближе, и Огаст не может в это поверить, но у них все-таки получилось.

– Ты готов, старик? – спрашивает Огаст, собирая волосы в хвост и занимая место рядом с Джерри и его сковородой. Он и небольшая армия поваров весь вечер будут делать панкейки, а Огаст и Люси будут разносить их пьяным и голодным.

– Всегда готов, цветочек, – говорит Джерри, подмигивая.

Математически она знала, что они продали больше двух тысяч билетов. Но одно дело – видеть число, а совсем другое – видеть столько людей вживую, танцующих и разоряющихся у импровизированного бара. Джерри и повара начинают лить тесто на сковороду, и Огаст понимает, что они все-таки могут спасти «Билли» и Джейн в один вечер.

Первый час проходит в буйстве цвета, шума и кленового сиропа. Студенты из школы искусств осматривают то, что выставлено на аукцион, охая и ахая на огромную блестящую дергающуюся скульптуру Майлы, которую она назвала «ДЛЯ ЭТОГО НУЖНЫ КРЕПКИЕ НЕРВЫ». Люди стоят в очереди для того, чтобы Уэс или кто-то другой из его тату-салона нанесли им что-то импульсивное на руку. Сцену занимают первые квины, кружась под лампами и отпуская грубые шутки в микрофон.

Становится громче, и громче, и громче.

Люси наклоняется, стараясь наполнить тарелку панкейками до того, как пьяный в хлам студент Нью-Йоркского университета в вельветовой одежде и наполовину розовыми волосами успеет проглотить весь бесплатный сироп.

– Мы что, выдали слишком много талонов на выпивку?

Огаст смотрит, как две девушки рядом переходят от поцелуев к яростному спору и обратно к поцелуям за четыре секунды.

– Мы старались, чтобы они больше пожертвовали.

– Ты видела Майлу? – раздается голос справа от нее. Это Гейб, запыхавшийся и вспотевший, с быстро расслаивающимся молочным чаем в одной руке и мятым пакетом из Макдоналдса в другой.

Огаст оглядывает его.

– Чувак, сомневаюсь, что ей еще нужно филе-о-фиш. Прошло уже часа четыре.

– Черт, – говорит он. Он оглядывает все это столпотворение как раз в тот момент, когда Вера Гарри падает со сцены и ее начинает нести толпа. – Все стало… немного безумным, пока меня не было.

– Ага, – говорит Огаст. Шины на «Тесле» Гейба были проткнуты ножом в форме рыбы перед его поездкой, чтобы занять его на несколько часов. На вопросы Огаст не отвечает. – Хочешь выпить?

Ночь ревет – ребята из почтового отделения рядом с «Билли» танцуют, человек с кольцом в губе пьет две банки пива сразу, тела прыгают и шатаются, пока квин, которую иногда зовут Уинфилдом, выходит на сцену с фиолетовой бородой и исполняет социалистический номер под микс «Она зарабатывает деньги нелегким трудом»[53] и нарезкой из речей Александры Окасио-Кортес[54].

Пасхальный обед Исайи был сумасшествием. Июльское рождество было хаосом. Но это крупномасштабный хаос: яйца на стене, кто-то набивает тату с Чаки Финстером, драг-кинг по имени Ноб Дилан выделывает целые гимнастические этюды. Банка для чаевых рядом со сковородой для панкейков переполнена деньгами. Огаст кажется, что все чрево самого странного и квирного в Нью-Йорке выплеснулось на танцпол, издавая аромат сиропа, травки и лака для волос. Если бы она не была занята панкейками и планом по спасению Джейн, Майла и Нико вытащили бы ее туда, в облако блесток.

Возвращается чувство, которое она испытывала в «Делайле», и тянет ее за волосы, вжимает сердце в ребра. «Джейн должна быть здесь». Не в поезде, ожидающая, когда эта вечеринка вытащит ее из чистилища. А здесь, во всем этом, во всей этой непокорности, в комнате, полной людей, которые бы ее полюбили.

– И ради чего мы тут сегодня собрались? – кричит Бомба Бумбоклэт в микрофон.

– «Билли»! – кричит толпа.

– Кто сорок пять лет занимал угол на Черч и Бедфорд?

– «Билли»!

– Кто будет занимать его еще сорок пять лет?

– «Билли»!

– И что мы говорим арендодателям?

Толпа вдыхает, как единое целое, сквозь дым, сухой лед, испарения краски и ревет в один оглушительный голос, подняв к свету средние пальцы:

– Пошли на хрен!

Бомба Бумбоклэт уходит со сцены, и на телефоне Огаст звенит будильник.

Пора.

Потные пальцы Огаст сжимают телефон.

Она сможет это сделать. Она сможет.

На прошлой неделе она зарегистрировалась на одном сервисе конференц-связи, чтобы они висели на групповом звонке, пока пытаются выполнить задуманное – пиратская версия связи из «Миссия невыполнима». Она ныряет за связку шаров и начинает звонок.

Майла подключается первая, потом Уэс, Нико и, наконец, Джейн. Она точно знает, где находится каждый из них, потому что они заранее об этом договорились. Уэс взял перерыв, отойдя от тату-стойки, чтобы выкурить сигарету в опасной близости от пропитанных алкоголем бумажных стаканчиков. Майла кружит у края танцпола, следя за Гейбом, пока он наливает себе напиток. Нико этажом выше осматривает ограждение подиума, чтобы приглядывать за всеми.

– А я в метро, – говорит Джейн. – Ну, знаете, если кому-то интересно.

Огаст переключает телефон на громкую связь и сует его в передний карман своей футболки, как она сделала на вечеринке Исайи. Только на этот раз у нее в кармане не только Джейн, а вся семья.

– Вы готовы?

– Да, – говорит Майла.

– Как никогда, – говорит Уэс.

– Мне нравится, когда ты изображаешь главу мафии, – добавляет Джейн.

– Эти панкейки – просто фантастика, – говорит Нико явно полным ртом. – Передай Джерри, что он супер.

– Духовным покровителям есть что сказать по поводу того, сработает это или нет? – спрашивает Джейн.

Огаст поднимает глаза и видит, как Нико облизывает палец и поднимает его в воздух.

– Хм-м. У меня хорошие ощущения.

– Кайф, – говорит Майла. – Погнали.

Огаст не видит ее через огромную толпу, но она слышит, как в динамике меняется шум, пока она движется.

– Эй, Гейб? – говорит она. – Можно с тобой секунду поговорить?

Голос Гейба слабо доносится из динамика.

– Конечно, что такое?

– Нет, я имела в виду… наедине. – Майла делает упор на последнее слово.

Огаст слышала в квартире, как Майла говорила этим тоном с Нико, чаще, чем ей кажется, и обычно за этим следовала громкая музыка из их комнаты и поход Огаст в «Попайс» за дополнительным ужином.

– А-а. Ладно.

Она тащит его к чулану, который они заметили до этого, и Огаст наконец-то их видит: ладонь Майлы сжимает его локоть. Пропуск там же, где он был весь день, – висит на шнурке вокруг его шеи. Огаст смотрит, как Майла отстраняется от него, наклоняется к телефону, спрятанному под лямкой ее лифчика, и опускает голову, чтобы он не увидел, как двигаются ее губы.

– Нико, все, что я сейчас скажу этому парню, – полная и абсолютная ложь, я люблю тебя, и выйду замуж за тебя, и усыновлю с тобой сотню трехглазых воронов, или что там хочет твоя чудаковатая задница вместо детей, – шепчет она.

– Я знаю, – отвечает Нико. – Ты что, только что сделала мне предложение?

– Вот черт, похоже, да. – Майла открывает дверь и заталкивает Гейба туда.

– Я так на тебя зол, – говорит Нико. – У меня уже лежит кольцо дома.

– О боже, серьезно? – говорит Джейн.

– Мазаль[55], – вставляет Уэс.

– Народ, – говорит Огаст.

– Так, – говорит Майла. – Я начинаю. Выключаю звук, ребята. – Огаст видит ее руку под футболкой, снижающую громкость на телефоне, но микрофон она оставляет включенным. – Слушай, Гейб. Прости, что побеспокоила. Но я… я просто хотела поблагодарить тебя за то, что ты нам помог.

Огаст практически слышит, как он краснеет.

– А, пустяки. Для тебя все что угодно, Майлс.

– Майлс? – шепчут Огаст и Уэс в унисоне отвращения.

– Я хотела тебе сказать… мне так стыдно за то, что между нами произошло. Я была сволочью. Не знаю, о чем я думала. Ты заслуживал лучшего.

– Я благодарен за то, что ты это сказала.

– И я… я знаю, что у тебя есть полное право меня ненавидеть. Но, черт, я до сих пор постоянно о тебе думаю.

– Правда?

– Да… когда Нико спит, я думаю о тебе. Тот раз в лифте моей общаги, помнишь? Я два дня не могла ходить ровно.

– Фу, – говорит Уэс.

– Дилетант, – замечает Нико.

– И особенно когда я слышу ту песню, которая тебе нравилась, – помнишь? Когда она играет, и я думаю: «Ого, интересно, что сейчас делает Гейб. Какого я человека упустила». – Она вздыхает для драматического эффекта. – Я скучала по тебе. Я даже не знаю, чем ты занимался последние два года. Ты держался от меня подальше, да?

– Ну, если честно, в основном я занимался этой работой. Да, и я очень увлекся интервальным голоданием. И вейпингом. Это, типа, два моих главных хобби.

– Это хобби? – возмущается Уэс.

– Мне вообще стоит знать, что это значит? – спрашивает Джейн.

– Ш-ш, – шипит Нико, – сейчас будет весело.

– Ого, – продолжает Майла. – Я бы с радостью об этом как-нибудь послушала…

– Это вообще-то очень интересно. Я читал, что программисты в Силиконовой долине могут двадцать – двадцать два часа подряд ничего не есть или только подкрепляться заменителем еды. Оказывается, когда ты пропускаешь приемы пищи и ограничиваешь питательные вещества, время течет медленнее, поэтому за день можно успеть сделать больше. Вот откуда у меня есть время на эту работу и на составление бизнес-плана для моей линейки электронных сигарет.

– Боже мой, – говорит Огаст.

– Ясно… – запинается Майла. – Ого. Ты всегда был таким… креативным. Я…

– Да! – говорит Гейб, внезапно взволнованный. Это не входило в план. – Я близок к тому, чтобы разработать собственную продуктовую линейку, а потом я начну тестировать рынок. Мой концепт – типа соленых сигарет. Везде только сладкие, да? А как насчет, например, вейпа со вкусом курицы «Буффало»? Или…

– Это превосходно, – говорит Нико. Похоже, у него полный рот панкейков.

– Ей надо его убить, – говорит Уэс. – Это единственный выход.

– …вейпа со вкусом пиццы пепперони, со вкусом чизбургера с беконом, понимаешь? А для вегетарианцев есть целая линейка с бобовым буррито, сырным начос и паниром тикка масала…

– Меня сейчас вырвет, – говорит Огаст.

– В общем, я пока ищу инвесторов. Я так рад, что тебе понравилась эта идея. Ее сложно представлять другим.

– Да, может, у некоторых людей есть предубеждения по поводу того… какой вкус должен быть у вейпа? Но, в общем…

– Знаешь что? У меня в машине есть образцы – я тебе говорил, что купил «Теслу» в прошлом году? Ну, технически папа ее купил, но не важно, давай я покажу тебе, и ты сама сможешь попробовать.

– Ой, тебе необязательно это делать…

– Мне несложно, Майлс.

– Нет, Гейб… черт. – Слышится шуршание, пока Майла вытаскивает телефон и включает у себя звук. – Я не стащила пропуск.

Огаст крутится на месте. На другой стороне помещения Гейб направляется к двери.

– Пофиг, я стащу, – говорит Огаст в телефон, хватает ближайшую миску с тестом и идет прямо к нему.

В плотной толпе легко сделать последние шаги прямо в грудь Гейба, опрокидывая тесто на него, на шею и волосы, на рабочий пиджак.

– Вот черт, простите! – кричит Огаст. Гейб в шоке вскидывает руки, и она вытаскивает из фартука полотенце, начиная промокать им тесто. – Я ходячая катастрофа, боже мой.

– Это винтажный пиджак, – шипит он.

И этого хватает – переживаний из-за его дурацкого пиджака – для того, чтобы он не заметил, как она проскальзывает рукой под полотенце и отцепляет пропуск от его шнурка.

– Простите, – повторяет Огаст. Она сует пропуск в свой задний карман. – Я… я могу дать вам свои контакты и оплатить химчистку.

Он тяжело вздыхает.

– Не стоит.

Он уносится прочь, и Огаст извинительно машет ему вслед, а потом наклоняется к телефону в переднем кармане.

– Стащила.

– Умница, – отвечает Джейн.

– Ох, слава богу, – звучит голос Майлы. – Я думала, что мне придется повейпить какое-нибудь карри из барашка.

– Сегодня никаких преступлений против природы, – говорит Огаст. – Кроме одного, наверно. Увидимся в туалете, Нико?

– Буду там при полном параде.

– Так, Джейн, – говорит Огаст. – Я завершу звонок, но буду на месте через десять минут. Просто… просто оставайся там же.

– Думаю, я справлюсь, – говорит Джейн, и Огаст отсоединяется. Она передает пропуск Нико, и он расслабленно отдает ей честь. Он встретится с Майлой рядом с пунктом управления, как только все будут на своих местах. Остался только один шаг – подготовить отвлекающий маневр.

– Ты готов? – спрашивает Огаст Уэса, вставая рядом с ним около мусорной урны.

Он усмехается и поднимает бровь.

– Готов совершить поджог на шумной вечеринке? Я родился для этого.

– Ладно, – говорит Огаст, развязывая фартук. – Я дам тебе сигнал, когда мы пересечем мост. Я…

– Где ты была? – раздается голос Люси позади нее. Мать твою. Похоже, она вот-вот начнет сыпать ругательствами на чешском. Огаст поворачивается, видит ее сердитый взгляд и бутылку кленового сиропа, сжатую в руке, как граната. – Эти люди. Кошмар. Мне нужна помощь.

– Я… – Как ей, черт возьми, из этого выпутаться? – Прости, я…

– У нее возникла гениальнейшая идея, – говорит другой знакомый голос, и это сама Энни Депрессант в парике, костюме и со стопкой панкейков с начинкой на голове. – Я ее заменю. – Она указывает на банку с чаевыми. – Я удвою это за пятнадцать минут.

Люси переводит взгляд с Энни на Огаст, прищурившись. Огаст пытается выглядеть так, будто все так и есть.

– Ладно, – говорит Люси. – На полчаса попробуем. – Она тыкает в плечо Огаст указательным пальцем, накрашенным акрилом. – Но потом ты вернешься к работе.

– Конечно, без проблем, – говорит Огаст. Люси уходит, и Огаст поворачивается к Энни, которая непринужденно подпиливает ногти о свою фальшивую грудь. – Как ты…

– Думаешь, я дура? – говорит она. – Как будто всем, кто вас знает, не очевидно, что что-то происходит. Посмотри на Уэса. Он плавится, как гребаный твердый сыр в поезде «Эй». Мне не нужно знать, что вы делаете, но я могу помочь.

Уэс смотрит на Энни целых пять секунд и говорит:

– Господи боже, я в тебя влюблен.

Энни моргает.

– Можешь сказать это, не выглядя так, будто тебя сейчас стошнит?

– Я… – Он явно сглатывает то, что хотел сказать. – Вообще-то да, так и есть. Да. Я влюблен в тебя.

– Слушайте, я очень рада за вас обоих, – говорит Огаст, – но у нас время поджимает…

– Ага, – говорит Энни. Она улыбается. Она сверхновая звезда.

– Ага, – говорит Уэс. Они даже не пытаются смотреть на Огаст.

– Я тебя поцелую, – говорит Энни Уэсу. – А потом я пойду раздам панкейки некоторым пьяницам, и после этого ты сможешь мне все рассказать.

– Ладно, – говорит Уэс.

Они целуются. И Огаст бежит.

Таймс-сквер светится, сверкает, горит сквозь очки Огаст.

Как большинство людей, живущих в Бруклине, она никогда здесь не бывает, но это ближайшая станция «Кью» к Центру управления. Сейчас час ночи, и улицы почти опустели, но Огаст все равно приходится перешагнуть через кого-то, лежащего на тротуаре в костюме «Хэллоу Китти» и сделать крутой вираж, чтобы увернуться от халяльной тележки.

Она бросается вниз по ступеням метро, мчится на платформу, и там, в идеальной согласованности со вселенной, ее ждет «Кью» с открытыми дверями. Она заскакивает в поезд, когда они закрываются.

Она по инерции перелетает через проход и врезается в противоположную стену вагона, пугая пьяную пару так сильно, что они едва не роняют свою еду навынос.

Справа от нее раздается голос:

– Чертовски хорошее появление, Девушка С Кофе. – А вот и Джейн. Как всегда – высокая, ухмыляющаяся девушка мечты Огаст. Ее куртка накинута на плечи, ее вещи аккуратно собраны в рюкзак, как будто это первый день школы. Она могла бы так выглядеть, садясь на автобус до Калифорнии, если бы у нее получилось. Огаст издает смешок и дает движению поезда подтолкнуть ее к Джейн.

– Невероятно, – говорит Джейн, обхватывая Огаст руками. – Пробежала такой путь и все равно пахнешь панкейками.

Они едут через Манхэттен, по Манхэттенскому мосту и въезжают в Бруклин, где Огаст посылает Уэсу сигнал, он отвечает ей: «Сейчас рванет» – и присылает фото того, как мчатся охранники, чтобы потушить огонь в той самой мусорной урне.

– Так, – говорит Огаст, поворачиваясь к Джейн. Она протягивает руку. – Еще разок по старой памяти?

Джейн переплетается с ней пальцами, и они переходят из одного вагона в другой, с платформы на платформу, как месяцы назад, когда Джейн потащила ее в первый раз через аварийный выход. Огаст даже забывает испугаться.

С каждым вагоном пассажиров становится все меньше и меньше, пока они не оказываются в самом последнем. Он пустой.

Они проезжают мимо «Парксайд-авеню», где все началось. В темноте не видно покрашенной плитки или взбирающегося вверх плюща, но Огаст может представить многоквартирные дома, маникюрные салоны и ломбарды, стоящие над путями и закрытые на ночь. Она представляет призраков Нью-Йорка, выползающих из-под лестниц и из-за шкафов, чтобы постоять около окна и посмотреть, как ускользает Джейн.

– Думаю, я должна отдать тебе это, – говорит Джейн, вытаскивая телефон из заднего кармана. – Я не хочу случайно создать парадокс или что-то в этом роде, вернувшись в 70-е.

– А вдруг мне понадобится… – на автомате говорит Огаст. – Ой. Точно. Да, конечно. Конечно, нет.

Она берет телефон и засовывает его в свой карман.

– Еще я… – говорит Джейн.

Она медлит, а потом снимает с себя рюкзак, вылезает из куртки и протягивает ее Огаст.

– Я хочу, чтобы она была у тебя.

Огаст таращится на нее. Она смотрит в ответ нежно, у нее дергается уголок рта, так же, как было в то утро, когда они встретились и она дала шарф.

– Я не могу… я не могу взять твою куртку.

– Я не прошу тебя, – отвечает Джейн, – я говорю тебе. Я хочу, чтобы она была у тебя. И кто знает? Может, я останусь и ты мне сразу ее вернешь.

– Ладно, – говорит Огаст, открывая свою сумку. – Но ты с собой должна взять это.

Это полароидный снимок, тот, который сделал Нико в ночь пасхального обеда, до того как Огаст случайно раскрыла часть тайны поцелуем. На снимке Джейн смеется с пачкой купюр, приколотых к ее груди, и с короной на голове на фоне неизменного «Кью». На ее заостренном подбородке виден след от красной помады. У нее под рукой Огаст, отвернувшаяся от хаоса, смотрящая на профиль Джейн так, будто она единственный человек на планете. У нее смазана помада.

Это не единственная фотография с ней и Джейн, но это ее любимая. Если Джейн может взять с собой одну напоминающую об Огаст вещь, то это должна быть она.

Джейн долго смотрит на снимок, а потом кладет его в рюкзак и опять надевает его на плечи.

– Договорились, – говорит она, и Огаст берет куртку.

Она надевает ее поверх своей футболки «Блинного дома Блинного Билли», поворачиваясь под светом ламп, чтобы показать себя. Куртка удивительно легкая на ее плечах. Рукава слегка длинноваты.

– Ну? Как я выгляжу?

– Нелепо, – говорит Джейн с ухмылкой. – Ужасно. Идеально.

Они быстро проезжают через Бруклин, и на последних станциях пассажиров почти нет.

Огаст смотрит на табло. Последняя остановка.

– Слушай, – говорит она. – Если ты вернешься…

Джейн кивает.

– Если вернусь.

– Ты будешь рассказывать людям обо мне?

Джейн издает смешок.

– Ты прикалываешься? Конечно, буду.

Огаст просовывает ладони под рукава куртки Джейн.

– Что ты им расскажешь?

Когда Джейн опять заговаривает, ее голос становится другим, и Огаст представляет ее на большой оттоманке в прокуренной квартире в июле 1977-го, окруженную вспотевшими девушками, сидящими на полу и готовыми услышать ее историю.

– Была одна девушка, – говорит она. – Была одна девушка. Я встретилась с ней в поезде. Когда я в первый раз ее увидела, она была облита кофе и пахла панкейками, и она была прекрасна, как город, в котором ты всегда хотел побывать, как будто ты ждал годами и годами подходящего момента, а потом, как только ты там оказался, ты пробуешь все на вкус, касаешься всего и запоминаешь название каждой улицы. Мне казалось, что я ее знаю. Она напомнила мне, кто я такая. У нее были мягкие губы, зеленые глаза и тело, которое никогда не отказывало. – Огаст толкает ее локтем, Джейн улыбается. – Такие волосы, что невозможно было поверить. Упрямая, острая, как нож. И я никогда в жизни не хотела, чтобы меня кто-то спасал, пока она меня не спасла.

Дрожащими руками Огаст вытаскивает телефон.

– Я не спасла тебя. Это ты себя спасаешь.

Джейн кивает.

– Я поняла, что в одиночку это невозможно.

И это, – думает Огаст, набирая номер Майлы, – все-таки правда.

– Вы готовы? – спрашивает Огаст, пока Майла матерится в телефон. – Мы почти на месте.

– Да, – кряхтит Майла. Судя по звукам, она вручную двигает технику. – Это был тот еще геморрой, но остался один рычаг, и это подействует на ветку. Отведи ее на место, и я дам тебе сигнал.

Огаст поворачивается к Джейн, когда на станции визжат тормоза.

Все.

– Готова?

Она мужественно натягивает на лицо улыбку.

– Да.

С одной ладонью на ручке двери аварийного выхода, а с другой – в волосах Огаст, она целует Огаст долго и глубоко, втягиваясь в поцелуй, как в музыку, будто изобретая его заново. Ее рот мягкий и теплый, и Огаст целует ее в ответ и касается ее лица, чтобы оно навсегда отпечаталось в ее ладонях. На табло над их головами буквы, обозначающие станцию, начинают мигать.

Огаст не может сдержать ухмылку – она будет скучать по поцелуям, от которых сносит крышу.

Двери открываются, и Огаст выходит одна на платформу. Сейчас два часа ночи, парк аттракционов уже закрыт, поезда ходят один-два раза в час, поэтому у них есть короткое окно, во время которого им никто не помешает.

Она четко все спланировала, идеально подогнала по времени.

Когда она смотрит вниз, Джейн свешивается из аварийного выхода и падает на контактный рельс. Отсюда она кажется такой маленькой.

Она осторожно идет по рельсам, прячась за припаркованным поездом, а Огаст садится на край платформы прямо на желтую линию, свесив ноги.

– Так, – говорит Джейн снизу.

Она делает глубокий вдох, задерживает воздух в плечах, трясет руками. Здесь она могла бы быть кем угодно. Она могла бы подтянуться на платформу и, перепрыгивая через ступеньку, подняться в душную ночь. Она отрывает взгляд от рельсов, вглядываясь в эту свободу, и Огаст задается вопросом, в последний ли раз она видит усмешку Джейн, ее длинные ноги, ее мягкие черные волосы, зачесанные назад.

А вдруг это последний раз?

А вдруг это последний шанс Огаст?

Уэс сказал это Исайе. Уинфилд наверняка говорит это Люси каждый день. Нико и Майла поженятся. А Огаст? Огаст позволит девушке, которая изменила всю ее жизнь, исчезнуть, так и не сказав это ей, потому что она боится боли, которую это причинит.

Она чувствует нож в ее кармане, тяжелый и легкий одновременно. На хрен осторожность.

– Эй, Девушка Из Метро, – зовет Огаст.

Джейн поворачивается к ней, подняв брови, и Огаст тянется к телефону и выключает микрофон.

– Я люблю тебя.

Ее голос отражается эхом от стеклянного потолка, от серебра поездов, стоящих на обочине, растворяется в улице и освещенном луной пляже.

– Я по чертовы уши, жизнегубительно в тебя влюблена, и я не могу… не могу сделать это, не сказав тебе, – продолжает она. Джейн смотрит на нее с открытым от удивления ртом. – Возможно, ты и так знаешь, возможно, это очевидно и то, что я сказала это вслух, только все усложнит, но… боже, я люблю тебя.

Губы Огаст продолжают двигаться, почти крича в пустые рельсы, и она уже еле понимает, что говорит, но не может остановиться.

– Я влюбилась в тебя в тот день, когда встретила, а потом влюбилась в человека, которым ты себя вспомнила. Я влюбилась в тебя дважды. Это… это волшебно. Ты первое, во что я поверила, с тех пор как… с тех пор как не помню что, ты… ты фильмы, и судьба, и каждая дурацкая невозможная вещь, и это не из-за гребаного поезда, а из-за тебя. Из-за того, что ты борешься, и тебе не плевать, и ты всегда добрая, но никогда не простая, и ты ничему не позволишь это у себя забрать. Ты мой гребаный герой, Джейн. Мне плевать, если ты себя им не считаешь. Это правда.

Последние два слова медленно пролетают вниз между шпалами, мимо ног Джейн и на улицу под путями. Джейн до сих пор смотрит на нее сверкающими глазами, твердо стоя на ногах. Незабываемая, в секундах от того, чтобы исчезнуть.

– Конечно, – говорит Джейн. Ее голос звучит из глубин ее груди – ее протестный голос, громкий и направленный на платформу. Он бы мог разбудить мертвых. – Конечно, я люблю тебя. Я могла бы вернуться, прожить всю жизнь, состариться и больше никогда тебя не увидеть, но это бы ничего не изменило. Ты была… ты любовь всей моей жизни.

Из кармана Огаст доносится голос Майлы.

– Готовы?

Огаст не сводит взгляд с Джейн, пока вытаскивает телефон и включает микрофон.

– Я готова, – говорит Джейн.

Огаст вдыхает, у нее белеют костяшки.

– Она готова.

– Погнали.

И все чернеет.

Тишина, ничего, кроме темноты. Улица за станцией тоже погружается в темноту, становится зловеще тихо. Легкие Огаст отказываются выпускать воздух. Она вспоминает, что сказала Джейн в тот день, когда они танцевали с незнакомцами в остановившемся поезде. Аварийное освещение.

Они включаются, и Огаст почти ждет, что они осветят опустевшие пути, но на контактном рельсе стоит Джейн. Такой удар током убил бы любого другого. Она даже не выглядит испуганной.

– Боже мой, – говорит Огаст. – Это… ты?..

– Я… – У Джейн хриплый голос, почти статический. – Я не знаю.

Она делает странное судорожное движение одной ногой, пытаясь сойти с путей.

Она не может.

– Это не… – Огаст приходится дважды сглотнуть, чтобы заставить горло работает. Она подносит телефон ближе ко рту.

– Это не сработало, Майла. Она все еще прикована.

– Мать твою, – матерится она. – Что-то было не так? По времени все было правильно? Ты уверена, что она касалась контактного рельса?

– Да, она его касалась. Она до сих пор его касается.

– Она… ладно. То есть ей от него не больно?

– Не больно. Так не должно быть? – Огаст перегибается через край платформы, пытаясь рассмотреть получше. – Мне…

– Не касайся его, Огаст, господи! С контактным рельсом все нормально. Просто она… она еще не освободилась окончательно.

– Ладно, – говорит Огаст. Джейн смотрит на нее, почему-то побледневшая. Будто искаженная. – Что мне делать?

– Следи, чтобы она продолжала его касаться, – говорит Майла. – Если я отключила ветку, а она до сих пор там, значит, ее пока что держит там остаточное электричество.

– Пока что? Что… почему это не сработало?

– Я не знаю, – говорит Майла. Она кряхтит и еле дышит, как будто над чем-то работает. – У нас никогда бы не получилось вызвать такой же сильный скачок, как тот, из-за которого она застряла, – я имею в виду, черт, эта станция теперь работает частично на солнечных батареях, а это совсем другой фактор. Надежда была на то, что чего-то похожего хватит.

– То есть… так вот в чем дело? – спокойно говорит Огаст. – Это не сработает?

– Есть еще один шанс. Второй скачок, помнишь? Когда я верну все как было и восстановлю электроснабжение, будет еще один скачок. Мы можем… мы можем надеяться, что он доведет все до предела. У нее может остаться какая-то энергия после первого скачка. Это могло бы помочь.

– Ладно, – говорит Огаст. – Ладно, когда следующий скачок?

– Дай мне пару минут. Я передаю телефон Нико. Просто… просто поговори с ней.

Огаст засовывает телефон обратно в передний карман и смотрит на Джейн. Без текущей по ветке энергии она… она выглядит нехорошо. Побледневшая. Больше никакого летнего сияния. Даже ее глаза кажутся безжизненными. Огаст впервые по-настоящему увидела в ней призрака.

– Эй, – зовет ее Огаст. – Ты в порядке.

Джейн поднимает к лицу ладонь, рассматривая собственные пальцы.

– Я в этом не уверена.

– Ты же слышала Майлу, да? – спрашивает Огаст. – У нас есть еще один шанс.

– Да, – неопределенно говорит Джейн. – Это… неприятно. У меня странные ощущения.

– Эй. Эй, посмотри на меня. Ты сегодня выберешься отсюда – так или иначе. Мне плевать, какой ценой, ясно?

– Огаст… – говорит она. И Огаст видит это в ее глазах, вялость, которая никак не связана с электричеством. Она теряет надежду.

– Джейн, – кричит Огаст, вставая на ноги. – Даже не смей, мать твою, сдаваться, ты меня слышишь? Ты же знаешь, как твои эмоции влияют на ветку, да? То, что ты чувствуешь прямо сейчас, держится за этот заряд. Это то, что поддерживает в тебе жизнь. Не отпускай это. Помнишь, как мы начали ругаться и ты взорвала лампу? Помнишь, как остановила целый поезд, только потому что… потому что ты хотела со мной переспать… – Лицо Джейн невольно расплывается в улыбке, она слабо смеется. – Ну же. Джейн, это все ты. Тут у тебя тоже есть сила.

– Ладно, – говорит она. Она закрывает глаза, и, когда она снова заговаривает, она обращается к себе. – Ладно. Я буду жить. Я хочу жить.

– Почти готово, – говорит голос Нико из кармана Огаст. И Огаст… Огаст думает о том, что она только что сказала.

Нервы в теле Джейн, электрические импульсы, циклы ответной реакции, шарф, апельсин, искры от касания ладоней. Что чувствует Джейн. Что заставляет ее чувствовать Огаст. «Любовь всей моей жизни».

Она спрыгивает с платформы.

У Джейн распахиваются глаза от звука того, как стопы Огаст приземляются на пути.

– Эй-эй, ты чего делаешь?

– Что за единственная вещь, из-за которой все произошло? – говорит Огаст. Она перешагивает через первые два рельса, балансируя на путях. Один неверный шаг, и она выпадет на улицу. – Все это время, Джейн. Что то единственное, из-за чего это все случилось?

Она видит момент, когда Джейн понимает, что она имеет в виду: ее глаза распахиваются: напуганные, разъяренные.

– Нет, – говорит она.

– Десять секунд, – говорит Нико.

– Ну же, – говорит Огаст. Осталось несколько сантиметров. – Я права. Ты знаешь, что я права.

– Огаст, не надо…

– Джейн…

– Пожалуйста…

– Что это, Джейн? Что то единственное, что могло бы подействовать?

И вот они. Огаст и Джейн, и контактный рельс, и то, что она готова сделать, и Джейн смотрит на Огаст так, будто Огаст разбивает ей сердце.

– Это ты, – говорит Джейн.

– Погнали, – говорит голос Нико, и Огаст не думает, не дышит, не медлит. Она ставит ступню на ступню Джейн, чтобы удержать ее на рельсе, берет обеими ладонями лицо Джейн и целует ее изо всех сил.

16

Письмо от Оги Лэндри Сюзетт Лэндри.

Отправлено из Метери, Луизиана. 28.04.73

Привет, Сюзи!

Как у тебя дела? Прости, что у меня не получилось приехать домой. Я получил твою открытку на день рождения – спасибо большое!!! Я в восторге от картинки, которую ты мне нарисовала. Что это за птичка?

У меня все прекрасно! У меня хорошая работа, а мои коллеги как семья. Не такая семья, как ты для меня, но это здорово. Иногда, когда мои посетители рассказывают про своих детей, я говорю им про тебя. Они все соглашаются, что ты самый умный ребенок, о котором они только слышали. Не забывай, что я тебе говорил: не слушай маму и папу, ходи в библиотеку и читай любые книги, какие хочешь.

Мне кажется, тебе бы очень понравилась моя соседка. Она умная и смешная, совсем как ты, и не терпит ни от кого никакого дерьма. Возможно, однажды я вас познакомлю.

Я так тобой горжусь, Сюзи. Прости, что не могу быть дома. Я думаю о тебе каждый день, и я так по тебе скучаю. Когда ты станешь старше, я все тебе расскажу, и, надеюсь, ты поймешь. Зная тебя, я думаю, что так и будет.

С любовью, Оги

Есть промежуточное мгновение.

Огаст просыпается на диване в гостиной, окруженная болотистым туманом от горящих шалфея и лаванды, со звоном в ушах и болью во всем теле. Куртка Джейн накинута на нее, как одеяло.

Она помнит пути, взгляд на лице Джейн, что-то раскаленное, вспыхивающее в ней. А потом она просыпается.

Но есть промежуточное мгновение.

Майла мягко касается ее волос и говорит, что Уэс и Исайя первыми добрались до станции и нашли ее на платформе. Уэс на конце дивана прижимает колени к груди. У него синяк под глазом – видимо, Огаст не хотела уходить без Джейн. Видимо, она боролась.

Они привезли ее сюда, и, как только Нико и Майла смогли уйти с вечеринки, они сели в «Кью» до дома. Он опять начал ездить. Джейн они не видели.

Она исчезла. Она исчезла до того, как Уэс и Исайя добрались до станции.

Но было мгновение. Сразу после того, как Огаст ее поцеловала.

Почему-то больно не было. Ее насквозь пронзил жар, окружил ее, будто она стояла на мокром горячем асфальте в сорокаградусную жару и чувствовала вокруг ног ветерок, поднимающий тепло с земли. Ее глаза были зажмурены, но на мгновение, до того, как все почернело, она что-то увидела. Она увидела угол улицы. Квадратные коричневые машины, припаркованные вдоль дороги. Граффити на зданиях, которых больше нет. Она увидела на секунду, будто глядя через жалюзи до того как они закроются, время Джейн. Место, в котором она должна находиться.

И теперь Огаст здесь.

– Это сработало, – говорит Огаст в полуистерике, а потом переворачивается, и ее вырывает на ковер.

Жизнь без Джейн все-таки продолжается.

Надо платить за аренду, отрабатывать смены. Выгуливать собаку. Пополнять проездной на метро. Начинается учеба, и Огаст приходится пойти на выпускной и примерить шапочку и мантию. «Кью» закрывается на ремонт. Они считают деньги, которые удалось собрать, – шестьдесят тысяч. До спасения «Билли» остается сорок, но они работают над этим.

Город движется, тащится, загорается, кричит и выплевывает пар через решетки так же, как и всегда. Огаст тут живет. Это наконец-то начинает казаться настоящим, даже когда с остальным не так. Это город, где ей разбили сердце. Ничто так не привязывает человека к месту как это.

В первую неделю она не выключает радио. Она уговаривает Люси разрешить ей поставить его в «Билли», слушает его в наушниках по дороге, берет магнитофон домой, когда убирается в кабинете, и слушает его в комнате. Джейн туда не позвонит, но иногда Огаст может поклясться, что чувствует ее по ту сторону, подпевающую на той же частоте. За последний год станция добавила в ротацию столько их песен, что иногда она слышит какую-то из них, Майкла Болтона или Натали Коул, и утешение – знать, что в этом была Джейн. Все это произошло на самом деле. Вот что она оставила после себя: песни, имя, выцарапанное в поезде, куртку, которую Огаст хранит на стуле у своего стола, но никогда не носит.

В субботу утром в динамиках звучит голос диджея, пока она складывает постиранные вещи в своей комнате.

– Итак, слушатели, – говорит он, – у меня этим утром есть для вас кое-что особенное. Обычно мы не принимаем заказы заранее, но этот звонивший был так предан нам, что, когда она позвонила на прошлой неделе и попросила нас поставить сегодня песню, мы решили сделать исключение.

Ох. О нет.

– «Это для тебя, Огаст, – говорит Джейн. – Просто на всякий случай».

Начинает играть «Любовь всей моей жизни». Огаст роняет носки на пол и взбирается на кровать.

На следующий день она садится на другой поезд до «Кони-Айленда», последнего места, в котором она ее видела. Арочные потолки, металл и стекло, распростершиеся над ее головой. Она сходит на той же платформе, но спускается по лестнице на улицу и в тень колеса обозрения.

На краю пляжа она снимает обувь, связывает вместе шнурки и перебрасывает ее через плечо, чтобы войти в воду голыми ногами. Сейчас почти осень, но на пляжных покрывалах еще сидят сотни семей, подростков и изголодавшихся по солнцу взрослых двадцати с чем-то лет и пьют лимонад. Она проходит мимо всех них и опускается на место прилива в джинсах.

Вода омывает ее стопы, и она созерцает горизонт Атлантического океана, думая о Джейн, стоящую с рюкзаком, полным контрабандного пива, целую жизнь назад.

Она думает про побережье Мексиканского залива у нее дома, поколения ее семьи, впитывающие его своими порами, ураганы на улицах и в крошечной двухкомнатной квартире, в которой она выросла, то, что он забрал у нее, то, что он ей дал.

Она думает про бухту Сан-Франциско, бухту семьи Джейн. Она задается вопросом, добралась ли Джейн до дома, вошла ли в дверь квартиры над рестораном в Чайнатауне и нашла ли конфету в контейнере на холодильнике, отвели ли они с сестрами друг друга к воде под Голден-Гейтом. Возможно, когда Джейн была ребенком, она смотрела на Тихий океан и задавалась вопросом, что осталось позади, когда ее прапрабабушка и прапрадедушка уехали из Гонконга, а что прибыло с ними.

Огаст еще не смогла найти в себе силы проверить данные, чтобы узнать, что случилось с Джейн после 1977-го. Она не готова к этому. Что бы она ни сделала, где бы ни побывала, Огаст надеется, что она была счастлива.

Она научилась скорби через свою мать и через Джейн. Она посмотрела в их глаза и увидела, что с тем, что она сейчас чувствует, стоит провести время, – с отдалением, но свежим, когда тот, кто от тебя далеко, еще может казаться близким.

Еще недолго, думает она, расстояние будет казаться неправильным. Это же длилось всего восемь месяцев. Они знали друг друга всего восемь месяцев. Полтора года, и она проживет без Джейн дольше, чем с ней. Это самое худшее. Восемь месяцев, превращающихся в ничто. Она больше никогда не будет тем человеком, каким была с Джейн. Джейн где-то есть, но тот человек, который был с Огаст, исчез. Эти два человека прекращают существовать, и никто в мире даже не чувствует потерю.

Когда она в тот вечер приходит домой с песком в волосах, ее ждет Нико.

Он наливает ей чашку чая, как сделал в день их знакомства, но еще плескает туда ром. Он ставит пластинку, и они сидят, скрестив ноги, на полу гостиной, позволяя благовониям, которые он зажег, тлеть.

Нико обычно живет по оси Y, становясь выше и выше с каждым сказанным словом, но когда он к ней поворачивается, в нем нет ничего большого или расширяющегося. Только тихий вздох и опущенные уголки губ, когда он берет ее за руку.

– Помнишь, как ты пришла познакомиться со мной и Майлой, до того, как переехала? Как я дотронулся до твоей ладони?

– Да.

– Я увидел это, – говорит он. – Не… не то, что это произойдет. Я увидел, что в тебе есть что-то, что может преодолевать расстояния. Что может воплощать в жизнь невозможное. И я увидел… я увидел много боли. За тобой. Перед тобой. Прости, что не сказал тебе раньше.

– Все нормально, – говорит ему Огаст. – Я бы не стала ничего менять.

Он мычит, медленно вращая свою чашку.

Начинается следующая песня, что-то старое, струны и грубоватый вокал в медленной, тяжелой мелодии, как будто это было записано в прокуренной комнате.

Она особо не вслушивается, но улавливает несколько строк. «Мне нравятся вид и звук, и даже его вонь, так случилось, что мне нравится Нью-Йорк…»

– Мне нравится эта песня, – говорит она, прислоняясь головой к стене. Ее глаза красные и воспаленные. Она в последнее время делала много исключений из своего правила «не плакать». – Кто это?

– Хм-м, это? – Нико наклоняет свою голову над ее и указывает на скульптуру в углу. – Это Джуди Гарленд.

* * *

Ее мама приезжает к ней в гости в октябре.

Сначала висит напряжение. Когда она говорит, ее голос отрывистый, она явно старается оставаться спокойной, но за это Огаст очень ей благодарна. Она слышит, как старые, острые как бритва защитные реакции Сюзетт пытаются прорваться наружу, но она их подавляет. Огаст понимает, каково это. За последний год она узнала, что в ней тоже они есть в больших количествах.

Ее мама никогда особо не путешествовала, и она точно не была в Нью-Йорке, поэтому Огаст ведет ее смотреть достопримечательности: Эмпайр-стейт-билдинг, статую Свободы. Она ведет ее в «Билли», чтобы она могла посмотреть, где работает Огаст, и она сразу приходит в восторг от Люси. Она заказывает французский тост и оплачивает счет. Люси приносит Огаст «Специальный Су», даже не спрашивая.

– Я соскучилась по тебе, – говорит мама, проводя куском тоста по лужице сиропа. – Очень сильно. По тем фотографиям с уродливыми собаками, которые ты мне присылала. По тому, как ты слишком быстро говоришь, когда у тебя появляется идея. Прости, пожалуйста, если тебе казалось, что я не люблю тебя полностью. Ты моя малышка.

Здесь больше чувств, чем она проявляла к Огаст с самого детства. И Огаст любит ее, бесконечно, безусловно, даже если ей нравится быть подругой Огаст больше, чем мамой, даже если она сложная, и упрямая, и неспособная ничего отпустить. Огаст тоже такая же. Ее мама передала ей это, как и все остальное.

– Я тоже по тебе соскучилась, – говорит Огаст. – Последние несколько месяцев… Было много всего. Много раз я думала о том, чтобы тебе позвонить, но я… я просто была не готова.

– Все в порядке, – говорит она. – Хочешь о чем-то поговорить? – Это тоже что-то новенькое – задавать вопросы. Огаст представляет, как она идет на работу в библиотеку, закапывается в полки, вытаскивает книги о том, как быть более эмоционально поддерживающим родителем, делает записи. Огаст сдерживает улыбку.

– Я кое с кем встречалась несколько месяцев, – говорит ей Огаст. – Это… Но все кончено. Но не из-за того, что мы этого хотели. Она… ей пришлось уехать из города.

Ее мама задумчиво жует, сглатывает и спрашивает:

– Ты любила ее?

Возможно, ее мама подумает, что это трата времени и энергии – любить кого-то так сильно, как любит Огаст. Но потом она вспоминает папку, прожигающую дыру в ее сумке, то, о чем ей придется рассказать позже. Возможно, она все-таки это поймет.

– Да, – говорит Огаст. У нее во рту вкус острого соуса и сиропа. – Да, любила. Люблю.

В тот день они гуляют по Проспект-парку под осенним солнцем, пробивающимся сквозь меняющиеся листья.

– Ты помнишь тот документ, который прислала мне в начале года? Про подругу Оги, которая переехала в Нью-Йорк?

Ее мама слегка напрягается. Уголки ее губ подергиваются, но она физически сдерживает себя, стараясь не выглядеть слишком нетерпеливой или встревоженной. Огаст любит ее за это. Из-за этого она чуть не передумывает делать то, что собирается.

– Помню, – говорит она осторожно нейтральным голосом.

– Я посмотрела его, – говорит Огаст. – И я… я ее нашла.

– Ты ее нашла? – говорит она, перестав притворяться. – Как? Я не находила ничего, кроме двух счетов за коммунальные услуги.

– Она иногда использовала свое настоящее имя в тот период, когда знала Оги, – объясняет Огаст, – но к тому времени, как она переехала сюда, она начала использовать другое имя.

– Ого, – говорит она. – Ты уже поговорила с ней?

Огаст хочется засмеяться. Поговорила ли она с Джейн?

– Да.

– Что она сказала?

Они подошли к одинокой скамейке рядом с водой в тихом месте, отделенном от бегунов, гусей и звуков улицы. Огаст показывает на нее.

– Присядем?

На скамейке она вытаскивает свою папку, новую. За недели с того момента, как Джейн исчезла, Огаст не искала ее, но искала Оги. Все, что она нашла, – в папке, которую она передает маме. Открытка с почерком Оги из Калифорнии в Нью-Йорк. Номер телефона, который она наконец-то смогла соотнести со старым объявлением, ведущим к складу со строгим ведением, к радости Огаст, записей. Имя человека, который делил с Оги номер и квартиру в Окленде, который теперь счастлив в браке с другим, но лишился дара речи, когда Огаст сказала ему по телефону, что она племянница Оги.

Копия фальшивых водительских прав с фотографией Оги, на которой он на несколько лет старше, чем его видела ее мама, и с другим именем. Он попал в какую-то передрягу по пути до Калифорнии и перестал использовать свое настоящее имя. К 1976 году, когда он написал Джейн, это все уже с ним случилось, но из-за этого они никак не могли найти его после 73-го.

Последняя вещь – вырезка из газеты про автомобильную аварию. Двадцатидевятилетний холостяк из Окленда разбился на своем кабриолете в августе 77-го. Он ехал по Панорамному шоссе.

Он умер, но не так, как думала Джейн. Он умер счастливым. Он умер, преследуя мечту, любимым, трезвым и пропитанным калифорнийским солнцем. Мужчина, которого он оставил, до сих пор хранит коробку на чердаке, полную фотографий: Оги, улыбающийся перед «Разукрашенными леди»[56], Оги, обнимающий секвойю, Оги, которого целуют под омелой. В папке есть их копии, как и копия письма, которое Оги написал своей сестренке в 1975-м, – доказательство, что он никогда не переставал пытаться с ней связаться.

Ее мама плачет. Конечно, она знает.

– Иногда… иногда надо просто это почувствовать, – говорит ей Огаст. Она смотрит на воду, пока ее мама прижимает папку к груди. Это закончилось. Это наконец-то закончилось. – Потому что оно того заслуживает.

Ее мама лежит в ту ночь на старом надувном матрасе, разложенном на полу комнаты Огаст, и в темноте она говорит о том, что будет делать со своим временем теперь, когда дело раскрыто. Огаст слабо улыбается в потрескавшийся потолок, слушая, как она играется идеями.

– Может, готовка, – говорит она. – Может, я наконец-то научусь печь. Может, займусь керамикой. О-о, как думаешь, мне понравится кикбоксинг?

– Судя по количеству занятий по самозащите, которые ты меня заставила посетить, когда мне было тринадцать, да, думаю, понравится.

Она тянется к ладони Огаст, свисающей с края ее матраса, и Огаст вспоминает, как она делала так же, когда Огаст в детстве дрожала от кошмара. Она всегда любила Огаст. Всегда так и было.

– Еще кое-что, – говорит мама. – Эта… Бию. Та, которая жила с Оги. Можно мне с ней встретиться?

И внезапно горло Огаст сжимает так, что она с трудом может ответить.

– Мне очень жаль, – выдавливает она. – Но она больше тут не живет.

– А, – говорит мама. Она сжимает ладонь Огаст. – Ну и ладно.

И каким-то образом это на самом деле звучит так, будто она больше не будет задавать вопросы.

Огаст лежит без сна еще час после того, как засыпает ее мама, таращась на лунный свет на стене. Если после всех этих лет Сюзетт Лэндри может отпустить это дело, возможно, однажды Огаст тоже сможет отпустить Джейн.

В жизни Огаст много невозможного. Множество вещей, которые происходят вопреки всему, вопреки всем законам этого мира и следующего, гласящим, что такого быть не должно.

Сейчас ноябрь, и «Блинный дом Блинного Билли» до сих пор в 14 327 долларах от того, чтобы окончательно закрыться, когда ей звонит мама и говорит, что недвижимость ее бабушки продана и она должна получить чек по почте на следующей неделе. Она не придает этому большого значения: в конце концов, ее мама сказала, что осталось там не так много.

Она расписывается за конверт, когда он приходит, и так отвлекается на спор с Уэсом по поводу того, какую пиццу заказать на вечер, что чуть не забывает его в итоге открыть.

Он легкий, тонкий. Он кажется чем-то несущественным, как налоговая декларация, когда ты работаешь за минимальную зарплату и знаешь, что налоговая шлет тебе бредовый чек на тридцать шесть баксов. Но она все равно проскальзывает пальцем под шов.

Он выписан на Огаст. Подписан внизу. В поле с общей суммой указано: «$15 000».

– Ох, – говорит она. – Ох.

Спустя три месяца после исчезновения Джейн деньги бабушки Огаст – деньги от женщины, которую Огаст встречала два раза, которая тринадцать лет оплачивала ее обучение ради приверженности традициям, но не утруждала себя поисками собственного сына, – безмолвно восполняют разницу.

Она держит чек в руках и думает о коробке, которую нашла мама на чердаке своих родителей, все неоткрытые письма от Оги, и она чувствует себя грязной. Она не заслужила эти деньги. Она их не хочет. Они должны пойти на что-то полезное.

Поэтому она откапывает в заднем кабинете банковские реквизиты, анонимно переводит деньги Билли и начинает смену как в любой другой день. Она принимает заказы, делает себе кофе. Дает пять Уинфилду, когда он начинает смену. Заказывает панкейки для седьмого столика. Таращится на место на стене около мужского туалета, куда вернула украденный ею снимок со дня открытия.

Распахивается входная дверь, и проем заполняет 180-сантиметровая фигура Билли с распахнутыми глазами и потным блеском на крупном лысом лбе.

Люси застывает в дверях кухни, когда его видит, с тарелками панкейков, балансирующими по всей длине ее рук.

– Что? – резко спрашивает она. – Что случилось?

– Бог случился, – говорит он. – У нас есть деньги. Мы покупаем это место.

И впервые за все свое время работы Люси роняет заказ на пол.

Сейчас субботний полдень, но они заканчивают обслуживать столы и закрывают ресторан – Люси вытесняет последнего посетителя за дверь бесплатным десертом навынос, чтобы смотивировать его двигаться быстрее. Как только все выходят, она запирает дверь и переворачивает табличку «ОТКРЫТО».

– Закрыто на частное празднование, – говорит она, пересекает бар и притягивает Уинфилда к себе для яростного поцелуя.

– Я выпью за это! – восклицает Джерри через кухонное окно.

Огаст ухмыляется, чувствуя удовлетворение.

– Я тоже.

Весь ресторан превращается в хаос: официанты кричат в телефоны сотрудникам, у которых сейчас нет смены, Джерри кричит Уинфилду, спрашивая, почему тот никогда никому не рассказывал про Люси, Люси кричит Билли, спрашивая, откуда появились деньги. Билли ставит «Ес, Винд энд Файер»[57] на всю громкость, а посудомойщик бежит в алкогольный магазин поблизости и возвращается с тазом для посуды, полным бутылок шампанского. Начинают прибывать люди. Не посетители, а бывшие официанты, которые услышали новости и захотели отпраздновать, пара постоянных клиентов, настолько близких к Билли, что им позвонили лично повара, от которых еще пахнет второй работой в других ресторанах в районе. Огаст никому не говорила про деньги – даже Майле, Нико или Уэсу, – поэтому, когда она отправляет сообщение в групповой чат, они появляются через двадцать минут, запыхавшиеся и в обуви из разных пар. Исайя приходит примерно в тот момент, когда открывается пятая бутылка, сияющий, притягивающий Уэса к себе под бок и принимающий стакан для сока, наполненный шампанским, когда его передают.

Огаст приехала в Нью-Йорк почти год назад одна. Она не знала ни души. Она должна была пробиваться, как всегда и делала, зарываться в серость. Сегодня, под неоновым светом бара, под мышкой Нико, с пальцами Майлы, просунутыми под ее ремень, она едва ли знает, как это ощущение называется.

– Ты хорошо поступила, – говорит ей Нико. Когда она смотрит на него, на его губах забавная улыбка, та, которая у него бывает, когда он знает то, чего не должен. Она опускает голову.

– Не понимаю, о чем ты.

Джерри притаскивает с кухни ящик из-под картошки, и Билли встает на него, поднимая целую бутылку вина.

– Все, что я хотел в жизни, – говорит Билли, – это сохранить семейный бизнес. И это было нелегко, учитывая то, как тут все менялось. Мои родители вложили в это место все, что у них было. Я делал домашку за этим баром. – Он указывает на стойку, и все смеются. – Я встретил жену за этим столиком. – Он указывает на задний угол зала, где на сиденье треснул винил, а одна сторона стола слишком сильно покосилась. Огаст всегда задавалась вопросом, почему его не заменили. – Тут мы праздновали первый день рождения моей дочери – Джерри, ты испек гребаный торт, помнишь? И он был ужасным. – Джерри смеется и показывает ему средний палец, и Билли хохочет так громко, что зал дрожит. – В общем, – говорит он, трезвея. – Я просто… я так счастлив, что у меня это остается. И что у меня есть люди, которым я доверяю. – Он наклоняет голову в сторону Люси, Джерри и Уинфилда, обнимающихся у стола. – Люди, которых я люблю. Поэтому я хочу поднять тост. – Он поднимает бутылку, и по всему ресторану люди поднимают кофейные кружки, стаканы для сока и одноразовые стаканчики. – За «Блинный дом Блинного Билли», обслуживающий хороших жителей Бруклина уже почти сорок пять лет. Когда моя мама открыла это место, она сказала мне: «Сынок, ты должен сам создать себе свое место». Поэтому – за свое место.

Все поддерживают, громко, счастливо и немного затуманенно, и звук заполняет зал до самых краев, несется над столами, липким кухонным полом и фотографией сбоку от двери мужского туалета с первого дня, когда «Билли» накормил район.

Ровно в тот момент, как Билли делает глоток, открывается входная дверь.

Зал слишком занят поглощением шампанского, чтобы это заметить, но когда Огаст бросает взгляд туда с другого конца помещения, то видит стоящую у двери девушку.

Она выглядит потерянной, немного шокированной, нетвердо стоящей на ногах. Ее волосы чернильно-черные и короткие, зачесаны назад, а щеки раскраснелись от ноябрьского холода.

Белая футболка, рваные джинсы, острые скулы, рука, покрытая татуировками. Одинокая ямочка на щеке.

Огаст кажется, что она отбрасывает стул с дороги. Возможно, бутылка с острым соусом ударяется о линолеум и разбивается. Детали размываются. Она только знает, что за секунды забывает про зал.

Джейн.

Невозможно. Здесь. Сейчас. Ее красные кеды стоят на черно-белом полу.

– Привет, – говорит Джейн, и ее голос звучит так же.

Ее голос звучит так же, и она выглядит так же, и, когда Огаст тянется и отчаянно хватает ее за плечи, они на ощупь точно такие же, какими были всегда под ее ладонями.

Телесная. Настоящая. Живая.

– Как?..

– Я не знаю, – говорит она. – В одну секунду я была… я была с тобой на путях, и ты целовала меня, а потом я… я открыла глаза, и я просто стояла на платформе, и было холодно, и я поняла. Я осознала, когда все случилось. Я не знала, где еще тебя искать, поэтому пришла сюда. Я должна была убедиться, что ты… ты в порядке.

– Что я в порядке?

– Поверить не могу, что ты это сделала, Огаст, ты могла умереть…

– Я… я думала, ты вернулась…

– Ты меня вытащила…

– Стой. – Огаст почти не слышит, что говорит Джейн. Ее мозг не успевает. – Для тебя прошла только секунда?

– Да, – говорит Джейн, – да, а для тебя сколько прошло?

Ее пальцы сжимают футболку Джейн.

– Три месяца.

– Ох, – говорит она. Она смотрит на Огаст так же, как в ту ночь на путях, как будто у нее разбивается сердце. – Ох, ты думала, что я…

– Да.

– Я… – говорит она, но ей не удается закончить предложение, потому что Огаст уже обхватила руками ее за талию и прижалась к ее груди. Ее руки обнимают Огаст за шею, крепко и неистово, и Огаст вдыхает ее запах, сладкий, теплый и, под всем этим, с легкой ноткой чего-то странного и паленого.

Все эти месяцы. Все поездки вверх и вниз по ветке. Все песни на радио. Все это, вся работа, все старания, выскабливания и разрывы по швам того, что она видит, – все ради этого. Все ради ее рук, обхватывающих Джейн в ресторане субботним вечером.

Ее девочка. Она вернулась.

17

Фото из архивов «Нью-Йорк Мэгэзин», из фотосерии, посвященной бруклинским кафе, от 2 августа 1976 г.

[На фото изображена тарелка с панкейками и беконом в руках официантки, освещенной сине-розовыми лампами над барной стойкой в «Блинном доме Блинного Билли». Хотя лицо официантки не попало в кадр, видно несколько татуировок на левой руке: якорь, китайские иероглифы, красная птица.]

Огаст ведет ее домой.

Небо разверзается в ту же секунду, как они выходят из «Билли», но Джейн просто поворачивается к ней под натиском дождя и улыбается. Джейн под дождем. Это что-то новенькое.

– Куда мы идем, ангел? – спрашивает она, и ей в рот попадают дождевые капли.

Огаст смаргивает с глаз воду.

– На метро, наверно, ты поехать не захочешь?

– Иди на хрен, – говорит она и смеется.

Огаст берет ее за руку, и они садятся на заднее сиденье такси.

Как только дверца захлопывается, она усаживается Джейн на колени, перебрасывая ногу, чтобы зажать ее бедра, и она не может остановиться, после того как она думала, что больше никогда не увидит Джейн. Пальцы Джейн вцепляются в ее талию, а пальцы Огаст запутываются в волосах Джейн, и они целуются так сильно, что дни, которые они упустили, складываются вместе, как карта, как страницы закрытого блокнота, как будто никакого времени и не было.

У Джейн раскрывается рот, и Огаст нападает на него. Она проводит по этой мягкой нижней губе зубами и находит ее язык, и Джейн издает низкий стон и прижимает ее ближе.

В первый раз, когда Джейн по-настоящему ее поцеловала, это казалось предупреждением. На этот раз это обещание. Это вздох облегчения из глубин горла. Это натягивающаяся нить судьбы, в которую Огаст никогда не думала поверить.

– Вы скажете мне адрес или как? – говорит водитель с переднего места абсолютно скучающим голосом.

Джейн смеется широко и звонко прямо в губы Огаст, а Огаст отстраняется и говорит:

– Парксайд и Флэтбуш.

На обочине около «Попайс» Огаст роняет ключи, и грузовик проезжает по глубокой луже грязи и окатывает их обеих.

– Мать твою, – говорит Огаст, снимая заляпанные очки и вытаскивая ключи из сточной канавы. – Я представляла это намного кинематографичнее.

Она поворачивается к Джейн, промокшей насквозь и слегка размытой, покрытой грязью и ухмыляющейся, все еще находящейся тут. Просто продолжающей быть тут, непонятно как, вопреки всем чертовым законам вселенной, говорящим, что так быть не должно.

– Не знаю, – говорит Джейн, стирая большим пальцем потекшую тушь под глазами Огаст. – Мне кажется, ты выглядишь великолепно.

Огаст издает безумный смешок, и на верхней площадке лестницы заталкивает Джейн во входную дверь квартиры.

– Душ, – говорит Огаст, – я вся покрыта уличным соком.

– Так сексуально, – дразнит Джейн, но не спорит.

Они идут в ванную, спотыкаясь, оставляя за собой след из обуви и мокрой одежды. Огаст поворачивает кран – каким-то чудесным образом впервые с тех пор, как она тут поселилась, вода горячая.

Джейн прижимает ее к раковине и целует, и, когда на Огаст наконец-то остаются только ее мокрые лифчик и трусы, она открывает глаза.

У нее продолжают возникать эти моменты, когда ей приходится пристально смотреть на Джейн, как будто, если она слишком надолго отведет взгляд, Джейн исчезнет. Но она тут, стоит в ванной Огаст с влажными волосами, торчащими во все стороны там, где Огаст их тянула, в черных лифчике и трусах. Тут ее тазовые кости, ее голые бедра и остальные ее татуировки – животные на ее боках.

Огаст спускается вниз и проводит пальцами по языку змеи прямо под запястьем Джейн. Джейн дрожит.

– Ты здесь, – говорит Огаст.

– Я здесь, – подтверждает Джейн.

– Что ты чувствуешь? – спрашивает Огаст.

Наступает пауза, Джейн открывает и закрывает глаза, гладя кончиками пальцев фарфор раковины за спиной Огаст.

– Постоянство. – Она говорит это как законченное предложение.

Ладонь Огаст скользит вверх по ее спине до застежки лифчика.

– Нам надо поговорить о том, что это значит.

– Да, – говорит Джейн. – Я знаю. Но я… – Она наклоняется, целуя верхнюю часть скулы Огаст. Она снова движется, неустанно, наконец-то отпустив поводок. – Я могу подумать об этом позже. Сейчас я просто хочу быть здесь, ладно?

И Огаст, которая каждую минуту последних нескольких месяцев хотела еще один раз прикоснуться к Джейн, говорит «да».

Им удается снять мокрое нижнее белье с мокрых тел, а затем, в душе, они растворяются друг в друге – непристойно и беспорядочно. Огаст перестает понимать, кто чьи волосы моет и откуда появляется пена. Весь мир становится золотисто-коричневой кожей, жидкими черными линиями чернил и ощущением распустившихся цветов в груди. Она целует, и Джейн целует в ответ, снова, навек. Это должен был быть просто душ – Огаст готова поклясться, – но все мокрое, теплое и скользкое, и слишком легко и естественно проскользнуть ладонью между ног Джейн, которая толкается ей в руку, и прошло так много времени. Что еще ей делать?

– Я охренеть как по тебе соскучилась, – выдыхает Огаст. Она думает, что это теряется в шуме душа, но Джейн слышит.

– Я здесь, – говорит Джейн, слизывая воду с горла Огаст. Огаст заменяет свою ладонь бедром, давя в ответ на бедро Джейн, и они двигаются вместе, пока Джейн прижимает ладонь к стене для равновесия. Ее дыхание прерывается, когда она повторяет: – Я здесь.

Они целуются, и Джейн трется об нее, и она чувствует, как растворяется в тумане желания, расплавленной коже, губах на ее губах. Этого слишком много, и этого недостаточно, а потом они вылезают из ванны, и Огаст лежит спиной на коврике, на полу ванной, и Джейн целует ее так, будто хочет раствориться в ней, скользя по ней ладонями.

– Подожди, – говорит Джейн, отстраняясь. Огаст хватает ее за запястье.

– Как… ах… – Огаст ахает от изменения угла, прежде чем Джейн полностью вытаскивает пальцы. – Бога ради – как ты вообще можешь переставать это делать…

– Так, – говорит Джейн, щипая Огаст за таз, – что я не хочу трахать тебя на полу ванной.

– Мы трахались в метро, – говорит Огаст. Ее голос звучит обиженно и капризно. Ей плевать. – Пол ванной – это следующий уровень.

– Я не против пола ванной, – говорит Джейн. – В этой квартире есть много мест, где я твердо намерена тебя трахнуть. Просто я хочу начать с кровати.

А, точно. Кровать. Они теперь могут заниматься сексом в кровати.

– Тогда быстрее, – говорит Огаст, поднимаясь на ноги и беря с собой полотенце. Все, через что они вместе прошли, подтверждается тем, что она даже не думает озаботиться, как выглядит ее тело, когда распахивает дверь и направляется в свою комнату.

– Ты так раздражаешь, – говорит Джейн, но она не отстает, закрывая дверь и притягивая Огаст к себе, бросая полотенце через всю комнату так же небрежно, как она бросила очки Огаст в ту ночь на Манхэттенском мосту.

Она направляет Огаст к кровати, и Огаст везде чувствует теплую, только что вымытую кожу и сходит от этого с ума. Талия Джейн и таз, тугие выпуклости ее задницы и бедер, ребра, груди, локти, лодыжки. Она теряет разум. Ее, давнюю еретичку, резко накрывает блаженная благодарность тому, что сделало это возможным. Ее рот наполняется слюной, и на вкус это как мед, но, возможно, это из-за того, что Джейн на вкус такая же сладкая, как и на запах.

Джейн слегка ее толкает, и она дает себе упасть на простынь.

Она лежит там, смотря, как Джейн оглядывает комнату: крошечный письменный стол, заставленный учебниками, корзину с аккуратно сложенными постиранными вещами у шкафа, кактус в горшке на подоконнике, который подарил ей Нико на день рождения в сентябре, карты и хронологические схемы, которые она еще не смогла заставить себя снять со стен. Куртку на стуле. Комната Огаст – как она сама: тихая, без роскошеств, серая в хмуром полудне и наполненная Джейн.

– Да, это подойдет, – говорит Джейн. – У меня есть несколько предложений по поводу интерьера, но мы сможем поговорить об этом позже.

Она все еще стоит в метре от кровати, обнаженная и ничуть не смущенная, и Огаст не утруждается тем, чтобы притворяться, что она не смотрит впервые на каждый ее сантиметр. Джейн, естественно, всегда безусловно шикарна, с длинными ногами, мягкими изгибами, острыми тазовыми костями и татуировками. Но Огаст обнаруживает, что любит то, что ей никогда не приходило в голову любить. Ямочки ее коленей. Узлы ее плеч. То, как ее голые пальцы ног касаются потертого пола.

– Что? – спрашивает Джейн.

– Ничего, – говорит Огаст, переворачиваясь и прижимаясь щекой к подушке. Глаза Джейн следят за тем, как ее влажные волосы рассыпаются по плечам и спине. – Мило, что ты просто пригласила себя жить со мной.

Джейн закатывает глаза и прыгает на кровать, и Огаст подпрыгивает, смеется и дает Джейн повернуть себя на спину, ахая.

– Ты всегда такая, – говорит она, целуя участок кожи под ухом Огаст, прокладывая себе путь правой рукой, – чувствительная.

– Не… не надо мной смеяться.

– Я не смеюсь над тобой. – Она водит палец дразнящими маленькими кругами, и Огаст снова ахает, сжимая одну ладонь в кулак. – Мне в тебе это нравится. Это весело.

Когда Огаст открывает глаза, Джейн нависает над ней с благоговейным выражением лица. Из-за Огаст. Она смотрит так на Огаст. Огаст может буквально расколоть время, но все равно не может поверить в то, как смотрит на нее Джейн.

– Ты знаешь, что я до сих пор тебя люблю, да? – говорит ей Огаст. Это с готовностью слетает с ее губ. После потери говорить это стало легко. – Хотя для меня прошли месяцы. Я даже не приблизилась к тому, чтобы перестать.

Джейн прижимается губами к центру груди Огаст.

– Скажи мне еще раз.

Огаст издает тихий, нетерпеливый звук, когда она опять движется.

– Я тебя люблю. Я… я тебя люблю.

Джейн вжимает ее в матрас и говорит:

– Я здесь. Я никуда не ухожу.

Это роскошь. Самые базовые параметры уединения – дверь, пустая квартира, разворачивающийся перед ними полдень – и это роскошь. Никаких расписаний поездов или шумных пассажиров. Никаких флуоресцентных ламп. Прикосновения ради роскоши прикосновений, жадные, потому что они могут такими быть. Джейн не отводит взгляда с ее лица, и Огаст не может представить, о чем она думает, но Джейн улыбается, и ее заводит еще больше то, что Джейн хорошо от того, что хорошо ей. Огаст хочет большего, хочет все, что только возможно получить, хочет зарыться в это и никогда не возвращаться.

Первый раз наступает быстро – прошло слишком много времени, и она слишком сильно скучала по Джейн, чтобы для этого понадобилось больше одной ладони и нескольких минут, – и, когда она заканчивает дрожать, Джейн поцелуем приводит ее в чувство.

– Боже, – говорит Огаст, приходя в себя, – иди сюда.

– Я здесь, – говорит Джейн. – Я целую тебя.

– Нет. – Огаст облизывает свои губы и проводит кончиком пальца по нижней. – Сюда.

– А, – выдыхает Джейн. – А, хорошо.

Джейн целует ее еще раз, а потом двигается вверх по телу Огаст, переступая коленями, пока не оказывается на уровне плеч Огаст, прижимаясь ладонями к стене по обе стороны от нее. Огаст чувствует жар, исходящий от нее, будто мокрый солнечный свет.

– Готова? – спрашивает она.

– Не задавай глупых вопросов, – говорит ей Огаст. Она думала об этом больше, чем Джейн может представить.

– Я просто хотела… черт возьми, ладно, глупый вопрос, прости… черт возьми.

Огаст думает о лете в Новом Орлеане, стаканах со льдом и сахарным сиропом с мандарином, клубникой и жимолостью, капающим ей на подбородок и прилипающим к пальцам, удушливом тумане из пара и пота. Джейн двигает бедрами, преследуя ощущения, и с ее губ слетают мягкие стоны все быстрее и быстрее, пока она полностью не отдается. Ногти Огаст впиваются в кожу ее бедер прямо там, где они переходят в таз, и она в восторге от этого, в восторге от Джейн, в восторге от бархатистых ног Джейн у ее лица, в восторге от того, как Джейн ощущается на ее губах и на ее языке, в восторге от того, как она движется в волнах отчаянного инстинкта без намека на смущение. Огаст могла бы научиться жить не дыша, лишь бы это длилось вечно.

Когда это заканчивается – не заканчивается, у них так не бывает, но когда Огаст переваливается через край без сил – Джейн целует ее небрежно, в опьянении и эйфории. Она пахнет как Огаст, и это совершенно другое откровение – ее тело, и тело Джейн, и все способы, которыми они могут задерживаться друг на друге.

У этого, похоже, никогда не бывает начала или конца. Раньше все зависело от обстоятельств, но теперь это путаница из касаний, один поцелуй, перетекающий в другой, бесконечное скольжение, непрерывная волна. Они обе дают и берут, обе по очереди ахают, матерятся и опускаются на колени. Это могло бы длиться часами или днями, думает Огаст, когда у нее в мозгу находится что-то, способное мыслить. Джейн подкладывает подушку под таз Огаст, закидывает ноги Огаст на свои плечи, и Огаст идет ко дну.

Джейн снова нападает на нее своими смертоносными губами и пальцами. Ее движения похожи на искусство. Она находит каждую частицу, удерживающую Огаст, и освобождает ее, пока Огаст не кажется, что она выливается из себя. Огаст в океане, она глина в руках того, кто знает, как сделать жизнь из ничего, она девушка под девушкой на кровати, путь до которой едва не стоил им жизни.

– Вот так, – шепчет Джейн, когда Огаст больше не может слышать отчаянные, полусознательные звуки, слетающие с ее губ. Одна ее ладонь и таз расположены между бедер Огаст, слепо и неустанно преследуя то, на что отвечает тело Огаст. Джейн трахает ее так, будто они центр вселенной. Огаст в звездах. – Такая прекрасная, ангел, боже, я тебя люблю…

Огаст снова кончает с ладонями в волосах Джейн, с закрытыми глазами, с дрожащим телом, и это не просто что-то поверхностное. До самых кончиков пальцев, в пении по всем ее синапсам, это такая большая любовь, что ее не остановить, это невыносимая, изысканная полнота. Невозможная. Позже, когда садится солнце и включаются фонари, Огаст чувствует на себе пульс Джейн и представляет все провода, бегущие над и под улицей и синхронизированные с этим. Это уже так не работает. Но все равно кажется, что так и есть.

– Знаешь, что самое безумное? – говорит Джейн. Она выглядит так, будто скоро заснет.

– Что?

– Ты важнейший человек, которого я только встречала, – говорит она. – И я вообще не должна была никогда тебя встретить.

* * *

Время, объясняет им позже Майла, не совершенно.

Это не прямая линия. Оно не чистое и аккуратное. Вещи пересекаются, наслаиваются, расщепляются. Люди теряются. Это не точная наука. Поэтому Джейн не вернулась в 1977-й. Они открыли дверь, и Огаст мельком что-то увидела через трещину, но Джейн там не осталась. Но она и не вернулась магически именно в тот момент времени, в котором она оставила Огаст. Она оказалась «примерно» сейчас, так же как ее носки оказываются «примерно» в корзине для грязного белья, когда она бросает их через комнату Огаст. Первые несколько недель Джейн счастлива так, как Джейн счастлива часто – невозмутимо, общаясь, смеясь громко по ночам, – пока внезапно это не заканчивается. Она благодарна за то, что она здесь, но есть моменты, которые выбрасывают ее из благодарности. Например, когда она думает про кого-то, кому хочет рассказать про ужасный каламбур, который она произносит за ужином, и понимает, что этот человек в 1977-м, или когда она зависает перед фотографией Оги, которую Огаст добавила на холодильник. Почти каждую ночь она лежит полуголой на кровати, проводя пальцами по татуировкам на боку, снова и снова.

– Я должна была умереть в ту ночь, а я не умерла, – говорит одним утром Джейн, опираясь на подоконник Огаст и смотря на улицу. Она много раз это повторяет, как в медитации. – Я бы в любом случае никогда их больше не увидела. Так хотя бы я могу жить.

Ей повезло, говорит она. Ей удалось вернуться из-под земли. Она знала много людей, у которых не было такого шанса.

Дни проходят, и сантиметр за сантиметром она осваивается в своей новой жизни.

И с каждым днем это становится легче.

Хотя ей нравится воровать одежду у них всех, Джейн соглашается на поход в «H&M» за собственным гардеробом. В ответ она уговаривает Огаст перестать так строго относиться к количеству вещей и повесить чертову книжную полку, которую они начинают медленно заполнять книгами, фотографиями, собранием кассет Джейн, блокнотами Огаст. Майла ведет Джейн в свой любимый музыкальный магазин и начинает помогать ей наверстывать современную музыку. Ей очень нравятся Мицки и Андре 3000.

Она посвящает себя полному изучению жизни в двадцать первом веке и зацикливается на абсолютно случайных современных изобретениях. Кассы самообслуживания в продуктовых магазинах сводят ее с ума, как и электронные сигареты и почти любые социальные сети, но она очарована «Хромкастом» и пятислойными говяжьими буррито из «Тако Белл». Она целую неделю смотрит «Одинокие сердца» по «Нетфликсу», пока Огаст на работе, и у нее появляются слабость к Райану Этвуду и много вопросов про моду ранних 2000-х. Она покупает десяток вкусов лапши быстрого приготовления в корейском супермаркете и ест их перед ноутбуком Огаст, разговаривая с мукбангами на Ютубе. Они ходят на обед с Нико и Майлой, на ужин с Уэсом и Исайей. Они неделями пробуют всю еду, которую Огаст не могла принести ей в метро: липкие свиные ребрышки, дымящиеся миски с квесо, огромные коробки пиццы. Родители Майлы узнают, что у ее соседки девушка-китаянка, и присылают ей коробку самодельного миндального печенья, и скоро Джейн начинает созваниваться с мамой Майлы каждый воскресный полдень, помогая ей практиковаться в кантонском диалекте. Огаст выкупает целую полку печенья со вкусом клубничного молочного коктейля в супермаркете, и остаток дня они танцуют по комнате в нижнем белье, засовывая в рот розовую глазурь, посыпку и везде оставляя сахарные поцелуи.

Как только у Джейн появляется проездной, она начинает проводить долгие дни за прогулками по Чайнатауну, занимая столик в пельменной на Малберри-стрит или стоя в очереди, чтобы заказать бао в «Фэй-Да», наблюдая за стариками, играющими в карты в Колумбус-парке. Иногда Огаст едет с ней и дает вести себя по Мотт-стрит, но чаще всего Джейн едет одна. Она всегда возвращается домой поздно, с карманами, полными оберток от бисквитов, или с пакетами, тяжелыми от апельсинов.

Джейн незаметно становится частью квартиры, как будто всегда была здесь. Она новый действующий чемпион «катись-взрывай», завсегдатай концертов Энни Депрессант. Они с Нико часами обсуждают гендер (Майла хочет, чтобы они начали вести подкаст, из-за чего Огаст объясняет Джейн, что такое подкасты, и Джейн подсаживается на «Позвони своей девушке»[58]) и постоянно меняются джинсами. В одну ночь Огаст подслушивает их разговор о том, как далеко с 70-х продвинулись технологии по изготовлению страпонов, и сразу идет в постель. Спустя пять дней доставки и использования она просыпается с восхитительной болью в теле и покупает Нико веганский пончик в качестве благодарности.

Уэс приносит домой с работы тату-инструменты, и Джейн дает ему изрисовать ее на диване гостиной, добела сжимая ладонь Огаст. Он делает два моста тонкими черными линиями на внутренней стороне ее рук прямо над локтевыми сгибами: Манхэттенский мост на левой, а на правой под якорем Голден-Гейт.

Они обнаруживают, что Джейн легче, когда она делает то, что дает ей ощущение связи со старой жизнью. Она готовит рисовую кашу на завтрак, как делал ее папа, зависает в антикварном магазине Майлы, высказывая мнения по поводу мебели 60-х, присоединяется к демонстрациям, берет с собой Огаст на волонтерство в клиниках для больных ВИЧ. Когда она узнает, что большинство сверстников Огаст даже никогда не слышали про «Верхний лаунж», она устраивает себе неистовый недельный кутеж, расклеивая написанные вручную флаеры по всему району, пока Огаст не показывает ей, как написать пост в «Медиуме». Он становится вирусным. Она продолжает писать.

Лучшие их ночи бывают тогда, когда они ходят на танцы. Джейн нравится музыка, любая, начиная от концертов приличных местных групп до громких клубов с мигающими огнями, и Огаст ходит с ней, но решительно настаивает, что танцевать она не будет. Убеждения всегда длятся где-то полчаса, и она внезапно оказывается в толпе под ладонями Джейн и смотрит, как та двигает тазом, топает ногами и улыбается в клубах дыма. Она могла бы продолжать топтаться около бара, но пропускать такое не хочется.

Майла тянет за кое-какие ниточки, про которые отказывается говорить, и как ни в чем не бывало приходит однажды домой с фальшивым паспортом для Джейн, в котором уже есть фотография и стоит 1995-й год рождения. Джейн берет его, когда Огаст ведет ее подать резюме в «Билли», и на следующей неделе она начинает работать поваром на раздаче, быстро втягиваясь в ритм добродушных колкостей и двусмысленных комментариев с Люси, Уинфилдом и остальной командой. Джерри смотрит на нее долгим внимательным взглядом, когда она в первый раз подходит к нему за грилем, качает головой и возвращается к бекону.

Иногда, когда Огаст идет домой, она смотрит с улицы на окно своей спальни и думает о сотнях тысяч людей, проходящих мимо него. Один квадратный сантиметр картины, слишком большой, чтобы охватить ее одним взглядом. Нью-Йорк бесконечен, но в своей очень маленькой части он сделан из комнаты за окном с ее книгами и книгами Джейн, заполняющими подоконник.

Огаст наскребает остатки ее последнего студенческого кредита, чтобы купить двуспальную кровать, пружинный матрас, и Джейн выглядит так, будто она на небесах, когда первый раз плюхается на кровать с такой эйфорией, что Огаст раскошеливается еще и на пуховое одеяло. Она осознает, что готова дать Джейн практически все, что та захочет. Она обнаруживает, что даже особо не возражает.

(Джейн в итоге все-таки воплощает в жизнь мечту Огаст: она собирает кровать. Это так же невыносимо, как Огаст всегда представляла.)

В первую их ночь в этой кровати Огаст просыпается, пока Джейн прижимается грудью к ее спине и разношенная ткань одной из большеразмерных футболок Уэса мягко касается ее кожи. Она переворачивается и зарывается носом в углубление между шеей Джейн и плечом, вдыхая ее. Каким-то образом у нее всегда сладкий запах, как будто у нее сахар в венах. На прошлой неделе Огаст смотрела, как она наорала на парня с расистским плакатом на Таймс-сквер, а потом сломала его пополам о колено. Но это все равно правда. Джейн – это воздушный сахар. Острая, как нож, девушка с сердцем из сладкой ваты.

Она просыпается, потягиваясь на простынях, щурясь на Огаст в свете раннего утра.

– Мне никогда это не надоест, – бормочет она, проводя ладонью по плечу Огаст, ее груди.

Огаст краснеет, а потом удивленно моргает.

– Боже мой.

– Что?

Она наклоняется, проводя пальцами по волосам, разметанным по подушке.

– У тебя седой волос.

– Что?

– Да, у тебя седой волос! Ты вроде говорила, что твоя мама очень рано начала седеть?

Она резко подскакивает, садясь и отбрасывая одеяло.

– Я хочу посмотреть!

Огаст следует за ней в ванную, пока футболка Джейн болтается вокруг ее голых бедер. На внутренней стороне одного есть синяк, мягкий лепесток розы. Его оставила там Огаст.

– Он за твоим правым ухом, – говорит Огаст, смотря, как Джейн наклоняется к зеркалу, чтобы изучить свое отражение. – Да, смотри, вот тут.

– Боже мой, – говорит она. – Боже мой. Вот он. У меня не было его раньше.

И это важнее всего остального: новой кровати, клубничного печенья, всех тех случаев, когда Джейн заставляла ее стонать в подушку. Именно седой волос наконец-то заставляет ее почувствовать себя настоящей. Джейн здесь. Она остается. Она будет жить рядом с Огаст столько, сколько они захотят, у них будут появляться седые волосы и морщины от смеха, они заведут собаку, станут скучной старой женатой парой, которая по выходным занимается садоводством, они будут жить в доме с колокольчиками, неухоженным двором и бесить ассоциацию домовладельцев. У них все это будет.

Огаст подходит сзади к ней, стоящей у раковины, и Джейн автоматически подается назад, сплетая их пальцы.

– Почисти зубы, – шепчет Огаст ей в ухо. – У нас есть время для одного раза перед завтраком.

Позже Огаст наблюдает за ней.

Есть кое-что, что Джейн любит делать, когда Огаст нависает над ней. Огаст располагается ниже на матрасе, оседлав ее талию или сидя на пятках между ног Джейн, пытаясь понять, с чего она хочет начать, и Джейн делает это. Она закрывает глаза, раскидывает руки в стороны, водит костяшками по простыни, немного изгибает спину, двигает тазом из стороны в сторону. Голая, каким был хоть раз любой человек на свете, с безмолвной, широкой улыбкой сомкнутых губ, открытая и наслаждающаяся. Впитывающая все, как будто это высшее благословение – быть здесь в кровати Огаст и под вниманием Огаст. Без смущения, без страха, с удовлетворением.

И Огаст чувствует, что ей доверяют и ей восхищаются, что она сильная и способна на все – в общем-то, весь список того, что она двадцать четыре года пыталась чувствовать. И поэтому она каждый раз делает кое-что в ответ: она кладет ладони на бедра Джейн и говорит:

– Я тебя люблю.

– Мм-хмм, я знаю, – говорит Джейн, наполовину открыв глаза, чтобы смотреть на ладони Огаст на себе, и это тоже знакомая рутина. Счастливая знакомая рутина.

* * *

Неделю спустя после окончания колледжа Огаст дает Джейн папку.

Джейн хмуро смотрит на нее, допивая кофе над кухонной раковиной.

– Я поняла, чем хочу заняться, – говорит Огаст.

– Отпраздновать конец учебы? – спрашивает Джейн. – Или, типа, в жизни?

Она в последнее время мучилась по поводу и того, и другого. Это справедливый вопрос.

– Можно сказать, и то, и другое. – Огаст прыжком садится на столешницу. – Помнишь, когда у меня был огромный нервный срыв из-за того, что я пыталась понять свою цель в жизни, и ты сказала мне довериться себе?

– Ага.

– Ну, я думала об этом. В чем я себе доверяю, в чем я хороша. Что мне нравится делать вне зависимости от того, востребовано ли это и все такое. И я долго с этим боролась, но правда в том, что разгадывать загадки, находить людей – вот что мое.

Джейн изгибает бровь. Она мило выглядит под кухонным освещением, красивая и взъерошенная после сна. Огаст вряд ли когда-то перестанет считать себя везунчиком от того, что может это видеть.

– Находить людей?

– Я нашла тебя, – говорит Огаст, проводя кончиками пальцев по подбородку Джейн. – Я помогла найти Оги.

– То есть ты хочешь быть… частным детективом?

– Почти, – говорит Огаст. Она спрыгивает со столешницы и начинает расхаживать по кухне, быстро говоря. – Это как… как когда ты видишь вирусный твит, где человек такой: «Вот фотка девушки, с которой мы три дня на круизе были лучшими друзьями, я помню только ее имя, “Твиттер”, сделай свое дело», – и три дня спустя у него сотня тысяч ретвитов, и кому-то удается найти этого случайного человека, основываясь на почти полном отсутствии информации, и помочь двум людям воссоединиться. Люди могли бы нанимать для этого меня.

После долгой паузы Джейн говорит:

– Я не поняла почти ничего из того, что ты сказала.

Точно. Время от времени Огаст забывает, что Джейн выросла на кассетах и стационарных телефонах.

– В общем, – говорит Огаст, – если у кого-то есть давно потерянный родственник, о котором этот человек хочет узнать больше, или сводные брат или сестра, о существовании которых он никогда не знал, пока его папа не напился и не рассказал все в День благодарения, или он хочет найти друга из второго класса, которого он помнит только отрывками… я могла бы заниматься этим. Я прекрасна в этом. Это необязательно должно быть моей полноценной работой – у меня есть «Билли». Но я могла бы делать и это тоже. И мне кажется, что это могло бы быть чем-то хорошим. Это могло бы много кого осчастливить. Или… хотя бы дать им какое-то облегчение.

Джейн ставит кружку в раковину и подходит к Огаст, чтобы поцеловать ее в щеку.

– Это невероятная идея, детка, – говорит она, отстраняясь. Она показывает на папку на столешнице. – А это что?

– Так. Это. Как бы… моя первая попытка в этом поиске людей. И я хочу сказать, прежде чем ты откроешь, что никто на тебя не давит. Я не хочу, чтобы ты чувствовала себя так, будто должна что-то делать, тем более, если ты еще не готова.

Джейн берет папку и открывает ее.

– Но…

Огаст смотрит, как меняется ее лицо, пока она листает страницы. Она вытаскивает из-под скрепки фотографию, чтобы рассмотреть ее получше.

– Это?..

– Это твоя сестра, – говорит Огаст чуть дрожащим голосом. – Бетти. Она до сих пор живет у бухты. У нее три ребенка: два мальчика, одна девочка. Это она на свадьбе старшего сына. А это… это муж ее сына.

– Боже мой. – Она подходит к одному из кресел из «Имса», осторожно усаживаясь на край. – Огаст.

– Я нашла и вторую твою сестру, – говорит Огаст, следуя за ней. Она опускается на колени между ног Джейн. – А твои родители… твои родители еще живы.

Джейн смотрит на папку с открытым ртом и отстраненным взглядом.

– Они живы.

– Я знаю. – Огаст сжимает ее колено. – Так много всего. И прости, если это слишком. Я знаю, что ты еще ко всему привыкаешь. Но… я знаю тебя. Я вижу, как сильно ты по ним скучаешь. И я знаю, каково было моей маме жить в неведении. Поэтому, если ты думаешь, что сможешь… ну, мы же обсуждали путешествие в честь окончания колледжа.

Джейн наконец-то поднимает на нее взгляд. У нее мокрые глаза, но она не выглядит расстроенной. Может быть, нервной. Ошеломленной. Но не злой.

– Что мне вообще им говорить? Как можно такое объяснить?

– Я не знаю. Сама решай. Ты могла бы… ты могла бы сказать им, что ты внучка Бию. Ты могла бы придумать, что произошло. Или ты… ты могла бы рассказать им правду и посмотреть, к чему это приведет.

Она задумывается на одно долгое, тихое дыхание, обводя пальцем фигуру своей сестры. Они не видели друг друга пятьдесят лет.

– И ты поедешь со мной?

– Да, – мягко говорит Огаст. Ладонь Джейн накрывает ее ладонь. – Конечно, поеду.

* * *

Неделю спустя, в Рождество, Исайя отвозит их на автовокзал: Уэс сидит на переднем сиденье, а остальные четверо впихнуты сзади.

– У тебя все получится, – говорит Майла, перевешиваясь через Нико и щипая Джейн за щеку. На ее среднем пальце блестит серебряное кольцо: они с Нико теперь носят одинаково – простые помолвочные кольца. – Они тебя полюбят.

– Конечно, полюбят, – со знающим видом говорит Нико. – Вы взяли с собой еды в дорогу?

– Да, папочка, – монотонно говорят Джейн и Огаст.

– Привезите мне сувенир, – говорит Уэс с переднего сиденья.

– Солонку и перечницу, – добавляет Исайя. – Нам нужны солонка и перечница. В форме моста Голден-Гейт.

– Не нужны, – говорит Уэс. Он стал проводить все больше времени у Исайи. Когда он все-таки возвращается, то обычно безмолвно оставляет десяток самодельных капкейков на кухонном столе и исчезает обратно в ночь.

– Но я хочу их, – ноет Исайя.

Уэс корчит рожу.

– Ладно. Солонку и перечницу.

Они подъезжают к автовокзалу за десять минут до отправления автобуса, пока ладонь Джейн сжимает билеты. Остальные четверо целуют их на прощание и машут им, и они берут свои рюкзаки, направляясь к дверям автобуса.

Джейн уже несколько недель не носит свои рваные джинсы и куртку, вместо этого надевая черные обтягивающие джинсы, свободные рубашки, свитеры с круглым вырезом. Но сегодня ее обтягивающие джинсы сочетаются с кожаной курткой из 77-го, накинутой на плечи, как вторая кожа. Она не обсуждала это, но Огаст думает, что она надеется, что это поможет.

– Этот парень, – говорит Джейн, – бывший молодой человек Оги, – у него правда есть мои пластинки?

– Да, – говорит Огаст. Она позвонила ему, когда Джейн купила билеты на автобус, и он согласился встретиться с, как ему сказали, двоюродной племянницей Джейн Су. Еще он встретится с мамой Огаст, которая прилетит на праздник в Калифорнию и познакомится с девушкой Огаст. Это важная неделя. – Он сказал, что они пришли в тот день, когда уехал Оги. Он так от них и не избавился.

– Не терпится их увидеть, – говорит Джейн, не переставая подпрыгивать. – И встретиться с ним. И встретиться с твоей мамой.

– Лично я очень жду ту переворачивающую жизнь жареную курицу по семейному рецепту, про которую ты мне все время рассказываешь, – отвечает Огаст. Как оказалось, ресторан родителей Джейн в Чайнатауне до сих пор открыт. Им управляет сестра Джейн Барбара.

Джейн закусывает губу, глядя на носки своих ботинок. Они новые – тяжелая черная кожа. Она до сих пор их разнашивает.

– Знаешь, – говорит Джейн. – Моя семья. Если они… если все пройдет нормально, они будут называть меня Бию.

Огаст пожимает плечами.

– Ну, это же твое имя.

– Вообще-то, я в последнее время думала… – Джейн смотрит на нее. – Как ты отнеслась бы к тому, чтобы я вернулась к использованию своего имени?

Огаст улыбается.

– Я буду называть тебя как тебе угодно, Девушка Из Метро.

Очередь движется вперед, пока они не оказываются последними у автобуса, сжимая билеты потными ладонями. Возможно, пробовать это – безумие. Возможно, никак нельзя точно узнать, чем все обернется. Возможно, это все-таки нормально.

У дверей Джейн поворачивается к Огаст. Она выглядит нервной, ее как будто даже немного тошнит, но у нее крепко сжаты зубы. Она живет, потому что захотела жить. Для нее нет ничего невозможного.

– Есть очень большая вероятность, что это будет катастрофой, – говорит Джейн.

– Нас раньше это никогда не останавливало, – говорит ей Огаст и подталкивает к ступеням.

Письмо от Джейн Су в адрес Огаст Лэндри. Написано вручную на листе линованной бумаги, вырванном из секс-блокнота Огаст, про который Джейн точно никогда не должна была узнать, и тайно засунутое в карман куртки в ночь «Фееричной драг-художественной Панкейкпалузы по спасению «Блинного Дома Блинного Билли». Обнаружено месяцы спустя в автобусе до Сан-Франциско.

Огаст,

Огаст Огаст Огаст.

Огаст – это время, место и человек.

Когда я в первый раз попробовала нектарин, мои сестры еще были слишком маленькими для того, чтобы им разрешали заходить на кухню. В задней части ресторана были только папа и я, сидящая на столе. Он разрезал нектарин, я украла дольку, и он всегда мне говорил, что в тот момент он понял, что со мной будут проблемы. Он научил меня этому слову. Я была в восторге от того, как он ощущался во рту. Было позднее лето, тепло, но не жарко, и нектарины были спелыми. Поэтому, сама понимаешь. Огаст – это время.

Когда я в первый раз почувствовала себя как дома, после того как уехала из дома, Новый Орлеан тек летом по моей спине. Я прислонялась к кованому железному ограждению нашего балкона, и оно было такое горячее, что едва не обжигало, но больно не было. Друг, которого я не собиралась заводить, готовил на кухне мясо и рис, и он оставил окно открытым. Пар целовал влажный воздух, и я думала о том, что они одинаковые, так же как одинаковы Залив и Река. Поэтому Огаст – это место.

Когда я в первый раз позволила себе влюбиться, было совсем не жарко. Было холодно. Январь. На тротуарах был лед – по крайней мере, так мне сказали. Но эта девушка ощущалась как нектарины и балконы. Она ощущалась как все. Она ощущалась как долгая зима, потом нервная весна, потом липкое лето, а потом как те последние дни, которые ты никогда не ожидала, те, которые растягиваются, растягиваются, растягиваются, пока не кажется, что они длятся вечно. Поэтому Огаст – это человек.

Я люблю тебя. Лето никогда не заканчивается.

Джейн.

КРЭЙГСЛИСТ НЬЮ-ЙОРК > БРУКЛИН > СООБЩЕСТВО > ИЩУ ЧЕЛОВЕКА

Опубликовано 29 декабря 2020 г.

Ищете кого-то? (Бруклин)

У всех нас есть призраки. Люди, которые проходят через наши жизни, в один момент они есть, а в следующий – их нет: потерянные друзья, семейные истории, поблекшие от времени. Я самозанятый исследователь и детектив, и я умею находить людей, которые проскользнули через трещины.

Напишите мне. Возможно, я смогу помочь.

Благодарности

С чего же начать?

Как и у этой книги, у этих благодарностей было много черновиков. Ранняя версия была про тревожность из-за писательского «синдрома второкурсника», но я решила, что это угнетающе. Что я на самом деле хочу сказать об этой книге? Что ее было сложно писать? Конечно, ее было сложно писать. Это любовный роман, действие которого происходит в метро. Ну, серьезно.

Правда в том, что, даже когда эта книга пыталась надрать мне задницу на парковке «Ваффл Хауза», я обожала каждую секунду, потому что это странный, смешной, похотливый проект моего сердца. Я до сих пор не могу до конца поверить, что у меня появилась возможность его выполнить.

Я обожаю эту книгу. Я обожаю Огаст с ее кактусовыми иголками и мечтами о доме и Джейн, мою проказницу, которая отказалась быть похороненной. Я обожаю эту историю, потому что она о поиске семьи и поиске себя вопреки всему, когда мир сказал тебе, что для тебя в нем места нет. Я обожаю эту историю, потому что она про «открой свои чувства». Я так благодарна за возможность ее рассказать. Я так благодарна за то, что ты, читатель, решил ее прочитать.

Здесь должно быть еще столько благодарностей. Перво-наперво. Я хочу поблагодарить моего неустанного вдумчивого агента Сару Мегибоу за то, что она всегда готова лично меня поддерживать, быть в моем сердце и бороться за мои интересы. Никому больше я бы не доверила защищать мой труд. Миллион благодарностей моему редактору, Вики Лэйм, ответ которой, когда я высказала ей идею о лесбийском ромкоме про путешествия во времени и метро, было: «Это так странно. Ты должна это написать». Моей команде в «Сэнт Мартинс Гриффин», включая диджея ДеСмайтера, Меган Харрингтон и Дженни Конуэй, как и моего замечательного редактора Мелани Сандерс, дизайнера обложки Керри Ресника, иллюстратора Монику Эйми, Анну Горовой, которая проделала невероятную работу над внутренними страницами, и тех, кто занимался продажами и маркетингом, и продавцов книг, и блогеров, и всех, кто приложил руку к тому, чтобы отправить эту книгу в мир.

Моей лучшей подруге и самому незаменимому путеводителю по построению сюжета Саше Смит – спасибо большое за картошку твоей мамы. Бесконечное спасибо моим первым читателям: Элизабет, Лене, Ли, Сизон, Агнес, Шанике, Сиерре, Сомайе, Изабель, Реми, Анне, Элизабет, Розалинд, Грейс, Ли, Лиз (да, три разных Элизабет прочитали эту книгу, и да, у двух из них есть жены), Лорен (жене третьей Элизабет), Кортни и остальным. Писательницам, которые так добросердечно и щедро читали и рекламировали, включая Жасмин Гиллори, Хелен Хонг, Сару Гэйли, Кэмерон Эспосито, Джулию Уилэн и Мерил Уилшер, – я очень равняюсь на каждую из вас, и я до сих пор в восторге от того, что вам понравилась моя книга. Моему идеальному чтецу аудиокниги, Натали Наудус, – спасибо за то, что оживила моих девочек. Огромная благодарность моим друзьям в этой индустрии за то, что сделали все это намного менее пугающим, – вы знаете, кто вы.

Моим вдумчивым и внимательным читателям, проверявшим текст на верную репрезентативность, Айви Фанг и Кристине Такер, – спасибо за ваши время и заботу. Огромнейшее спасибо ресурсам, которыми я пользовалась во время исследований материала для этой книги, включая, но точно не ограничиваясь, «Стоун Буч Блюз»[59], «Пороховая бочка: нерассказанная история пожара в “Верхнем лаунже”» и «Развитие освободительного движения геев и лесбиянок»[60], «Стоунволл Ридер»[61], выставку «Стоунволл 50» в Нью-Йоркской публичной библиотеке и Музей истории ГЛБТ в Сан-Франциско.

Моей семье – спасибо за то, что сделали из меня человека, который начинает следовать за тем, чего хочет. Спасибо словарному запасу английского языка за возможность говорить о любви и способности ее чувствовать. Моим семьям из Форт-Коллинза и из Нью-Йорка – спасибо за дни в саду и пикники с социальной дистанцией в парке, за то, что вы неизменный фундамент тепла и заботы.

Кей – спасибо за веру в меня, за постоянную поддержку и за все бисквиты. Ты дала мне то, что, я думала, для меня будет существовать только в книгах. Я люблю тебя.

Квир-читателю – спасибо за твое существование. Эта история – во многом о построении сообщества. Я так счастлива быть в одном сообществе с тобой. Будь непокорным. Люби себя изо всех сил. Черпай энергию из этих страниц и вовлекайся в свое физическое сообщество рядом. Заботься о других. Знай, что тебя хотят, любят и ждут миллионы из нас.

Каждому читателю – я один из многочисленных, но недостаточно многочисленных квир-голосов в литературе. Каждый из них заслуживает быть услышанным. Когда ты закроешь эту книгу, отыщи квир-писателя, о котором ты никогда раньше не слышал, и купи его книгу. Не нужно начинать и заканчивать одним произведением. Очень многих из них можно полюбить, и их поддержка создает пространство для того, чтобы еще больше квир-писателей печатали свои произведения. И еще: поддержи местное кафе, которым владеет темнокожий, местный Чайнатаун или местный драг-бар.

Спасибо большое за то, что позволил этой книге увидеть свет. За то, что встретился со мной. За то, что встретился с этой историей. Встретимся в следующей. А пока – сражайся изо всех сил и будь добр к тем, кого любишь.

Примечания

1

Сеть фастфуд-ресторанов.

2

Главный герой фильма «Бриолин», вышедшего в 1978 г.

3

Американский аналог передачи «Поле чудес».

4

Американский литературный журнал.

5

She’s Lost Control – песня группы Joy Division.

6

Католический аналог Масленицы.

7

Raising Hell – третий альбом американской группы Run-DMC.

8

t’s Tricky – песня с вышеупомянутого альбома.

9

Американский сериал о стриптизере.

10

«This speech is my recital» – первая строчка песни.

11

Countdown – песня Бейонсе.

12

Love On Top.

13

Американский сайт объявлений.

14

Книга Харуки Мураками.

15

Американское реалити-шоу про преступления.

16

Главный герой фильмов «Назад в будущее».

17

Сервис, предоставляющий доступ к базам данных.

18

Сэндвич из Макдоналдса с соусом барбекю.

19

«Битлджюс» – фильм Тима Бертона о привидениях.

20

Красная птица – один из четырех китайских знаков зодиака.

21

Американская сеть блинных ресторанов.

22

Привлечение в район более состоятельных жителей путем его благоустройства, в результате чего повышается средний уровень доходов его населения.

23

Седер Песах – семейная трапеза, проводимая в честь праздника Песах (еврейской Пасхи).

24

Ежегодная международная премия за достижения в области радио и телевидения.

25

Tiny Tim – американский музыкант (годы жизни 1932–1996).

26

Китайское название кунжутно-арахисового козинака.

27

Гей-бар, полицейская облава в котором в 1969 г. вызвала первое крупное протестное выступление геев, известное как Стоунволлские бунты.

28

Китайская фраза, обозначающая слишком вредную и жирную еду.

29

Заболевания, передаваемые половым путем.

30

I Want to Be Your Boyfriend – песня американской панк-группы Ramones.

31

The Obvious Child – песня американского певца Пола Саймона.

32

I’m on Fire – песня Брюса Спрингстина.

33

Gloria – песня итальянского певца Умберто Тоцци (1979 г.).

34

My Goodies – песня Сиары.

35

Рассказ Эдгара Аллана По.

36

Big Ole Freak – песня Megan Thee Stallion.

37

Party in the U.S.A. – песня Майли Сайрус.

38

Lady Marmalade – песня группы Labelle, на которую записали кавер Кристина Агилера, Лил Ким, Майя и Пинк.

39

Always Be My Baby – песня Мэрайи Кэри.

40

Улица в Новом Орлеане с барами, ресторанами и стриптиз-клубами.

41

Американский телесериал про мать-одиночку и ее дочь.

42

Прозвище Дэвида Берковица, серийного убийцы, арестованного в июле 1977-го.

43

«CSI: Место преступления» – американский криминалистический сериал.

44

Вандербильты – семья американских миллионеров.

45

Бренд макарон с сыром быстрого приготовления.

46

Американский сервис доставки еды.

47

Американский телесериал, выходивший с 1985 по 1992 г.

48

Американский бренд йогуртов для детей.

49

Американский бренд леденцов.

50

«Кридэнс Клиэруотер Ривайвэл», американская рок-группа, образованная в 1967 г.

51

Персонаж мультсериала «Рик и Морти».

52

Персонаж ситкома «Истории Райли».

53

She Works Hard for the Money – песня Донны Саммер.

54

Член палаты представителей США, сторонница демократического социализма.

55

Выражение поздравления на иврите.

56

Ансамбль из шести викторианских жилых домов, расположенный в Сан-Франциско.

57

Earth, Wind & Fire – американская группа, основанная в 1969 г.

58

Call Your Girlfriend – подкаст двух подруг, обсуждающих разные темы.

59

Stone Butch Blues.

60

Tinderbox: The Untold Story of the Up Stairs Lounge Fire and the Rise of Gay Liberation.

61

The Stonewall Reader.

Content

Кейси Маккуистон
Еще одна станция

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

Благодарности

Примечания